Аланка Уртати
Повести и Новеллы

© Аланка Уртати, 2025

Повести

1. Иезуит, или золото Кавказа

Марху-золотоискателю посвящаю

Ad maiorem Dei gloriam!

(К вящей славе Божьей!)

Девиз ордена иезуитов

Часть первая

Глава 1

Паоло Гандретти, или патер Гандри, как представился молодой католический священник при въезде в Российскую империю, вполне мог ощущать себя Франциском Ксаверием, первым римским миссионером.

Целью его приезда был Кавказ, он тщательно изучал его в библиотеке Ватикана и теперь ступил на ту землю, которую древние считали осью мира, а вокруг этой оси закладывался мир горцев из великого множества племён древнего Сарира: скифо-сарматы, колхи, керкеты, адыги…

Избороздив степи с Востока на Запад, они оседали, становясь кавказцами, воюя друг с другом и замиряясь, при этом часто смешивали свою кровь, но не менее часто пускали её друг другу в кровной мести, иногда до последнего человека в роду. При всём этом создалась такая общность горцев, какой не существует ни в каком ином месте мира, кроме Кавказа.

Несведущий путешественник никогда бы не разобрался в многочисленных народах Кавказа, повсюду видя одного и того же горца в неизменной черкеске, с кинжалом на боку и на коне.

Оружие мужчин и конские уборы были отделаны серебром: кавказские отцы и деды испокон века добывали свинцово-серебряные руды, которыми этот благословенный край был полон. В своих бесконечных столкновениях с окружающим миром, как и для охоты в горах, горцы свинца для своих пуль у чужеземцев не покупали, а добывали и отливали сами.

И там, где двуглавый Эльбрус и островерхий Казбек, могучие вершины Главного Кавказского хребта, тысячелетьями выбрасывали из своего нутра в мир несметные богатства, их подхватывали талые воды, берущие своё начало от поднебесных ледников. Стремясь вниз, горные реки пополнялись дождями и ливнями и разносили эти богатства по долинам рек и ручьёв.

Античные греки рассказывали миру, что на Кавказе все большие и малые реки всегда несли золотой песок. А Гай Плиний Секунд, прозванный Плинием Старшим, первый энциклопедист, собирая со всего света небылицы, вместо чертовщины о людях с пёсьими головами о Кавказе сказал истинную правду, что кавказские варвары только и делают, что разрабатывают золотые прииски!

И то верно, по всему Кавказу тысячи лет добывалось серебро и золото, горцы украшали им своё оружие, коней и женщин.

Глава 2

Иезуитов знаменитого ордена святого и бесчестного Лойолы Кавказ не знал.

В Россию они впервые заглянули при Иване Грозном, но в веках осталось, как русский царь, выслушав о коварном римском ордене, смыл водой своё рукопожатье.

Иезуитом был князь Голицин, сподвижник и любовник царевны Софьи, однако, эти мужчины счастья женщинам не приносили.

Зато им повезло с Россией, когда они вместе со свитой Лжедмитрия хлынули в Москву, и время русской Смуты было для них самое гармоничное время, которое кончилось, как всегда, изгнанием с треском.

Теперь же прибиться к Кавказу служителям тайного ордена позволила война, которую Россия вела с горцами.

Паоло Гандри, светский коадъютор, монашеской одежды не носил, поэтому мог сойти за любого кавказца своим типом лица южанина, если только не начинал говорить с акцентом тосканского Ареццо, которого здесь всё равно никто не угадывал.

Ему не грозило использовать совет иезуита Форера, данный всем братьям: «Если встретите сопротивление, то разведите такой костёр, чтобы даже у ангелов загорелись ноги и чтобы звёзды расплавились на небесах!»

Сопротивления на Кавказе он не встретил, а вместо поджаривания ночами ангелов патер Гандри плавил в тигле местное золото, сплавляя крупицы в золотые слитки для Ватикана.

И дочери армянского купца в Моздоке, красавицы, которая отказывалась выходить замуж, потому что давно потеряла голову от загадочного иностранца, он попросту не замечал.

Рослый, при этом очень стройный человек, в котором таилась большая физическая сила, он исчезал ранним утром, появлялся только к вечеру, не подозревая тайной слежки за ним из окна девичьей комнаты богатой армянской невесты.

Если бы она только знала, что пренебрежение к итальянской возлюбленной, оставшейся в родном Ареццо, и было первым из четырёх обязательных условий для вступления в члены тайного Общества Иисуса!

Отвержение любви и страсти было для иезуита таким же священным долгом, как и служение Господу и Генералу, потому для Паоло не было ни красавиц, ни звёзд, ни цветов по берегам Терека, а был тяжёлый поиск драгоценного металла и инструменты, которые он вечером прятал в потаённых местах, каждое утро возвращаясь к ним.

Его генерал Фаддей Бжозовский на ту пору находился в России, единственной стране, не закрывшей свои двери перед иезуитами, оттуда и давал распоряжения, рассылая новициантов, подобных патеру Гандри, по всей земле.

Это был 1820 год, время больших перемен в ордене иезуитов, потому что действующий «чёрный папа» умер, его заменил в Риме новый.

Отовсюду изгоняемый орден вполне благополучно сохранялся в Литовском княжестве и в России, но мессианство коадъютора Гандри состояло не в проповедях, не в привлечении и воспитании местных юношей для тайной разведывательной деятельности особого свойства или множества других полезных ордену дел.

Гандри, будучи чистокровным сыном Лойолы, был обязан коварством, умом и упорством набираться опыта взаимодействия, но не с кавказцами, а с золотом Кавказа.

И как Терек вечно гремел, перетирая камни могучими жерновами волн, так изо дня в день иезуита ждала тяжёлая работа.

Каждый поиск золота на всей земле закладывался одинаково, и здесь поначалу была им тщательно исследована почва речных берегов.

Паоло вначале копал вглубь до слоя торфа, под которым содержался слой серого наносного песка, дальше шла сине-серая глина. Он продолжал копать, опять встречались кварцевый песок, мелкая галька, сланцы, однако, верхняя часть такого пласта могла уже содержать золото, а если не содержала, то дальше углубляться было бесполезно. Тогда Гандри менял место раскопок.

И так днями и месяцами старатель рыл песок по берегам рек Терека и Малки.

Адыги и русские казаки мыли золото в потаённых плавнях Пятигорья, добыча по всему Кавказу не прекращалась никогда, но никому из местных жителей не приходило в голову открывать здешний Клондайк, который бы развязал неистовые страсти по золоту.

Люди спокойно и умеренно изыскивали свои богатства, подаренные богом местности, где они жили веками.

Глава 3

Сейчас Кавказ кипел войной с Россией. Ещё никогда русские не вели ни с кем и нигде столь длительной войны, и было неизвестно, когда окончится она и чьей победой – регулярной русской армии, умевшей строиться в каре и сметать всё артиллерией, или же вайнахских горцев, повисавших на одном дереве по сорок человек и стрелявших из своих ружей по головам врагов.

Вокруг борьбы кавказцев за независимость вился целый клубок интересов и кишело польскими шпионами.

Поляки были английскими шпионами, они поддерживали горцев, лелея собственную мечту возродить царство Польское в борьбе за независимость от России.

Патриотичная шляхта служила всем сразу, и английские агенты, состоявшие из польских эмигрантов, осуществляли мощную разведку на всей территории Кавказа и Передней Азии.

Заодно поляки обслуживали идею Османской империи установить её протекторат для Грузии и Армении и на всём северном Кавказе с его народами, не так давно принявшими ислам.

Польский генерал Хржановский сидел в Стамбуле и через своих шпионов регулярно доносил королевской Великобритании о внутреннем положении русско-кавказских дел.

Поляки снабжали горцев инструментами для изготовления оружия и огнестрельных снарядов.

В Черкесии верный сотрудник главы кавказской разведки Адама Чарторыйского Бендерли-Бей тоже вошёл в доверие к горцам и использовал это в переговорах с Шамилем.

Однако через год горцы отрубили Бендерли-Бею голову, она оказалась головой англичанина Гордона, горного инженера.

Интерес к Кавказу процветал, сражались сабли, шашки и кинжалы, бились насмерть разведки, летели головы, а величественные и невозмутимые горы Большого Кавказа, как и сотни тысяч лет, щедро сыпали людям серебра и злата – трудись, добывай!

Глава 4

Тайная полиция Ватикана неизменно несёт свою службу, где бы ни находились её воины, а они повсюду! Сильные, вездесущие, молниеносные, как пантеры, незаметные, как дикари в джунглях, однако, все как один с высшим принципом, заменившим человеческие добродетели на полное подчинение своему генералу!

И когда гонимые отовсюду иезуиты ещё держались в России со времён Екатерины Великой, её любимый внук, победитель Наполеона, решительно покончил с ними, раз и навсегда изгнав их из своей страны.

Пока иезуиты, как говорилось, печальной толпой покидали Россию, оставляя всё, что успели наработать для ордена, их шпионы тайно внедрялись в глубинные районы империи.

Патер Гандри осел тогда же на Кавказе. Его духовными упражнениями были не псалмы, а подсчёты унций золота. А если бы на пути его тайного промысла встал кто-то, то его цель заранее оправдывала любые средства, в том числе и убийство.

Новициант Гандри готов был искать воду в пустыне, горячий песок на северном полюсе, но ему выпало добывать золото на Кавказе – и это был второй шаг из четырёх, который делал его членом ордена.

Покинутая невеста Паоло не знала, что его исчезновение из Ареццо было частью необходимых обетов послушания и целомудрия, по всей вероятности, она так и умерла тосканской девственницей.

Третий обет – бедность – он начал исполнять, как только покинул богатый родительский дом и научился с лёгкостью переносить чувство голода и холода.

Он покупал в армянской лавке кусок овечьего сыра и кукурузный хлеб, и это было его единственной едой, которую он запивал водой из холодного ключа, потому что воды Терека, бежавшие с ледника прозрачными, как божья роса, к равнине сильно мутнели, смешиваясь с илом.

Смена «чёрных пап» никак не отражалась на судьбах засланных во все концы света тысяч сыновей Лойолы. Это был активный отряд работников, который брался за всё и, можно даже думать, улучшал мир своими глубокими познаниями об этом мире.

Миссия патера Гандри была иной: слиться с природой, чувствовать, как зверь, идущий к водопою, залежи золота в земле, в воде, в песке, добывать то, что не принадлежало Ватикану – ни римскому, ни «чёрному» папам.

Слава иезуита – ум, ловкость, яд или кинжал, поражающий твёрдой рукой, и неуловимость.

Гандри ничем не нарушал никакие правила, существовавшие в окрестностях гор и местечек, его словно не было нигде.

Он не существовал в определённом смысле даже для ордена, его донесения не могли иметь никакого решающего значения для конгрегации, на которую каждые три года созывались представители всех провинциальных миссий.

Паоло стирал со лба пот и под шум и брызги бурного Терека продолжал свою работу.

Увы, Кавказ был сложнее, чем в том же веке Южная Америка, где братья по ордену установили на полтора столетия свой режим, который был в полной мере рабовладельческим.

Россия рабства не использовала никогда, но территории свои расширяла, и дух завоёванных народов отныне добровольно подчинялся спокойствию или смуте в её собственной судьбе – тем и крепла Российская империя.

Патер Гандри был здесь один, хотя как разведчик имел сведения, что и в ставке Главноуправляющего на Кавказе барона Розена есть иезуиты среди русских, однако, не был уверен, будут ли они способствовать разграблению их родины во имя ордена, если поймут его задачу впрямую.

Чего нельзя было отрицать в иезуитах, начиная с того момента, когда в церквушке на Монмартре первые члены тайного общества дали обеты бедности и целомудрия, отречения всех последующих поколений от своих богатых родительских домов, от собственного богатства. И на всём своём дальнейшем пути никто не гнушался никакой бедности и даже нищеты.

Но всегда считалось, что душа иезуита – потёмки. Однако со времён царя Петра душа иного русского чиновника, поставленного на служение Отечеству, бывала сродни душе иезуита…

Глава 5

У патера Гандри были налажены связи, но русские иезуиты из всех основ и навыков брали только идеологию подчинения генералу ордена, они не выполняли и десятой доли положенного устава, потому что оставались в самой большой степени радетелями великого государства российского, призывая самого Господа упрочить это радение. В этом все русские, даже становясь иезуитами, были неисправимы.

Из ставки царского наместника на Кавказе патер имел нужные сведения, он получал разведданные об успехах в разведке золота, составлял свою карту, включая туда и собственные изыскания. Он тщательно изучал сведения о всех золотоносных месторождениях Грузии и на всех берегах больших и малых рек и озёр Северного Кавказа, даже то место, которое кабардинцы, чтобы укрыть от алчных искателей золота, плотно засадили по берегам плакучими ивами, было отмечено на его карте.

Обер гитен фор валтер – вся эта словесная пышность, оставшаяся от Петра Великого, целиком относилась к Фоллендорфу и означала всего лишь ранг губернского секретаря.

Ему-то много позднее и было поручено разузнать, где и как добывал золото священник Римско-католической церкви, ибо донесение об этом итальянце, грабившем будущие владения России, за которые шла война, дошло до генеральной ставки царского наместника Кавказа в Тифлисе, но, как водилось, запоздалое.

Иезуит был неуловим, хотя его искали и военная разведка и тайная полиция, повсеместно разослав описание разыскиваемого патера: человек высокого роста, тёмные волосы, нос с горбиной, похож на уроженца Италии.

Иезуит бесследно исчез…

А то, что потом разведывалось по части золота на левой стороне Терека в трёх верстах от города до его впадения в реку Малку и на всём пространстве, как в речном песке, так и в береговых отливах по правую сторону этих рек, то обнаруживалось очень мелкое золото, во ста пудах совсем неутешительная осьмая золотника.

Других рек, впадающих с правой стороны Терека, Фолен-дер не исследовал, как и самого Терека, начиная от Владикавказской крепости.

Фолендера сбил с толку приток подземных вод, выбивавшийся на волю, и он ограничил пространство поисков вдоль Терека только от Моздока до Малки.

При этом чиновник чувствовал полную беспомощность без горного специалиста. Он отсылал одно за другим донесения в Казённую Экспедицию господину Главноуправляющему Грузией барону Розену, доказывая, как необходим ему грамотный горный инженер. Не дождавшись ответа, он напоминал об обещании послать горного инженера для точного исследования реки Терек императорскому министру финансов.

Но просьбы оставались невыполненными, чиновничья машина безмолвствовала!

Не исполнялись таким же образом и распоряжения низшим казачьим чинам князя Эрнстова, Наказного Атамана Казачьего войска – доносить о всяких ценных находках на вверенной ему территории. Из древней земли извлекались порой очень важные находки, они бывали или золотыми, или, по мнению исследователей, стоили дороже золота.

Честный Фолендер после своих тяжёлых усилий в дождливую кавказскую осень заболел и слёг. На этом всё тогда и остановилось.

Глава 6

Условная страна Золото Кавказа продолжала жить по своим законам, в Грузии издавна всё добытое сванами золото стекалось к царю, но… грузинскому. Так оно и было по сию пору, даром, что теперь Кавказом управлял наместник Русского царя.

Одновременно в нагорной Кахетии воинственный Шамиль, ещё не ставший третьим по счету имамом, но уже опытный предводитель горцев, подобрался к залежам серебра и золотой руды, используя их для нужд войны.

По северную сторону Кавказского Хребта граф Мусин-Пушкин жаловался царю на нападения лезгин на золотые прииски казаков, хотя лезгины были древними жителями Кавказа, но теперь у них отнималось исконное право на земные богатства.

По северным областям поиски золота успешно производил верный Шамилю князь Бебутов.

Там, где в древнем святилище Алкун горцы преломляли стрелы клятвой верности, присягая сейчас Шамилю, он уже успел заложить свой секретный пороховой завод: изобилие селитры для горской стороны было не менее важным, чем золото.

А там, где на реке Фонтанге с высокой горы бил источник необычайно солёной воды, получалась благословенная соль, от которой карабулаки до глубокой старости сверкали белоснежными зубами, и эта соль расходилась по всему Кавказу.

Когда русские солдаты стали возводить на реке Аргун Воздвиженскую крепость, нашли в колючем, непролазном кустарнике большой каменный крест – всё, что осталось от старинного греческого города Ставрополя.

Отныне повсюду, где находили казаки древние кресты как божье благословение, они строили свои поселения, там рождали детей, то воевали, то замирялись с горцами, а с течением времени начинали чтить и перенимать их обычаи, а не только черкеску с кинжалом на поясе.

Обе стороны учились уважать врагов за их лучшие качества.

Русские юнкера и офицеры сражались с горцами, при этом восхищённо воспевали вершины их гор и ущелья, рождали высокую поэзию Кавказа, горцам пока неведомую.

Изучал Кавказ и Паоло Гандри, иногда встречал единокровцев генуэзцев и венецианцев, давно пришедших сюда из Римской империи.

Он узнал, что грузинский князь штаб-ротмистр Чолокаев обнаружил новое месторождение золота в Кахетии, но мог не знать, что этот князь был никем иным, как потомком римлян, которые прибыли из Генуи в Причерноморье ещё во втором веке по Рождеству Христову. По пути из крестовых походов его предки, генуэзцы, завоевали Крым и создали там свои богатые колонии.

Они не только торговали со всем миром, они тоже добывали золото Кавказа. И долго ещё на серебряных кубках и кабардинских клинках встречались полустёршиеся итальянские надписи и печати знаменитых генуэзских мастеров!

Предок Чолокаева облюбовал для себя страну Дагестан, пустил там корни, и генуэзцы обрели новое имя, став генуэлами.

К их несчастью, глава племени нарушил местный этикет, чего дагестанские горцы, веками строго оберегавшие священные обычаи, простить не смогли. Причина таилась в его жадности, когда он отхватил себе лишние земли, вследствие чего был навсегда изгнан из ущелья.

Генуэлы, покидая Дагестан, ушли по Дербентской дороге, но не в Рим, а вглубь Кавказа, в Грузию.

Тогдашний грузинский царь Георгий принял изгнанников под своё покровительство. Генуэзцы старательно трудились для Грузии, за что получили свой княжеский титул. И с тех самых времён генуэзцы, считая себя отныне и навсегда плотью и кровью картвельского народа, служили новой родине и бывали среди них священниками, министрами, даже воспитателями будущих царей.

Так продолжалось до этого штаб-ротмистра, который носил свою уже законную грузинскую фамилию Чолока-швили.

Именно он открыл вблизи двух картвельских селений золотоносные руды, что Гандри не преминул тут же занести в свои карты.

Руды опробовал на наличие золота известный специалист грек Георгов, после чего о новых месторождениях было составлено донесение в Петербург, которое пошло через чиновника при штабе наместника русского царя в Тифлисе по фамилии Осипов.

Но в России всегда существовал чиновник, враждебный государству, и не по политическим убеждениям, а по не исследованным до конца причинам его антигосударственной логики.

Таким и был печально известный чиновник по фамилии Осипов.

И пошла война между всеми, только не за золото, а получается, что против золота – необъяснимая война, да такая, что невозмутимый иезуит, державший руку на пульсе Золота Кавказа, мог схватиться за голову!

И потому Паоло Гандри спросил своего собеседника:

– А что такое русский патриотизм?

Второй иезуит задумался:

– Пожалуй, каждый из нас, русских, считает себя патриотом. Только один во имя отчизны бросается с саблей в гущу врагов и рубится до конца. А другой патриот берёт донесение и прячет в стол, затем делает ещё большую подлость, чтобы скрыть сей грех.

И как в воду глядел! Потому что чиновник военной кавказской миссии Осипов не нашёл ничего лучше, как ответственно заявить вышестоящим инстанциям, что никакого золота здесь он в глаза не видел. И тут же предписал Тифлисской градской полиции выслать прочь и навсегда грузинского князя генуэзского происхождения!

Глава 7

Пока уже более двадцати лет кавказские горцы бились насмерть с русскими, иезуит в полном спокойствии и отсутствии препятствий со стороны каких-либо местных старателей добывал, переплавлял и своими путями отправлял золото в Ватикан.

Английская разведка, которая всегда была во всех российских делах больше сведуща, чем сами русские, сводила с ума высшее британское руководство сводками о бездействии русских чиновников в условиях явной несправедливости распределения Творцом земных богатств.

Эта обида давно сложилась в тяжёлый англо-саксонский комплекс, вследствие чего на протяжении всей своей истории Англия регулярно растравляла свои раны разведданными о России, которой не надо было трудиться управлять колониями по всей планете, ей следовало только умело управляться со своими несправедливо доставшимися богатствами, трудясь и любя себя, как любила Великобритания, обсасывая все свои колонии.

Османская империя также вожделела мусульманского Кавказа с его богатством, тщательно изучая донесения своей разведки о положении дел на русском берегу. Единственные, кого не трогала эта вечная истерия, были поляки, которые носились по Кавказу безродными шпионами со своей неизбывной тоской по величию ушедшего в небытие Литовско-Польского царства, с мечтами о будущем Царстве Польском.

Когда же в Петербурге после множества донесений решили наконец, прореагировать на сигнал с Кавказа, в том же 1828 году Паоло Гандри исчез бесследно, словно растворился в воздухе!

И только через шесть десятилетий одна кавказская газета скромно сообщила в своём архивном разделе, что в 1820 году находился на территории Кавказа иезуит Римско-католической церкви патер Гандри и тайно добывал золото по берегам Терека и Малки.

Потому что в своё время с этой личностью всплыло бы много неприятностей для русского Казначейства и прочих кабинетов министров в Санкт-Петербурге…

Россия по какой-то фатальной привычке продолжала укрывать в ущерб себе нерадивых чиновников, словно они всегда, с самых петровских времён, были не столь вредны, сколь неизбежны для Российского государства.

Часть вторая

Глава 8

Французский гражданин Поль Кастенг прибыл в Америку уже тогда, когда из Сан-Франциско отплывал первый военный корабль, заполненный золотом для чеканки американских монет. Когда губернатор Калифорнии уже разыскивал своё гражданское население, поголовно сбежавшее из Сан-Франциско на золотые прииски.

Туда же бежали экипажи кораблей Тихоокеанской флотилии, и зря командор Джонс объявлял премию за поимку дезертиров, она оставалась нерастраченной.

Американские газетчики теперь искали сенсацию только в виде золотых самородков на собственных участках приисков.

В мормонских и на всех других открывавшихся богатых копях сотню человеческих профессий заменила всего лишь одна – промывщик породы с лотком в руках.

На ту пору уже был открыт самый короткий путь от Восточного побережья к Западному через узкий Панамский перешеек, который преодолевался в нанятой за десять долларов гребной лодке.

Француз Поль решился, несмотря на риск жёлтой лихорадки, перестрелку колумбийцев с берегов, дикую жару и сопровождение оголтелых москитов, плыть по реке Чагрес до Лас-Крузеса.

По другую сторону Панамского перешейка ему предстояло в полутысячной толпе европейских «аргонавтов» ухитриться сесть на пароход «Калифорния», на котором мест было вдвое меньше, чем пассажиров, притом половина уже была занята перуанцами, вооружёнными точно так же, как люди на причале.

Вокруг палили, дым окутывал воющую от напряжения толпу, в которой было всё – давка, жеребьёвка, перестрелка, выбрасывание неудачников за борт и снова перестрелка.

Мирный Поль ни за что не смог бы попасть на пароход, если б не человек, оказавшийся рядом с ним, от которого ему была брошена на помощь всего-навсего невидимая нить, но и её хватило.

Человек двигался перед ним, и Поль краем глаза замечал, как по бокам кое-кто обмякал и больше не готовился к броску вперёд.

В результате событий на причале, только благодаря незнакомому спутнику, не отрываясь от спины которого Поль преодолел свой путь, он попал на вдвое перегруженный пароход.

И там Поль узнал, что его новый товарищ – итальянец из Ареццо, такой же аргонавт, как и он.

Так как все пассажиры были поголовно вооружены, то продолжали срывать своё раздражение стрельбой на всём пути, угрожали даже капитану, хотя перегруженный пароход выжимал из себя всё что мог со скоростью восемь узлов.

И там тоже спутник француза порой с невероятными усилиями снимал обострение, пока пароход не добрался до Сан-Франциско.

«Калифорния» могла тут же стать местным корабельным музеем или ночлежкой для неудачников, потому что вся команда её матросов ушла вместе с аргонавтами, и если капитан не сможет набрать новую, на что, конечно, уйдут месяцы, ему останется отправиться вслед за своей командой, чтобы застолбить для себя участок на удачу.

Француза Поля и итальянца Паоло в морском пути сблизило дружное противостояние отчаянным золотоискателям и отвращение к запаху завтрака, вызывавшему тошноту не хуже морской качки.

В Сан-Франциско они купили себе штаны от Лейбы Штрауса, по полтора доллара за штуку, которые Лейба шил, словно из паруса Колумба, французского денима, но, в отличие от кожаных штанов, их можно было иногда стирать. После этого спутники вплотную приступили к поискам своей золотоносной судьбы.

Глава 9

Новые приятели приступили к первому прииску, и здесь итальянец обнаружил опытность в деле, кроме всего, он быстро ориентировался в опасных разборках старателей и в отсутствие закона часто становился законом сам по себе.

Поль Кастенг не раз благодарил судьбу за своего напарника.

Они начали с Америкен-Ривер, несколько лет кружили по приискам вокруг Сан-Франциско, мыли песок на острове мормонов и севернее, затем западнее от Сакраменто на Вебер-крик.

Свои старые участки и права на новые они отвоёвывали без ружей: похоже, Паоло проявлял чудеса дипломатии, но чаще всего ретивых перезаявщиков Поль никогда больше не встречал.

Миролюбивого от природы Поля мучили картины расправ с индейцами, которые наловчились мыть золото в корзинах и сковородках, но уменьшались в своей численности на десятки тысяч, потому что калифорнийцы не очень ценили простоту их нравов и навыки.

С аргонавтами европейского происхождения обращались чуть лучше, но как с европейцев ежемесячно брали налог на золотодобычу по двадцать долларов в месяц, пока друзья не научились обходить его.

Бывало, что за полгода они получали доход, равный нескольким годам, бывало, что оставляли оскудевший участок. Тогда Паоло коротко бросал: «Мы опоздали с этим прииском», – и они шли дальше.

Позже они познакомились с филиалом парижской конторы Ротшильдов, куда сдали часть наработанных денег.

Откуда было знать французу, что ещё два века назад иезуиты обошли весь мир – от Индии до Тибета, от Китая до Монголии, и обе Америки вдоль и поперёк, что это были не случайные блуждания, а целенаправленные систематические исследования планеты, направляемые из единого руководящего центра, и в эту систему входил каждый иезуит, какой бы областью знаний он ни занимался, словно это была генетическая память Ордена и она передавалась каждому его члену.

Поль видел, что Паоло умел найти выход из самых тупиковых положений, одинаково ловко орудовал и лотком, и индейской сковородкой для промывки породы. Со временем он и сам научился мыть золото всем, что было под руками.

Теперь они ходили в грубых штанах, выкрашенных индолом в тёмно-синий цвет, на заклёпках.

Они привыкли друг к другу так, что уже не могли находиться раздельно, а в результате слаженной работы ощущали себя вполне обеспеченными гражданами всей Европы, когда вдруг поняли, что золото Калифорнии пошло на спад. Пришло время строительства пирамид, вовсе не египетских, а финансовых. Акулы заглатывали мелких рыбёшек, незащищённым старателям стало труднее пробиваться к новым участкам и отстаивать свои права на них.

Паоло, который был старше, являл французу пример мужества и выносливости. Он вытащил француза из крупозного воспаления лёгких, когда тот метался в жару, и первое, что увидел Поль, придя в себя, было радостное лицо Паоло, обычно лишённое эмоций.

От прииска к прииску Паоло развлекал Поля рассказами о настоящих аргонавтах и сокровищах древней Колхиды, о Причерноморье, о венецианцах, генуэзцах.

Он говорил о Золоте Кавказа и природных особенностях того края, где золото можно добывать круглый год, не прерывая добычу отходом от приисков во время заснеженной и леденящей зимы с ветрами и снежными бурями севера Америки и Аляски.

Поль вслушивался в картины, которые ему рисовал Паоло, это помогало скрашивать их тяжёлые будни, от которых ломило спину и все кости.

Глава 10

Однажды утром Поль, проснувшись, не обнаружил ни своего друга, ни совместно наработанного золота и денег!

Сомнений не осталось, Поль убедился, что его товарищ, с которым он несколько лет делил все тяготы, голодал и выживал, бесследно исчез, прихватив всё, ради чего Поль Кастенг годами гнул спину изо дня в день, не зная отдыха.

На несколько дней Поль впал в ступор. Он запивал сухой хлеб водой, пока ещё было несколько центов в кармане штанов.

Это был крах смысла существования, выжить можно было только ради необходимости вернуться домой, во Францию.

Поль двинулся с последнего прииска вместе с теми усталыми и взвинченными старателями-неудачниками, которые осознали, что золото для них иссякло, и у них порой оставался лишь один выход – отвести душу в затеянном на пустом месте скандале, при этом выпустить всю обойму в собеседника, такого же неудачника, или получить свои последствия.

Поль обходил стороной всех подряд, потому что был лишён моральных сил для контакта с такими же обречёнными, и нанимался всюду, где только можно было заработать на ночлег и еду.

Впроголодь Поль обошёл пол-Америки, и каждый цент, сэкономленный на еде, откладывался на билет в Европу.

Если бы он знал последние слова, сказанные публично президентом Линкольном, что США есть сокровищница всего земного шара, то всё равно бы не поверил, потому что несколько минут спустя его убил, возможно, такой же отчаявшийся и обозлённый неудачник Бут.

Америка не была местом для лучших чувств и доверия, потому что самого Поля сразил почти насмерть его верный друг Паоло.

У Поля от богатств Америки не было ничего, кроме штанов от Лейбы Штрауса.

И именно из этих штанов, из потайного кармана, однажды с удивлением он извлёк то, чего туда не клал. Это была, без всякого сомнения, карта.

Чем больше всматривался Поль в карту, изучая её, тем больше в голове стали выстраиваться в нечто целое рассказы, похожие на лекции в университете, которыми Паоло заполнял его на протяжении их долгого совместного проживания.

Во все века и на всём свете достоверные карты были для искателей настоящим капиталом. Новые географические сведения, описания стран и народов составляли важнейшие государственные, военные и коммерческие тайны человечества.

Если иезуит владел тайной, то никто и никогда не мог заставить его раскрыть её, ибо всё принадлежало «чёрному папе», его Генералу.

И всё же то, что Поль Кастенг извлёк из своего кармана, содержало величайшую тайну, которая могла стоить ему жизни, попадись он на пути другому иезуиту.

Поль, естественно, не догадывался, что стал обладателем имущества тайного Ордена иезуитов. Всю оставшуюся дорогу, если только его не мутило от морской качки, он изучал карту. Мысль о Кавказе змейкой вползла в голову Поля и свернулась там в клубок.

Пока он плыл в Европу, к нему приходили странные мысли, но теперь они не путались, а ложились так, словно он успешно освоил университетский курс по добыче золота на Кавказе.

И Поль Кастенг, доплыв до Европы, снял всё, что оставалось у него во Франции, около десяти тысяч франков, и тут же отправился не в Австралию, где начиналась новая золотая лихорадка, а на Кавказ…

Глава 11

На Кавказе продолжалась война России теперь уже с имаматом Шамиля.

В русской ставке Главноуправляющего барона Розена сменил другой наместник царя – генерал Ермолов, герой войны с Наполеоном.

Он хорошо знал о Золоте Кавказа, о том, что несколько тысячелетий назад, когда древнегреческие аргонавты привезли знаменитое Золотое Руно, на деле это означало, что колхи и сваны клали в ручьи дощечки с дырками, а поверх них овечьи шкуры, на которые оседало речное золото.

Горцы рыли на золотых приисках грузинских и имеретинских царей, золото намывали в Мингрелии и в бывшем Ганджинском ханстве, ставшем российской Гурией.

Генерал Ермолов поначалу считал, что в горах все береговые и речные наносы из чистого самородного золота, но, посылая одну за другой разведки, подтверждения этому ни разу не получил.

И даже у древней крепости Озургет, где золотоискателям открылась плоскость на возвышении с названием Золотой горы, ничего, кроме железной охры, им не открылось.

То там, то здесь выплывали названия мест с намёком на таившееся под ногами золото, манили перспективами добычи, но всё оставалось без результата.

Тем временем Кавказ становился золотоносным всем тем, что писали о нём русские офицеры: Кавказ, несмотря на проливаемую с обеих сторон кровь, рождал в сердцах романтизм и чувство сопричастности величию снежных вершин Эльбруса и Казбека, он проникал в души и сознание русского общества в обеих столицах и губерниях оттого, что каждый считал за честь исследовать этот край со всем своим энтузиазмом и образованностью.

Проехавший через весь Кавказ учёный шевалье Жак Франсуа Гамба тоже намыл своё двухтомное золото под названием «Путешествие в Южную Россию», которое издал в Париже.

Шамиль уже вступил в свои права третьего имама, вождя всех горцев, для имамата добывались свинец, строительные материалы и… золото.

Русские научились воевать не артиллерией, а вырубать леса Чечни, чтобы настигать противника для рукопашной. Горцы научились предавать друг друга и завидовать доброте и спокойствию русской души.

А русским чиновникам золото всё не открывалось, золотоносным Клондайком для них всегда была и оставалась государственная казна.

В переписках тонул смысл и цели, воровство процветало, нищие, полуголодные солдаты, как всегда, обворованные своими интендантами, в передышках между сражениями чинили на завалинках изодранные сапоги и заводили свои крошечные хозяйства, куда возвращались после очередной перестрелки с горцами и копали картошку, доили корову, вживались в эту землю, обрастая казачьими поселениями. Они становились русскими кавказцами, умирая, оставляли детям землю, ставшую им родной.

Кавказская война ещё не заканчивалась, но имам Шамиль стал задумываться о предательстве соплеменников, которые всё чаще отходили от измотавшей их войны, а русские генералы зачастую вызывали уважение своим мужеством и благородством, чего Шамиль, как истинный воин, не мог не оценить. И потому фантом мира уже повис над Кавказом.

И когда даже через десять лет после исчезновения иезуита Паоло с Кавказа государственные чиновники не смогли построить качественной золотодобычи, из Калифорнии прибыл золотоискатель Поль Кастенг…

С картой иезуита, с лекциями в голове этот калифорнийский неудачник построил свою блистательную золотодобычу на берегах грузинских рек. Трудиться он мог беспрепятственно в течение всего года, потому что климат южного Кавказа позволял не прерывать добычи ни на сезон.

Когда обогатившийся Поль отбывал на свою родину, та же кавказская газета написала, что француз Поль Кастенг имел в Закавказской России свою Калифорнию. И, похоже, он знал в этом деле толк…

Эпилог

О патере Гандри остаётся только предполагать, что как всякий иезуит он мог пойти на любое преступление, потому что бог иезуита не любовь, а сила.

Иезуиту всегда нужна победа, во всяком деле, любой ценой. Подчиняется иезуит единственному на свете – Генералу ордена, и потому калифорнийское золото победно легло на стол к всесильному «чёрному папе«!

По закону ордена каждый иезуит, если их двое, мог исповедовать один другого и отпускать грехи.

Паоло Гандретти был всегда один, и потому мог быть свободным в своих исповедях перед Богом и самоотпущении грехов…

2015 г.

2. Пойдём в Цветлин!

Селение это было настолько удалено от всего на свете, что никому бы и в голову не пришло, что здесь может жить кто-то, способный изменить чью бы то ни было судьбу…

Габриэль Гарсиа Маркес, «За любовью неизбежность смерти«

Часть I
Первопричина Цветлина

Замок на горе

На севере Хорватии, всего в километре от границы со Словенией, в самой глубине гор, стоит маленькое село с милым для славянского слуха названием Цветлин, доверчиво говорящим о свете и доброте мира.

По дороге к нему на горе виден огромный старинный замок, который возвышается над Беднянской долиной бывшего Загорского графства, играя в небесной выси белыми башнями.

С тех пор, как в конце XVI века король Максимильян подарил замок кардиналу Юраю Драшковичу за заслуги перед отчизной, это стало пожизненным владением аристократов Драшковичей.

Правда, был некий период охлаждения у потомков графа, когда они забросили его, наслаждаясь светской жизнью в Вараждине, старой столице, однако через полвека вернулись и снова полюбили его, в доказательство чего пристроили с запада и востока две огромные зубчатые башни.

Вместо средневековых рвов, окружавших высокие крепостные стены из тёмно-серого нешлифованного камня, появились два больших голубых озера и роскошный парк среди реликтовых лесов древнего Загорья.

Внутри замка есть каменный, оправленный в чугунное литьё большого мастерства колодец, с которым любая крепость могла бы выдержать долгую осаду врага.

Но не внешнего врага надо было ждать воинственным Драшковичам, враг таился внутри – это была человеческая греховность, которая и отдала прекрасный замок на поругание…

И было это не нашествие варварских разбойников, грабивших старинные покои во всём великолепии того, чем должны быть богаты дворцы и замки, пережившие многие поколения своих владельцев.

Богатство замка составляли старинные портреты гордых аристократов, мебель искуснейших мастеров, гостиные залы и кабинеты, полные редких книг, живописные полотна, ковры, гобелены, изысканные обеденные сервизы, предметы искусства из золота и серебра с драгоценными инкрустациями и много всего прочего, чего сразу не охватить глазом.

Там веками хранилась и пополнялась огромная коллекция всех видов старинного оружия, вплоть до пушек, а в кабинете одного из воинственных Драшковичей были развешаны портреты всех его боевых товарищей – офицеров.

Словом, это был весьма достопримечательный замок сильного рода, умевшего сказать своё слово в истории.

Но замок постигла беда бесчестия! Как передавалось из поколения в поколение, виной несчастья была графиня Юлиана, которая за одну ночь проиграла в карты не только замок, но его земли, нивы, леса, горы, окрестные сёла, и даже католический храм, устремлённый тонким шпилем к Богу!

Иногда, правда, делали поправку – не Тракошчан, а Кленовник, который в девяти километрах от него, тоже с большим замком и окрестностями.

Но в народе упрямо твердили, что речь идёт о белом замке на горе, который граф Юрай VI подарил племяннику-Ивану IX, супругу Юлианы, урождённой Урдёду, венгерки.

Кто знает, может быть, графиня сошла с ума по смерти сына, когда села играть в преферанс, и кто был тот, кому она проиграла тракошчанскую гордость, – немец, австриец, венгр? И не заплатила ли она преждевременною своею смертью за содеянное?

Или это говорил завистливый взгляд из подножья любой горы?!

А может, свела её в могилу всего за год тоска по умершему сыну?!

Не найдя истины, разделили то, что имели в умах, на две отдельные части: согласно первой назвали цветлинскую школу именем графини Юлианы и при входе вывешивали её портреты, сделанные учениками на уроках живописи.

Вторые же несли в сердцах незаживающую рану, нанесённую всему хорватскому роду, и считали графиню беспутнейшей из женщин, никак не желая простить ей той злополучной партии в преферанс.

Так или иначе, но в самом замке, где в галерее был длинный ряд портретов представителей рода от первого до последнего, Юлианы не было.

На самом видном месте висел портрет Софии Валет-Латур, жены полковника, сделавшего при жизни дар следующему Драшковичу, на котором всё и закончилось.

Противники графини приобщили к вопросу о своей попранной чести решительный ответ австрийского праправнука Драшковичей партийным функционерам времён распада федеративной Югославии, желавшим сделать замок знатной резиденцией властей.

Он сказал: замок был подарен отчизной первому из Драшковичей, и никаким временщикам, а только стране и её народу он останется навсегда.

Справедливости ради следует сказать, что много средств и сил вложила прежняя республика Югославия в то, чтобы обновлённый замок, которому более пятисот лет, возвышался во всем своём великолепии, оставаясь из века в век геральдическим символом обитающих в Тракошчане.

Так завершился один жизненный цикл, и вроде бы жизнь у подножья той горы продолжается по собственной спирали судьбы, однако у Бога вершины и низины всегда связаны воедино, и никогда не знаешь, как отзовётся эхом то или иное событие.

Мужской принцип Цветлина

Как не счесть в хорватской Адриатике всех островов, предполагают, что не менее двух тысяч, так не счесть и крошечных сёл в Загорье.

Особняки и виллы владельцев, приезжающих для короткого отдыха в местность, которую считают анатомическими лёгкими Хорватии, здесь давно прозвали «викендами» – тенденция к западному воскресному отдыху.

Но Цветлин остался тем селом, где каждый дом – это единственный дом хорвата, живущего на земле прадеда, деда и отца.

У цветлинцев никогда не было собственных дворцов и вилл, правда, когда-то низкие бедные деревянные домишки превратились в крепкие особняки с архитектурой, характерной для современного мира, – мансарды, балконы, парадные входы.

Главное в Цветлине совсем не то, что в нём всего-то двадцать пять дворов, есть в горах сёла и поменьше. А то, что подраставшие здесь мужчины относились к женитьбе с явным предубеждением, и потому на ту пору, с которой всё началось, в Цветлине насчитывалось пятнадцать домов неженатых мужчин самых разных возрастов, и тенденция не ослабевала.

Похоже, что это и есть то самое эхо проигрыша графини, спустившей внутреннее достоинство тракошчанцев в каньон, которые встречаются в этих горах.

Если бы не столь известная причина, можно было бы предполагать чьё-то грозное проклятье, павшее на всех.

Те из цветлинцев, которые всё же женились, ясно осознавали, что принимают на себя эту миссию только для продолжения цветлинского человеческого рода.

Остальные давали непонятно кому обет безбрачия. Постепенно могло создаться впечатление, что эти цветлинцы – аскетическая порода людей и беспорочная.

Единственно, что могло противоречить такому утверждению, – цветлинцы пили крепкие напитки не хуже всех других, дома с друзьями или в баре, который называется здесь «гостильница».

По селу шла единственная дорога, очень извилистая, имевшая разную высоту над уровнем моря, вокруг которой и стояли все дома. В конце этой дороги, окончательно взмывавшей ввысь, стоял дом одинокого Штефана.

Чтобы отстроить себе новый дом на родительском участке, Штефан свободно ездил в разные страны во времена единой Югославии, работал в Италии, Ливии, Австрии и Швейцарии, со всеми дружил, при этом ухитрялся общаться с каждым на его же языке.

Но однажды он решительно бросил всё и возвратился домой.

В войнах и стычках при распаде Федерации на отдельные страны он не участвовал, потому что был противником любого кровопролитья, считая это всегда чьим-то грязным политическим делом, и потому, что любил Югославию как время своих лучших лет жизни.

Его ближайший сосед и одноклассник Симон был женат на словенке. А из соседнего дома на спуске девушка, вышедшая замуж за серба, была вынуждена уехать в США, потому что в момент двухсторонней агрессии сербов и хорватов они с мужем не могли найти себе места ни в Сербии, ни в Хорватии.

Штефан был не рад разрушению своей державы.

К тому же в те годы несколько раз ему пришлось спасать каких-то людей, перемещавшихся через его край в Словению, чтобы попасть оттуда в другие страны. Это были люди бывшего социалистического лагеря, а в последний раз он помог отряду болгарских женщин, которые стремились выйти через Словению, чтобы устроиться в западных странах на любую работу и дать выжить своим детям и старым родителям.

Он выполнял свою работу в цепи, которая вела через северо-западную границу Хорватии, но не за деньги, а из сострадания гражданам рухнувших государств.

Не раз и не два приютил он беженцев в своём доме.

Однажды дал им в руки охотничье ружьё и велел, если нагрянет полиция, бежать в горы, а если не успеют, то разбить этим ружьём огромное окно со стороны гор и принять на себя вид людей, вконец уставших и самовольно забравшихся сюда для ночлега.

Этот вечер он просидел с друзьями в баре, втайне молясь за своих гостей, и всё обошлось, иначе бы он не смог продолжить своё альтруистическое дело.

Возможно, именно в это время Бог более внимательно взглянул в глубину Брежанских гор и высветил Цветлин, и потому что-то начало происходить именно с того момента, когда Штефан принялся спасать многих людей.

К тому моменту он уже успел спасти свою собственную душу любовью к больной матери, будучи ей не только сыном, но и заменив дочь, уехавшую в Германию для сугубо личного блага.

Мать не хотела её больше знать, видя, как трудится за двоих преданный ей сын.

Штефан построил дом, каждую весну засаживал свою ниву всеми видами домашней продукции: кукурузой, фасолью, зеленью.

Табак тоже имел свой, но курил не трубку, а с помощью целого арсенала немецких и французских приспособлений заполнял высушенным и размельчённым табаком пустые гильзы сигарет.

Когда-то эти богатые земли сам граф разделил между тружениками в крошечных сёлах внизу, под горою, имея от них свой процент, но потом кто только ни владел этими землями – австрийцы, венгры, итальянцы!

После Второй мировой войны социализм опять поделил землю между тружениками, и теперь каждый цветлинец имел свой лес и мог топить дровами печи и камины, при этом не уничтожая и не истощая этот лес, а наоборот, заботясь о нём.

Штефан имел десять десятин собственного леса, восходившего к вершине горы прямо от его дома. Чтобы сберечь этот лес, он покупал огромные кругляки в местной дровяной фирме, а потом до седьмого пота работал топором или электропилой.

До центрального отопления дома газом цветлинцы своим благосостоянием то ли ещё не дошли, то ли Загорье старательно сохраняло свою экологию в том виде, в каком его вручил Господь.

У всех домов, и возле дорогих викендов тоже, всегда лежали заготовленные поленницы для каминов, дым весело вился из всех труб Загорья.

На этом не кончалось исполнение божьих заповедей, направленных не на разрушение, а на сохранение.

В один из дней Штефан подумал, что всё своё благополучие, на которое ушли его лучшие годы, придётся отдать в никуда, прежде чем, в конце концов, удалиться в богадельню.

Это решение отчаявшегося Штефана заставило Бога более внимательно взглянуть на своё создание – Цветлин – и подумать, куда идёт это село с его упрямым мужским принципом.

В одно июльское утро Штефан сел в свой «Рено» и почему-то понёсся на юг, в Истрию.

Там, в древнем Поленсиуме, Пуле, время сохранило даже римский амфитеатр, построенный в I веке на главной дороге Виа Флавиа, не говоря уже о францисканских храмах и бенедиктинских монастырях.

Штефан въехал в Пулу, куда певец уже привёз Лару с массагетской царевной…

Путь в Нидерланды

Лару вывез из России дальний родственник, путь они держали в Бельгию, в крайнем случае в Голландию, Антверпен.

Тогда у Лары ещё была квартира на Северном Кавказе, которую она продала для денег на дорогу, сжигая все мосты для отступления.

В её раннем детстве семья, состоявшая из родителей, двоих сыновей и девочки, переехала в Северной Осетии из ущелья на равнину, в город Беслан, купив просторный кирпичный дом мощной старинной кладки.

Но в 2004 году в бесланской школе № 1 произошёл чудовищный по своей жестокости теракт.

Первого сентября нарядные, с цветами, дети, не только с родителями, но даже целыми семьями в три поколения оказались в заложниках: три дня без питья и еды, перевитые проводами от взрывателей, а потом убитые или искалеченные…

После этой трагедии ряд частных домов снесли, чтобы построить вместо пострадавшей две самые современные школы России.

Ларе тогда досталась однокомнатная квартира, потому что отец и братья никак не могли смириться с её избранником, с которым она жила уже несколько лет.

Не помогло даже то, что Лара ожидала ребёнка.

Она обиделась и кое-как выживала, но никогда не обращалась к ним за помощью.

Когда умер её муж, семья вполне искренне горевала о его уходе, как вообще бы горевала об уходе молодого ещё человека.

Лара решила, что эта двойственность могла иметь место, потому что они понимали, что одна с ребёнком она остаётся ещё менее защищённой, чем даже при нём, не имевшем работы в республике, вступившей в тотальную безработицу после развала советской промышленности.

В это время из-за границы появился тот самый певец, которого многие помнили в детстве в виде чёрного, как цыганёнок, со свесившимися на глаза кудрявыми лохмами, и ещё двоих таких же смоляных и лохматых брата и сестру – их было трое у матери, работавшей день и ночь, чтобы прокормить без отца эту буйную ораву.

Лара знала их с самого детства и, считаясь с этим дальним родством, заботилась о детях его беспутной сестры, которая и пила, и слыла наркоманкой.

Его сестра, чем труднее жилось, тем легче заводила детей, обещая им такую же бедность, если не большую, в какой выросла сама, – она не работала, как её трудолюбивая мать, а бросала детей на сердобольных окружающих, среди которых чаще всего бывала Лара.

Теперь с таким же смирением Лара взялась поднимать со дна певца, который поначалу пускал всем пыль в глаза, а потом сорвался и запил.

По его приезде на родину в некоторых газетах Владикавказа, и даже в Москве, появились статейки о нём как о барде, потому что он действительно имел концерты в Бельгии и раздаривал диски с этих концертов.

Вначале это произвело впечатление, но когда он неожиданно быстро опустился, стало невмоготу даже его друзьям детства, которые и сами-то едва выживали в трудное время российского разлома.

Верила в него только Лара. К тому времени ему удалось уже твёрдо поселить в её сознание картину относительного благополучия в европейской стране на социальное пособие для беженцев – не менее пятисот евро, а то и все семьсот, на которое и сам существовал, и даже не растерял своих сверхамбиций.

Лара жила с ребёнком на тысячу российских рублей в месяц, которые складывались из детского пособия, порой годами не выплачиваемого, и небольшой доплаты всем детям в городе после теракта в школе.

Но самое удивительное, что она научилась выживать на эту несчастную тысячу!

Певец морочил ей голову рассказами о Бельгии, о возлюбленной Natali, которую приобщал к искусству тем, что купил ей вечернее платье для богемных тусовок. А по пьянке признавался, что это та самая стерва и шлюха, которая всякий раз вызывала полицию и демонстрировала синяки от «российского бандита», как только он хотел с ней разобраться.

Он делал ей бесплатно ремонт, тратя все свои силы, необходимые для карьеры певца. На пути к вершинам богемы он много раз скатывался в тот самый момент, когда надеялся победить.

Лара поддалась на его мечту о Нидерландах, на его предложение ехать с ним, где он, снова встав на ноги, поможет встать и ей с ребёнком. Она продала квартиру и отдала всё до копейки в его распоряжение.

Певец купил поясной кошель, положил туда все деньги, и с тех пор с этой амуницией не расставался. Ещё он купил себе новые джинсы и майки, мобильный телефон и прочие необходимые для зарубежных гастролей атрибуты и обещал никогда больше не возвращаться в Беслан, кляня последними словами всех и вся: страну, свою малую родину и сородичей.

Он перестал пить, вновь взял гитару и запел, но с тех самых пор приобрёл над Ларой власть и тон, вначале покровительственный, затем всё чаще приказной, а когда они уже покинули Беслан и достигли Москвы, тон уже был неисправимо хамским.

Как оказалось, в певце бедное детство взрастило сильный комплекс неполноценности, который был особо грубо проявлен, как только в его руках оказались деньги Лары.

В канун их отъезда в мае подоспел день рождения Лары, он решил заодно отметить и прощание с родиной выездом на природу, для чего пышно заказал два микроавтобуса, угощение, и вся компания отъехала на берег реки.

Тут-то мы и познакомились с нею, потому что я была приглашена певцом с большой торжественностью как ещё одна личность из бесланской школы № 2.

Я захватила бутылку дорогого коньяка из запасов моего брата в нашем родительском доме, куда мы оба приезжали из Москвы.

Ни я, ни Лара не подозревали, чем обернётся для нас обеих эта встреча.

Певец сказал, что в Москве у него много возможностей, и предложенная мною помощь с приютом вряд ли потребуется.

На самом деле, едва появившись в Москве, он сбросил ко мне Лару с ребёнком, как балласт, и нырнул в какие-то московские глубины.

Через две недели он позвал Лару в дорогу, да так, что она почти бежала с ребёнком на руках, едва не падая, боясь не успеть к назначенному им времени.

А во мне осталась вполне ощутимая тревога за судьбу Лары и её ребёнка.

Встреча в Пуле

Уже неделю певец и Лара с ребёнком жили на полуострове, где хорваты испокон веков перемешаны с итальянцами, потомками тех римлян, что простёрли когда-то одно крыло своей могучей империи над этой землёй.

Но Истрия, как ничто другое, напоминала и русское, изначальное, из Киевской Руси, откуда славяне принесли с собой имя реки, которое трижды встречалось на их родине.

Истрия – явление исторически невероятное, потому что для Руси варварами всегда были те, кто шёл войной на неё, но сюда, во владения Западной Римской империи, однажды тучей пришли сами славяне.

Изначальная и утраченная родина иллирийцев, обитавших здесь до нашей эры, до римлян и славян, византийцев и венецианцев, венгров, турок и австрийцев – всех, кто претендовал на эту благословенную землю, родившую, кроме красоты гор и моря, людей, чей генотип состоял из смешения почти всей индоевропейской расы.

Даже кровожадная Медея, убившая своих детей от Ясона и собственного брата, как оказалось, именно здесь ощутила человеческую потребность в доброте и успокоении.

И это возвышенное чувство красоты вполне разделял Интерпол, считая Далмацию и Истрию самыми спокойными местами в Европе для международного туризма.

Древняя Пула, ставшая после всех своих мучений от бесконечных нашествий и завоеваний тихой гаванью, хранила минувшее величие Римской империи, открывая объятья всем, кто хотел прикоснуться к вечности.

И сюда же в девяностые годы прошлого столетия – время развала всего социалистического лагеря – хлынула волна новообразованных авантюристов всех мастей.

Купив визу от туристического агентства в Москве или в любой другой столице бывшего СССР, они имели свои виды на границу со Словенией, формально открытую для хорватов.

Дальше пролегал дешёвый и самый короткий путь в любую европейскую страну.

Среди прочих авантюристов был столь же заинтересованный в любой лазейке на пути в Нидерланды певец, который и завёз сюда хитрыми путями Лару с ребёнком.

Хитрый путь был открыт накануне вечером, когда певец после долгих стараний нашёл, наконец, способ примкнуть к группе, вылетающей по горящим путёвкам рано утром из московского аэропорта Домодедово на юг Хорватии – в Пулу и Пореч.

Теперь он рыскал по Пуле, чтобы найти путь в Словению, и ему подсказали, что надо перебраться в Загорье, где всего в километре находится граница со Словенией.

В кафе за столиком он попросил у мужчины, явно хорвата, зажигалку для сигареты – на самом деле, чтобы завязать разговор.

Ему повезло, это был Штефан, который зашёл выпить кофе и рюмочку векии[1].

Часть II
Приди в мой дом

Прекрасный Цветлин – мой мир и мой дом…

Из гимна Цветлина

Гости Штефана

– Будем же честны, граждане славяне и итальянцы, – громко произнесла удивительно красивая, светловолосая, идеального сложения девушка возле бывшего римского форума, ровесника христовой эры.

– А ведь если задуматься о том, что храм императора Августа использовали во времена социализма как зернохранилище, то разве в этом было больше кощунства, чем попасть в него авиабомбой от англо-американских союзников во Вторую мировую войну?! – вещала она, как экскурсовод, приставучему парню неславянской внешности, причём, на русском языке.

Шедшая впереди женщина с двухлетней девочкой удивлённо обернулась и засмеялась. Так они тогда и познакомились – Лара и Лена.

Вместе они прошлись по центральной площади Гардини, при этом к ним несколько раз приставали местные «чайки» – профессиональные ухажёры по всему побережью Адриатики в Далмации, и девушкам пришлось заинтересоваться выставкой «Разведение олив и виноградарство в античную эпоху», сделав вид, что сейчас же спустятся в выставочный полуподвал.

На самом деле они нырнули в крошечное кафе у старой ратуши, заказали себе по чашечке кофе, а малышке – взбитые сливки. Кто-то опять попытался пристать, но они дружно, по-русски, отмели его.

– Что ты здесь делаешь, Лара?

– Еду в Нидерланды, меня везёт мой дальний родственник.

– В Нидерланды? – заинтересовалась Лена.

И Лара рассказала свою короткую историю Лене, русской девушке из Сибири.

Штефан через небольшой промежуток времени тоже знал историю будущих бельгийских иммигрантов, ещё не видя Лары, не подозревая, что она вырвалась побродить по городу, чтобы прийти в себя от грубости и хамства певца, становившегося всё более труднопереносимым с тех пор, как они покинули Беслан.

Поздно вечером он привёз их в Вараждин, где ни в одной гостинице мест не нашлось от июльского наплыва туристов.

Массагетская царевна мгновенно приникла к душе Штефана. Едва только он взял её, как котёнка, на руки, чтобы отнести в свою машину, она крепко прижалась к нему своим крошечным телом, обвив ручками шею, чего никогда не делала с певцом.

Мать Штефана была известна сельчанам как самая добрая и сердечная женщина, особенно с детьми. Тогда ещё Цветлин был густо населён, детей было много, и все любили тётю Минкицу. Она собирала целебные травы и цветы, как древняя ведунья, и возила их на продажу в Словению. Стараясь прокормить двоих детей после смерти мужа, она продавала также разные деревянные поделки: ложки, лопаточки, половники.

Возвращалась Минкица всегда с полной торбицей за спиной, и дети Цветлина ждали её с нетерпением, стараясь помочь, а по дороге жевали розданные им гостинцы. Многие, кто был ещё беднее, находили еду и приют в этом доме.

Когда этот незнакомый измученный ребёнок доверчиво прижался к Штефану, и он услышал стук маленького сердца, что-то отозвалось у него из глубин души.

В конце концов, ему ничего не оставалось, как поздно ночью привезти их к себе домой и уложить спать, выделив Ларе с ребёнком спальню, а певцу – комнату с террасой над двором.

Как он понял, эти двое не были ни супругами, ни любовниками.

Но на следующий день всё будущее благополучие Лары в Нидерландах вмиг лопнуло, и началось то, что не могло присниться ей в страшном сне ни в Беслане, ни в Москве, ни по приезде в древнюю и роскошную, как мечта, Пулу.

С утра Штефан отвёз певца к тем, кто мог переправить его с Ларой через границу, сам же вернулся домой, не подозревая, что певец уже всё решил для себя и развернул широкую рекламную кампанию в гостильнице.

Он предлагал каждому «настоящую российскую жену», добавляя в это понятие, кроме чрезмерного трудолюбия, ещё и восточный элемент рабской покорности.

Обо всём этом Штефан узнал позднее от своего знакомого, к которому певец тогда обратился непосредственно.

В то же время певец намётанным глазом уже оценил ситуацию одинокого и вполне благополучного Штефана с особняком, усадьбой, хорошим автомобилем, поймав однажды его внимательный взгляд на Лару и заметив мгновенно возникшую детскую привязанность «пираньи» к доброму Штефану.

Он сделал надлежащие выводы, и ещё через день, когда уже была достигнута договорённость с теми, кто брался помочь перейти в Словению, попросил Штефана завезти его к своему парикмахеру, чтобы тот привёл его в более подходящий для Запада вид.

Штефан был так ошеломлён, когда увидел певца, преображённого почти в негра-альбиноса с белой гривой вокруг тёмного лица с широким носом, что остальное пропустил мимо внимания.

На самом деле гораздо важнее было то, что певец передал для Лары 350 евро и обещал появиться завтра, а сейчас он явно спешил всё по тому же пограничному делу.

Штефан принёс деньги Ларе, и та долго смотрела на них, разгадывая в этом символе гораздо больше, чем Штефан.

По-видимому, через какое-то время, оглядываясь назад, певец в результате своих нечистых помыслов вдруг открыл для себя, что ничего преступного ему вменить нельзя, потому что судьба Лары неожиданно для него самого складывается удачно.

Он не продал её подобно сутенёру, не бросил с ребёнком в чужой стране, он просто оставил её со всеми проблемами Штефану, судя по всему, приличному одинокому мужчине, что как нельзя лучше должно было устроить всех.

И навсегда исчезнув из Цветлина, он продолжал названивать ей весёлым голосом, демонстрируя родственные чувства и не остывавшую заботу о ней и «малышке», которую прежде называл не иначе как «пираньей».

Звонил он из Словении, якобы посаженный в тюрьму полицией, отобравшей все его деньги, затем позвонил из Голландии, ещё позднее он звонил уже из Бельгии, судя по его телефонной карте, номер которой она знала.

А Лара сидела в доме у Штефана, оглушённая шоком, в состоянии думать лишь об одном – не больший ли ужас ждал её, когда певец готов был не только продать её любому, кто снимет с его плеч заботу о ней, но ещё выпрашивал под свою опеку её ребёнка, которого порой, похоже, ненавидел?!

Штефан, вручив Ларе крохи от её средств, посланные заботливым родственником, не подозревал, кому помог выбраться из страны.

Про свои деньги Лара сказала ему не сразу, а только когда пришла в себя и обратила, наконец, внимание на хозяина дома, под крышей которого продолжала жить и пользоваться радушным гостеприимством.

Массагетская царевна уже постоянно висла на нём, весело смеялась, принимала подарки от всех, кто заходил проведать Штефана, и была вполне счастлива в его доме, как не была уже счастлива в своей маленькой жизни, ставшей такой трудной, кочевой.

Иво и Габриэл, цветлинцы

А потом пришёл Иво со своей улыбкой и сладостями, массагетская царевна полюбила и Иво.

Братья Иво и Габриэл, оба из когорты непримиримых противников графини, жили рядом со Штефаном.

Иво, с нежным, как у девушки, лицом, с вечной полуулыбкой, так сторонился всего чужого и чуждого, что отказывался где-либо работать за пределами Цветлина.

Ещё была жива мать Иво и Габриэла, когда Штефан взял его с собой в Австрию, где работа, на взгляд Штефана, была не бей лежачего, но Иво, вернувшись, пожаловался матери, что ему было невыносимо трудно.

Штефан, со всей своей ответственностью за всё, за что брался, не мог понять его, проще было решить, что тот не хочет работать, и больше никуда его не тянуть.

Однако со временем стало ясно, что Иво – человек Цветлина, со всеми его предрассудками, псевдомужскими принципами и заблуждениями. Оттого он не мог задержаться ни в Италии, ни в Швейцарии, куда ещё дважды кто-то всё же его вытаскивал для хорошо оплачиваемой работы каменщика.

Денег у братьев хватало, когда их приносил старший брат Габриэл, работавший в фирме, где шили чехлы для завода автомобилей.

Иво пил тихо и дома, с такими же смирными друзьями.

Габриэл пил шумно в любом баре, а если в своей гостильнице, то с другом громко пели там до полуночи.

Когда спускались все деньги, пригождался талант Иво вести домашнее хозяйство. В сарае у него всегда были традиционные осенне-летние заготовки: квашеная капуста, сушёные грибы, картофель, фасоль и прочее. Готовил Иво, как когда-то их мать, фантастически вкусно.

Друзья пили виноградное вино, принесённое от Томо или Симона, имевших лучшие виноградники в бывшем лесу графа Драшковича.

Иво не был ленив, наоборот, был способен работать день-деньской, он жил и делал всё, что необходимо для человека в этих горах, кроме ловли зайцев капканом и убийства кабанов.

Друзья приносили ему мясо убитого в соседнем лесу дикого кабана или ползайца, но уже разделанное, как из магазина.

Чувствовалось, что Иво по рождению пацифист, хотя и отслужил в Приштине солдатом в регулярной армии, но то было ещё бескровное время до распада Югославии.

Он не тронул ни одной куницы, которые в благодарность съели всех его кур, заведённых ещё матерью.

Иво убирал в доме, колол дрова, сам стирал бельё в их доме, который на фоне остального Цветлина выглядел бедным бунгало, но в нём была вся необходимая бытовая техника, в том числе стиральный автомат.

Из года в год он поддерживал огонь в огромной изразцовой печи старинной печной архитектуры, дававшей тепла больше всех других печей в селе.

Никто в своём новом особняке не мог повторить эту уникальную печь. Она обогревала дом так, что бесполезно было пытаться со своего балкона угадать, в каком состоянии находятся братья, если у них на морозе не вьётся дым из трубы и даже настежь открыта входная дверь.

«Эта печь настоящих мужчин», – похвалялся Габриэл, ни разу не разжёгший огонь в её очаге.

Иво готовил на ней еду и приносил очередное блюдо Штефану. Ни центр, ни гостильницу он не посещал, кофе, сахар и сигареты привозил ему Штефан. Однако для массагетской царевны в кармане у него всегда находились конфеты.

И всегда на нежном лице Иво, которого все любили за простодушие и непорочность, играла улыбка, полная природного обаяния.

Все знали, что Иво чист, как слеза Господа, и что весь его темперамент забрал Габриэл.

Как ни странно, но здесь присутствовала некая гармония, ибо в улыбке младшего брата было что-то от высшего, старший был ему полной противоположностью.

Габриэл на тот момент положил глаз на девушку, обслуживавшую его с друзьями-выпивохами в гостильнице, которая, возможно, и ответила бы ему взаимностью: Габриэл был красивым и соблазнительным для женщин.

Но когда однажды его приволок в бар один из друзей, и был он в пиджаке и туфлях с носками, а внизу на нём были шорты до колен, похожие на семейные трусы в цветочек, и подавать векию было бесполезно, потому что он и так уже ничего не соображал, а лишь мычал, девушка решительно и навсегда его отвергла.

Женитьба любого из братьев была бы катастрофой для обоих.

Их дядя, считавший себя обязанным после смерти родителей позаботиться о мальчиках, заложил во дворе фундамент нового дома, который теперь смотрелся как археологические раскопки ещё одного римского амфитеатра.

Габриэл не обращал внимания на ветхость дома, пока однажды во время своего ночного концерта не проткнул гитарой стену. Тут он заметил, что и потолок готов свалиться ему на голову. С тех пор в свободное от работы время одно занятие Габриэла – пить вино – сменяло другое – чинить бунгало.

Единственной особой женского пола в обоих домах долгое время была Мица, Мицика, шестнадцатилетняя собака Штефана, с великолепными зубами и шерстью, помесь ротвейлера и эскимосской самоедской лайки, белоснежный цвет которой бесследно утонул в чёрном. Но ничего от ротвейлера не было у Мицики в характере, она была слишком добра.

Мицика жила на два дома, как, впрочем, и кот: если первое блюдо они съедали у Иво, то за вторым приходили к Штефану, и наоборот.

После перенесённой тяжёлой операции эта мудрая собака смотрела на мир как из вечности. Она нисколько не злилась на Лару за то, что теперь не спит на втором диване в комнате Штефана, что её не возят на заднем сиденье автомобиля, как прежде, что она уступила все свои блага чужой женщине и ребёнку.

Мица умела радоваться за хозяина, с которым раньше делила не только его еду, но и его одиночество.

Даже на ветеринара, который ежегодно делал ей прививки, она не обижалась, а всякий раз доверчиво подходила поздороваться, и в это время он втыкал ей в шею шприц с очередной прививкой.

Лена и Марко

– Здравствуй, Лара, ты меня помнишь?

– Конечно, ты Лена. – Хотя Лара и не сразу узнала Лену, а только когда вгляделась в её измученное лицо и похудевшую фигурку.

– Ты изменилась! – невольно вырвалось у неё.

– Да, было от чего. Убежала из Ливии, вырвалась через наше посольство в этой самой Джамахерии. Да какие посольства, если бы сын хозяина притона не помог!

И она рассказала, как Манукян с Иосей Шифнером переправили её туда, пообещав большие деньги, как только завершится договор о работе манекенщицей, на самом деле они продали её в сексуальные рабыни.

Как в подвале день и ночь она обслуживала самых грязных феллахов, от которых воняло потом хуже солярки. Когда она воспротивилась, не имея больше сил выдерживать такую жизнь, её приковали к железной кровати.

Лена задыхалась, подставляя своё тело так, чтобы всё скорее закончилось, и мечтала умереть. Она впадала в транс, и снова в тайге двигался грузовик её отца, и она ждала его у окна, маленькая, с двумя хвостиками, уже без бантиков, когда они остались вдвоём после смерти мамы, и безработный отец в новой жизни ещё не спился.

– И что ты намерена делать? – спросила Лара, выслушав леденящий душу рассказ.

– Не знаю. В Россию нельзя, Иося с Манукяном найдут – убьют. Я и здесь их боюсь, у них повсюду агенты, такие же подонки, конченая мразь. Сейчас новую партию девочек отлавливают по Украине и России и переправляют в разные страны. Наши теперь по всему миру. А где найдёшь защиту?

– Давай к нам в Цветлин, пока тебя не хватилась полиция, – решительно сказала Лара. – Тот гуманоид смотрит на нас.

«Гуманоидом» был охранник высокого роста, наголо бритый, в чёрной форме. Он внимательно смотрел, пока они стояли в узкой улочке, напротив особняка российского посольства.

– Сейчас подъедет мой муж, и мы поедем к нам. Отдохнёшь, придёшь в себя, а там решишь.

Лена при слове «муж» удивлённо подняла брови.

– Да, да, муж! По дороге расскажу всё. Только уедем поскорее из Загреба. У меня ведь тоже ничего не получается с документами вовремя, хотя я теперь хорватская жена. Разные законы: у них на каждый случай выдают свидетельство о рождении, а у российского гражданина – один раз и навсегда, когда он родился, остальное его копии. И это только одна деталь. Замучились мы со всем этим!

Они спустились вниз по улочке к автомобилю Штефана. Тот вышел, чтобы познакомиться с Леной, вскоре они уже мчались по шоссе, ведущему на север Хорватии.

Лара не открылась, что, увозя несчастную Лену, она надеялась на чудо, какое произошло с нею. Тогда кто-то из цветлинцев найдёт своё счастье, а Лена – любовь и покой в Цветлине.

И едва Лена вышла солнечным утром к Брежанским горам, как по верхней дороге спускавшийся Марко даже зажмурился от видения – волосы у неё светились золотым ореолом вокруг синих, как цветы, глаз.

Позднее, когда Марко, совсем переставший пить, сел за руль, чтобы повезти её в Лепоглаву, Лена, увидев первое же придорожное распятие Христа, выбежала из машины, обняла его подножье и, как простые славянские женщины, разрыдалась в голос. Её узкая спина и плечи так содрогались, что Марко, не выключая мотора на трассе, где только и сновал Горан-полицай, выскочил за ней, чтобы поднять с колен и прижать к своей груди.

И это была вторая пара Цветлина, освобождавшегося от своего Принципа.

Ёжи и Кира

Ёжи-цветлинец когда-то захотел попасть в книгу рекордов Гиннеса и ничем иным, как пятиметровым стеблем конопли. Он вырастил такую коноплю и попал в знаменитую книгу, а вместе с тем попал на три года в хорватскую тюрьму за разведение марихуаны.

Выйдя из тюрьмы, он сразу оказался на войне – то с боснийцами, то с сербами.

Навоевавшись, он пил, иногда беспробудно, потому что было нечто такое, чего он, как ни старался, забыть не мог.

Ёжи погибал, пока полгода назад не вытащил из летней сутолоки возле Церкви Девы Марии Киру, растерянную, неизвестно как попавшую туда и неизвестно куда стремившуюся бежать дальше.

В этот зимний вечер они снова заехали в супермаркет под Бедней, над крышей которого всегда светился сакраментальный вопрос «ЧТО?». Ёжи набрал несколько бутылок пива, светлого и тёмного, чтобы пить до одурения.

Пока он ставил машину в гараж, Кира успела разжечь камин, они устроились возле него на полу, покрытом ковром, упираясь спинами в тяжёлые кресла, и пили бутылку за бутылкой. После пятой бутылки Ёжи неожиданно сказал:

– Всё ничего – и гашиш, и тюрьма, ушло и всё! Но я убил его!..

И заплакал, как плачут дети.

Кира уставилась на него, пытаясь лучше рассмотреть в отблесках каминного огня. У неё было чувство, что всё, что было до этого, того не было, а то, что есть сейчас, это продолжение её погибельной жизни последних лет.

– Кого ты убил? – вначале почти беззвучно спросила она, потом яснее осознав эту страшную для неё новость, ломавшую всю её нынешнюю жизнь, стала трясти его, повторяя: – Кого ты убил, отвечай, кого ты убил?

Она трясла его, он продолжал рыдать, пока наконец смог ответить:

– Маленького сербского мальчика, когда был снайпером. Он выскочил неожиданно и бросился к отцу. Тот уже лежал убитый. Я не знаю, как это вышло, но я убил и его!

Через какое-то время Ёжи наконец обратил внимание на то, что Кира съёжилась в кресле, притихла и странно смотрела на него, будто только что осознала.

– Я ведь тоже убила… мальчика… – И разрыдалась. – Я знала, этот человек обманул меня, а у меня не было даже крыши над головой!

Дед Киры был советским генералом, они жили втроём: дед, мама и Кира в самом центре Москвы, на Остоженке, напротив того места, где со дна водного бассейна вновь поднялся храм Христа Спасителя. В той большой квартире старинного двухэтажного особняка родились и Кира, и её мама.

В эпоху перестройки перемены стали косить старых фронтовиков, они быстро уходили один за другим. Умер и генерал.

Вскоре друзья стали предупреждать, что на такие квартиры в центре Москвы, со стенами метровой ширины, высоченными потолками, большой площадью, у нуворишей особый спрос.

Когда был объявлен капитальный ремонт дома, Киру с мамой выселили – «временно, на срок капремонта» – в какие-то хрущёвские трущобы, куда нельзя было вывезти ни тяжёлую мебель, ни книги их большой библиотеки.

Мама Киры в это время уже тяжело болела, её пришлось положить в больницу, откуда она ни в какую квартиру больше не вышла. С похоронами помогали все друзья семьи.

И теперь испытания продолжались самым жестоким образом: когда ремонт дома закончился, Кире квартиру не вернули.

Генеральскую квартиру очень быстро продали. Счастливчиком оказался сверхшустрый телеведущий одного из каналов центрального телевидения, который в своём интервью гламурному глянцевому журналу не смог скрыть горделивой радости, что стал владельцем старинной московской квартиры в самом центре столицы. Ко всем удовольствиям, она досталась ему без проволочек и совсем недорого!

А самым замечательным было то, что его окна смотрят прямо на храм Спасителя, словно это давало перманентное очищение от всех грехов.

Его передачи затрагивали самые больные для зрителей страны темы, которые цинично можно было считать модными, если бы не их жесточайший реализм.

Но, как в истинном шоу, к концу передачи всем всегда должно было становиться легко и радостно, как было заметно, легко и радостно становилось ему, телевизионному живчику, умевшему вовремя всё свернуть на нужной волне и так, словно он и вправду решил и эту проблему, и решит назавтра следующую.

Набив на этом руку, он весьма преуспевал.

И никогда он не обратил внимания на одинокую фигурку, которая в любую погоду жалась к высокому каменному основанию величественного храма и смотрела на его окна.

Кира смотрела на окна своего дома, где родились и мама, и она, и где они были очень счастливы, пока с ними был сильный и добрый дед. И глядя на эти окна, как в глубину прошлой жизни, она научилась беззвучно рыдать.

Зато её заметил молодой священник, но и он как человек, сопричастный современным российским проблемам через страдающую паству, не мог ответить, где и как ей жить дальше в родном городе, если у неё всё отнято и попрано.

Кира опять бросилась к друзьям деда, ей попался внук одного из них, удачливый бизнесмен, он обещал защиту и помощь.

Кончилось это тем, что Кира осталась беременной, а он внезапно уехал на деловые переговоры в какую-то европейскую страну.

Старинные друзья семьи, уже никакие в этой новой жизни, перезваниваясь по цепочке, передали Киру старому опытному гинекологу, старушка сделала ей аборт у себя на дому.

За это время ушлые менты того района, куда их выкинули из квартиры, продали её временное жильё как недостаточно оформленное документально. Кира попыталась найти правду, но ей пригрозили, что посадят в тюрьму за наркотики, которых она никогда не видела.

Так внучка боевого советского генерала стала асоциальным элементом в родной Москве.

Одна из той старинной цепочки друзей, Мария Владимировна, предложила Кире жить у неё с тем, чтобы квартира осталась ей, но Кира уже знала, что за старыми одинокими москвичами охотились банды чёрных риелторов, преступная вертикаль которых восходила к чиновникам всех уровней и ведомств до самого верха.

Кира уже не верила в возможность снова обрести кров, кроме того, любая попытка прописать в квартире, то есть дать ей юридическое право на владение, могла поставить и её, и эту беззащитную старую женщину под смертельный удар.

В таком полубезумном состоянии Кира случайно встретила бывшую однокурсницу, которая работала в турагентстве, и рассказала ей всё.

Та хорошо помнила нежную благовоспитанную девушку и искренне озаботилась её судьбой.

– Тебе надо уехать, Кирочка, причём как можно скорее, вот только куда?!

И тут же принялась отслеживать горящие путёвки, рассуждая, раз они на филологическом изучали старославянский язык, то Кире надо ехать в славянскую страну. И когда попалась путёвка в Хорватию, подруга всеми правдами и неправдами сделала необходимые документы, сама же и выкупила эту путёвку.

Они прощались в аэропорту Домодедово, обе плакали от сознания того, что несчастную Киру выбрасывает волной с родины в полнейшую неизвестность и, возможно, навсегда.

Так Кира оказалась в том месте, куда Бог уже направил её любимого.

А сейчас она билась в истерике, вернувшись к тому, от чего бежала, повторяя и повторяя:

– Я убила ребёнка! Он уже шевелился во мне… Не было дома… Никаких надежд…

Теперь испугался за неё Ёжи. Он вдруг понял, как они одинаково беззащитны в этом мире, и если они не поверят в искренность друг друга, то окружающий мир поверит им ещё меньше.

Он отнёс её на кровать, лёг рядом, обнял, и они заснули под потрескивание в камине сырых дров, тесно прижавшись друг к другу, как наплакавшиеся дети.

А из глубины измученных сердец уже поднималась мягкая волна успокоения.

И была это третья пара обновлявшегося Цветлина.

Бранко и Снежана

Из сорока лет, которые Игнасио провёл в Бразилии, последние тринадцать были кошмаром по имени Бранко, его младшего брата.

Как и все молодые цветлинцы, выплеснувшиеся в самые разные страны, он поехал в Италию, потом из Генуи отплыл в бразильский порт Сантос за кофе, каучуком, бытовой техникой, мягкой древесиной и прочим, чем богатая Бразилия снабжала Европу.

В том порту он вышел и на судно больше не вернулся. Вначале поработал на автомобильном заводе между Сантосом и Сан-Пауло, потом отправился рубить для целлюлозного комбината в Монте-Алегри, штат Парана, мягкую древесину фернамбука и ипекакуану. На заработанные деньги Бранко продолжал носиться по всей Бразилии от восточного побережья до западного мыса Педро.

В Пернамбуко он встретил то, что буквально свернуло ему мозги. Девушка была необычайной красоты, доставшейся от далёкой прабабки-кафусо, которая получилась от смеси индеанки из племени чиригуано, по-видимому, с последним голландцем, потому что на тот момент португальцы уже изгнали из Пернамбуко их всех до одного.

Красоты одной этой кафусо хватило на триста пятьдесят лет потомства, среди которого было много шлюх, даривших свою красоту морякам в портах восточного побережья.

Девушка спала с Бранко, но уехать с ним отказалась, считая Европу лоскутным одеялом своей индейской прабабки. А Цветлина на карте она не нашла.

Огорчённый Бранко хотел забыться в работе, грузил в портах палисандровое дерево для самой дорогой мебели в Европе, добывал с индейцами каучук из серинейры в бассейне реки Амазонки.

Там, в амазонском сельвасе, он заблудился.

Племя индейцев камаюро, куда он случайно попал, встретило его столь сердечно, что он снял с себя часы и золотую цепь и подарил одному из них, как оказалось, вождю племени. Вождь с тех пор заботился о нём, как о сыне.

Из молодых камаюро на тот момент никого не было, и Бранко некому было вывести из селения.

Если говорить об индейском плене, то это индейцы были в плену у буйного Бранко, который трижды бежал от гостеприимных хозяев непонятно куда, и каждый раз им приходилось отлавливать его в непроходимом сельвасе, где он мог столкнуться нос к носу с незнакомым оцелотом.

Через полгода появилась английская экспедиция, которой нужен был носильщик, и племя с радостью отдало Бранко в носильщики. Англичане вывели его к Трансамазонскому шоссе, откуда он уже добрался до брата. Тот работал архитектором в городе всё того же восточного побережья.

Их мать строила в Цветлине большой дом, похожий на викенд, на деньги, которые присылал Игнасио.

У Бранко, похоже, заканчивалось буйство крови, и он возвратился, чтобы жить в материнском доме вместе с братом.

Игнасио, издававший в Бразилии на португальском книги по архитектуре, печатавший сборники своих стихов, теперь всерьёз занимался живописью. Вернувшись, наконец, на родину, он постарался купить себе дом подальше от Бранко.

В это время из Словении тем же путём возвращался отряд болгарских женщин, которым когда-то помог Штефан. Это был настоящий криминальный роман, в котором Бранко использовал весь свой опыт амазонского сельваса, при этом взял в плен болгарское сердце Снежаны.

Но не скоро он выпустил свой дух буйства – часами висел высоко в небе на дельтаплане, обозревая, как ястреб, Брежанские горы.

Тогда Снежана не находила себе места, зная, что он висит и над Флорианом, где всего-то три дома, но где когда-то жила его первая любовь.

Он привил яблоневому дереву семь разных сортов яблок, это новое цветлинское чудо символизировало нынешнее состояние Бранко, твёрдо осевшего на родной земле.

И это была четвёртая пара нового Цветлина.

Давор и Аида

Когда юная Аида влюбилась в Давора, когда уже назад, в Казахстан или в Россию, для неё не было хода, когда целуя его левую серьгу в ухе и бриллиантовый пирсинг на волевом подбородке римского цезаря, она поняла, что любит этого мужчину безоглядно, как взрослая женщина, только тогда она узнала, что её возлюбленный – гробовщик!

Аида всю жизнь боялась покойников и смерть, как таковую.

Её родители попали в странную катастрофу, в ней подозревали их лучшего друга, с которым отец начал своё дело – автомобильный сервис и продажу.

Её единственный брат, бросивший из-за их с сестрой нужды последний курс юридического института, был убит при не менее загадочных обстоятельствах, когда с друзьями перевозил спиртное из России в Казахстан через границу.

Он был расстрелян в упор вместе с тремя остальными парнями, а огромная фура со спиртным словно растворилась в воздухе.

Всех её близких хоронил дядя по матери, но Аида не согласилась перейти жить в его семью, а с его же разрешения как единственного старшего в сильно поредевшем родстве, перебралась в Россию.

Она получила новый паспорт, гражданство, работала секретарём-переводчиком в небольшой фирме, хорошо зная языки: английский и немецкий, кроме, конечно, русского и казахского.

Но из года в год Аида лелеяла одну и ту же мечту – уехать далеко-далеко от пережитого ужаса туда, где нет смертей, где можно увидеть бессмертие воочию, прикоснуться ладонью к тёплой от солнца вечности.

И по туристической путёвке она вырвалась на Адриатику.

Давор встретил её на пути из Италии, когда она переходила ко второй части путешествия.

Сердце гробовщика дрогнуло от необычайной свежести личика Аиды, поразительно живой красоты жизни – у Аиды была яркая смесь матери-казашки и русского отца.

Восхищённый Давор похитил её у группы любознательных туристов и сам не представлял потом, как ему удалось влюбить в себя эту девушку.

Несмотря на мрачность его профессии, его ценили в Цветлине за то, что был он незаменим в самый тяжёлый час. Высокий, худощавый, очень сильный, он знал своё дело, нигде ему не обучившись, словно Господь поставил его бессменным часовым на границе жизни.

Если у остальных цветлинцев были сады и нивы, свои леса и участки гор, то у Давора был необычный сад на склоне горы, который весь день освещало солнце.

Он заготавливал землякам маленькие ладьи для большого путешествия в Вечность, провожая их на сельский космодром, откуда у них был прямой путь дальше.

«Дальше» Давора не касалось, жизнь после жизни он не исследовал, мужественно и честно выполняя свою работу на земле.

Кроме основного, он засаживал вечнозелёной туей и цветами последнее пристанище земляков, следил за порядком и чистотой всего кладбища, но, когда он выходил за пределы сада мёртвых, то был весьма жизнерадостным человеком.

Вечерами он играл с друзьями в карты, причём в Цветлине играли не на деньги, памятуя о графине Юлиане, а строго на престиж победителя, командами по двое игроков.

Друзья Круно и Бранко решили придать «гробарю» некоторую праздничность, прокололи ему левое ухо и повесили золотую серьгу. Не ограничившись этим, они украсили бриллиантовым пирсингом ямку на его волевом подбородке.

Украшенный Давор не знал, что так Бранко воплотил свою память о пирсинге на животе прекрасной бразильянки из порта Пернамбуко. С его чувством собственного достоинства он попросту не мог подозревать столь легкомысленного коварства даже у Бранко.

Аида вначале была до ужаса потрясена его профессией, но гробовщик был трогательно нежным возлюбленным, к тому же его чёрные ладьи простаивали закрытыми в сарае: никто в Цветлине не собирался в ту дорогу.

Давор всё своё время отдавал Аиде, и она забыла об обратной стороне человеческого бытия, а позднее на смену мучившему её чувству пришло иное понимание перехода из мира видимого в невидимый.

Он научил девушку не только уважать, но даже любить смерть как продолжение жизни, рассказывая о многих её таинствах.

Не раз бывало так, говорил он ей, что именно ему, а не падре, доставались последние драгоценные мгновения жизни, когда человек стоял уже за порогом, но что-то ещё связывало его с жизнью.

Точно так же много мертвецов живёт среди живых, одни – помогая, другие – отравляя им жизнь, объяснял он возлюбленной.

Со временем Давор, стоявший, как воин, у последней черты, стал казаться юной Аиде самым мужественным и сильным человеком из всех, рядом с которым она нашла забвение от своих мучительных воспоминаний.

И это была седьмая, самая счастливая пара в Цветлине.

И все любители belot

Цветлинские матери, вырастившие своих сыновей, чаще всего в бедности, теперь получали от них со всего света не только деньги на еду, ремонт или достройку домов, но и дорогие подарки.

Мариан прислал неграмотной матери Любице часы, да не какие-нибудь, а швейцарские, и теперь все цветлинцы считали своим долгом спросить её о времени. Любица, однако, быстро нашла выход: она протягивала вперёд руку и с лёгкой небрежностью произносила: «Посмотри сам!»

У цветлинцев были открыты не только души, но все входные двери были со стеклом и редко у кого закрывались на ключ. Воровство никогда не заглядывало в Цветлин.

Перед Рождеством падре обходил свои владения, кто не мог дожидаться его в доме, оставляли двери открытыми, и на их внутренней стороне появлялась очередная наклейка с образами и библейскими сценами.

Кто сколько мог, оставлял на видном месте своё пожертвование храму.

Католический бог, посещавший своих овец через падре, судя по отсутствию катаклизмов в Цветлине, был вполне доволен их набожностью.

Всех цветлинских мужчин можно было увидеть вместе, когда выпадал обильный снег, и они выходили на свою единственную дорогу, ведущую резко вверх от начала села до дома Штефана и дальше, в сторону ещё меньшего села за горой.

Туда, как замечали новые жительницы Цветлина, изредка поднимались роскошные автомобили, которых ничем, кроме как генетической памятью, нельзя было связать с чёрными, обрушенными временем, деревянными постройками.

И одинокий пёс, верный кому-то одному или всему селу, остался исчерпывающей фауной уже не существующего села. Ночами сквозь вой ветра прорывался его тоскующий зов, на который отзывалась сострадательная Мицика.

Цветлинца можно было встретить в любой стране мира, где ему подходила работа. Но сердцем цветлинского мужчины можно было овладеть только в Цветлине. Так устроил сам Господь, и он вполне нёс ответственность за этот порядок в судьбах своих подопечных.

Из Испании домой вернулся Милан с уругвайской женой Эстер и её трёхлетней дочуркой, которая неожиданно заговорила на хорватском, да так чисто, что все диву дались.

У Хорватии с Уругваем не было визового соглашения, поэтому в Цветлине они жили по визе, которую получили в Словении, куда выезжали всякий раз, чтобы продлить.

И это была по счёту пятая пара нового Цветлина.

Шестой парой были Звонко, Звонимир, и Оксана-украинка.

Время от времени наезжал Горан-полицай, проверявший срок годности виз, но даже Лене дружное цветлинское сообщество помогло не иметь проблем.

Одинокими пока оставались Матей, Франьо, Бруно, Фабиан, Даниэл и… обособленный Игнасио. Однако он был более, чем другие, цветлинец, потому что увёз цветлинский мужской принцип за моря и океаны в солнечную Бразилию, с ним же через сорок лет вернулся.

Кроме дома Иво и Габриэла, было ещё одно общежитие строптивых – трое братьев в большом двухэтажном доме с балконами и удобствами викенда, который издалека поддерживали средствами две замужние сестры и четвёртый брат, пожертвовавший собой для женитьбы, чтобы не иссяк их род по мужской линии.

В уютном холле этого сугубо мужского дома собирались цветлинские холостяки на ежевечерние турниры по игре в belot. Не обходилось, конечно, без векии, чтобы снимать напряжение игроков и болельщиков от большой игры.

Иногда, расчувствовавшись, они пели гимн, который когда-то написал влюблённый профессор, изгнанный из этих мест, – влюблён он был в жену мэра.

Но гимн остался, и любители belot вдохновенно пели: «Прекрасный Цветлин – мой мир и мой дом…».

Часть III
Зимой в горах

Лучше зажечь одну маленькую свечу, чем клясть темноту.

Конфуций, V в. до н. э.

Возвращение в Цветлин

В тот год Лара отбыла с певцом в Бельгию в июле, а в сентябре снова появилась у меня в Москве с ребёнком на руках, в странной одежде – мужских джинсах, мужской куртке – и с чужим баулом, в котором лежало «гарантное письмо» от какого-то хорвата, который подписью, заверенной нотариусом, обещал жениться на ней.

Но для этого, вероятно, как в русской народной сказке, она должна была пройти все препятствия на своём пути – в консульстве, в полиции незнакомого мне Загорья и ещё Бог знает где.

Оказалось, что в Москву она приехала, по сути, зря, исполняя закон, по которому после трёх месяцев нужно пересечь границу, можно сразу туда и обратно.

Законопослушный хорват не догадался или не захотел рисковать Ларой и ребёнком, чтобы пересечь её за гораздо меньшие затраты в километре от себя в Словению и обратно.

Нельзя было не заметить, что Лара постоянно говорила о хорвате, приютившем её.

И ещё я узнала об её истории с певцом, тут мы сошлись во мнении, что Лара была в большой опасности, которой избежала благодаря Богу и… хорвату, имя которого Штефан.

Она пробыла две недели и улетела, но теперь уже явно не в неизвестность. Вскоре она сообщила мне, что они поженились.

Не прошло и двух месяцев, как Лара вновь появилась с ребёнком на руках, в ужасном состоянии ума, в котором никак не могла понять, за что её выслала полиция, если она уже стала женой хорвата?!

Из-за их женитьбы она пробыла там вместо трёх, как положено по визе, четыре месяца, но визы у неё все равно не было.

Для новой поездки в Москву её хорват продал свой автомобиль. Это было невероятное благородство, если сравнивать с певцом.

И начались мытарства с консульством на нашей территории. Лара со своим гиперактивным ребёнком на руках, в предзимнюю слякоть, из Ближнего Подмосковья – пешком до электрички, метро до улицы Остоженки, опять пешком до хорватского консульства в Коробейниковом переулке!

Она словно отупела от всего и ничего не могла понять, что нужно и кому нужно то, что от неё требуют. И как она может делать заново российский паспорт с новой хорватской фамилией, если её брак узаконен лишь одной страной? И где брать новые справки, если она уже отовсюду выбыла, но никуда не прибыла?

Последние деньги мы отдали переводчику, уютно устроенному в своей квартире в Филях в полном согласии с консульством, посылающим к нему на дом весь поток переводимых.

А темнеет в ноябре-декабре в Московии рано – опять метро, электричка, пешком по бывшему дачному посёлку, ставшему коттеджным, где по улицам уже не ходят, а летают на иномарках – и никаких тротуаров!

Сотрудники консульства подавляли своим высокомерием, глядя на вынужденное отупение загнанных людей как на природное.

Консульство обрекло её на сидение в России в течение почти четырёх месяцев – без средств, без крыши над головой, с маленьким ребёнком на руках! Жестокость и равнодушие чиновников убивали нас. Мы, россияне, привыкшие к этому, но и по всему бывшему соцлагерю законы всё те же, лагерные?!

А я поняла, что Ларе нужен этот хорват. Ещё я чувствовала, что Лара уже коснулась где-то далеко, в каких-то горах, чего-то иного и страдает, не имея возможности вернуться туда. И это что-то совсем другого свойства, не имеющего никакого отношения ни к государствам, ни к их законам, ни к их холодным исполнителям.

Тогда я написала письмо послу Хорватии в России, в котором просила о помощи, выражала мнение, что у местной хорватской полиции какие-то бесчеловечные законы, наводила на мысль, уж не имеют ли они под собой на самом деле беззаконие, мешая людям воссоединиться и мучая их?

Выезд без промедления разрешили. Денег мы наскребли только на дорогу поездом, самым дешёвым, номер пятнадцать до Будапешта, в прицепном вагоне до Загреба, потому что понимали: у мужественного хорвата денег нет совсем. У нас, впрочем, тоже…

Но тут в Венгрии начали бастовать железнодорожники, и пришлось сидеть ещё месяц. И мы уже совсем нелогично подозревали во всём хорвата Штефана и его нерушимую привычку к свободе и одиночеству.

А Штефан тем временем обходил все инстанции, защищая своё право иметь именно эту жену и этого ребёнка. Кроме международных проблем, он имел ещё одну – у него не было денег.

В тот момент приехал молодой парень по имени Младен из партии одиноких, который работал в Италии в той же фирме, где когда-то работал Штефан, и застал Цветлин в процессе гадания – вернётся или нет «Штефанова русскиня».

Он собрал верных друзей, всех до одного женатых: Младо, Дражена, Ёжи и Ивицу, и тем же вечером они пришли к Штефану с вином и деньгами.

И уже назавтра Штефан прислал на мой электронный адрес билеты на самолёт.

Лара с массагетской царевной, которой в это время исполнилось три года, улетели.

Потом Лара рассказала, как, встретившись в загребском аэропорту, они втроём плакали. Кто-то из цветлинцев вёз их в горы, потому что своего автомобиля у Штефана уже не было. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, а массагетская царевна крепко обнимала Штефана за шею, пока после первого же автобана не уснула у него на груди.

В поисках утраченного…

После вылета Лары я тоже не осталась в Москве, а вернулась на нашу с ней родину, в Северную Осетию – Аланию. В южной части, за Большим Кавказским хребтом, началось новое испытание кровью во имя независимости.

И опять все мы с болью смотрели в сторону гор и круглосуточную программу московских телевизионных «Вестей» о разрушениях Цхинвала, страданиях и смертях.

Мой дальний родственник, пережив нечто невероятное, стал окончательно седым. Весь цхинвальский городской район, прозванный Шанхаем, был уже разрушен до основания, оставался целым только один дом, где внутри стоял он, хозяин дома, и смотрел, как солдаты грузинского президента Саакашвили наводят на него орудие. Через мгновение всё будет кончено.

Он закрыл глаза, ибо уже ничего нельзя было сделать, он был как капитан корабля, только вместо затопления его корабля – всепожирающий огонь обрушит дом, придавит хозяина тяжестью своих стен, балок, крыши.

И даже выбежать из дома не было ни времени, ни смысла. Единственно, о чём он успел подумать, – хорошо, что за день до этой войны отправил дочь с тремя маленькими внуками к нам на север, во Владикавказ. И всё!

Но через бесконечное мгновение убийственной тишины Иван Николаевич не выдержал, открыл глаза и увидел потрясающую картину.

Он говорил потом, когда уже мог смеяться, что из своего чудом уцелевшего дома наблюдал, как грузинские «НАТО-швили» удирали, бросая танки и даже личное оружие, потому что уже «шли русские».

И что в тот момент он наблюдал позор одновременно двух государств – Грузии и США.

В тысячный раз каждый из нас задавал себе вопрос – куда ушло то время, когда мы все любили друг друга, и неужели так быстро становятся другими?!

Неужели то, о чём спросил себя не в нашей эре Периандр, правитель Коринфа: «Что причина всего?», и сам же ответил: «Время!», именно оно разбросало нас и погребло всё лучшее, что было в нас?!

Югославия была моей первой зарубежной страной. Но прежде трое бдительных стариков из парткома снимали интеллектуальный допрос о последнем короле Сербии.

Я понятия не имела, мы все в СССР знали про Броз Тито, что в соцлагере он сам по себе, что умел выбрать золотую середину, никого не держал в железной клетке, заключил со всеми странами договоры, и югославы были значительно благополучнее нас. На зарплату они могли одеваться, покупать мебель, автомобили, и когда не хватало денег в стране, ездили на заработки по всему миру.

А наши люди на всей шестой части планетарной суши запускали первые в истории космические ракеты и едва дотягивали от получки до получки, брали в долг друг у друга, играли на работе в «чёрные кассы», куда сразу после зарплаты вкладывались, чтобы к концу месяца взять их на еду.

И потому в Югославию нас выпускали так же неохотно, как в капиталистические страны, чтобы не сравнивали…

То есть, если ты ещё нигде не был, в Югославию тебе не попасть, пока не съездишь всё равно куда: на золотые пески Болгарии, в Чехословакию, Венгрию, Румынию, ГДР.

Старики простили мне незнание – слишком невинный вид – и выпустили.

Я и диссиденткой не была, мне не довелось знать настоящих из них, а те, кого видела, были не чище карьерных комсомольцев, только смотрели в разные стороны.

В Далмации я впервые увидела Европу, и даже не современную, а в ретроспективе – с узкими старинными улочками римскую провинцию императора Диоклетиана, исчезнувшую Византию, коралловые острова в лазурном море.

За моей спиной с длинными волосами постоянно вились «чайки», словно я была продолжением моря, и мне хотелось написать о них повесть ради завораживающего названия «Далматинская чайка». А ещё мне казалось, что когда-нибудь я обязательно вернусь на Адриатику.

Но я вернулась уже не в Югославию, а в отдельно существующую Хорватию, и не на юг, а на север, называемый Загорье.

Потому что хотела прикоснуться к тому, что Лара не могла объяснить, но дала мне почувствовать.

Уж не то ли, что на данный исторический момент мы утратили?

Независимая от всяких кланов и продажных услужений журналистка, как перед Богом, я была открыта сердцем перед всем тем, что происходило с моей крошечной и с моей необъятной родиной. И для меня уже жизненно необходимо было прикоснуться сердцем к чему-то иному, что не приносит боли, а даёт покой!

Одни и те же обстоятельства в разные моменты бывают обставлены абсолютно по-разному. Памятуя весь кошмар с Ларой, я откладывала отношения с хорватским консульством. Да и российский ОВИР, с его вечными очередями, не побуждал к действию.

Однако мой паспорт неожиданно для меня сделан в срок, мне достался последний билет на поезд, хорваты в консульстве сама любезность, виза за полчаса, с улыбкой, потому что еду праздновать с друзьями католическое Рождество.

Что-то изменилось в нашей жизни или это кажущаяся эволюция нашего строя без определения и названия?

Но теперь можно медленно продвигаться вперёд, чтобы за окном мелькали города и страны, как в детстве, когда ехала с родителями. Я хотела видеть старинный Львов, медленно продвигаться по своей прежней великой и могучей стране, стране воспоминаний.

Но венгры в тот год вторично бастовали, прерывая международное сообщение, все поезда неделями простаивали на границе. Пришлось сдать билет и лететь самолётом.

Через два с лишним часа в загребском аэропорту я обнимала массагетскую царевну и Лару, знакомилась со Штефаном, шла к их новому автомобилю, рассматривала горы, викенды на вершинах гор и в узких расщелинах, эстакады и тоннели новой дороги к Словении, аншлаги с портретом неизвестного неандертальца, обнаруженного у них под Крапино в пятидесятых годах прошлого столетия.

Мы мчались на север, в глубокие горы, куда Бог воткнул этот самый Цветлин точкой, которой нет на карте.

Автомобиль Штефана летел по старой autoceste, тем не менее совершенно гладкой, без привычных российских колдобин.

Кредит, силки и чашка кофе

Когда Лара вернулась из Москвы, она не стала делать пустых признаний благородству Штефана, а быстро устроилась в Boxmark, фирму пошива чехлов для немецкого завода автомобилей. На работу, которая требовала большого мужества и сил: вставать в три пятнадцать ночи, всю смену строчить кожу, не разгибаясь, дважды по десять минут перекур, в любой момент могут без всякой причины выкинуть, чтобы набрать новых работников, за что основная фирма приплачивает.

Лара сразу же кинулась с головой в омут: взяла в банке кредит. Самое интересное, что заинтригованный клерк уже приехал к ним в дом с тридцатью тысячами кунов в борсетке, а потом, глядя в её самый настоящий российский паспорт, да ещё без всякого намёка на страну Хорватию, стал звонить шефу – можно ли давать хорватский кредит чужой гражданке?

Шеф ответил, если его чёрт уже принёс в такую дыру, из которой и с деньгами не выберешься, то можно.

Тот вручил их Ларе, она купила Штефану Peugeot. На этом красивая истории с кредитом закончилась и началось суровое сосуществование с «Загребачкабанком», его итальянским филиалом.

Вначале аннулировали кредитную карту, и всякий раз, начиная с начала месяца, хотя Лара получала зарплату в середине, банк присылал ей угрозы в роскошных конвертах, и всё чаще угрозы судом, причём, всё это за счёт Лары.

Зарплату свою она больше никогда не видела.

Зато на автомобиле Штефан мог вывозить её в полицию, для которой у Лары всегда не хватало какой-либо одной бумаги, встречал с работы, и поначалу со всеми своими «Мастер-» и «Маэстро»-картами они заезжали в супермаркеты, но потом всё реже и реже.

К моему приезду взаимоотношения с банком достигли высшей фазы враждебности. Мои друзья сидели «в минусах», без кофе и бензина, а со мной уже перешли целиком на содержание цветлинского милосердия, после того, как мы слегка попировали на привезённые мною доллары. Доллар у них, в отличие от моей страны, уже совсем не котировался – только евро и собственная валюта в виде куны, которая взбита непомерно высоко, как яичный белок в безе.

Если вначале мы повсюду заходили в бары и за чашкой кофе любовались каминами, рождественской и новогодней иллюминацией, то теперь они оба получали мешки конвертов и вечерами сверялись, у кого «минус» меньше для погашения, выстраивая хитроумные комбинации, как перебить эти кредиты новым, если уже аннулированы даже все банковские карты – и «Мастер», и «Маэстро»?!

Лара часто медитировала, чтобы выиграть в лотерею семь миллионов кунов, и навсегда разделаться с «Загребачкабанком», который уже грозил ей и во сне по ночам, но на лотерейный билет денег не было.

Штефана цветлинцы снова стали вытаскивать каждый вечер играть в belot – истинно хорватская игра в карты, откуда он приносил что-либо съедобное.

Приносили в дар, кто что мог: солонину, грибы, вино. Брат гробовщика приволок на спине огромный мешок картошки, мы нажарили её с хрустящей корочкой, и массагетская царевна сыто отвалилась от стола, поглаживая свой животик.

Когда мы шли по улице, открывались стеклянные двери и малышку угощали яблоками и апельсинами. По понедельникам нам часто дарили кофе в золотистом килограммовом пакете, когда работавшие в Австрии цветлинцы приезжали домой на выходные.

Штефану каждый отдал для дела свой лес, и он повсюду расставил капканы на зайцев, а потом регулярно ходил проверять их и докладывал нам о положении дел в лесу.

В эти капканы попадал то дикий кабан мордой, разрывая рабочий инвентарь, то серна ножкой, тоже не оставляя ни ножки, ни капкана.

И мы расстраивались то за пораненную ногу серны, да и за морду кабана, даже представить неприятно, не то что испытать. И зайцев было жаль, но они-то как раз и не попадались.

Мы могли стать вегетарианцами, если бы не Иво: он ходил к сестре за гору и приносил домашние мясные деликатесы.

Габриэл тоже состоял в деловой связи с «Загребачкабанком», но на свой кредит купил не автомобиль, а… свинью в готовом виде: колбасы, ветчина и прочие изделия – закуску на всю зиму.

Он пил в баре, как правило, не закусывая, зато мы часто в обед питались его кредитом. Таким образом, нам не прямо, но косвенно доставалось и что-то положительное от «Загребачкабанка», его итальянского филиала.

Массагетская царевна

В пути по извилистой горной дороге колеблется, словно тихо бьётся, сердце из красного бархата, вышитое золотыми нитями «Я тебя люблю» и подвешенное на шнурке возле лобового стекла.

Это всё, что есть у Лары, кроме воспоминаний, от отца массагетской царевны. А та и вовсе не помнит его, он умер, когда ей не было и года.

Однажды, в свои первые три месяца жизни, когда она не смогла достать ручкой выпавшую игрушку, она взяла её обеими ножками и подтянула к груди. Наблюдавший отец был изумлён и сказал, что не зря назвал её именем древней массагетской царевны Тамирис – его дочь не простая девочка!

Теперь эту малышку Штефан повсюду возил с собой, говорил с ней на хорватском, готовился дать ей свою фамилию, как только Лара получит гражданство. И не скрывать от неё правды об отце, но это позднее…

А сейчас они жили душа в душу – «тата» и проступившая из мрака одиночества крошечная девочка с сияющими зеленоватыми глазами, требовавшая ежеминутного внимания из-за буйного характера, сильная, фантастически выносливая.

Эта абсолютно бесстрашная девочка, делавшая в первый год жизни сальто в колыбели, теперь, в четыре года, делала его на мостике над речкой! Штефану, если не успел перехватить её, впору было зажмуривать глаза от её подвигов.

Неизменно весёлая, она начала говорить поздно, при этом исключительно на хорватском, а из русского произносила только «спасибо», старательно, уже как иностранка, хотя мать с ней говорила сразу на трёх языках – русском, осетинском и хорватском, и она всё понимала.

Как-то раз появились цыгане на грузовике, сборщики металлического лома. Штефан отдал им старую газовую плиту. Чтобы поставить плиту в кузов, им пришлось выгрузить роскошный детский велосипед, голубой, с колёсами из белой резины, а когда хотели положить его обратно, массагетская царевна вцепилась в него и подняла такой крик, что испуганные цыгане умчались, бросив своё имущество.

И теперь она, как гонщица из телевизора, в очках для подводного плаванья, в коротких штанишках, кудрявая и неустанная, как perpetuum mobile, носилась на нём по коридору, потому что в Цветлине не дай бог разогнаться на велосипеде по отвесно спадающей вниз улице.

В декабре мы точно так же всей компанией носились на автомобилях по дорогам Загорья – вверх-вниз, круто влево, ещё круче вправо!

В нарядных городах на всех дверях – рождественские веночки, на все балконы по верёвочной лестнице уже поднимался с мешком за спиной Святой Никола, наш родной Дед Мороз.

Напротив дома Штефана во дворе у Симона глиняный американец, в полметра ростом, с бутылкой рома в руке, по уши в снегу, как в золотой лихорадке на Клондайке. А от излюбленных хорватами белых лебедей с туловищем-цветочницей торчали только красные клювы, потому что самого Симона нет, он с женой-словенкой живёт в Словении.

Однако каждую весну его привозит жена на своём форде Fokus, и он с радостью вливается в холостяцкую жизнь с игрой в belot, вечерними бдениями с векией и гимном.

Но каждой осенью у него неизменная тысяча литров лучшего вина в Цветлине, красного, с чудным ароматом «изабеллы«! И этот «фокус» бывает похлеще форда его словенской жены.

В предрождественское время в Цветлине, как по всему Загорью, на каждом балконе, в окнах, домах и барах сверкающие праздничные гирлянды.

«Сретан Божич!» Вокруг – снег и вечная зелень, не знающая осеннего увядания, и радость от скорого Рождества Христова, которое мы, российские, тоже чувствуем как христиане.

Однажды по пути мы завернули в сказочно разукрашенный бар, манящий ароматом горячего кофе и теплом камина. В самом углу за столиком с мягкими диванами сидел человек наедине с трубкой, чашкой кофе и большим бокалом, вероятно, того, что Штефан обычно пьёт крошечными рюмками.

Штефан пояснил, это Игнасио-«бразилец».

– Тот самый, брат Бранко?

Он подтвердил и повёл нас к нему.

Массагетская царевна, как всегда, производила среди всех столов большой шум и уже пыталась пробовать напиток «бразильца», судя по всему, векию, и он, смеясь, заказывал ей сок, а нам капучино и коньяк.

Игнасио от долгой жизни среди креолов, мулатов, индейцев совсем иной, в нём таинство иного материка, индейского преображения.

В его маленькой картине маслом на стене в доме Штефана-пейзаж, которого, как он сказал, нет в Бразилии, как нет в Цветлине. И нет самого Цветлина, нет ничего другого – всё есть где-то в том лёгком предчувствовании, которое никогда не воплотится в действительность.

Мы с Игнасио прощаемся, отчего-то избегая смотреть друг другу в глаза, – у каждого своя страна, и реальная, и нереальная, каждому из нас никто не нужен, кроме всех сразу, вероятно, того, что называется общим словом» человечество».

Штефан и Лара

К моменту моего появления в Цветлине мои друзья уже создали противодействие тому, что до сих пор диктовала своей волей таинственная, никем не разгаданная графиня Юлиана, страдавшая или развращённая, сведённая в могилу тоской по сыну или цинично предавшая всё, что было свято.

Лара, не боявшаяся трудностей нигде и никогда, неожиданно для самой себя оказалась втянутой в тяжёлое и ответственное дело – развернуть Цветлин от его угасания к жизни.

Вся эта стратегия заключалась в том, что она полюбила убеждённого холостяка и изменила его дом, быт, даже привычки. Не только в Цветлине, но и во всём мире для миллионов тружениц это весьма трудоёмкое дело.

Однако путь к упрочению общей стратегии наметился тогда, когда она привезла с собой Лену. Вместе они, сами не предполагая того, нанесли ощутимый удар по Принципу, чтобы дать зажить Цветлину необычной для него жизнью, которая на самом деле является самой обычной.

С тех пор Цветлин разрастался не вширь, а вглубь каждого дома, разжигая погасшие очаги, создавая регулярность питания, искореняя пагубную привычку пить, неважно, на виду ли у общества в гостильнице, или в одиночестве от непонятной тоски.

Вечерние пары на единственной улице, теперь не спускаясь к гостильнице, а столь же приятно – от дома к дому – проводили время за чашечкой кофе и рюмочкой векии, обсуждая вовек не звучавшие здесь темы.

Под Новый год в горах выпал ещё больший снег, и все мужчины вышли чистить свою единственную дорогу. В домах женщины тут же принялись готовить угощение для встречи любимых с друзьями.

У Лары подошло тесто для трёх пирогов, тонких с сыром, над которыми необходимо произнести молитву.

Цветлинцы уже знали этот обычай древнего народа, прошедшего свой путь от скифо-сармато-алан через весь Восток и всю Европу – в Кавказские горы, для полного забвения и одиночества на долгие века. Это аланы-осетины, сохранившие своё сердце высоко в горах, от которых произошли мы с Ларой.

Здешние мужчины научились стоять торжественно и молча, как кавказцы, вокруг стола с тремя сакральными символами единства людей, слушая обращение к Богу этой женщины на незнакомом древнем языке – с молитвой о них обо всех. Уходя, они спрашивали, когда в следующий раз она будет готовить «священные колачи».

Лара поначалу кормила и Марко, и Славко, и Круно, и других одиноких, у кого обед чаще всего состоял из одной только векии. Те с видимым смущением стали приносить продукты и мечтать вслух, чего бы им больше всего хотелось съесть.

Теперь у многих был свой очаг. У Киры, ко всему прочему, на столе стояло большое блюдо креветок к пиву для того, кто зайдёт вместе с Ёжи.

Лена замерла у окна, посматривая иногда, как печётся сибирский пирог с рыбой. Она ждёт, и ей снова кажется, что сейчас из смертельных объятий тайги с её снежным бездорожьем вырвется, наконец, грузовик отца.

Он войдёт и поднимет её высоко-высоко на вытянутых руках, а мама ласково скажет:

– Иди скорее, отец, мой руки, всё стынет на столе.

Они сядут своей маленькой счастливой семьёй за стол, и Лена, как заворожённая, будет смотреть в синие-синие, всегда смеющиеся глаза отца.

И она заплакала от невозвратности той жизни в той стране.

Выстрел в спину Цветлину

Год назад многим приснилась графиня, причём, как стало известно позднее, в ту самую ночь, когда особенно неистово выл пёс из села за горой.

Мицика волновалась и из всех сил поддерживала его, от этого проснулся Штефан. Он тихо встал, стараясь не разбудить Лару, и слушал, стоя во дворе, зов пса, полный тоски и ужаса.

По дороге в заброшенное село уже наливались цветлинские виноградники, на скамейках напротив них допоздна засиживались за разговорами виноделы, и им казалось, что они ощущают движение соков в лозах.

Но на полпути к селу, где заканчивались виноградники, всё останавливалось. Дальше была пустота с доживавшим свою несчастную жизнь псом. Кто-то беспощадный, как время, погасил очаги, оставив полусгнившие оскалы домов и сараев. И некому было возродить движение жизни.

Сострадание жалостливой Мицики, долетая к одинокому сердцу, не побеждало тоску, и каждую ночь посреди ночи тревожил мир рыдающий по-собачьи голос.

Штефан вернулся в дом и попытался снова заснуть. И тогда ему приснилась графиня. Вид её был ужасен, Штефан во сне подумал, вот отчего воет пёс. Там её тёмное царство, и этот последний страж борется все ночи с нею или с её призраком.

В ту же ночь графиня грозила пальцем Ёжи, отчего тот, не просыпаясь, прижался к Кире и тяжело вздохнул, но вспомнить во сне ничего не мог.

Гробовщик увидел графиню, она пристально смотрела ему прямо в глаза. Он похолодел, но нашёл в себе силы отвернуться. И графиня, хохоча, выстрелила ему в спину.

Он почувствовал резкую боль, пришедшую со спины к сердцу, мгновенно покрылся липким потом и только тогда проснулся, томимый тяжестью не только в душе, но и во всём теле.

Выстрел, который прозвучал вскоре, полоснул по сердцу Цветлин, показав, что Бог создал его таким же, как создал всё остальное, где счастье и несчастье составляют одно целое, называемое жизнью.

Неделю спустя после ночного кошмара многих цветлинцев Лена с Аидой отправились прогуляться по дороге, ведущей вверх от дома Штефана. Лене нужно было сказать Аиде что-то очень важное.

Она прошла вперёд, потому что Аида, увидев во дворе Лару, которая вешала постиранное бельё, остановилась, чтобы ответить на пару её вопросов.

Отстав на минуту-две, Аида едва вступила за поворот, увидела невероятную картину: Лена с чрезвычайной быстротой мелькала между деревьями в лесу Штефана, явно стремясь наверх, а на дороге у синего «ауди» сидел на корточках человек и прицеливался в неё из пистолета.

Аиду он не видел.

Давор научил её не бояться смерти, она и не думала о ней, когда прыгнула на того человека, и её, оглушённую, словно взрывом, отбросило в сторону.

Она лежала, уткнувшись лицом в землю, и приходила в себя, не смея пошевелиться. Но была тишина, она подняла лицо и медленно повернула в сторону человека.

Тот сидел с окровавленной грудью и остекленевшим взглядом.

Она вскочила вся в крови, в его крови, и закричала Лене, она звала её, и сама побежала к ней в лес, карабкаясь так же, как прежде Лена.

И обе услышали выстрел. Человек с развороченным нутром, улыбаясь, выстрелил Аиде в спину.

Давор был страшен. Он сорвал серьгу с уха и вырвал из подбородка, как зверь, когтями, амстердамский бриллиант Бранко, оттого был весь в крови. Цветлинцы шарахались от него, Давор впервые был столь устрашающ в своей прямой связи с вопросом смерти.

Аиду он оставил на цветлинских женщин, в дом больше не входил и во двор не выходил. Он закрылся в сарае, где стояли его заготовки.

Несколько раз в сарай пытался проникнуть падре, но тот захлопнул перед его носом дверь.

Давор лежал в своей ладье и беседовал с Господом. Он не упрекал и даже не протестовал, он теперь боялся смерти – не своей, а её смерти!

Круно и Бранко уже давно выкопали могилу, но не там, где диктовал порядок, заведённый Давором, а в самом центре, напротив входа, причём оба, не сговариваясь, сразу направились с заступами к тому месту.

Лена почернела лицом, у неё открылось кровотечение, и все узнали, что она, оказывается, была беременна.

Когда перед мужчинами встал вопрос, куда деть автомашину мёртвого киллера, кто-то предложил перебить номера, перекрасить и наградить единственных, кто не имел своего автомобиля в Цветлине. В остальных семьях их было по два, по три и более.

Но братья решительно отказались, и не потому, что Иво никуда не ездил, а потому что не любил крови, и Габриэл тоже… предпочитал всему векию.

И когда уже зарыли киллера где-то далеко в ничейном лесу да так глубоко, чтобы дикий кабан не вернул его ни в каком виде снова в этот мир, вопрос об автомобиле ещё не был решён.

Решили его с подачи Горана-полицая, который вне службы был человеком, различавшим добро и зло.

Но это осталось государственной тайной Цветлина.

Ночное происшествие

Вечерами, отцепив от себя массагетскую царевну и пригубив с друзьями глоток-другой вина, принесённого Штефаном после очередной игры от любителей belot, я шла в свою комнату, чтобы за столиком у окна почитать из ноутбука что-либо из того, что заложила в Москве перед отъездом, или просто ощутить себя в ночном мире Загорья.

Отведённая мне комната располагалась в торце дома, из её окна я могла видеть только подножье Штефановой горы и развилку, днём по левую сторону были видны на горах и в низинах другие деревни, их сады, нивы и виноградники.

Я уже говорила, что вправо дорога вела только к цветлинским виноградникам, а дальше становилась тупиком, потому что, огибая гору, она шла к тому самому селу, которое ночами будоражило мир голосом своего единственного живого существа.

Тем поздним вечером отчётливо проскрипел снег под неторопливым, даже тяжеловатым шагом человека высокого роста, которого я увидела только со спины.

В цепи ночных фонарей улицы последний был вровень с торцом этого дома, он высветил человека, когда тот уже сворачивал вправо, и хотя он шёл не быстро, всё же чувствовалась его целеустремлённость.

Я знала, что зимой в ночи никто никогда не ходил в ту сторону, и стала ожидать, что он сразу же повернёт обратно.

Не дождавшись его возвращения, я заснула, как всегда защитив себя от еженощного перелая неведомого пса и Мицики музыкой из крошечного радиоприёмника с наушниками.

Перед рассветом что-то толкнуло моё сердце и заставило меня вскочить. Отбросив наушники, я отчётливо услышала скрип снега и осторожно прильнула к окну. Те же шаги, только ещё медленней и тяжелее при спуске.

Человек шёл обратно и нёс на руках что-то большое. Какое-то длинное тело было явно тяжёлой, но мягкой, полусвесившейся ношей, и было непонятно, это зверь или человек.

Где-то тихонько взвизгнула Мицика, но не залаяла. После того, как стих скрип шагов, установилась мёртвая тишина.

В коридоре мы столкнулись со Штефаном, каждому из нас было что сказать, и мы зашли в пустую комнату с выходом на летнюю террасу над двором.

Я рассказала о ночном походе человека и могла поклясться, что человек нёс или что-то живое, или то, что прежде было живым.

Штефан сказал, что он точно так же не мог заснуть, как и в ту ночь, когда бесновался пёс за горой, а всем приснилась графиня, подавшая каждому свой ужасный знак. И было это накануне убийства Аиды.

Быстро одевшись, мы вышли на дорогу и тут же увидели на снегу заледеневшие капли крови. Тонкая дорожка кровавых леденцов тянулась через весь спуск… к дому Давора.

После этой ночи никто не видел Давора сравнительно долгое время, чтобы цветлинцы могли оставить это без внимания.

И хотя в Цветлине строго соблюдается личная независимость человека и допускается существование личных тайн, всё же выяснение всех обстоятельств было поручено Фабиану, относительно не занятому и не очень пьющему.

Несмотря на то, что над домом Давора вился крепкий дым, этот цветлинский барометр состояния хозяина, дверь была захлопнута днём и ночью.

Фабиану оставалось пытаться проникнуть глазом в любое отверстие – сквозь щель жалюзи или окно на балконе второго этажа. Но все его старания были напрасны, пока однажды сам Давор не дал такую возможность, оставив приспущенными жалюзи.

Он сидел в холле первого этажа лицом к камину. В руках у него был лист бумаги, он явно что-то читал, возможно, написанное им же.

Эта картина сама по себе не могла удивить Цветлин, ибо Давор был почти философом, а после гибели Аиды мог стать поэтом, вторым Петраркой, чтобы вечно воспевать любимую.

Если бы эту картину не дополняло нечто удивительное: рядом с креслом сидел огромный пёс, внимательно слушал Давора и преданно смотрел ему в глаза, боясь пропустить слово. И, словно опасаясь, что может потерять Давора, держал лапу на его колене.

Фабиан доложил собранию любителей belot всё, что увидел, и мужчины приняли такое обстоятельство, как право Давора побеждать своё одиночество, потому что все точно знали, что Аида была и осталась единственной возлюбленной Давора, постигшего все человеческие пути и здесь, и там, куда она ушла.

Случайно я стала свидетельницей того, как Давор, всегда стоявший на той таинственной черте, за которой останавливается время, шёл на помощь другому такому же стражу, чьё безжизненное тело он принёс той же ночью.

Возможно, Давор, трагически потерявший свою любовь, был той щелью, сквозь которую мог проникать призрак в надежде сохранить безжизненный цветлинский Принцип.

Вдвоём они смогли победить графиню, но в какой схватке пёс потерял так много крови и едва не лишился жизни, знали только эти двое. Давор выходил пса, с тех пор они были неразлучны.

Отныне эта история как продолжение истории любви Давора к Аиде будет легендой Цветлина.

Открой своё сердце

Снег шёл все дни, и уже бесполезно было с ним бороться. В последний раз мы оставили автомобиль внизу, у подножья села, потому что ни на какой скорости наверх подняться ему было не под силу.

Мы вышли, чтобы идти пешком, оглянувшись, его не увидели – накрыло снегом. Внутри осталось висеть одинокое сердце…

Это было настоящее восхождение на гору. Но на вершине нас ждал пылавший поленьями камин, который растопил неожиданный гость. Это был Игнасио.

Его лицо смеялось в отблеске огня. В такую погоду, когда снег и сильный ветер, провода часто не выдерживают, гаснет свет.

Мы сели поближе к очагу, Штефан поставил на стол вино из виноградников Цветлина.

Пришёл Иво с жареной рыбой, покрытой дольками лимона.

Дым из нашей трубы созвал остальных, пришли все, нас стало много, и стол вмиг оказался накрытым для встречи Нового года.

Рядом спала массагетская царевна, подрагивая во сне, как щенок, набегавшийся за день. Она была единственным ребёнком в новом цветлинском обществе, когда трёхлетняя уругвайская полиглотка выезжала для обновления визы в Словению.

Каждый принёс всякую мелочь и положил под ёлку: конфеты, шоколадки, колечко от ключей с сердечком, пустую газовую зажигалку, перо ястреба и ещё массу бесполезных во взрослом мире вещей, которые утром должны были сделать её самой счастливой и богатой на свете.

Нынешняя зима в горах временами отрезала нас от мира, вероятно, для того, чтобы мы лучше ощутили самих себя.

Каждый, глядя внутрь, знал, через что прошёл и он, и другой. Здесь были все, кто мечтал или хотел изменить себя и свой мир. Но никто не мог знать будущего.

Когда весной я буду улетать, высоко в небе поднимусь с сиденья и направлюсь в хвост самолёта.

– Ты бежишь от своего счастья… – скажу я.

– Никто никогда до конца не знает, что оно такое, счастье, и где оно ждёт человека, – с тяжёлой печалью ответит Лена.

Ни одна таможня не смогла бы остановить её за то, что она тайно увезёт под сердцем, упорно стремясь найти утраченные черты прежней жизни там, где их уже не могло быть и не было.

Лене всегда казалось, что её счастье обретается где-то на той земле, куда она устремится, бросив Марко и Цветлин. Ибо опыт того, что дано изначально нам от Бога со страной, родителями, детством и юностью, в большинстве из нас сильнее всего – и страха перед опасными врагами, и благополучного существования на чужой земле, пусть даже с любимым человеком.

Но однажды Лена позвонит мне в Москву. Она будет не одна, с ней будут малыш и… Марко.

Он будет долго искать их по всей Сибири, а когда, наконец, найдёт, скажет только одно: «Пойдём в Цветлин!»

Я буду провожать их в аэропорту Шереметьево, слушая от Лены обо всём, что ей опять пришлось хлебнуть за это время от беззаконья наших изощрённо жестоких и лишённых всякой нравственности чиновников, и что она наконец поняла: счастье неповторимо, но оно имеет много форм и свои временные периоды. Для счастья нужна смелость духа.

В последний момент Марко подойдёт ко мне и скажет:

– Я знаю одного старого бродягу-бразилеро, он иногда сидит в гостильнице, молча дымит своей трубкой и кого-то ждёт…

Когда Бог создал больше одной души, то, казалось бы, он посеял хаос, ибо столько стран, городов, островов и материков, откуда не всякая душа может пробиться к другой.

Тогда Он стал создавать удивительные места, в которых можно залечить свои раны в сердцах и сознании, забыть свои унижения в той или иной стране, и создал Цветлин, куда стали прибиваться души тех, кто, несмотря ни на что, сохранил в себе нечто ценное в глазах Бога.

Нам кажется, что самое совершенное из творений Господа – это те места, где нет войн, лжи и воровства, а есть доброта и милосердие. Но для Него, вероятно, самое главное, что, несмотря ни на что, каждый сумел победить себя и встать после всех страданий и унижений.

Давным-давно мудрый Конфуций сказал, что величайшая слава человека в том, чтобы уметь подняться всякий раз, когда падаешь.

В ту новогоднюю ночь собрались все те, кто изменил себя и свой мир любовью, открывшие новый Цветлин.

Пришёл и Давор со своим верным стражем.

Были зажжены свечи: в память о нежной Аиде, единственной и вечной возлюбленной Давора, и с чувством надежды каждого из нас на будущее. И просто как свет, чтобы видеть друг друга в темноте.

Мы пили вина загорских лоз за тот Цветлин, который снял с себя все проклятья и комплексы, чтобы зажить простой человеческой любовью, которая есть основа всей жизни.

Мы сидели в глубине гор, защищённые от неспокойного мира, с его войнами, террором, глобальным экономическим кризисом – под вой ветра Штефанова леса и согревающее душу потрескивание дров в камине – в Цветлине, которого нет на карте, но всегда для всех и каждого есть близкий и родной фантом в необъятной Вселенной!

Январь-февраль 2009 г.

Хорватия, Загорье

3. Джоджр

I.

Джоджр был красавцем на оба полушария Осетии. Он восходил солнцем из-за Главного Кавказского хребта в течение полутора десятка лет, пока ему непостижимым образом выдавали бесконечные академические отпуска в вузе по нашу, северную, сторону хребта, словно он был кормящим отцом полутора десятка детей. На самом деле, я думаю, он был бездельник и лоботряс и носился, как конь, между обеими частями Осетии сквозь хребет.

И это длилось, пока педагогический институт не преобразовали в университет.

Тут-то Джоджр потерял интерес к учёбе – то ли колорит стал несколько иным, то ли он созрел для профессиональной жизни советского вундеркинда и решил завершить своё ученье, выйдя после исторического факультета журналистом, спецкором АПН у себя на юге.

Через много лет, когда он стал писателем, я сочла, что приложила к этому руку, потому что он оттачивал на мне свой талант к сочинительству, мороча мне голову своими сказками, довольно неожиданными для его личности, как бабочка на седле того самого коня.

Я только что вылупилась из уникального яйца – БМК (БээМКа), посёлка будущего в городе Беслане, который один из моих московских друзей, появившихся много позднее, расшифровал так: «Берегите Молодых Курочек». Для московского интеллектуального еврея это было нормальное толкование.

На самом деле это было довольно фешенебельное поселение вокруг первого в Европе по величине комбината, перерабатывающего маис в глюкозу: посёлок двухэтажных домов из ракушечника, коттеджей в английском стиле, который и строили тогда сами англичане. Клуб не уступал архитектурой шереметьевскому дворцу – с высоченными колоннами на фасаде и с такой же высокой ротондой в торце здания. За ротондой начинался парк редких пород деревьев с нашего и американского континентов и подстриженных кустов жёлтой акации вдоль дорожек, а в гуще парка – тихо журчащих лесных ручьёв.

Со стороны ротонды, в самом начале парка, был поставлен первый в Осетии памятник Коста, народному поэту, и не было ни одного ребёнка, который бы не карабкался по гранитной улочке с саклями к сапогам поэта.

А вокруг был необычайный микромир с розовыми и абрикосовыми аллеями, прудом и небом с яркими созвездьями. О моем мире Джоджр мог знать не больше, чем африканский абориген, тоже восходящий с утренним солнцем на небосклоне африканских девиц, жаждущих любви с не меньшим темпераментом, чем девицы с его факультета, которые, как говорилось, были все поголовно влюблены в него.

Закончив школу, я приобрела лишь единственный вид свободы – сменить среднюю школу на высшую. Диплом о любом высшем образовании в моё время был необходим каждому человеку, поэтому среди автономных республик СССР по высшему всеобучу Северная Осетия в конце социализма, имея четыре крупных вуза, была на первом месте.

На этом моя свобода заканчивалась, потому что никуда уехать далеко от родительского дома я не могла. До поступления на филологию ничего другого, кроме своей улицы, которую отделяли от берега Терека триста колючих метров поля, я не знала.

Родные колючки вонзались в мои нежные пятки, так и не мужавшие за лето, как не мужала моя душа, слишком открытая для окружающего мира, в котором мне особенно и нечего было постигать, кроме прочитанных книг, звёздного неба над нашим прекрасным садом и времён года.

Это означало: никакой тебе Москвы с университетом под покровительством св. Татьяны, моего ангела, а только факультет филологии – «Что может быть лучше для девочки?!»

Пединституты всегда заполнены домашними девушками, которых некуда деть до замужества – это советские институты благородных девиц без пансиона, с мизерной стипендией. Но такое никак не могло быть моей судьбой!

Родители к тому времени собрались на местожительство в Кисловодск в четырёх часах пути на автомобиле, откуда папа получил хорошее предложение. Они рассуждали так: пока мы с братом будем жить студенческой жизнью, в курортном городе можно подлечить маму, а главное, их отъезд и закалит нас, и в то же время не подвергнет особой опасности: мы на своей родине, среди многочисленных родственников, то есть не без присмотра.

По своей наивности они считали, что колючки, мои извечные враги, в Москве будут страшнее. На самом деле всё обстояло иначе, потому что именно на филфаке, рядом с домом я была подвержена большей опасности ввиду того, что неподалёку рыскал страшный зверь – Джоджр.

Джоджр – явление характерное со времён искушённого Адама. Вначале адамы искушаются одержимыми евами, затем, пресыщенные их опытом, становятся искусителями для юных девушек, и этот круговорот человеческой природы вечен.

Перед институтским обществом я должна была предстать инфантильным существом без названия, потому что слова «инфантилус» нет даже в латыни.

Сдана я была для обучения всему, что даст мне диплом, в обиходе – «корочка», и только потом, как сказали родители, я могу делать всё, что захочу: поступать в институты – литературный, кинематографический и даже в ремесленное училище на маляра.

К тому времени я буду самостоятельной, возможно, вырасту и стану похожа «не на осеннего цыплёнка, а на что-то более сущее» – мамин тезис…

На том и порешили. Они снялись с места, а я, оставшись в родной автономной республике, вынуждена была со слезами протеста поступить на местный филфак. Для проживания они определили меня в маленький частный домик под белой штукатуркой вблизи учёбы к паре стариков, которым я, по их просьбе, каждый вечер добросовестно читала Библию.

Так как я ещё не представляла из себя ничего такого – ни самобытного, ни приобретённого с опытом женского шарма, то, по философии окружения, должна была считаться с наличием в этом мире мэтра для юных девушек, всё того же Джоджра.

На гуманитарных факультетах о нём ходили всякие слухи. Когда он возвращался из-за хребта, из южной части Осетии, то все девицы с его исторического факультета надевали свои лучшие платья. Так гласила современная полулегенда.

Я слышала о нём постоянно, но это не занимало моего ума, я никогда не видела его, и мне было недоступно знание, что Джоджр приходил вместе с солнцем, чтобы осветить серое с колоннами, мрачное здание института благородных девиц, разбавленное небольшой группой юношей.

II

С раннего детства я мечтала о чём-то необычном в Новый год. В одиннадцатом классе на школьном новогоднем балу за костюм чёрного лебедя – фантазия и много чёрной туши на марле – мне был вручён приз, объявленный как «костюм папуаса».

Так разрушилась моя первая новогодняя сказка, но я упорно продолжала ждать настоящего чуда.

Через много лет я поняла, что мой второй в студенчестве Новый год был самым необыкновенным годом. Потому что в тот год появился Принц.

Он пришёл на лестничную площадку общежития, где спонтанно были устроены танцы прямо у комнаты Пожарной Лошади, с которой Джоджра связывала молва. Я уже говорила, что никогда ещё не видела его.

Этот крошечный бал на лестничной площадке с отдушиной лестничного пролёта и был моим первым балом, где Принц обозрел меня своими огромными глазами зелёного бархата, в центре которых вместо зрачков были зажжённые светильники.

По всей вероятности, он спросил обо мне, потому что тут же ринулся, и я в одно мгновение оказалась танцующей с ним.

Я видела его радостное изумление – откуда здесь такая девочка, о которой он почему-то не знал?! У меня тоже почему-то подпрыгнуло сердце, как будто его подняли в несуществующем лифте и сбросили вниз, на эту же площадку.

Вот он спрашивает обо мне, это видно и слышно, затем подходит ко мне, и я вдруг танцую с ним.

Затем он исчезает и становится неуютно, словно на ёлке погасли огни. К тому же мне одиноко, я впервые не с родителями дома.

Тут подошли старшекурсницы с его факультета и пригласили к себе в комнату. Это означало одно: так им сказал мой Принц или им захотелось сделать ему приятное, потому что это произошло на их глазах. Ещё нечего сказать, но что-то произошло в эту ночь на лестничном балу.

В эту новогоднюю ночь в мою жизнь с небес золотым дождём пришёл Джоджр.

И я пошла в комнату с праздничным столом в полном смятении, смущении и радости. Мы расселись, и он опять смотрел смеющимися глазами. Я не встречала таких глаз или не видела, чтобы они имели столько ампер радостного излучения. Может, это был, скажем, знаменитый взгляд Джоджра – что-то ведь должно было содержаться в нём, что делало его столь неотразимым для девушек?

А он между тем шепнул мне на ухо, чтобы я сейчас прямо из-за стола отправилась спать, а утром он постучится ко мне, и мы пойдём в кино. Мне понравилось, что я засну и проснусь, а Принц не исчезнет!

После полудня раздался стук, и я возникла на пороге со счастливым видом, потому что Джоджр рассмеялся и сказал одеваться для улицы.

Я в своём первом в жизни модном пальто из белого пушистого букле, мини-длины, с бантом под круглым воротничком, которое сшила по журналу мод моя тётя, он – в розовой сорочке и костюме песочного цвета, мы вступили в первый бесснежный, солнечный день Нового года.

От Джоджра веяло незнакомым миром, который начинался где-то за хребтом, где я знала, есть ещё часть Осетии, но Большой Кавказский хребет, который я осматривала каждое утро с крыльца нашего дома, скрывал от меня потусторонний мир.

Джоджр был необычен своим искренним смехом, густым, но резким басом, иногда напоминавшим рёв бизона, своими друзьями, иногда одетыми в его костюмы, которые справляли его родители, а он их сразу же раздаривал, оставаясь всегда в одном и том же, наверное, любимом, песочного цвета.

Это был ещё один экзотический плод на дереве моего воображения.

Справедливости ради следует уточнить, что сам по себе Джоджр занимал меня не всецело.

Таинство заключалось не только в нём, но и в мире, который стоял за ним как за фигурантом того мира. Он был ключиком в дверь, которая звала меня к будущей незнакомой и удивительной жизни, конца которой никогда не будет.

Южан я впервые увидела в институте. Среди них бывали и откровенные дебилы, но бывали и яркие личности с врождённым инстинктом всегда защищать тебя от кого бы то ни было, оттого они сразу же провозглашали себя моими верными друзьями. К тому же, похожие на древнегреческих атлетов Фидия, они дарили понятие живой красоты.

Не то что хлипкий Джоджр – глаза и усы на тонком древке тела, который, однако, необъяснимым образом, был в нашем студенческом мире заметнее всех, значительнее всех, известнее всех.

III.

Ничего не изменилось в моей жизни, кроме того, что на меня стали смотреть в фойе, на лестнице, и шептать: «Это та самая» – понимать следовало: «которая покорила Джоджра».

Рассматривали по-разному: как комара, ничтожество, хорошенькую девочку. И только моя подруга Темина – как роковую женщину, с придыханием:

– Ты дружишь с (самим!) Джоджром? Можешь его к нам в дом привести в гости (в её литературный салон, где нас будет трое – мы и persona grata Джоджр)?

Он охотно согласился, и я привела его. Он был скромен, прост, совсем ручной. Говорил с нами о литературе – о символистах, обо всём, что было нам интересно как филологиням, был мило снисходителен, назидал лишь в той степени, чтобы мы не путали его с собой, а чувствовали дистанцию как младшие и просто девчонки.

Он заразительно смеялся, сверкая ослепительными красками лица – яркие глаза, белые зубы под темнотой усов, и между нами была дружба, все были довольны друг другом.

Затем он опять надолго исчез, и я отвыкла от него. Я читала классику по программе, не испытывая никакого ущерба из-за отсутствия его устных сказок, которыми он пичкал меня на подоконнике – моём ежевечернем эшафоте.

И вдруг он снова объявился. Однажды вечером, когда мы, все восемь обитательниц самой густонаселённой комнаты, «ипподрома», уже лежали в своих допотопно узких кроватях, на подступах к общежитию, под окнами, раздался рык Джоджра, затем по коридорам его оглушающая поступь, которую слышали все от первого до четвёртого этажей!

Зика, моздокский самородок, танцевавшая во всех концертах индийский танец, вскочила с кровати и завопила на всю комнату:

– Вставай, одевайся, идёт твой Джоджр, сама расхлёбывай, а я хочу спать! Чтобы он не разбудил нас всех!

Как будто кто-то мог спать при его приближении.

Я опять должна была быстро одеться и обречённо выйти в коридор, чтобы предупредить грохот в дверь с рыком: «Выйди, выйди!» – как на пожар, осознавая, что Джоджр со своими манерами – мой незаслуженный позор, но от этого позора так просто не избавиться.

Я покорно забралась на подоконник, чтобы он не посадил меня насильно, и стала ждать душевных излияний по поводу литературы и её проблем. Ибо после мужского времяпрепровождения, как я понимала, должен был следовать целый фейерверк литературных излияний, как будто он вернулся из чёрных бермудских дыр, где изголодался и по литературе, и по слушателям.

И снова беснующиеся светильники в его глазах, а потом неожиданно и совершенно другим голосом вдруг заявляет мне:

– Вот придёт весна, зазеленеет травка, и ты станешь моею…

Мне стало страшно, в ушах всё стихло, как перед землетрясением. Мало мне было мучений от сидения на подоконнике рядом с комнатой «чинз»-невест с национального отделения?! Кстати, о них надо рассказать подробнее.

Когда они появлялись из всех сёл Осетии с целью получить образование, то начинали демонстрацию своих манер сельских невест. Лучшей манерой была у них стирка. Они стирали день и ночь – в здании без постирочной комнаты, без стиральных машин!

Но у всех у них в арсенале оказывались огромные тазы, словно они поступали на обучение вместе с ними. И они стирали, стирали.

Эти девицы вместе с тазами и дипломами въезжали обратно в свои сёла уже просватанными.

Все остальные девушки должны были или игнорировать, или подстраиваться, чтобы тоже выходить замуж не опозоренными.

Я тоже стирала, хотя не стремилась замуж. Но каждый раз, когда я вывешивала во дворе общежития своё постельное бельё, ни один южанин не проходил, чтобы не выразить удивления – ты и стирать умеешь?

И всякий раз мне приходилось с достоинством отвечать:

– Если умеешь стирать, необязательно выглядеть прачкой!

И они одобрительно кивали. Если бы я не стирала, они бы плохо думали обо мне.

Я считалась хорошей девочкой, а этот титул обязывал не нарушать привычного набора достоинств – приходить в общежитие не поздно и не просто быть чистенькой, а стирать, стирать, и чтобы другие это видели.

Сверх того, я стирала рубашки моего брата в его студенческом общежитии.

Но возвращаюсь к той сакраментальной фразе об опасности будущей весны для меня.

С того последнего сидения на подоконнике я обходила Джоджра весь семестр до летних каникул.

А он отлавливал меня, приходилось вновь и вновь сидеть и слушать его, но внутри было постоянное напряжение – этот стервец опасен, его надо избежать, особенно, как только приблизится весна.

Это напряжение меня вконец сломало.

Как только в воздухе запахло весной, я опустилась на ступеньку лестницы прямо у ног Джоджра, горько при этом рыдая. Проходившие мимо пораженно спрашивали у него, что случилось? Не зная, что отвечать, он участливо склонился надо мной и всё никак не мог уловить связи между давно сказанными словами и моим поздним рыданием.

Я была безутешна – Джоджр, с его громкой славой бесконечных похождений и дружеских попоек, был тяжёлой обузой для моей души.

Мои обильные слёзы были искренними: мне нужен был покой, я была маленькая, худая и нервная, мой вид и мои стенания, должно быть, пробудили в нём сострадание, потому что он положил на мою голову почти отеческую руку и прорычал, как добрый зверь:

– Иди спать, я не трону тебя!

С того момента я ожила, легко сбросив с себя великолепное платье джоджровской избранницы, стараясь больше не попадаться ему на глаза. Оно было мне не по плечу.

На мне была простая одежда – минимум юбочки и чулки из «Детского мира» на тонких ногах.

Стыдно признаться теперь, но даже по две пары, чтобы ноги казались толще. Это была моя женская тайна – толстенные вязаные чулки в резинку по паре на каждой ноге!

А весной я, как все маленькие птички, запела. Мне не нужен был Джоджр, мне нужно было солнце, весна, моё будущее, которое тоже сверкало, и в нём никак не просматривался этот буйный принц с его дружескими попойками и бесконечными женскими историями.

IV

Но счастливо встреченный год принёс много изменений. В первой половине лета мы проходили практику за городом пионервожатыми. Моя подруга Марина на сборы не поехала. Она была детдомовкой и практику проходила с самого детства: там старшие воспитывали младших традиционными способами, например, спустить кого-то в целях перевоспитания за «стукачество» или воровство в лестничный пролёт в тумбочке!

Мы были в лагере на положении солдат в воинской части, и она приехала нас навестить. Общество всколыхнула весть, что приехала Марина с «самим Джоджром!».

Она была как чеховская героиня – под белым зонтиком с какой-то немыслимой причёской, выкрашенная в золотой цвет, а этот ловелас в белом костюме – вылитый Марчелло Мастроянни в свои лучшие годы.

Меня в это время раскачивали на качелях математики, и мне было наплевать прямо с небес на Джоджра и на взбесившихся девиц, пытавшихся отгадать, к кому он приехал: к Пожарной Лошади, ко мне или сопровождал нашу актрису. Пожарная Лошадь, крупная мясистая девица из Пятигорска, тогда же высказалась, что Джоджр, как деньги занимать, так всегда приходит к ней, а в лагерь явился к… и назвала меня.

Она попала пальцем в небо, потому что мы с ним не виделись, и вообще меня больше занимал вопрос к родителям – отпустят ли в Москву со стихами, и как ухитриться перевестись в Литературный институт, чтобы они поняли, что роковое обстоятельство подлежало исправлению.

Затем было чудесное лето, в котором я открыла для себя Москву, пьянящий настой московского интеллектуального общения, читала стихи, носилась по музеям и просто по городу.

На родину я вернулась под новым именем Аланка. Так прозвали меня в столичном кругу друзей, которые заслушивались моими историческими фантазиями о древней стране Алании. Как и для Джоджра, история и филология были для меня единым пространством.

Но главное – это имя с самого начала изменило всю мою дальнейшую жизнь, моё осознание себя в окружающем мире. Вероятно, рождение под зодиакальным созвездием Близнецов должно было, дополнив недостающим именем – Татьяна и Аланка, обозначить отныне и навсегда некоторую двойственность моей души, и среди множества моих сложностей было ощущение от участия в жизни и одновременно наблюдения за происходящим как бы со стороны.

Я говорила себе: здесь я как Аланка не могу поступить иначе, а здесь я могу побыть просто Таней. Этот внутренний образ помогал формироваться моей личности. С тех пор при знакомстве я предлагала оба имени и неизменно выбирали второе, Аланка, как наибольшее соответствие моему образу, даже внешнему.

Со временем произошло полное слияние, я нашла саму себя, но в те годы это было новое, целиком поглотившее меня событие глубоко личного свойства.

А Джоджр, как оказалось, употребил это лето на то, чтобы открыть для себя… прелести Марины. Это была ужасная история, но самое ужасное было то, что потеря кем-то невинности с помощью Джоджра сказалась злым роком на моей судьбе.

Марина со своей трагедией на время стала, как и Джоджр, persona grata – её ситуация заняла всё светское общество института. Вечерами она то и дело оказывалась у окна на лестничной площадке и в качестве пай-девочки выслушивала советы сострадательных старшекурсниц. Огромный белый медведь в её руках, я привезла его из Москвы, дорисовывал портрет жертвы Джоджра, соблазнителя наивных девочек. От прежней актрисы с вечным бенефисом, который с рожденья уже был при ней, не осталось и следа. Её золотистая головка вызывала у всех желание погладить это дитя и защитить от таких мерзавцев, как наш проходимец.

Я чувствовала себя так, будто помогала Джоджру совершать его пакостное дело, по слухам, где-то на чердачном этаже и прямо на его светлом, песочного цвета элегантном пальто, которое справили ему любящие родители.

Мне было так стыдно, точно это был мой брат, и он опозорил наших с ним родителей.

Марина каждый вечер порывалась назавтра же уехать, выброситься в мир со своей сломанной судьбой, и все этажи, курсы и факультеты спорили и отговаривали – это был какой-то ужас.

С самого детства в моём сознании было чёткое понятие о возможностях и невозможностях для меня, моих ровесниц и подруг, лично я признавала строгие нравы, даже не понимая, что они строги. Поэтому со мной проблем быть не могло.

Но дальше последовало то, что об истории Марины узнали в Горном институте, где учился мой брат. Все его друзья шефствовали надо мной, и даже в моменты возлияний после сессий они не забывали прислать кого-нибудь в качестве проверяющего.

Проверяющий спрашивал, нет ли у меня проблем, вручал варенье и фрукты, привезённые друзьями чаще всего из Алагира, города в начале ущелья, где когда-то горные добытчики – бельгийцы скрестили сорта и оставили местным на века изумительную на вкус грушу.

Заодно они зорко присматривались, не обидел ли кто-нибудь меня из таких же прохвостов, какими, возможно, бывали и они, но только не с сёстрами друзей.

Это бывали серьёзные комиссии, из которых потом получились министры и другие государственные деятели, однако, тогда мне можно было их не бояться, я была вышколенным человеком и потому с большим удовольствием и без всяких задних мыслей и тревог тут же принималась за братские приношения.

Марина бросила меня к сентябрю, нанеся мне глубокую душевную рану. Я страдала от внезапного одиночества, приручённая нашей дружбой.

Другая моя подруга, рыжая Ламинка, жила далеко, в центре города, а Марина была всегда рядом, наши кровати соседствовали, ужинали мы или оставались голодными, если ничего не купили, тоже всегда вместе. Я привыкла делить с ней деньги, присылаемые моими родителями. Я делила с ней всё, что имела.

Однажды она налетела на меня на тихой улице, затащила в подъезд ближайшего дома, и мы обменялись платьями. Я натянула её платье и продолжила свой задумчивый путь в общежитие, а она в моём понеслась в театр, которым бредила, где подружилась с пожилой четой приезжих актёров.

Кроме привычки делиться с ней, как с сестрой, я привыкла всё решать под её влиянием. Для начала Марина перетащила меня в общежитие от старичков с Библией и окунула в комнату с восемью кроватями, самую перенаселённую, приучая жить буквально среди толпы, как жила она с самого детства в детдоме.

И это после того, как в Беслане, на берегу Терека, я жила в доме с отдельной моей детской комнатой и могла при маминых шагах быстро спрятать под учебник книгу. И мама всегда говорила:

– Ты совсем дикая, как же ты будешь жить среди людей, если постоянно закрываешься от всех?!

Но сейчас у меня было неприятное чувство раздвоенности. С одной стороны, на что могла надеяться Марина, она не была даже Золушкой, чтобы вырвать своего Принца из его окружения и привязать – к какому очагу? Скорее всего, это была проба любовного адюльтера для юной экзальтированной особы, не скованной никакими узами домашнего воспитания.

Только однажды раскрылась её тайна, когда она повела меня к своей матери, заводской работнице, жившей с каким-то новым мужем, из-за чего Марина оказалась в детдоме. Это было не военное время, в детдом попадали дети, лишённые матерей из-за пьянства, или, как Марина, ненужные даже собственным матерям.

Такой истории с Джоджром у меня быть не могло, было бы слишком много осложнений для соблазнителя.

Во-первых, у меня было много братьев, из них только один родной, старший, но зато двоюродных – девять, самых разных возрастов. Затем следовали дальние, а потом были те, с кем я выросла, – рыцари моей чести. Ещё были алагирцы, жившие в общежитии в одной комнате с братом, – это уже означало ущелье, через которое лежал путь Джоджра к себе домой на юг.

А один из моих двоюродных братьев, мой ровесник, мог привести своего закадычного друга, знаменитого бойца с Турханы – Серого. У того в бесконечных уличных драках было повреждено сухожилие, и он прихрамывал. Почти после каждой фразы он употреблял содранное у какого-то, явно большого, крупного дядьки-хохла слово «добре».

Я познакомилась с ним в доме у моего дяди, где и встретила свой первый студенческий Новый год: с друзьями этого брата и моими новыми подружками-однокурсницами, которых пригласила по просьбе первых.

Серёжа тогда выманил меня на лестничную площадку, чтобы потрогать мою тёмно-русую косу. Я стояла на верхней ступеньке в платье, по-старинному настоящем, только коротком, бальном платье – белом, с прозрачными оборками и большим лёгким шарфом, которое папа привёз из командировки в Москву, купил в ГУМе.

Герой уличных драк оглядел меня с головы до ног и восхищённо сказал:

– Ты настоящая принцесса!

С того момента он всегда был готов сложить свою буйную голову за мою честь – это я знала точно. И до конца жизни, пока его не убили, боясь его политического лидерства в республике, он держал меня в этом образе и выполнял всё, что бы я ни попросила. А попросила я однажды военный вертолёт…

Возвращаясь к Джоджру, следует сказать, что за любой проступок на моём севере мало бы ему не показалось!

А с другой стороны, мне было больно, что Джоджр оскорбил мою подругу. Я искренне переживала ситуацию, приняв, конечно, сторону Марины, за которую некому было вступиться: у неё не было семьи, братьев, фамилии с национальными традициями, к которой в таких случаях можно было воззвать. Это был тупик для моего сознания.

Понимая это, Марина и сама сочла, что она сделала что-то неправедное, даже по отношению ко мне, поэтому она бросила меня в нашей комнате среди чужих людей и сменила не только комнату, но и общежитие.

Джоджра я больше не встречала, он растворился в атмосфере настолько, что, возможно, я проходила сквозь его материю – желудок, шею и между глаз, которые, по всей видимости, на какое-то время погасли.

Я похоронила Принца в сердце без погребальных колоколов. За ним стоял сияющий солнечный мир – он был ласков ко мне, и моё сердце оставалось пушистым комочком, ответно ласковым ко всему миру. Словно для меня у мира была другая оболочка.

Я забыла об этих людях и жила своей жизнью, которая, несмотря на полученный урок, казалась бесконечной и полной ожидания в этой бесконечности только светлого, чудесного и достойного.

V

С тех самых пор Джоджра я увидела впервые в мой выпускной год, когда он со своей южной стаей шёл по старинному Александровскому проспекту, где демонстрировалась вся жизнь нашей столицы.

Он успел прочесть презрение на моём лице перед тем, как я гордо отвернулась и прошла стороной, остерегаясь его, как чумы.

Он обогнал, развернулся и возник передо мной, да так, что я икнула от неожиданности и выронила своё роковое презрение, потому что он внушительно произнёс, медленно вдавливая мне в мозг:

– Ты маленькая и очень глупая девочка. Вот станешь взрослой, поймёшь, что я ни в чём не виноват!

Я растерялась, и получилось, что мне преподали тему моей собственной глупости для дальнейшего осмысления.

К этому времени подоспела пора распределения нашей группы по стране и республике для преподавания русского языка и литературы, однако все понимали, что учить я не стану. Я пропадала на телевидении, на радио, блуждала со своими литературными настроениями – вся на виду, в то же время вещь в себе, и никому не понять, что бродило во мне внутри.

Милый старичок Лукашенко, профессор-лингвист, звал меня в аспирантуру, но я говорила, что мне хочется во все глаза смотреть на эту жизнь. Он рассмеялся и ответил, что у меня есть время и посмотреть на жизнь, и вернуться для науки к нему.

И, как когда-то в школе, все вокруг были убеждены, что мне больше всего пристало заниматься журналистикой.

«Место, где Макар телят не пас» – так называлась кампания в министерстве образования, куда поступил мой отчаянный заказ. Кто-то сказал, смеясь, там с ног сбились, ищут. И мне вправду нашли самое отдалённое горное селение Дзинага в Дигорском ущелье!

Все восприняли это как каприз избалованной девчонки или модную на ту пору романтику, почти отъезд по молодёжному призыву на строительство БАМа.

Я просила Дзинагу, потому что помнила её, там я каталась на лошади в туристических лагерях после девятого и десятого классов, где бывало пол нашей школы, нас знакомили с горами в спортивных лагерях.

Дзинага – это альпийские луга и Караугомский ледник, дома и низкие ограды из белого камня.

Наш выводок водили оттуда через перевалы в другую горную жемчужину – Цейское ущелье. Мой рюкзак носили мальчики, иногда я еле плелась, на крутых подъёмах сердце выпрыгивало. Сама я никогда не просила о помощи и не ныла, но все понимали слабость таких, как я, помощь была внутренним законом для сильных.

И вот теперь я одна возвращалась в тот дикий горный край, получив от жизни новый урок, но теперь по линии советской партийной системы.

Редактор городской комсомолки сама позвала меня, при встрече была очень ласкова, пообещала работу в её газете. Но при этом расспрашивала о… Джоджре. От неё же я узнала, что история с Джоджром имела продолжение.

Оказывается, Марина метнула в глаза своего соблазнителя порошок красного перца – огненно-красное, сжигающее, прямо на зелёный ослепительный бархат его глаз! Говорили, он взревел, как бык на арене фиесты.

Навсегда осталось для меня нерешённым – Марина была юным отважным тореадором или это была подлость – вместо клинка в самое сердце быка гасить светильники его глаз?!

Что нужно было знать газетной партдаме, я тоже не поняла. Джоджру в силу национального менталитета и не грозило жениться на русской Марине, да и вряд ли, имея такой буйный успех, Принц насильственно посягал на невинность этой девушки, которую даже не завоёвывал, она ни разу не сидела у него на подоконнике. Почему же всё это происходило, я не понимала.

Редакторше я ответила как будущий честный журналист всё, что знала, но без собственной оценки, только факт – да, возможно, это было, но я ничего не знаю. И о красной паприке для глаз я услышала только что от неё. На мгновение я зажмурила глаза, как от жжения, но более никаких эмоций.

Меня манила журналистика, при чём здесь был Джоджр с наперченными глазами и роковая Марина со своей зверской манерой мщения?!

После столь незаинтересованного отношения к нашумевшим городским историям мне было отказано в работе в редакции.

Всю последующую жизнь эта партдама будет чинить мне зло по непонятным причинам, вероятно, по моему невезению, что я вообще была знакома с Джоджром.

Много лет спустя, когда я спешила к юбилею А.С. Пушкина подарить моей родине версию кровного родства поэта с аланами, она более года препятствовала её публикации, пока не вмешался тот самый Серый, боец-с-Турханы.

Он больше не хромал, не употреблял слово «добре», а стал уникальным по своей сути обкомовцем, который остался навечно предан друзьям детства, юности и нашим идеалам.

Потом партдаму с позором выкинули из той самой газеты, куда она закрыла мне вход, восставшие против неё молодые журналисты.

А я волею судьбы, наоборот, стала работать на родине главным редактором газеты старейшин, решительно и бесповоротно объединившей север и юг Алании.

К тому времени я буду иметь свой собственный опыт познания, что любая подлость рано или поздно, но непременно будет наказана. Я наблюдала это собственными глазами и могла говорить уверенно. Сложнее было с такими людьми, как Джоджр.

Кто он был и каков? Никто не называл его мягким именем – Александр, все предпочитали обжигать и обдирать свой язык, употребляя фамилию – Джоджров, сократив её до прозвища. Возможно, это и подсказало подсознанию Марины выбрать для мести оружие жгучее, выжигающее.

Но тогда, в юности, для меня главным было то, что меня впервые обманули. Не как Марину – в личных взаимоотношениях. Меня предали – моё будущее, мои идеалы, мою любовь к профессии.

Джоджр, королевский отпрыск, стал корреспондентом Агентства печати «Новости» у себя на юге.

А моим прибежищем должна была стать первозданно дикая провинция Дзинага, где такой, как я, зимой в горах нужно было суметь выжить.

VI

Мы ехали с братом, который отвозил меня к месту добровольной ссылки.

Ни наши родители, ни он ничего не понимали. Первые сходили с ума от беспокойства, второй был удручён моим самопожертвованием ради этого назначения.

Почему и зачем, если я все уши прожужжала про литературу, если в Москве меня ждали маститые преподаватели поэтического мастерства?

Поэт Сергей Наровчатов посвятил мне в Литературном институте двухчасовой семинар, на котором я читала мои стихи, а потом он сказал своим студентам: «Понимаете, этой девочке нужна Москва, нужны все вы!»

Так что же со мной случилось?

Мама была безутешна:

– В Дзинаге должны преподавать люди серьёзные, привыкшие к горным условиям. Ты обязательно опозоришься и опозоришь нас! Ты осенью замёрзнешь прямо на улице, как осенний цыплёнок. Ты ещё не человек, только вздор и романтика!

– Глупая ты, лучше бы я тебя отпустила в Москву! – причитала она.

Папа молча курил, потому что они воспитывали меня так, что если во время колхозного сезона я появлялась у них в курортном городе Кисловодске, где в центре города была богатая старинная библиотека с читальным залом, а рядом в кондитерской – роскошное огромное безе, они сразу же возвращали меня в колхоз. Что всем, то и тебе, не имей привычки убегать от трудностей!

Я возвращалась в моздокский колхоз, где меня ждал суп из жирной утки и лапши.

Правда, были ещё горы арбузов и звёздное небо, место моих прогулок. Я ложилась на траву, а невдалеке слышался смех и песни филологинь:

О поцелуй же ты меня,
Перепетуя, в кончик носа,
Я тебя очень сильно люблю…

Всё же назначение молодого советского специалиста – дело государственное, и это следует признавать, так что по своей сознательности родители не могли волевым решением отменить моё назначение.

Пока они, устав от моего упрямства, оставались в недоумении, так и не решив, как быть со мной, подошёл срок. И я отправилась в путь в сопровождении брата.

В дороге он продолжал меня переубеждать, просил подумать о родителях, злился: это не по городу носиться от читалки до общаги, не с книжкой целыми днями валяться на диване, я должна подумать о родителях, я – зимой в горах!

Тем временем мы проехали Дигору, затем въехали в Чиколу – последний крупный пункт перед глубоким Ирафским ущельем. В отделе районного образования уже знали об обвале в горах, там погибли дорожные рабочие и их горный мастер.

Наш путь был прерван. Пока не расчистят горную дорогу от камнепада, Дзинага будет прочно отрезана от остального мира.

Тут меня стал выпрашивать директор школы, но заведующий районным отделом образования посмотрел на меня и сказал:

– Нет, эта девочка в школу не пойдёт, я знаю, куда она пойдёт…

И направил меня в редакцию местной газеты.

Значит, судьба – она и в Чиколе судьба, быть мне отныне журналистом.

Брат же употребил остаток времени, чтобы найти украденную из нашего города в это село невесту, сестру его друга. Оказалось совершенно невероятно, но их сад примыкал к территории редакции! Так опять был найден выход с моим проживанием в семье.

Для потомства из этого дома это была неожиданная радость: они уже сидели у меня на голове, а я раздаривала свои жёлтые и красные носки, которыми запаслась накануне в Москве.

Брат успокоенно уехал, а мне постелили в комнате с детьми.

Свернувшись калачиком под новым небом, я тихо заплакала и перед тем, как забыться сном усталости от длинной пыльной дороги и слёз, выплеснула в чужую ночь:

– Джоджр, какой же ты стервец, Джоджр!

VII

Ираф, Миг-Моей-Юности! Я обретала свою романтику среди редакционных будней – их иногда скрашивал Рамазан-Ромашка, как называли в редакции юного наборщика нашей газеты. Его зеленоглазые с узкими личиками сёстры и я были похожи, как четыре капли из одной пипетки, и когда он вёл весь наш выводок в кино, никто не пересчитывал, а принимал меня за «девочку Таваоста».

Однажды он привёл мне светло-серую лошадь. Не скаковую под английским дамским седлом, да и скакать мне, к слову, было не в Булонском лесу.

Я отправилась в центр села, где разъярённый от невиданного в его райцентре поведения шофёр рейсового автобуса стал в бешенстве кричать вслед: «Сейчас же слезь с лошади, ты же девушка, как тебе не стыдно!»

Невежда, он не знал об амазонках – прабабушках своего племени савроматов, сарматов, алан – весь этот длинный ряд предков.

Я заехала в школу, где жили мои однокурсницы, попавшие туда по распределению, там же стоял во время летних учений военный полк.

Командир одобрил меня в седле, подтянул подпругу, и за Чиколой я поскакала по полю к дороге, которая вела за холмы, в соседнее село.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Векия – крепкий напиток типа бренди.

Вернуться