Гарольд Лэмб
Феодора. Всевластная императрица Византии

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

* * *

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЮСТИНИАН, император.

ФЕОДОРА, императрица.

ПРОКОПИЙ ПАЛЕСТИНСКИЙ, историк.

БЕЛИЗАРИЙ, солдат.

АНТОНИНА, его жена, актриса.

ИОАНН ИЗ КАППАДОКИИ, экономист.

НАРСЕС, евнух и слуга.

ТРИБОНИЙ, юрист.

АНФЕМИЙ ИЗ ТРАЛЛ, архитектор.

СВЯТОЙ БЕНЕДИКТ из Монте-Кассино.

* * *

Тот, кто надевает царскую мантию, нелегко отказывается от нее.

Феодора – императрица Византии

Глава 1
Дворец у цирка

Сначала видны лишь размытые очертания человеческой фигуры, спускающейся с гор. Петр Саббатий неторопливо идет по берегу быстрого Вардара к морю.

Петру Саббатию, должно быть, лет восемнадцать, но он всегда выглядел старше своего возраста. У этого варвара, выросшего в горной деревушке, дружелюбные серые глаза, длинные косматые волосы и искреннее стремление услужить другим. Его круглое румяное лицо и высокая, несколько нескладная фигура так и светились здоровьем, но в них не было и тени изящества. Теперь этот крестьянский сын, направлявшийся в город в надежде получить образование, вел смирного мула с навьюченными на животном одеждой, книгами по юриспруденции и учениями отцов церкви.

Кто-то заметил, что Петр Саббатий верил всему, что говорил себе сам, а это было так необычно в то смутное время. С собой юноша вез письмо от дяди Юстина, прибывшего в Константинополь в одежде пастуха и с краюхой хлеба на дорогу уже после того, как гунны под предводительством Аттилы совершили разбойный набег на земли в окрестностях долины Вардара. Судя по всему, Юстин проделал когда-то такой долгий путь по двум причинам: во-первых, после набега наступили тяжелые времена и, во-вторых, крестьян забирали в армию на смену германским наемникам.

По крайней мере, так сказал посыльный, вручивший письмо Петру. Само письмо, аккуратно начертанное на куске пергамента, гласило: «Привет сыну моей сестры Флавию Петру Саббатию в деревню Тауризиум, недалеко от Скупия на реке Вардар». Далее стояла простая подпись – Юстин. Однако посыльный купец, везущий восточные пряности, камфару и сандаловое дерево на продажу в города на Дунае, передал Петру то, что полуграмотный дядя не смог написать.

Этому уже почти позабытому всеми человеку исполнилось пятьдесят лет, а у него все еще не было законного наследника. После долгой службы на границе Юстин добился почетного поста командира личной стражи благословенного императора – выгодного и достойного для себя места. Поэтому он и решил воспользоваться своим счастьем, чтобы дать Петру городское образование. Ему, верному служаке, уже слишком поздно садиться за книги, а от сестры он узнал, что у Петра есть небывалая тяга к знаниям. Если молодой человек преуспеет в науках, то Юстин позаботится о нем и подыщет ему достойное место. Если же нет, что ж, вреда все равно не будет. Передав Петру слова Юстина, торговец камфарой вручил ему подарок от дядюшки – пегого мула.

Мул не произвел должного впечатления на Петра. Мать уверила его, что Юстин, который ушел в город примерно в его возрасте, был чрезвычайно хитер, несмотря на отсутствие образования. Петр понял, что дяде понадобился молодой пытливый ум и человек, умеющий читать, чтобы помогать ему в новой денежной должности командира и судейского патриция. Мать также предупредила сына, что Юстин ни за что не расстался бы с пегим мулом, если бы не вознамерился получить взамен больше стоимости животного. А Петр больше всего на свете мечтал общаться с мастерами старой науки, свободно цитировать стихи Катулла о прекрасной девушке или оспаривать заявление Аристотеля о том, что высший человек движим лишь этикой. Нельзя сказать, что Петр хотел стать философом, то есть в античном понимании этого слова, человеком, любящим мудрость. Он слишком долго прожил на ферме. С оптимизмом самоучки он мечтал приобщиться к волшебному миру книжной науки в городе, чтобы в уединенной келье городского сада, поросшего роскошными деревьями, его слуги обращались бы к нему «господин» в знак уважения к ученому сану.

У речного истока на мощеной дороге стоял верстовой камень. Петр с волнением прочел цифру, сообщившую ему о количестве шагов, оставшихся до Нового Рима-Константинополя, города императора Константина, в котором сходились все земные реки (так говорилось в путеводителе). Чтобы отметить выход на береговую дорогу, Петр поставил мула в конюшню, а своего мальчика-слугу отправил в дом у дороги, где торговали вином.

Вдали мерцала длинная темная полоса морской воды. Море тянулось до самого горизонта, и то тут, то там мелькал алый парус. Стоя под сводами беседки, Петр глядел на корабль, плывущий в сторону Константинополя. Рядом находились лошади с мокрыми от воды мордами, а люди на незнакомом наречии спорили о ценах на товары. Напротив беседки остановилась повозка, запряженная белыми мулами, с посеребренными бортами, украшенными блестящей золотой буквой «В». По пятам следовали вооруженные всадники – и это было странно, ведь из повозки вылез лишь бородатый варвар, который громовым голосом попросил пива. Вероятно, это германский наемник, сопровождающий на восток повозку прославленного Виталиана.

Заметив навьюченного мула, солдат с гривой желтых волос подошел к Петру, держа в руке стакан, и дружески расспросил его об имени, звании и месте назначения. Узнав, что тот в одиночку едет от самых северных гор, огромный командир захохотал и заметил, что только крестьяне путешествуют пешком, в его же повозке полно свободного места. Петр тоже рассмеялся, поскольку германец говорил на вульгарной латыни, проглатывая окончания.

– Юноша, – промолвил добряк, – привяжи мула к моей повозке, сам полезай внутрь, и мы быстро доберемся до нужного места, а заодно и поболтаем. Как тебе это?

Петр согласился, однако сказал, что тяжело нагруженный мул не сможет быстро передвигаться. Петру всегда доставляло удовольствие поболтать с людьми, и даже с этим готским воином с тяжелым мечом, который явно намеревался обобрать его после наступления темноты.

– Освободим мула от груза, и он побежит быстрее, – решил воин, прихлебывая из стакана.

Петр поблагодарил его и начал было отказываться, но тот уже допил пиво и кликнул своих провожатых, отставивших стаканы и бросившихся разгружать пегого мула.

– Не благодари меня! – взревел гот. – Смотри, как быстро он пойдет.

Не успел крестьянин и глазом моргнуть, как всадники вскочили на коней и тронулись в путь. Развеселившийся гот взгромоздился на сиденье с прощальным криком, и повозка тронулась в путь, уводя за собой пегого мула. Всадники скрылись за поворотом, даже не оглянувшись. Инстинктивно Петр бросился за ними. Его душил гнев. Но, увидев, что взоры всех присутствующих обращены на него, он остановился и побрел обратно к своим пожиткам. Не зная, как догнать вооруженных всадников и потребовать назад мула, он смирился с потерей и по дешевке продал свой громоздкий багаж, выручив за него несколько серебряных монет. Однако книги юный отрок оставил себе и дал их нести слуге, когда они вышли на главную дорогу. Петр хладнокровно размышлял про себя, что ему придется прошагать много нелегких километров, прежде чем впереди замаячат стены Константинополя.

Петр Саббатий совершал свое путешествие по берегу моря в 500 году от Рождества Христова. Согласно старому римскому календарю, это был 1254 год от основания Рима на холмах в болотистой местности над Тибром. Однако в течение последних веков другой, Западный Рим перестал быть властелином мира и управлялся Теодорихом и готами. В то же самое время на востоке расцветал Новый Рим – оплот культуры, который постоянно осаждался полчищами варваров, продолжая хранить величие былых поколений.

Мать говорила сыну, что этот год – поворотный в истории, так как пятьсот лет назад родился Спаситель, а еще через столько же лет должен наступить конец света, когда мертвые встанут из могил, а на земле воцарится власть дьявола.

Феодора родилась примерно в тот же переходный год. Рождение дочери у циркачки с Востока не привлекло ничьего внимания. Но когда девочке исполнилось пять лет, она предстала перед собранием мужского населения Константинополя.

Незадолго до начала скачек на ипподроме, когда все мужчины заняли свои места, чтобы обменяться новостями и сделать ставки на арене, уже подметенной и смоченной водой для колесниц, произошло незапланированное событие. Откуда ни возьмись появились три маленькие девочки. Их головы украшали венки, и те же цветы покоились на их сплетенных руках. Дети преклонили колени перед толпой в центре огромной, залитой солнцем арены. Никто не обратил на них особого внимания.

Затем вперед выступил официальный глашатай. Его громовой голос перекрыл гудение толпы. Он заявил, что дети взывают к прасинам (зеленым – цирковая партия). Отец девочек – сторож медведей, по имени Акаций, работавший у прасинов, умер. Мать снова вышла замуж, чтобы было кому заботиться о детях. Но ее новому мужу отказали в должности сторожа медведей. И теперь дети умоляют прасинов даровать ему это место.

От прасинов, сидевших на скамьях, не последовало не единого ответа. Присутствующих больше заботили состояние скаковых лошадей и подбор наездников-прасинов. Скачки – единственная отдушина в их нелегкой жизни. Кроме того, прасинов уже кто-то подкупил, и место сторожа было занято.

– Этим вы спасете детей от голода! – рявкнул глашатай.

– Нет! – раздались крики. – Что вы там говорите о медведях? Уберите отсюда детей.

Прасины не проявили ни малейшего интереса, а почтенный глашатай не захотел драть глотку и попросту удалился. Девочки, которых научили, как себя вести только в одном случае, теперь не знали, что делать.

Внезапно с противоположной стороны арены раздался оклик:

– В чем дело? Неужели прасины отказывают детям? Неудивительно, ведь они вышвырнули бы на улицу собственных матерей, если бы только они у них были. Идите сюда, девочки, идите скорее сюда!

Это приглашение прозвучало с верхних ярусов под портиком, недалеко от пустующей императорской галереи. Кричали венеты, противники прасинов, никогда не соприкасавшиеся с последними, так же как синее море никогда не встречается с зеленой травой; на скачках, политических собраниях или в уличных боях две враждующие группы выступали друг против друга, а так как прасины отказались помочь девочкам, это решили сделать венеты.

Испуганные дети упали на колени среди разбросанных цветов.

– Ваш отец может ухаживать за медведями. Сюда!

Девочки поспешно поднялись и побежали по арене к тенистому портику. Затем на арене появилась группа акробатов и изобразила живую пирамиду, и вскоре о происшествии забыли, а три девочки, Комито, Феодора и Анастасия, попали под крыло фракции венетов.

В этом величайшем из городов мать девочек не могла сводить концы с концами, ведь она была родом с дружелюбного сирийского берега, где поделиться хлебом не значит проявить милосердие. Естественно, женщина старалась изо всех сил. Неизвестно, что случилось с ее последним мужем, но циркачка через некоторое время исчезла с ипподрома и вскоре появилась в театре. Там она зарабатывала деньги, отдаваясь разным мужчинам. Вначале Феодора помогала матери, нося за ней скамеечку, когда та выступала на сцене. Потом, когда ее старшая сестра Комито стала достаточно взрослой и привлекательной, Феодора выходила с ней на сцену, одетая в тунику с рукавами, какие носят рабыни. Вскоре девочка поняла, что может рассмешить публику. Этот искушенный народ быстро пресыщался игрой на флейтах, танцами и хоровым пением; людям хотелось немного искреннего смеха.

Феодора стала маленьким клоуном: она падала со скамьи, запутывалась в летящих одеждах танцоров и раздувала щеки, получив затрещину. Ничего другого ей не оставалось – ведь она не умела ни играть на флейте, ни танцевать и развлекала публику этими невинными шалостями.

В то время на сцене ипподрома выступала знаменитая, абсолютно слепая цирковая собака. Она умела считать и, более того, среди зрителей могла указать на обжору или дамского угодника. Если бы все это делал человек, то публика бы скоро заскучала, однако незрячая собака пользовалась небывалым успехом и приносила заработок своему дрессировщику. Таким образом, Феодора заслужила славу, подобную славе слепой собаки.

В семье девочки все женщины зарабатывали на хлеб, развлекая мужчин. В то время ни одной достойной женщине не позволялось посещать скачки, представления актеров или пантомимы. И все же никто из членов семьи Феодоры не добился того успеха, каким пользовалась вышеупомянутая собака. Поэтому Комито начала учиться развлекать господ. Феодора, со своей изящной фигурой, тонкими чертами лица и пышной гривой черных волос, не умела вести себя столь раскованно. Помогая сестре на сцене, она привлекала к себе внимание, лишь отпуская шутки, заставляющие публику хохотать. Злые языки говорили, что никто никогда не заставал Феодору врасплох.

Для десятилетней девочки было бы естественно краснеть и опускать голову, когда мужские руки ощупывали ее тело под одеждой. Однако лучше помогали улыбка, какая-нибудь колкость и бегство. Нахальство всегда действеннее слез. Когда Феодора взбиралась на праздничный стол и, задрав платье, проходила между пирующими, то наградой ей были хохот и одобрительные крики, и это уберегало несовершеннолетнюю актрису от приставаний увальней слуг, ожидающих за дверью своих хозяев и всегда готовых задрать женщине платье.

Говорят, юная распутница снимала одежды при каждом удобном случае, насколько это позволяли сделать традиции театра. Она раздевалась сама. Жизнь Феодоры, подобно жизни слепой собаки, зависела от нее самой, и ей удалось добиться известной славы в этом утонченном городе. Живя с матерью, девочка усвоила два правила: никогда не отказываться от звонкой монеты и смеяться, когда тебе причиняют боль.

Если бы, как все жительницы Востока, она могла танцевать с летающими мечами, благовониями или покрывалами, то, возможно, стала бы популярной. Если бы у нее был нежный голос жительницы греческих островов, то она могла бы исполнять известные песни и, выступая на пирах аристократов, получать за свое пение золотые монеты. Но у Феодоры не было таких способностей, зато она обладала богатым воображением и сообразительностью. Феодора уже не могла выступать в роли шута. Зрелая пятнадцатилетняя девушка, пусть даже и необычайно стройная и изящная, не может потешать зрителей, получая оплеухи. Она не обладала пышными формами западных женщин и не могла привлечь взора богача, демонстрируя грудь и бедра. Ее красота была хрупкой, неуловимой: бледное нервное лицо, блестящие темные глаза – наследие сирийской крови, густые брови на мраморном лбу. Однако мать девушки уже увядала, а Анастасия еще не расцвела. Феодора чувствовала ответственность за семью, а на счастье уже почти не надеялась.

Обстоятельства превратили ее в городского изгоя. Актрис почти на законном основании принуждали становиться проститутками, обслуживая зрителей, закон не защищал их, запрещая брак с достойными гражданами, если только в дело не вмешивалась церковь, да и то в случае, если женщина какое-то время вела безгрешную жизнь. Тот же самый закон запрещал ее детям другую деятельность, кроме работы в цирке, если только ребенок не рождался после милостивого искупления, дарованного церковью.

Поскольку Феодора оказалась прикованной к арене, гигантский ипподром стал ее величайшим врагом, ведь она уже научилась различать любую враждебность по отношению к себе. В этой массе кирпичных аркад и мраморных стен таилась сила, которой не могла противостоять ни одна женщина низкого происхождения, лишенная протекции влиятельного покровителя. Это была власть мужчин, собравшихся со всего Константинополя, по своей прихоти наделивших ее отца лишь должностью циркового сторожа.

Ипподром – сердце Константинополя. Он тянулся четверть мили выше уровня моря, и на его мраморных скамьях могли разместиться шестьдесят тысяч зрителей, а когда колесницы начинали бег над кронами деревьев и крышами домов, то ипподром мог вместить и того больше. Вся эта людская масса ревела от восторга, наблюдая за бешеной скачкой повозок, запряженных четверкой лошадей, охваченная азартом и на несколько часов забывающая о жестокой реальности. Вдоль стены, разделяющей беговую дорожку, сияли памятники римского величия, настоящий бронзовый Колосс – гигантская нимфа, держащая в протянутой руке воина, древняя колонна из переплетенных змей города Дельфы и мемориал позабытым египетским фараонам. Там также была огромная статуя ныне царствующего императора. Но толпа обращала больше внимания на таблички с именами знаменитых скаковых лошадей и на статую наездника, обессмертившего себя тем, что двенадцать лет подряд выигрывал на скачках.

Теперь из маленьких Ворот смерти уже не выносили тела. Игрища языческого Рима, изувеченные борцы и мертвые гладиаторы канули в Лету после того, как власть в городе перешла в руки христианской церкви. Два века изящества, пролетевшие со времени основания города, положили конец бесчисленным человеческим жертвам, которых сжигали на кострах или бросали на растерзание диким зверям, и дракам взбешенных животных. Теперь уже охотники убивали медведей и других диких зверей на арене ипподрома. Однако выходцы с Востока, подобные Феодоре, не получали удовольствия от кровопролития и жестоких игр, как во времена римлян. Ипподром стал местом сборищ всего мужского населения города. Женщинам приходилось делать ставки дома и узнавать результаты скачек уже после их окончания. Арена служила местом встреч двух фракций, собраний городского населения. Там сообщалось о триумфах и восстаниях.

Удивительно, хотя в Константинополе удивляться чему-либо могли лишь варвары, но ипподром располагался напротив стен Священного дворца, откуда шло управление городом. Из пышного дворца можно было даже пройти коридорами, через часовню в Кафизму или императорскую ложу, здесь царственная особа могла наблюдать за окончанием скачек или слышать крики разочарованной толпы. Старая поговорка, гласившая, что Бог говорит устами народа, утратила свой смысл теперь, когда волю Божью доносил до людей патриарх церкви, но, несмотря на это, вопли толпы на ипподроме порой повергали императора в бегство.

Несколько лет назад Феодора слышала пугающие крики: «Дайте римлянам другого императора!» Крики продолжались долго, и в них звучала угроза, однако после минутного молчания раздался дикий хохот. Запылали деревянные строения, расположенные поблизости, а хранительница театральных костюмов сообщила, что видела, как на улице какие-то люди поймали спасающегося бегством монаха, отрубили ему голову и насадили ее на шест.

– Это дело рук Анастасия, – уверял Феодору канатоходец, который хотя и был всего лишь выходцем из Египта, но имел право сидеть на скамьях ипподрома, – он отказался произнести слова «Святый, Всемогущий Господь», как это положено. Некоторые решили, что это ужасное кощунство. С чего бы это старому дураку Анастасию переменить обращение к Богу? Наверное, сам дьявол его надоумил. Я точно не знаю. Потом венеты превратили дома в пылающие факелы, и мы все завопили: «Дайте нам нового императора!» Анастасий в ужасе влетел в свою комнату и поспешно снял свое пурпурное и золотое одеяние. Он вернулся обратно и заставил глашатая сообщить толпе, что никогда больше не наденет императорской мантии. Это было так забавно, что мы все захохотали и велели ему снова нарядиться в свое царственное одеяние. Анастасий был старым императором, который старался сделать все как лучше: копил деньги для городской казны.

Феодора никогда не забывала крика толпы на ипподроме. О подобных вещах она узнавала понаслышке. Ей был закрыт доступ в Священный дворец и в маленький дворец в саду у самого моря, куда доставили беременную императрицу, родившую вскоре ребенка в комнате, облицованной алым мрамором. Немногим детям выпадало счастье родиться среди такой роскоши!

Став изгнанницей на задворках ипподрома, юная красавица оставила сцену, где более элегантные актрисы принимали ванны или боролись с мужчинами. За дверями театра начиналась суровая реальность. Без достойной роли или богатого покровителя Феодора стала презираемой даже в среде самых низших: тех, кто занимался починкой театральных костюмов или разрисовывал лица клоунам. Ей оставалось лишь притворяться занятой делом. Она научилась читать и, обладая природным остроумием, часто болтала со слугами игривых аристократов, топтавшихся около конюшен, подглядывая за актрисами. Феодора блистала в остроумной беседе, там, где требовалась задорная шутка. Она с легкостью подражала известным людям, и немолодым богачам нравилась ее компания. Но, находясь на судне, плывущем к Золотому Рогу, или на пиру в богатом доме в горах, или на восточном побережье, она вынуждена была подчиняться мужчинам, удовлетворяя их прихоти быстро. Подобно раскормленным животным, они пресытившись остроумной собеседницей, заваливались спать, шли купаться или пить вино.

Возможно, девушка ненавидела своих грубых повелителей. Говорили, что при общении с ними в Феодоре пробуждался прежний озорной клоун. Судачили даже, что она любила странным образом подшутить над мужчинами, лежащими с нею в темноте, словно в нее вселялся какой-то демон. Поэтому временные спутники Феодоры избегали ее днем, боясь ненароком прикоснуться к ее одежде или встретиться с ней глазами.

Все же девушка нашла выход из этой, пусть даже непростой, ситуации. Будучи наложницей Гецебола, бородатого самодовольного купца из Тира, города на ее родном сирийском побережье, она отправилась в Пентаполис, в Африку, где Гецебол должен был стать управителем. В тех краях Феодора познала роскошную обстановку дома управителя и неприязнь его хозяина. Там у нее родилась дочь. Спустя какое-то время Феодора оставила дом Гецебола, не взяв с собой ни драгоценностей, ни денег, ни даже одежды, которую он ей дарил. После этого ее след на время потерялся.

Все эти годы Петр Саббатий жил в городе никем не замеченный до небывалых событий лета 518 года. Он учился и почти не бывал на ипподроме и городских окраинах. Его жизнь вращалась вокруг Аудиториума, расположенного на вершине холма, с его просторными залами, где тридцать один оратор и профессора читали лекции студентам. Вначале, завороженный огромным зданием и нарядно одетыми толпами, спешащими по мощеным улицам, Петр посещал лекции с жаром новообращенного. Но через некоторое время ему надоели старые ораторы в серых тогах. Они слишком много и бесплодно спорили, а во время скачек не являлись на занятия. Поскольку все студенты могли делать все, что заблагорассудится, а Петру начало казаться, что так делали все жители Константинополя, он стал заниматься самостоятельно в библиотеках, у которых было одно дополнительное преимущество: они работали ночью. Там он изучал все события прошлого, собранные в аккуратных рукописях Светония, Тацита и бесчисленного количества других ученых. Ему особенно нравилось читать о жизни Цезаря – непосредственного участника тех событий.

Кроме того, Петр понял, что все студенты намного моложе его, такая утонченная наука, как философия, была ему не по зубам, он должен учиться концентрироваться и быстро читать. Пытливый его ум постоянно хотел дойти до истинных причин явлений. «Знание – сила», – гласила надпись над входом в Аудиториум. Знание действительно было силой, но только знание систематическое, а не простое цитирование греческих мудрецов.

Высокий и нескладный Петр Саббатий походил на изголодавшегося человека, неожиданно оказавшегося за столом, уставленным неизвестными изысканными блюдами. Он ненавидел каждый час, который отрывал его от книг. С наступлением сумерек Петр выходил из библиотеки, быстро шел по главной улице, Мезе, на восхитительный аромат свежевыпеченного хлеба, покупал буханку; по пути обратно он добавлял к ней несколько оливок и бутылку вина – все, что составляло его ужин, который он съедал на скамье в университетском форуме, почти пустынном в этот поздний час. К тому времени зажигались масляные лампы, и Петр мог вернуться в кабинет и работать до самого закрытия, после чего шел в свою комнату к книгам. Ему было отрадно растянуться на кровати напротив своей собственной лампы и раскрыть знакомые тома. Рано утром шумная улица засыпала, становясь такой же тихой, как поля его родного Тауризиума. Перед самым восходом солнца Петр позволял себе немного поспать. Живя в горах, он приучил себя мало спать, особенно во время сбора урожая. Но только здесь, в городе, нужно было собирать другой, бесконечный урожай.

Нельзя сказать, что необразованный Петр придумал себе целый сказочный мир книг. Он просто впитывал в себя века мудрости и человеческой фантазии, в то же самое время он учился и у окружающих его людей. Его пытливый практический ум подмечал сплетни пекарей и болтовню проституток, ожидающих клиентов в тени аркад. В тавернах моряки рассказывали о грузах, перевозимых от Понта Эвксинского до далекого Индийского океана. Петр запоминал все, что ему доводилось услышать, он никогда не пользовался преимуществом образованного человека записывать услышанное на бумагу, а затем забывать. В то же время он ошибался, веря всему, что слышал.

На это ему указал командующий, Виталиан. Пообедав на скамье, Петр любил взбираться на колонны форума. Среди надписей о победах готов у основания колонн он обнаружил узкую дверь, от которой спиральная крутая лестница вела прямо на самый верх, увенчанный статуей Феодосия Великого, построившего мощные тройные стены Константинополя. Говорили, что этим стенам ничто не страшно.

Наклонившись над статуей, Петр смотрел, как на темных улицах то и дело появляются сполохи света, – зажигают висячие масляные лампы. В такие часы город был похож на волшебный светящийся остров, окруженный мрачной гаванью и далекими морями. Петр думал о Константинополе как об острове знания и порядка, спокойно лежащем среди бушующих волн. Это поистине счастливый остров!

Как-то вечером, спускаясь вниз, Петр чуть не столкнулся с незнакомцем. Человек резко обернулся, а два стража, сопровождавшие его, выхватили короткие мечи из-под плащей.

– Не убивайте его, – приказал незнакомец, – он не похож на шпиона и наемного убийцу.

Петр узнал Виталиана, знатного человека родом из Булгара, красивого, уверенного в себе воина, который при дневном свете редко появлялся в городе. Испуганный внезапным проявлением насилия, юноша поспешно объяснил, что он делал за колонной.

Виталиан, казалось, изумился.

– Безопасный остров? – пробормотал он. – Ты веришь в его существование?

– Да, благородный Виталиан. Если его стены достаточно крепки.

– Если! У Феодосия были талантливые строители: варварам никогда не одолеть этих стен, если только они не подкупят кого-нибудь открыть ворота или мятеж не начнется в самом городе.

Патриций в раздражении поинтересовался именем и званием Петра. На прощанье он сказал:

– Не высовывайся из-за колонн после наступления темноты, благородный Юстиниан. Или найми себе телохранителя. И для твоего же блага забудь, что видел меня.

Виталиан поспешно удалился под охраной двух вооруженных стражей. Петр подумал, что за книгами куда безопаснее, чем если даже тебя охраняют вооруженные до зубов люди.

Дядя Юстин сдержал свое слово и принял Петра Саббатия как своего сына, дав ему имя Юстиниан. Как Петр и подозревал, дядя хотел дать ему образование, чтобы сделать потом своим секретарем. Когда старик получал письма, то тут же заставлял молодого человека их прочесть и написать ответ. Юстин постоянно повторял, что не умеет читать, но иногда Петр видел, как он тщательно заучивал наизусть уже написанные ответы. Хотя Юстину было далеко за шестьдесят, он все еще держался прямо и никогда не беспокоился о грядущем, говоря, что, пока не связался с потаскушкой, смерть не грозит. Юстин женился на крестьянской девушке, которая преданно следовала за ним повсюду. Он называл себя простым воякой, мечтающим выйти в отставку и поселиться где-нибудь в тихом доме с садом. Однако он одевался как молодой волокита и часто упрекал Петра за привычку носить бесформенные туники и мрачные плащи. После успешной военной кампании Юстин стал наместником, но вскоре его объявили заговорщиком и заточили в тюрьму по навету приятеля, Иоанна Горбуна, армейского командира. Это значило, что и самого Петра могли арестовать по обвинению в заговоре.

Пораженный этим событием, юноша поспешил по курьерской дороге к азиатскому побережью, где его дядя ожидал казни. Пройдя к штаб-квартире, он увидел Юстина, игравшего в домино с Иоанном Горбуном: тот решил освободить узника.

– Командиру приснился сон, – объяснил Юстин Петру. – Ему явился сам Господь и повелел освободить меня, потому что моя семья принесет пользу всей стране. Этот сон – достаточное объяснение для нашего повелителя, императора. Ты моя семья, если не считать малютки Люпицины.

– Это было откровение, – добавил Иоанн, не отрываясь от игры.

– Любая сложность может разрешиться весьма просто, – согласился Юстин.

Петр слышал имя Юстина вместе с именем Виталиана, который устроил беспорядки в армии на севере. Дома дядя признал, что уважает Виталиана и не раз обсуждал с ним политическую обстановку. Скорее всего, Виталиан вызвал гнев Анастасия, распространяя в войсках сплетни, что император стал еретиком. Солдаты на границе верили этим слухам.

– Правда в том, что Виталиан обладает сильнейшей волей. Но его нельзя обуздать, поэтому он опасен. Анастасий слаб, словно водяная лилия, и сам не способен управлять. Он дает обещания, которых не выполняет, и так правит страной. Виталиан не дает нам ни минуты покоя, а при Анастасии жизнь течет вяло, – вздохнул Юстин. – Власть приносит лишь неприятности. Мы так хорошо жили с Люпициной, когда я имел должность императорского стража.

Петр не верил ему. По-видимому, и Юстин и Иоанн, ублажая нерешительного императора, не хотели ссориться с решительным Виталианом. И еще Петр подумал, что хорошо, что Виталиан спросил его имя у колонны со статуей Феодосия.

Когда позднее Виталиан внезапно появился с маленьким флотом галер, полных мятежных солдат, в гавани Золотого Рога, Юстин встретил его эскадрой императорских галер, изрыгающих греческий огонь, придуманный знатоками химии в университете.

В результате этой встречи решительный Виталиан обратился в бегство, а простого солдата Юстина назначили командующим императорской охраной. Он занял свою резиденцию неподалеку от Священного дворца и настоял, чтобы Петр-Юстиниан поселился с ним. И хотя в доме была огромная библиотека, Петр понял, что ему больше не удастся учиться. В обязанности приемного сына Юстина входило: беречь покой своего высокопоставленного дяди, заниматься слежкой, а когда необходимо, выступать в роли советника. Поэтому Петр садился за книги только по ночам, когда Юстин спал.

Юстиниан – новое имя Петра – принес с собой во дворец свою всепоглощающую любознательность, желание познавать и запоминать, скромную настойчивость – наследие своей крестьянской крови. Его дружелюбные манеры производили приятное впечатление, но не привлекали излишнего внимания. Болтая с образованными стражниками, как раньше он болтал с пекарями и уличными девчонками, Петр легко сближался с ними и казался всего лишь безобидным сплетником. Не поднимая лишнего шума, – а юноша хорошо усвоил ценность молчания, – Петр разузнавал об интригах во дворце, о конфликтах между его обитателями. Еще никто так не пытался разузнать всех секретов, как это делал он.

И вот неожиданно наступил день, когда Петр стал давать ценные советы своему приемному отцу. Юстин, который стал немного более образованным, имея под рукой умного племянника, не понимал, что Юстиниан приобретал значимость благодаря своему царственному дядюшке. Старый солдат все еще с легким презрением относился к этому ученому молодому человеку, который в расцвете лет никогда не слышал тяжелой поступи солдат, следующих за ним в бой, и не мог отразить удара меча, направленного в его нескладное тело. Поскольку Юстиниан преданно служил дяде, тот доверял ему. Юстин имел триста стражей, приученных появляться по первому зову, подобно машинам из серебра и стали, и он посвятил себя приумножению своих владений при помощи денег, окольными путями попадавших в умелые руки командира императорской охраны. Государственным секретарем был Целер, вместе с которым Юстин командовал армией на персидской границе. Пережив нелегкие битвы, и Целер и Юстин теперь следили друг за другом. Все богатство последнего должно было перейти, без сомнения, Юстиниану, его единственному наследнику.

– Тебе надо жениться, – настаивал Юстин. – У тебя должны быть дети и подобающая твоему положению вилла. А этого не будет, пока не женишься.

Некоторые молодые патрицианки с готовностью вышли бы замуж за племянника влиятельного командира императорской охраны. Возможно, именно по этой причине Юстиниан еще не был женат, а возможно, не хотел изменять своей привычке постоянно трудиться и изредка захаживать к привлекательным девушкам, ждущим под аркадами Мезе. Что касается супруги Юстина, то даже в драгоценной диадеме и шелковом парадном платье она выглядела неуклюжей лагерной поварихой.

Все эти мелочи изменяли мировоззрение Юстиниана. Ему было неприятно узнать, что Золотой камень перед Палатой сената сделан вовсе не из золота, а из позолоченной меди. Этот верстовой камень показывал начало всех дорог империи, или того, что еще от нее осталось. На нем возвышалась огромная статуя Августа, основателя империи, который первым установил на ее территории мир, закон и порядок. По крайней мере, так гласила римская история.

Подобно тому как Золотой камень оказался мифом, такой же иллюзорной была и власть императора. Болезненный Анастасий совершенно не походил на царственного Августа. Наравне с аристократами Юстиниан падал ниц перед подставкой из порфирита и золота, на которой покоилась обутая в алую сандалию нога сидящего на троне императора римлян, этого автократа. Юстиниан ощущал на себе воздействие сверкающего золотыми мозаиками тронного зала, освещенного невидимым светом и полного курящегося фимиама. Он слышал звон далеких серебряных колоколов, звучащих нежнее музыки труб. Фигура неподвижного императора напоминала статую, украшенную аметистами и рубинами. Однако Юстиниан послушно падал ниц, как и остальные, повинуясь могущественной римской традиции, чтобы увековечить память Августа – первого императора и Константина – основателя города. Вскоре Юстиниан понял, что империей управляли Целер, патриарх церкви, лидеры сената и префекты провинций. Сам Анастасий не играл почти никакой роли, он был лишь супругом императрицы Ариадны, добродушным человеком, которому искусно удавалось избегать крупных конфликтов.

В июле 518 года от Рождества Христова произошло выходящее из ряда вон событие: в возрасте восьмидесяти восьми лет ночью внезапно скончался император Анастасий, не оставив наследника. Все обитатели Священного дворца думали, что в их жизнь вмешалась сама судьба.

У Анастасия не было детей, но он часто говорил о каких-то трех племянниках, не называя их имен. К тому времени величественная Ариадна уже лежала в своем алом мраморном саркофаге. В эту жаркую летнюю ночь большинство сенаторов мирно почивали на своих пригородных виллах. Казалось, никто не мог тут же стать новым самодержцем.

Традиция требовала, чтобы преемника назначили не откладывая, причем его должны признать церковь, армия и народ.

«Той ночью, – писал впоследствии патриций Петр, – случилось нечто непредвиденное».

Поистине дипломатичное замечание!

Но именно Юстиниан воспользовался этой ситуацией. Под влиянием силентиариев – высокородных помощников покойного императора – оба командира, Юстин и Целер, приняли на себя командование вооруженной охраной дворца. Юстин сообщил своим людям:

– Наш повелитель отошел в мир иной. Теперь мы должны избрать нового императора, угодного Богу.

Более умудренный в государственных делах Целер прошел на восходе в беседку вместе с патриархом церкви и чиновниками. Выслушав их аргументы, он кратко предупредил:

– Надо действовать быстро. Если мы поторопимся, то остальные последуют за нами, не думая. Иначе нам придется подчиниться.

Однако спорившие не пришли ни к какому решению. Рано утром дворцовые аристократы услышали гул голосов, доносящихся с ипподрома. Весть о смерти императора быстро разнеслась по городу, и народ начал подтягиваться к месту своего постоянного сборища. Как и предполагал Целер, толпа подала голос, как только над императорской ложей опустили занавес.

– Да здравствует сенат! Римский сенат, сделай что-нибудь! Где наш император, данный Господом народу и армии?

Растущие толпы людей начали действовать. Какие-то солдаты подняли на щите Иоанна Горбуна, крича, что армия хочет видеть его императором. Их встретил град камней от венетов. Охранники Юстина бросились на выручку его другу, и началось кровопролитие. Мятежники приблизились к воротам из слоновой кости, где другие солдаты взгромоздили на стол командира армии, желая видеть его императором.

– Эй, вы, там, во дворце! Тащите сюда мантию! Тащите корону!

Однако умудренные опытом стражники в воротах отказались подчиниться требованиям толпы. В свою очередь, стражники из императорской охраны бросились на своих соперников. Разгорелась борьба не на жизнь, а на смерть. Это было не просто неповиновение толпы: та фракция, чей выдвиженец станет императором, может получить в свои руки колоссальную власть.

Юстиниан, вышедший посмотреть на развитие событий, сумел успокоить императорских стражников и увел человека, водруженного на стол, в безопасное место. Возбужденные стражи потребовали, чтобы Юстиниан провозгласил себя императором. Но тот отказался и поспешил уйти. Затем обе фракции объединились и принялись требовать у стражников открыть ворота и вынести императорские регалии. Те не желали подчиняться, не зная имени нового императора. Толпа выкрикивала разные имена, а стражники отрицательно качали головами.

Не успело улечься волнение, как все увидели человека, направляющегося к дворцу. Казначей Амантий быстро уловил нерешительность прелатов и сенаторов. Обладая политическим чутьем, он предложил кандидатуру некоего Феокрита, человека, не принадлежащего ни к одной из существующих фракций. Казначей принес золото и драгоценности и немедленно передал их единственному зрителю, Юстину, чтобы тот распределил их между притихшими сенаторами, в то время как Амантий ходил следом и подбивал всех голосовать за Феокрита. Нельзя было больше терять ни минуты.

Юстиниан понял это и увидел бесценную возможность, открывающуюся перед ними. Подойдя к своему дяде, который продолжал машинально раздавать подношения подданным, он прошептал:

– Делай, как он говорит, но только молчи.

Во дворце стоял такой переполох, что никто не заметил Юстиниана. Он подошел к Целеру, сердито смотревшему на чиновников, а затем исчез в переходах дворца. Юстин послушно продолжал раздавать драгоценности. Откашлявшись, Целер громко провозгласил:

– Да здравствует Юстин, император, данный нам Богом!

И Амантий и Юстин были слишком изумлены, чтобы протестовать. Подкупленные сенаторы отдали свои голоса в поддержку щедрого Юстина, патриарх церкви со вздохом облегчения благословил человека, способного по меньшей мере сохранить мир в государстве, а остальные сенаторы поспешно поддержали решение. Они буквально вынесли опешившего вояку из дворца, туда, где во время мятежа кто-то из толпы рассек ему губу.

Свидетели говорят, что Юстин казался пораженным. Однако он мог и предвидеть, что старый товарищ Целер назовет его имя. Когда занавес над императорской ложей поднялся, на ипподроме воцарилась тишина. Там стоял Юстин с кровоточащей губой, молчаливый. При виде своего командира стражники одобрительно зашумели, солдаты начали выкрикивать имя друга Иоанна Горбуна, венеты приветствовали кандидата своей собственной фракции. Даже прасины в тот момент не имели ничего против Юстина. Все кричали:

– Юстин Август, ты победишь!

Услышав согласие патриарха и одобрение армии и народа, стражники дворца кинулись в ложу с императорской мантией и алыми сандалиями. Солдаты подняли военные знамена, а некоторые из них держали над головой Юстина щиты, пока на него примеряли императорский пурпур. Солдат возложил ему на голову золотую цепь, благословленную патриархом. Юстин с копьем и щитом вышел к своим подданным.

По стечению обстоятельств Целер, который должен был представить народу Юстина, отсутствовал, объясняя это болью в ноге от долгого стояния на одном месте. Также не оказалось и Юстиниана.

Юстин посулил по пять золотых монет каждому из солдат, державших над ним щиты, а затем, вспомнив, что теперь он – самодержец, решил произнести речь. Патриарх подсказывал ему слова.

– Император цезарь Юстин, августейший победоносный монарх обращается к вам… – Юстин помедлил. – Да поможет мне Бог править на благо вам и отечеству.

– Правь! – взволнованно отозвалась толпа. – Будь щедр! Пусть жизнь твоя будет долгой, император. Достойнейший из достойных! Дай нам честных управителей.

– Я дам каждому из вас по мешку серебра!

– Господи, храни христианского императора!

Юстин принял величественную позу. Хоть его лицо и было залито кровью, но осанка оставалась по-прежнему гордой.

– Задача императора – добиться процветания с божественной помощью и сохранить мир в государстве.

– Достойнейший император Юстин, ты победишь! Господь на твоей стороне!

Так, согласно хроникам патриция Петра, был возведен на трон солдат Юстин, хотя этого никто совсем не ожидал.

Выборы, устроенные Целером и Юстинианом в подходящий момент, были подобны грому среди ясного неба, так как за несколько часов невозможно подобрать достойных противников. Тщетно изумленный казначей Амантий, – уже без богатых даров, – распространял слухи, что новый император был свинопасом и невежей, неспособным написать даже собственное имя. Будучи евнухом, к тому же лишенным поддержки армии, Амантий не добился ничего: он лишь разгневал Юстина, который вскоре вошел в роль императора, обязанного служить интересам своего государства.

Остался только один шаг: объявить народу императора, избранного по воле Господа, как уже сказал Целер и повторил сам Юстин по наущению патриарха. К счастью, у друзей Юстина оставалась неделя на подготовку к его официальному коронованию в церкви, поскольку он стал императором рано утром в понедельник. Целер, все еще сомневавшийся в исходе дела, продолжал оставаться в тени, нянчась со своей больной ногой, а Юстиниан тоже старался не мозолить глаза. Однако во дворцах и бедных тавернах разносились слухи о том, что Иоанну Горбуну приснился вещий сон: спасение страны в Юстине и его семье; поговаривали, что и покойному ныне Анастасию привиделось, что его наследником станет первый солдат, который войдет в его опочивальню после кончины императора. И этим солдатом стал, естественно, Юстин.

Юстин придерживался традиционной веры. Однако, в отличие от Анастасия или Виталиана, он никогда не задавался вопросом о смысле бытия. Будучи простым солдатом, он регулярно причащался, – этой традиции следовали лидеры венетов, состоятельные люди, желающие сохранить свое положение в этой жизни.

Наступило воскресенье, и огромная, залитая светом свечей церковь Святой Софии наполнилась верующими и их семьями, жаждущими узреть возвращение старой веры. Это собрание оживлялось присутствием женщин, которые не имели права принимать участие в выборах на ипподроме; они вырядились в свои лучшие платья и возбужденно подстрекали к действиям своих мужей и возлюбленных. Женщины, относящиеся с острым презрением к общественной жизни и своему положению в обществе, тем не менее придерживались слепой веры, не очень хорошо понимая ее суть, и настаивали на соблюдении всех ритуалов. Их цепкие взоры одобрительно остановились на завитых седых волосах и военной выправке нового монарха, и они почувствовали растущую симпатию к этому «старому Юстину», как они окрестили его.

Собрание в церкви Святой Софии привыкло спорить так же шумно, как и на арене ипподрома, и появление патриарха в длинных одеждах обратило внимание всех присутствующих на него. Стоя один, без стражников, среди толпы верующих, Юстиниан одобрительно прислушивался к раздающимся выкрикам:

– Да здравствует патриарх! Да здравствует император! Да здравствует Августа! (Новая императрица Люпицина, бывшая крестьянка.) Почему у нас так долго не было общины? Даруй нам ее сейчас. Встань за кафедру проповедника. Утешь нас. Ты хранитель истинной веры. Чего ты боишься? Святая Троица победит. Заяви об этом открыто. Наконец-то правит истинный христианский император! Вышвырни всех манихеев (религиозное течение). Тот, кто не поддерживает тебя, тот сам манихей. Вышвырни еретиков. Вера императора победит, вера Августа превыше всего. Да здравствует новый Константин! Да здравствует новая Елена!

Через два дня все было решено. Собрание верующих осаждало церковь Святой Софии, пока не удовлетворили его требования. Верующие не поднимали вопроса об избрании Юстина, они давали ему возможность самому исполнить все желания народа. Подготовка к причислению Юстина к лику святых шла полным ходом, чему способствовали многочисленные просьбы людей, чтобы это событие побыстрее осуществилось. По совету Юстиниана император продиктовал письмо к блюстителю веры, римскому папе:

– «Не по своей воле был я избран императором, а по воле Господа, благодаря выбору высших чиновников дворца и почтенного сената при поддержке нашей могущественной армии».

В этом письме благоразумно упоминалось имя жены Юстина, «самой благочестивой женщины». Бывшая Люпицина, теперь ставшая императрицей с благозвучным именем Юфимия, осознала: самое лучшее, на что она способна, – помогать церкви. Юфимия заявила, что политика вызывает у нее головную боль, и редко появлялась на придворных церемониях. Став религиозной затворницей, она начала строить в городе женский монастырь. Юстиниан оставался по-прежнему в тени, став старшим над слугами во дворце. Это место раньше принадлежало злосчастному Феокриту, казненному вместе с Амантием по обвинению в заговоре.

Итак, в 518 году выстоявшая под натиском врагов Римская империя перешла в руки величественного человека шестидесяти восьми лет от роду, который был когда-то известным солдатом. Его помощником стал Юстиниан, с единственной сильной стороной – способностью упорно учиться.

Глава 2
Дом Феодоры

В бытность Феодоры в Константинополе у нее было много друзей, и она никогда не испытывала голода, потому что рыночные торговцы, сворачивая в конце дня свои палатки, угощали жизнерадостную девушку, которая всегда передавала им последние новости с улицы Мезе, черствым хлебом из кунжутных зерен и другими остатками. Лишенная в Африке своих излюбленных мест – рыночных площадей, – городская жительница Феодора часто голодала. Каждый день она, грязная, не умывшись, ложилась спать и вскоре перестала даже мыть еду, потому что из городских акведуков уже не текла вода. Когда-то Феодора часами мылась в общественных термах, нежась в душистом пару, а затем наслаждаясь освежающей прохладой.

Юная циркачка с младенцем на руках не могла сводить концы с концами в пустыне. Там было великое множество тощего скота и чернокожих кочевников, больше всего на свете боявшихся попасть в рабство. Караваны, идущие через пустыню, требовали у Феодоры серебряных монет; в отличие от африканских женщин, она не могла долго идти пешком, неся ребенка. Чтобы добраться до ближайшего крупного города, она разделила ложе с главой каравана, но в первую же ночь выскользнула из палатки, испугавшись, что ее могут продать в рабство в конце пути. Она заблудилась в бескрайних песчаных просторах, там, где земля никогда не знала плуга и не была превращена в кирпичи человеческими руками.

Феодора направилась к квадратному пласту красного камня, приняв его за пограничную крепость, но вскоре обнаружила, что выбоины в камне – не что иное, как пещеры. В трещинах стояла зловонная дождевая вода. В пещере жила одна-единственная женщина, спавшая на циновке и в конце дня съедавшая лишь несколько виноградин и немного чечевицы. Женщина настаивала на том, что ее зовут Цезария, патриция; у нее сотни рабов, и она заказывала себе любые блюда. Теперь ее иссохшие руки и грудь обжигало палящее солнце, кожа стала подобна древнему пергаменту, а пальцы превратились в скрюченные когти.

Однако Цезария жила в пещере по доброй воле, веря, что, подвергая истязаниям свою плоть, сможет обрести жизнь вечную; она предвкушала наступление поста, когда сможет полностью отказаться от пищи. Феодора в страхе слушала ее, удовольствовавшись лишь частью скудной трапезы, предложенной ей отшельницей. Скорее всего, в пустыне жило немало таких людей, бывших аристократов, которые собирались уморить себя голодом. Но Феодоре казалось, что легче и быстрее умереть, бросившись в море или купив у врача гранулированный смертельный вирус. Она втайне думала, что мода на затворническую жизнь в пустыне пошла от фанатичных последователей христианского учения в Александрии, а Цезария продолжала рассказывать, что по улицам этого города сотни лет назад ходила без сопровождения, совсем одна, некая молодая и красивая Гипатия, которая просвещала людей, собиравшихся вокруг нее. Получив прекрасные знания математики и астрономии, Гипатия быстро отвечала на все вопросы, задаваемые ей, и стала ученицей епископа, разглядевшего в этой девушке доброго гения. Однако Гипатия превратилась в мученицу, потому что однажды разъяренная толпа забросала ее камнями.

Феодоре казалось, что отшельница рассказывает ей о прекрасной Гипатии с каким-то тайным смыслом. Странно, но эта женщина глядела на нее с почти нескрываемым ужасом, словно видела в грациозной светлокожей Феодоре отъявленную язычницу, бродящую по пустыне. Так же странно глядела отшельница и на младенца, неуклюже пытаясь устроить для него на песке постель из свежего тростника. У этой женщины в мешковатых одеждах, высохшей, словно египетская мумия, никогда не было детей.

В огромном порту Александрии, названном в честь легендарного покорителя мира, Феодора оставила дитя в чужом доме, запомнив фамилию семьи и номер дома. Ею овладела слабость от долгих скитаний по пустыне. Она даже не могла петь в тавернах, где изящные смуглые девушки гремели кастаньетами перед матросами, зарабатывая медные монеты. На дымных улицах перед палатками, торгующими едой, стенали нищие; Феодора же еще не опустилась настолько, чтобы просить, и с присущим ей упрямством решила, что никогда не протянет руку за милостыней.

Избегая зловонных улиц, она направилась к городскому каналу. В тени моста качался на воде привязанный плавучий дом, Феодора с трудом перелезла через борт и легла на мешки, пахнущие восточными пряностями.

Купец, ухаживавший за бредившей Феодорой и приносивший чищеные гранаты и козье молоко, казался ей мимолетным волшебным видением. Поблагодарив его за помощь и превозмогая боль, Феодора узнала, что купец решил увидеть весь мир. Она недоумевала, как можно это сделать, не имея багажа, слуг и денег. Купец объяснил, что хочет написать книгу обо всех известных странах. На своей лодке он плавал по Нилу, чтобы узнать, отчего река течет.

Этого купца звали просто Козьма-купец, но никто не слышал про его книгу, потому что она еще не была написана. Козьма не имел денег, так как на своем пути он останавливался в монастырях и на постоялых дворах. Люди помогали ему, ведь он так много мог рассказать и написать о чудесах света. Теперь купец направлялся на восток, чтобы увидеть место, где восходит солнце. По мнению Козьмы, солнце не встает каждый день из океана, как говорили Феодоре в Константинополе, и с наступлением тьмы не погружается вновь во всепоглощающие волны. Нет, на рассвете солнце появляется из-за высокой горы и там же исчезает к вечеру.

Видел ли эту гору сам Козьма?

Нет, признался загорелый странник, к сожалению, пока не видел. Но он уверен, что она существует. Разве не служит доказательством то, что зимой солнцу требуется больше времени, чтобы появиться из-за горы, ведь оно висит низко в небе? А летом, когда солнце поднимается высоко, ему нужно намного меньше времени, чтобы подняться к вершине.

Феодора не совсем понимала купца. Козьма оказался очень неумелой нянькой: он спотыкался о палубу и молился, когда Феодора что-нибудь выкрикивала в бреду. Она смеялась над его стремлением описать в книге всю землю, поскольку он не мог дать ей молока без того, чтобы не разлить его. Однако Козьма уверял, что знает, где находится рай. За самой последней большой рекой, за Индией и Страной шелка тянется огромный канал, намного шире каналов Александрии, ведущих к морям. У дальнего берега этого канала лежит остров, где находится райская гора.

И что же Козьма собирается делать, оказавшись в раю? – злорадно спросила Феодора.

На этот счет у Козьмы был готов ответ. Он не может войти в ту дверь, откуда ангел с пылающим мечом изгнал Адама и Еву, потому что грехи человечества еще не искуплены. Поэтому ни один смертный еще не узрел рая, небес, где среди звезд поют ангелы.

В неуклюжем Козьме было что-то притягательное, как и в отшельнице Цезарии: оба верили в силу более могущественную, чем их смертное тело и разум. Они словно искали за невидимым поворотом прекрасное жилище с садом. И вероятно, они собирались умереть, так и не увидев его, подобно прекрасной Гипатии.

Когда с берега слабо донеслись веселая мелодия флейт и гром труб, Феодора поняла, что в разгаре праздник, и решила сойти на берег в надежде, что ей улыбнется удача. В Константинополе в толпу по праздникам бросали деньги. Она поблагодарила Козьму за фрукты и молоко и ласково сказала:

– Уверена, ты найдешь гору, где восходит солнце.

Феодора нашла лодку, которая отвезла ее туда, где северный ветер разгонял зловоние и мух и где по берегу морской гавани выстроились стройные ряды белокаменных вилл чиновников и богачей с пришвартованными у портиков яхтами.

На яхтах подняты яркие паруса, и Феодора почти физически ощущала роскошную обстановку с нежащимися на прохладных палубах женщинами в красивых шелковых платьях, облегающих тело, звонкий смех и бормотание мужских голосов. Все были оживленны, торопясь на своих императорских галерах туда, откуда доносились звуки музыки. Босые ноги Феодоры в нетерпении постукивали по усыпанному песком днищу лодки, и она живо поинтересовалась, что за большой военачальник возвращается в город на такой роскошной яхте.

Подобно всем сирийским рыбакам, не знающим толком ответа, другие лодочники эхом повторили ее вопрос, на который отозвались солдаты с пограничного ялика. На корабле находился Порфирий, шестидесятилетний прославленный возница, возвращавшийся со скачек на императорском ипподроме в родную Александрию. Закрыв глаза, женщина увидела мраморные ярусы ипподрома, где на стороне и венетов и прасинов красовалась золотая статуя несравненного Порфирия.

Кто на этот раз устраивал скачки?

Великолепный Виталиан, прокричали солдаты, которого в этом году назначили консулом по указу божественного Юстина, императора.

После этого солдаты приказали рыбакам отойти назад, а изящная яхта развернулась и пошла по направлению к морю, сверкая веслами с алыми уключинами и шелестя на ветру флагами и лентами. Никто не бросил Феодоре денег. Вернувшись в город в поисках ночлега, она медленно брела между мусорных куч. Воспоминание об ипподроме с его развевающимися на ветру палатками преследовало ее, будто дразня. Феодора не пыталась просить милостыню. Силы оставили ее, и она шла, не разбирая дороги. Козьма дал ей немного еды но это была не помощь страждущей женщине, а, скорее, подачка голодному животному.

Когда огромная плита во дворе перед базиликой зазвенела от колокольного звона, созывающего к вечерне, бедняга растянулась в изнеможении на раскаленных камнях. Другие люди ждали со своими прошениями прихода александрийского патриарха, а Феодора без движения лежала перед входом в церковь. Одетый в рясу патриарх без промедления направился к алтарю, но, заметив лежащую без движения женщину, шепотом попросил своего помощника узнать, не больна ли она. Слабым голосом та призналась, что очень голодна.

После встречи с Цезарией она могла с легкостью справиться с этой ролью. А после долгих бесед с Козьмой легко убедила священников, что хочет лишь омыться от своих грехов у алтаря. Она так быстро оправилась в кухне и так мудро обратила на себя внимание святых отцов, что вскоре ее повели к патриарху Тимофею, чтобы он благословил ее. Памятуя о внимании, оказанном Гипатии, Феодора добилась, чтобы ей дали белые одежды, и она так яростно терла щеткой свое стройное тело, плескаясь в ванне в обиталище монахинь, и так тщательно мыла волосы, что стала похожа на очаровательного хрупкого ангела.

Итак, Феодора добилась пристального внимания Тимофея, который начал беседовать с ней о спасении души. Благодарная женщина, столкнувшись с могущественным и образованным человеком, назвала Тимофея своим духовным отцом. Она специально не стала одеваться так, чтобы подчеркнуть свою женственность, и не натерла благовониями свои прекрасные темные волосы. Ни разу не протянув руку за милостыней, Феодора смогла помыться, одеться и насытиться. И более того, она завоевала уважение группы мужчин, бывших всегда ее величайшими врагами.

Выйдя из церкви с опущенной головой и скрещенными на груди руками, она привлекала взоры аристократов в позолоченных повозках, которые глядели на эту прекрасную набожную женщину.

Всеобщее одобрение опьянило Феодору сильнее маленького кубка некрепкого вина на трапезном столе. Никто раньше не был столь внимателен к ней. Никогда еще не жила она в таком просторном доме. Во многом огромная церковь напоминала цирк. Для каждого верующего было заготовлено выступление в определенные часы с самого утра. Заметив, что это приятно ее новым благодетелям, загорелым, бородатым священникам, Феодора встала с другими женщинами у алтаря, когда начались песнопения. Ей нравилось звучание мелодичных голосов, отдающееся эхом под куполом храма. Стоя на коленях, расслабленная хорошим ужином, Феодора мечтала о таком же просторном дворце с толпами слуг, угадывающих каждое ее желание.

Постепенно, особенно когда она ждала встречи с Тимофеем, женщина узнала, что в церкви происходят удивительные вещи. Люди просили дать им разрешение на брак, приходили целые семьи, чтобы дать имя новорожденному, или привозили умирающих. Иногда в церковь заходил какой-нибудь богатый патриций и шепотом переговаривался с Тимофеем, спрашивая, сколько золота он должен пожертвовать, чтобы обеспечить спасение своей души. Патриарх разбирал каждый случай, не теряя присутствия духа и терпения. Перед тем как ответить на вопрос, он какое-то время прислушивался, словно улавливая эхо дальней музыки. Казалось, он черпал душевные силы из невидимого источника. Хотя его рьяные помощники не умели свободно читать вслух из массивных украшенных греческих и латинских книг, они зато могли быстро поддержать больную женщину, например Феодору. Ей было любопытно, какой платы они потребуют. По опыту она знала, что мужчины всегда ждут награды от женщины, которую кормят.

Поразмыслив над недостатками и преимуществами александрийской церкви, Феодора решила смириться со своей новой ролью. Следуя способу путешествия Козьмы, она скоро очутилась на своем родном сирийском побережье. Хотя при себе у нее не было рекомендательных писем от патриарха Тимофея, ее духовного отца, зато было кое-что другое, что могло легко предоставить доступ в залы для аудиенций у епископов. С собой Феодора привезла церковные новости.

В течение нескольких лет Феодора, по-видимому, жила счастливо, хотя и небогато. Мы говорим «по-видимому», потому что она не оставила после себя никаких записок. На дружественном солнечном берегу своего детства Феодора очутилась среди смутно знакомых красот: крошечных гаваней и прохладных гор Ливана. Люди внимали живой и остроумной римлянке сирийского происхождения: ткачи за работой, художники на лесах древних церквей. Ласковое солнце и томный дух Востока, неподвластный времени, окружали ее, посланницу церкви.

В стране царила атмосфера Греции. На рынках и в доках говорили на койне, говоре торговцев; вокруг увитых виноградом храмов бродили молодые художники, мечтающие достичь совершенства Праксителя и декламирующие полузабытые стихи Гомера. Лениво и мечтательно, подобно Козьме, только чуть более изощренно, так казалось Феодоре, искали они тайны, скрытые в природе. В заброшенном саду она обнаружила статую Пана в миртовом венке, омытую заботливыми руками.

Это был дух Малой Азии, где вольно жили греки до прихода Александра; они смешались с жителями деревень, сменив блестящие струи фонтанов на цветущие сады. Римские строители проложили каменные ленты мощеных дорог и возвели массивные булыжные арки акведуков, тянувшиеся от холмов через пустыни. У Феодоры были на этот счет свои суеверия. Например, ей казалось, что нельзя изменить облик земли безнаказанно. Однако там, где жили римляне, поднимались укрепленные стены, термы и ипподромы. Отомстят ли древние боги, например Пан, этим верующим зодчим?

В душе Феодоры происходили неосознанные перемены. Разочарованная и готовая защищаться, она не доверяла благим помыслам восточных священников. Она никогда прежде ни с кем не дружила, если не считать нескольких женщин в театре. И вот теперь эти священники в восточных приходах помогали ей исходя из своих убеждений, доверяли ее сообщениям. Ей казалось, что в один прекрасный день они потребуют платы. Но какой? Феодора научилась мстить тем, кто причинял ей зло. Но как ей отплатить друзьям?

Лишь постепенно женщина поняла, что святые отцы на этих берегах подвергались гонениям. Ей раньше не приходило в голову, что священнику в своем приходе может быть хуже, чем землевладельцу в имении. Тимофей был непокорным и в то же время испуганным. Северус из прекрасного Антиоха почти не рассказывал ей о своих бедах. Феодора поняла, что их церковь, самая древняя из всех, противостояла официальной доктрине Константинополя. У этих греков, коптов, сирийцев и армян были свои собственные простые верования, которые не совпадали с учением Нового Рима. Анастасий, блаженной памяти император, защищал их, однако новый властитель Юстин им не доверял и посылал проверяющих. Часто Феодоре встречались процессии монахов, оставляющих свои монастыри: со своей скромной утварью шли они на восток искать новые земли, свободные от контроля Юстина.

Феодоре было странно и обидно, что люди, которым она так доверилась, вынуждены покидать свои дома. Беседуя с жителями у ипподрома в Антиохе и проститутками, ждущими наступления вечера, с прекрасно уложенными волосами, Феодора пыталась выяснить, почему это произошло. Девушки рассказали ей, что старые праздники в их большом, любящем развлечения городе запретили. Юстин назвал их языческими! В Антиохе устраивались гонки колесниц, прежде чем Константинополь, город, построенный, чтобы навести порядок в государстве, перестал убивать гладиаторов и переключился на медведей.

Но что же случилось в Константинополе?

Девушки объяснили, что на играх в честь консула Виталиана старый ветеран Порфирий выиграл скачки, побив всех соперников. Порфирий привел толпу в исступление, а ночью улицы ярко осветились лампами, а венеты и прасины прошли по улицам в своих разноцветных одеждах. Наравне с великолепным Порфирием толпа объявила Виталиана истинным цезарем. Что уж говорить о номинальном правителе Юстине или его племяннике – книжном черве Юстиниане. Из всей этой троицы толпа потребовала лишь Виталиана. А Юстиниан и его стареющий дядюшка (эта достойная парочка) пригласили благородного Виталиана отужинать в дельфийском зале дворца, в коридорах же запрятали наемных убийц, которые вонзили в него полдюжины ножей. Естественно, впоследствии было заявлено, что Виталиан погиб в драке. Но все говорили, что тот пришел без охраны, лишь у дверей его ждали два секретаря. И поскольку их тоже убили, они не могли засвидетельствовать истину. Это позорное дело – обычное для наступивших суровых времен.

Найдя в Феодоре внимательного слушателя, девушки из рощи Дафны высказали ей свои горькие упреки. Они винили во всем хитрого Юстиниана больше, чем Юстина за его законы, изданные для венетов. По их мнению, ни один солдат никогда бы не додумался выставить войска в их роще – святилище любви и вина. Эти обряды могли считаться языческими много лет назад, но теперь запрещать их – значило отбирать хлеб и вино у девушек из рощи Дафны. Только бесчувственный римлянин мог издать такой вердикт. Разве не типично для римлян заставлять народ повиноваться своим законам? Философы называют это лицемерием. Старый Юстин написал Северусу, патриарху Антиоха, что его священный язык будет отрезан, если он продолжит читать свои проповеди. И это говорит охранитель Христовой веры, призванный сеять семена правды!

Феодора была вынуждена признать такое неслыханным.

Поистине так! И более того, лицемерный Юстиниан добился, чтобы его называли консулом, когда благородный Виталиан еще не успел остыть в могиле. Прекрасно! На играх в честь Юстиниана в новом году он устроил настоящий спектакль на ипподроме, отправив на бойню двадцать львов и тридцать пантер, бросая в толпу золотые и серебряные монеты. И он же за одну ночь платил женщине с площади Венеры всего несколько оболов. А несравненный Порфирий даже не сел в колесницу с Юстинианом, отговорившись болью в руках, – милый старичок! Хотя Юстиниан и потратил целое состояние на играх, они прошли натянуто, и толпа прокричала ему всего одно приветствие – святое возмездие неграмотному дурачку за запрет праздников в роще Дафны.

Феодора вынуждена была согласиться. То ли вести из родного города пробудили в ее душе новую надежду, то ли мечта о богатстве потянула ее туда, но вскоре она появилась в Константинополе, став любовницей в доме Юстиниана.

Совместное правление в течение пяти или шести лет не разрушило отношений Юстина и Юстиниана, а лишь сделало их более напряженными. Новый самодержец следовал политике твердой руки и не допускал к себе близко помощников, и даже продавец индульгенций считал, что это в порядке вещей. Юстин пошел еще дальше, наладив мир с папой римским, причем именно Юстиниан отправил папе письменное приглашение посетить патриарха Константинополя. Будучи опытным солдатом, Юстин избегал мятежей, на корню уничтожая все проявления недовольства (Юстиниан устранил одного чрезвычайно опасного командующего, с помощью наемных убийц венетов покончив с Виталианом).

В великолепных залах дворца старый Юстин принимал иностранных послов. Никогда еще дворцовая стража так не напоминала статуи в одеждах из белого шелка, опирающиеся на посеребренные боевые топоры, как в правление Юстина. Тем временем бывший Петр Саббатий стал умом, если не закулисной силой империи. Годами он изучал науку управления, не обременяя себя государственными делами. Он трудился без отдыха, никем не принуждаемый, – удивительное явление в Священном дворце, – и другие патриции изумлялись, поняв, как много он успел узнать об их должностях. У него был лишь один недостаток, обычный для варвара: он был убежден, что каждый должен выполнять то, что он задумал.

Этот высокий серьезный выходец с гор Македонии в любую вещь впивался взглядом своих серых пронзительных глаз. Внимательно слушая и про себя вынося свои заключения, Петр добился расположения старых сенаторов. Застукав Иоанна из Каппадокии за подделкой казенных бумаг, он обнаружил в том же Иоанне необыкновенные способности и повысил его в должности, чем завоевал небывалую признательность последнего. Бездумно растрачивая свои деньги, Петр вызвал восторг фракции венетов, которые стали называть его Юстиниан Патриций. Тщеславие позволяло Петру идти на расточительство, потому что ему нравилось, когда его называли «патрицием».

Если бы он начал плести интриги против старого Юстина, то всезнающие жители Константинополя тут же проведали бы об этом, и еще не начавшееся восхождение Петра к власти немедленно бы оборвалось. Если бы он снискал милость военачальников, то сразу бы возбудил подозрения. Старый Юстин, надеявшийся сделать своего приемного сына солдатом и ученым, не понимал этого.

– Петр, – возражал он, – ты не можешь обучать солдат. Они должны знать, что у командира твердая рука. Нельзя ожидать, что они начнут почитать тебя лишь потому, что хорошо вымуштрованы. Нет, они ждут от тебя действий. Однажды я сдержал наступление Дараса, приказав своим гуннам захватить персидский лагерь, но только после нескольких часов терпеливого ожидания. Эти гунны не стали бы защищать крепость, но принялись ждать обещанной добычи, потому что поняли, что она неизбежна. – Косматые брови дядюшки сдвинулись при воспоминании о былых временах. – Как там гласит пословица? Кто силен, тот и прав. Если армия не поддержит тебя, Петр, ты просто напрасно потратишь время, издавая законы. Разве в книгах об этом не сказано?

– Сказано, Август, – признал Юстиниан, который всегда обращался так к своему дядюшке, – однако мне кажется, что войска больше признают твое командование, и было бы самонадеянно с моей стороны обучать даже группку солдат.

Польщенный, но до конца не убежденный Юстин покачал головой:

– Петр, рана в ноге беспокоит меня. Я не могу сидеть на коне во время военного марша. Но я не слепой. Армия следует старым законам, но и в подметки не годится легионам Феодосия. Она может лишь прятаться за укрепленными стенами. Наша армия существует только на бумаге. – Он угрюмо уставился на круглое румяное лицо своего племянника. – Город без армии погибнет. Не знаю, как ты справишься с этой ситуацией. Не забудь: нельзя передавать бразды правления другому человеку.

Юстиниан имел на этот счет свои соображения. Ему казалось, что старый Юстин оплакивает забытые легионы великих завоевателей. Современные войны выигрывались уже другим оружием, а не мечами и латами. Поэтому он промолчал, ожидая своего часа. А ждать пришлось долго. Дядюшка умел притворяться невежественным в вопросах, которые на самом деле прекрасно понимал. Этому немало способствовала личина «простого старого солдата». Из-за того, что злые языки во дворце перешептывались о неумении Юстина написать свое имя, он приказал изготовить себе золотую печать с выбитыми на ней именем и титулом, которую стал всегда носить с собой. Ему хотелось, чтобы сообразительный племянник помогал, а не заменял его в делах.

Поразмыслив, Юстин возвел Юстиниана в высочайший ранг Благороднейшего и назначил его почетным начальником императорской охраны. Он решил, что это обеспечит юноше, как он в душе называл его, необходимый престиж, и не потребуется даже участия в военных действиях. Теперь Юстиниан проводил большую часть дня в стенах дворца. Бдительные силентиарии следили за каждым шагом императорского любимца. Это были высокородные прислужники самодержца, которые служили верно ему одному, хотя и могли переметнуться к тому, кто достаточно бы им заплатил. По их мнению, Юстиниан был ревностным любителем вмешиваться в чужие дела, согласным ждать смерти императора, чтобы дорваться до власти.

Однако теперь отношения Юстина и Юстиниана опять изменились. Человек без титула мог обзаводиться друзьями в высоких кругах, а император, по традиции изолированный от своего народа, мог лишь изредка появляться перед людьми в полумраке. Поутру Юстина ожидали сенаторы, а его в это время одевали и напоминали, что ему следует превратить своего сына в нового цезаря. И так постепенно Юстину намекали на этот почетный титул, что он скоро понял: величественный ранг цезаря означает истинную и полную власть над военными. Именно об этом мечтал Виталиан.

– Нет! – вскричал Юстин, прижимая к вышитой золотом тунике пурпурную мантию. – Сами правьте, но не давайте такой возможности юнцу.

Уязвленная гордость Юстина заставляла его гневаться. Его злило и то, что влиятельные сенаторы были на стороне Юстиниана. В тот миг он мог бы даже разжаловать и изгнать своего приемного сына. Однако у него не было больше близких родственников, а незаживающая рана в ноге причиняла ему ужасные страдания, и Юстин знал, что протянет всего пару лет. Поэтому он мечтал насладиться всей полнотой власти, которая ему досталась.

Когда слуга застегнул под подбородком Юстина украшенный драгоценными камнями воротник, тот уже более спокойно произнес:

– Народу сейчас не нужен цезарь.

Решив на время уступить, сенаторы договорились ждать более подходящего момента, когда можно переубедить старика. Юстиниан, положение которого в случае смерти Юстина стало бы шатким, объяснил сенаторам, что будет безопаснее, если именно сейчас армия и народ признают его соправителем.

Но вскоре после долгих скитаний в доме Юстиниана появилась Феодора.

Многие историки впоследствии недоумевали, как могли перекреститься пути бывшей цирковой артистки и человека, мечтающего захватить престол. Некоторые утверждают, что она привезла с собой письмо от какого-то общего друга из Азии. Но разве могли у них быть общие друзья? Другие считают, что Феодора пряла пряжу в бедном доме, а Юстиниан, проходя мимо, был очарован ее красотой.

Однако с Юстинианом не составляло большого труда встретиться. Не сопровождаемый аристократами из Священного дворца, он один бродил по улицам, разговаривая с народом – мясниками, матросами, уличными ораторами и им подобными. Возможно, девушки под аркадами Мезе знали, как встретились эти двое. Ведь среди них были две сестры Феодоры.

Однако именно дом соединил судьбы Юстиниана и Феодоры – это скромное жилище, почти скрытое стеной сада и связанное со Священным дворцом лишь при помощи задней лестницы. Дом притулился под боком у огромного ипподрома на склоне холма, ведущего к одной из закрытых гаваней города. Поскольку в доме когда-то жил беглый персидский принц, его так и стали называть – Дом Гормиста. За корабельными мачтами возвышалась его черепичная крыша и просматривалась прохладная терраса с видом на Мраморное море.

По той же причине, по которой дом, называвшийся в списке городской недвижимости дворцом, подходил опальному принцу, подошел он и более деятельному Юстиниану: там он нашел убежище от зорких наблюдателей из императорской резиденции, там он мог спокойно работать всю ночь напролет, там он мог беседовать с друзьями, не боясь чужих ушей, и оттуда он мог быстро скрыться по крутой лестнице к ждущему у причала кораблю.

Для Феодоры дверь этого маленького дворца была тем же, чем для купца Козьмы являлся вход в райскую обитель. Стены комнат сверкали не серебряными инкрустациями и золотой краской, а образовывали сложную мозаику из нефрита и цветного мрамора. Изумруд спартанского мрамора оттенялся кроваво-красными и белыми полосками камня из Фригии. Это было нечто необыкновенное – свой очаг и убежище.

Лежа на террасе в поздний час, Феодора закрывала глаза и воображала себя известной и богатой женщиной на собственной вилле на острове в Мраморном море, где в гавани покачивалась на волнах собственная яхта. Но женщина не позволяла мечтам зайти слишком далеко. Из-под ресниц она разглядывала своего противника, мужчину, знаменитого патриция. Здесь, в Константинополе, у нее не возникало иллюзий относительно таких, как он. Наблюдая за ним, она поняла, что Юстиниан отличался от других представителей знати: одежда плохо сидела на нем, он тяжело ступал по полу, двигаясь между лежащей Феодорой и длинными столами, заваленными бумагами. Хотя он предложил ей немного фруктов на ужин, но сам довольствовался лишь чечевицей, хлебом и молоком. Его массивные плечи повисли, а в серых глазах появилась усталость, которую, однако, нельзя было приписать неумеренному потреблению вина. Несмотря на свою занятость, Юстиниан казался внутренне беспомощным.

Феодора услышала, как он приказал посетителю отправить тысячу пудов золота в Колхиду, а вернувшись на террасу, он внезапно вскрикнул от ужаса, наткнувшись в темноте на стеклянную вазу.

Потом была ночь, какой ни один из них давно не знал. Она отдалась ему, уступив его страстному желанию.

Феодора обнаружила, что Юстиниан наивен и по-юношески верит в благосклонную судьбу. У нее не было такой веры. Она сказала себе, что ее жизнь в этом маленьком дворце закончится через несколько дней. Однако конец все не наступал. Юстиниан испытывал почти отеческую любовь к живой, грациозной куртизанке, которую способен испытывать зрелый мужчина к юной девушке. Они не имели ничего общего. В его жилах текла кровь бесстрастного севера, в ее – юга и Азии. Когда она зарабатывала на жизнь своим остроумием, он жил в роскоши и почете. Она училась в цирке, он – в собственной библиотеке.

Из-за их несходства и таких странных отношений летописцы придумали свои причины, почему эти двое, как сказал бы Петр Патриций, «вопреки всяким ожиданиям», оказались вместе. Прославленный Юстиниан, командующий войсками, заключил сделку с юной дочерью циркового сторожа, пообещав ей тысячи пудов золота и огромные имения, включая Дом Гормиста, за то, чтобы она помогала ему править и была скорее помощницей, а не женой. Так говорят. По меньшей мере, один историк, Прокопий Кесарийский, писал, что сам дьявол побудил Юстиниана заключить эту сделку с распутной женщиной Феодорой.

Однако Феодоре была не по плечу такая сделка. Рев толпы на ипподроме напоминал ей об этом. Мечта Феодоры – остаться в доме подольше в роли любовницы Юстиниана. Поняв, что он боготворит ее, она начала тщательно заботиться о своей внешности. Стройная двадцатипятилетняя женщина с блестящими волосами и красивыми глазами подбирала небольшие ожерелья и нежные тона в одежде. Она была создана лишь для того, чтобы ухаживать за собой, пока Юстиниан с головой уходил в свои бесконечные дела. Феодора всегда знала, где он находится, и, обладая острым умом, скоро научилась предугадывать, что он сделает. Юстиниан считал ее королевой остроумия, и она старалась соответствовать этому определению.

Феодора, безусловно, уважала Юстиниана. Ни один фокусник с городских улиц не мог сделать провинции процветающими при помощи пары заклинаний. Юстиниан иногда озадачивал Феодору, проделывая подобные чудеса с легкостью и не задумываясь о своей выгоде, словно выполняя какую-то незначительную часть великого и важного дела. Какая тайная цель вынуждала его трудиться подобно рабу?

Воспоминание о величественном Гецеболе и особняке управителя на африканском берегу было еще слишком сильно. Феодора хорошо помнила, что случилось с ней после Гецебола. Юстиниан восторгался тем, что любимая им женщина редко выходила за ворота их маленького сада, словно всегда ждала его возвращения. Он не понимал, что Феодора боялась показаться на улице, где ее рано или поздно могли узнать.

Когда однажды вечером доложили о приходе казначея, в то время как Юстиниан при свечах изучал отчеты, куртизанка похолодела от ужаса. Знатный казначей служил инспектором и считался всеми честным и достойным человеком. Юстиниан не стал объяснять присутствие женщины в доме и даже не назвал ее имени, а она от страха будто онемела. Через минуту сообразила, что мужчины обсуждают всего лишь достоинства колесниц, запряженных четверкой лошадей, которые Юстиниан собирался подарить победителю на ипподроме. Речь шла о каппадокийских лошадях.

Феодора решила остаться.

– Порфирий говорил, – заметила она, – что арабские полукровки могут быстрее взять с места, чем каппадокийцы, и на поворотах держатся ближе к барьерам. Порфирий признался, что в скачках участвует только на арабских лошадях.

Оба удивленно взглянули на ее тонкий профиль, наполовину скрытый вуалью.

– Феодора вернулась из Александрии, – объяснил Юстиниан. – Она путешествовала больше, чем вы или я, Благороднейший.

– Превосходно. – Взгляд казначея стал задумчивым. – Могу я узнать, ваш портрет не выставлялся в Августеоне?

– Нет, Благороднейший.

– Мне показалось, я видел его. – Казначей кивнул Юстиниану. – Ее профиль следует высечь на слоновой кости. Судьба улыбнулась тебе в лице прекраснейшей из женщин.

Юстиниан был польщен:

– Я немедленно закажу портрет. Вы примете его в дар для своей коллекции?

– Чтобы во мне пробудилась зависть к твоему счастью? Но если ты настаиваешь…

С этого дня Феодора уже не могла спокойно спать. Рано или поздно портрет узнают. Все ее усилия окажутся тщетными: ей придется покинуть дворец. Она злилась на тщеславие двух мужчин, которые жаждут запечатлеть ее лицо, словно изображение породистой лошади. Негодование и страх вынудили Феодору обратиться к Юстиниану. Она старательно умылась, усмехаясь своему отражению в холодном, оправленном в бронзу зеркале, и выбрала момент, когда Юстиниан улыбался чему-то, склонив свою косматую голову над новой рукописью, посвященной войнам с варварами.

– Ты выдумываешь то, чего не существует.

Прошло немного времени, прежде чем он оторвался от захватывающих описаний.

– Почему бы не попробовать, мое сокровище, – ответил он. В своей речи, изобилующей избитыми выражениями, он обращался к Феодоре, как бы расшифровывая ее имя «дар Божий». -Большая часть сената, вероятно, согласилась бы с тобой. Но единственный способ проверить мои замыслы – осуществить их. Трибоний считает, что у нас может все получиться с законами.

Его политические замыслы! Римские законы! Феодора чуть не разрыдалась от гнева и разочарования. Что-то в ней не выдержало. Она выкрикнула, что он обманулся в ней, – она воспитывалась в цирке и раздевалась на сцене перед толпой. Феодора умолчала о жизни с Гецеболом и о своей дочери.

Обняв ее, Юстиниан улыбнулся и сказал, что ей не стоило бояться правды, ведь он сам родился на македонской ферме, где разводили овец. Он так же любит ее. Однако его убеждение не успокоило Феодору. Она заставила его понять, что мечтает только об одном: они будут проводить вместе все ночи. В этом ее счастье. А что касается остального, то разве позволит казначей дворца переступить священный порог актрисе?

Ответ Юстиниана изумил ее. Ей понадобится сан патриции, и она его получит. А после они поженятся.

Феодора едва смогла удержаться от слез. Снова повторится случай с портретом. Ее облик изменят, чтобы народ согласился ее принять. И все это на потеху городу, который больше всего на свете обожал шутку, приправленную злословием. Новую сплетню будут переносить от Августеона до Золотых ворот: глупый Юстиниан выклянчил благородный титул для дочери сторожа медведей, чтобы жениться на ней, бывшей потаскушке в Африке и просившей милостыню у караванов в пустыне. Нельзя сказать, что моральные принципы особенно беспокоили светских женщин, в чьем роду нередко встречались сторожа цирковых животных. Но потребовать для нее государственного разрешения на брак! Войти в собор Святой Софии с девушками, которые будут держать ее фату и плащ! Общество никогда не примет ее как равную, а уничтожит насмешкой – самым жестоким оружием на земле.

Взяв себя в руки, она попыталась переубедить упрямого Юстиниана. Чувствуя, что скоро потеряет единственное убежище, она начала объяснять ему всю опасность шага, который он собирался предпринять. Предположим, он добьется для нее сана патриции подкупом или своим влиянием. Но церковь все равно не позволит ему связать себя священными узами брака с актрисой. Закон запрещает это. А если они попытаются…

– Этот закон должен быть изменен, – прервал ее Юстиниан.

– Но ты не можешь его изменить! – Феодора почти кричала.

– Это правда. Зато Юстин может.

Страх не оставил Феодору и тогда, когда она в сане патриции в белых шелковых одеждах шла рядом с Юстинианом мимо застывших стражников у позолоченного портала, через переполненные залы для аудиенций в спальню старого Юстина, который даже в ночном халате выглядел величественно. Не успел тот извиниться за свое недомогание, причиняемое раной, полученной в войне с персами, как Феодора поняла, что он поможет ей.

Старик откинул со лба седые пряди волос и поклялся, что перед ним стоит сама Гипатия. От одного благосклонного взгляда Феодора растаяла перед его искренним восхищением. Император удовлетворенно отметил ее прекрасные глаза, длинную изящную шею и грациозный стан. Ей легко было очаровать его, несмотря на разделяющую их разницу в полвека.

Юстиниан будничным голосом отметил, что древний закон запрещает брак певицам, танцовщицам и актрисам.

– Ты никогда прежде не говорил об этом, Магистр, – пропел Юстин, любуясь невестой приемного сына. – Нелепо. Эти самые женщины поддерживают боевой дух в войсках. Не по-христиански принуждать их давать жизнь незаконнорожденным детям.

Поинтересовавшись у Феодоры, знает ли она какие-нибудь новые песни, Юстин приказал приготовить ему на подпись указ, отменяющий несправедливый закон против актрис. Он просил ее навещать почаще своего больного свекра.

Феодора с радостью согласилась. Ей все еще было удивительно слышать слова, способные приводить в движение огромные массы народа. Она быстро поняла, что автократ бессилен изменить устои и образ мышления людей. Юстин посоветовал ей произвести благоприятное впечатление на патриарха, прежде чем приблизиться к алтарю.

Странно, но именно Юстиниан сомневался в благоприятном исходе, и именно Феодора теперь жаждала рискнуть. К его удивлению, она пала ниц перед почтенным отцом церкви, живо отвечая на его вежливые вопросы о ее жизни в александрийской базилике. Когда она подняла свои прелестные глаза, моля о патриаршем благословении, оно было ей даровано.

То, чего боялась Феодора, произошло, не успела она получить благословение патриарха. Злые языки принялись усердно распространять сплетни, которые ей передавали рабы во дворце. Особенно начинали усердствовать, когда она в окружении вооруженных всадников проезжала по улицам. Слуги самозабвенно служили ей после того, как Феодора однажды в отсутствие Юстиниана поговорила с ними на жаргоне ипподрома; в отличие от императора, слуги скоро поняли, что их госпожа непримирима, и ее нельзя обмануть. Поговаривали, что Феодора, собирающаяся замуж за начальника императорской охраны, – не кто иная, как бывшая артистка цирка, мечтающая стать знатной дамой. Естественно, никто не осмелился повторить это Юстиниану. Сама же Феодора знала, что подобные сплетни не могут навредить женщине – любимице императора и патриарха. Актрисы ипподрома были благодарны за новый закон, а лидеры фракции венетов вспоминали, как в свое время покровительствовали маленькой Феодоре. Уличные сплетни принесли, таким образом, больше пользы, чем вреда.

День свадьбы уже назначили, когда внезапно раздался протестующий голос. Императрица Юфимия, бывшая крестьянка, отказалась дать свое согласие. Эта немолодая женщина, уже приготовившая себе место вечного успокоения, не желала принимать в свою семью молодую блестящую актрису. Даже Юстин не мог переубедить ее. Знатные женщины Августеона обратились с прошением к императрице запретить свадьбу Феодоры, и Юфимия, польщенная их доверием, оставалась непреклонной.

Пока Юстиниан бесновался от бесполезного гнева, Феодора прекрасно понимала Юфимию. Ее свадьбу придется отложить. В душе она была рада этому, так как могла остаться подольше в Доме Гормиста, который стал для нее родным. Каждая трещинка в стене, окружающей сад, была ей знакома, даже высокие олеандры вокруг пруда среди скал, посаженные слугами, стали ей родными. Она не хотела любоваться на искусственный пруд из уродливого римского камня или сверкающих изразцов.

Ни одна женщина еще не жила в комнате Феодоры, с тех пор как Юстиниан занял дом. Он сам постоянно говорил ей об этом, но так поступил бы на его месте любой мужчина. Слуги поддерживали его, и Феодора верила им, поскольку в доме не было следов присутствия другой женщины – забытого гребня или письма. Возможно, из-за беззаветной любви к Юстиниану Феодора чувствовала себя в безопасности в его доме. Любимая и любящая, Феодора расцвела, чему способствовал постоянный бережный уход за своим телом и волосами. Впервые услышав, как посетитель назвал их дом «домом Феодоры», она засмеялась от радости.

Когда на ипподроме проходили игры и рев толпы доносился в дом через тонкие занавески, она больше не замирала от ужаса, слыша крики: «Ника, Ника! Победа, победа!» Это всего лишь восторженные вопли толпы на скамьях, которая болела за любимых возниц.

Феодора убедила себя, что победила ипподром, когда сбежала оттуда. В ее доме он уже не мог причинить ей вреда. В то же время она избегала думать о том дне, когда ей придется войти в Священный дворец. Она не верила в удачу, зная, что за счастье нужно платить. И более того, интуиция подсказывала ей, что слишком опасно противостоять богам, невидимым и оттого еще более ужасным. Этот страх она унаследовала от своих далеких предков на Востоке, которые преодолели голод, чуму и землетрясения. Даже римляне, одерживавшие победу за победой над армиями других народов, так и не смогли победить неумолимых богов своими укрепленными стенами, акведуками, наполненными водой, и свинцом. Хотя Феодора надеялась, что молитвы такого святого человека, как Тимофей Александрийский, одолеют силы тьмы, она не была до конца уверена в этом. Куртизанка еле удерживала смех, представляя в Священном дворце сурового и прямого Тимофея. Поэтому она не объясняла слугам, почему приказывает им приносить камни для пруда с полей или почему тайно бросала кусочки мяса на горящую жаровню перед едой.

– Обещай мне, – упрашивала она Юстиниана, – что я смогу приходить в этот дом и в этот сад, что бы ни случилось.

Когда Юстиниан усмехался и начинал перечислять все бесчисленные владения своего дяди и свои собственные имения и купеческую торговлю, она прерывала его, говоря, что ей ничего не нужно, кроме этого дома. На следующий день он, как бы между прочим, подарил ей подписанный вексель на дом, который она тщательно заперла в сундуке, доверяя куску пергамента не меньше, чем тому факту, что, лишившись императорских покоев в Священном дворце, теперь всегда сможет вернуться в свой маленький дом.

Только об одной своей мечте не сказала она Юстиниану: отправить гонцов на поиски ее шестилетней дочери, оставшейся в Александрии. Ребенок превратился в воспоминание, связанное с грязными улицами города. Лишенная своего ребенка, она надеялась родить другого. Феодора знала, что простодушный Юстиниан полюбит младенца. А знатные патрицианки из Августеона слишком часто делали аборты, чтобы насмехаться над матерью с детьми.

Бывшая актриса ипподрома неустанно пыталась оградить себя от сплетен. Ей нравилось постоянно жить в своем доме, но так и было принято в Константинополе. Когда Юстиниан отсутствовал, она не разу не позволила, чтобы другой мужчина увидел ее или услышал ее голос. Отправляясь в лавку, торгующую шелком, на армянский базар или в собор Святой Софии, она закрывала лицо вуалью и шла в сопровождении добродушного мажордома и дюжих вооруженных всадников, потому что Юстиниан обожал, когда она появлялась среди народа «при полном параде». Ему нравилось слышать, как люди говорили: «Вон идет Феодора».

Однако сама Феодора осознавала, что ее имя может оказаться запятнанным, если на улице она будет разговаривать с другими мужчинами. Нельзя сказать, что она боялась встретиться лицом к лицу с одним из тех, кто когда-то овладевал ею на лодках или на закрытых пирах. Всегда существовала опасность, что какой-нибудь мужчина ее возраста может пробудить в Феодоре страсть. Она удивилась, когда Юстиниан, не беспокоившийся о подобных вещах, заметил, что в Древнем Риме замужние женщины ходили по улицам, не закрывая лиц, и беседовали с каждым, кто обращался к ним.

– Разве такое поведение не считалось позорным? – спросила Феодора.

– Нет, – уверил ее Юстиниан, – у римских матрон были равные права с мужчинами.

– А замужние женщины в те времена изменяли своим мужьям?

– Нет. Они гордились своим целомудрием и никогда бы не позволили себе ничего подобного.

– Тогда, наверное, им разрешали посещать игры и театры?

Юстиниан поразмыслил и ответил, что во времена раннего аскетизма еще не было ни игр, ни представлений. Он думал, что замужние женщины могли посещать собрания на форуме, церковные церемонии и легии – набор солдат в легионы. Однако древнеримские матроны только занимались воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства. Феодоре это казалось странным, по-северному холодным. После этого она часто спрашивала своего возлюбленного, что же так изменило римских женщин. Она могла немного читать, но все же предпочитала получать ответы от Юстиниана, который хранил в памяти целую гору всяких событий и фактов.

Однажды вечером хозяйка Дома Гормиста почувствовала физическую страсть к незнакомцу, консулу Белизарию. Впервые увидев его в саду у фонтана, Феодора подумала, что ни одна женщина не могла бы позволить себе такую красивую зеленую тунику с вышитыми орлами, золотым воротником и ярко-красный плащ. Этот белокурый человек был родом с Дуная, не старше Феодоры, и на нем был украшенный драгоценными камнями пояс. Белизарий, вероятно очень богатый, чувствовал себя как дома, прощаясь с Юстинианом перед отъездом на восточные границы.

Его спутник, смуглый низкорослый молодой сириец, едва осмеливался обратиться к этим двум великим людям, на которых он смотрел с немым восхищением. Феодора сразу же, – ведь она умела распознавать характеры незнакомцев, – поняла, что ее земляк Прокопий чувствовал себя неловко рядом с прекрасным Белизарием. Ее интерес к солдату стал еще острее, когда она услышала, что он собирается воспользоваться новым законом, позволяющим жениться на актрисе. Феодора почувствовала легкую ревность, представив себе, как Белизарий берет в жены актрису, подобную ей. Она почти не обратила внимания на Прокопия, который раскланивался, прощаясь с ними.

Юстиниан сказал ей, что Прокопий, названный в честь святого с востока, был прекрасным человеком, но никчемным юристом, однако в переговорах с хитрыми персами мог оказать неоценимую услугу Белизарию в роли советника.

– Я представила его в Августеоне…

– Прокопия Кесарийского? Сокровище мое, это невозможно, принимая во внимание его низкое происхождение.

– Я тоже родом из Сирии, любимый. Но я имела в виду молодого великана, Белизария.

– Он был в Августеоне, – ответил Юстиниан на ее вопрос, и его серые глаза весело блеснули. – Половина знатных женщин дворца ходила туда, чтобы взглянуть на него.

Феодоре стало приятно, что Юстиниан так хорошо умеет разбираться в людях.

– Но он совсем еще юноша. Разве сможет он командовать двумя легионами? – задумчиво спросила она.

– Не знаю, Феодора. Но эти солдаты – его товарищи по оружию, – мгновение Юстиниан колебался, и она ждала, зная, что он своим логическим умом пытается понять, почему она об этом спрашивает, – Юстин как-то сказал, что солдаты знают, когда их командир на что-то годится. Вероятно, его товарищи считают, что Белизарий справится. – Из груды бумаг он извлек табличку и прочел: – «Белизарий, германец. Учился в военной академии. Защищал свои земли за Дунаем от полчищ захватчиков из Гепида и Ломбардии. Верный подданный, специалист по войнам с варварами». Это хорошая характеристика для столь молодого солдата, Феодора.

Только спустя долгое время Феодора поняла, что в армии, должно быть, что-то не в порядке, если она заставляет командиров самим собирать войска. Думая о Белизарий, она прошептала:

– Я бы хотела увидеть его с солдатами.

– Увидишь, сокровище мое, – Юстиниан одобрительно кивнул, – завтра в третьем часу новые отряды пройдут через улицу Мезе мимо Золотого верстового камня.

И вот назавтра Феодора вместе с другими зрителями сидела в своей повозке с серебряными бортами, запряженной парой белых мулов. Всадники Белизария разочаровали ее, потому что восседали на кожаных подстилках, называемых седлами, и представляли собой сплошную серую массу в латах и шлемах. Лошади также были закованы в латы. Со своими маленькими щитами, короткими упругими луками и легкими копьями, они совсем не походили на сверкающих разноцветных стражников императорской охраны. Мечи всадников напоминали кривые германские ножи, однако их кони шли в ногу, словно вместо двадцати человек шагал один, такими плотными казались их ряды. Богатый патриций Белизарий ничем не отличался от простых солдат: за спиной он нес сложенное походное снаряжение.

Феодора услышала, как старые слуги около нее заметили, что воины Белизария могут драться своим оружием на любом расстоянии: начиная с пятидесяти шагов и заканчивая рукопашной схваткой. Перед уходом Феодора услышала новость, что невеста Белизария старше его и последует за ним туда, где так желанно женское общество. Она больше ничего не сказала Юстиниану о Белизарии, но улучила момент и навестила Юстина. После посещения солдата-императора и описания ему новых тактик ведения войны и оружия стали известны две новости. Появился указ, позволяющий проституткам выходить замуж с разрешения церкви. И Комито, старшая сестра Феодоры, пораженная тяжелой болезнью, стала женой друга Белизария.

В то же самое время под давлением сенаторов, ожидающих начала войны на восточных границах, больной Юстин назвал своего приемного сына Юстиниана новым цезарем империи. Гангрена разрушала ногу старого вояки. А Юстиниан, в течение семи лет почти не покидавший города, знал об армии лишь из произведений Ливия и Вегеция «Краткая история военного искусства».

Феодора не стала рассказывать цезарю о том, как ей удалось раздобыть мужа для Комито, да к тому же Юстиниан был слишком поглощен работой. Женщина мудро рассудила, что он может отнестись с меньшим уважением к Комито, известной проститутке, нежели к ней. Юстиниан, в свою очередь, не рассказал возлюбленной, что мечта о титуле цезаря вынашивалась много лет другими людьми, а не им самим. Это необходимый шаг теперь, когда Юстин стал старым и больным. И вот впервые они не поделились друг с другом своими мыслями.

В то время летописцы императорского дворца в поисках смешных или скандальных фактов на потеху своим читателям написали, что Феодора, цирковая танцовщица, и Юстиниан, македонский пастух, заключили дьявольскую сделку, чтобы добиться полной власти и разделить ее между собой. Это абсолютная ложь. Никакой демон вовсе не вселялся в эту пару и не заставлял их делать то, что они сами делали. Они слишком тогда любили друг друга. Восхищенный Юстиниан верил, что его возлюбленная обладает поистине божественной мудростью, и поэтому она старалась быть образованной и остроумной. Из-за ее привязанности к нему Юстиниан прилагал нечеловеческие усилия, чтобы добиться успеха. Все остальное произошло, когда они покинули свой уютный уголок.

Выросший в бедной обстановке, Юстиниан в сане цезаря разбрасывал деньги направо и налево. Его прославляли за такую щедрость, а он жаждал демонстрировать свое богатство на празднествах и в подарках толпе. Феодора приходила в ужас, видя, как золото разлетается по сторонам, подобно конфетти, хотя пища на их столе не лучше трапезы каменщика, а сам Юстиниан носит грязный плащ мышиного цвета. Однако он не мог бы надеть сверкающий атлас и украшения, как Белизарий.

Феодора с удивлением открыла в один из их последних вечеров наедине на террасе, что неловкий и честный Юстиниан тщеславен. Он, как обычно, провел день во дворце, а теперь, жуя корку хлеба, изучал документы, принесенные с собой. Феодора, проспавшая до полудня, не хотела ложиться, любуясь павлином, которого недавно купила: в их доме было так мало ткани, вышитой золотыми нитями, и искусственных цветов, украшенных блестящими камнями. Когда Юстиниан, не обращая на нее внимания, начал подписывать бумаги, она склонилась над его массивным плечом и наблюдала.

До ее слуха долетел пронзительный крик из-за стены:

– Лангусты и кунжутный хлеб, Благороднейший! Попробуй, и ты будешь удивлен.

Это предложение, сделанное на жаргоне уличных торговцев, рассмешило Феодору. Она понимала множество наречий улиц, в то время как Юстиниан мог говорить лишь на одной только официально принятой и неблагозвучной латыни. В ней проснулся лукавый чертенок.

– Нобилиссимусцезарьмагистрмилитуминпре-зенталис! – шепнула она.

Юстиниан вздрогнул от неожиданности.

– Что это? Ты шипишь, как змея.

Она хихикнула:

– Твои титулы, цезарь.

К удивлению Феодоры, он отодвинул в сторону бумаги, и его пухлые щеки вспыхнули. Заикаясь, он ответил, что такие титулы очень почетны и не должны подвергаться насмешкам. Сенат, а не он сам, провозгласил его Юстинианом Цезарем. Поняв, что он устал, и поражаясь его безмерному тщеславию, Феодора принесла свои извинения и погладила его по шее. После этого она выскользнула из комнаты посмотреть на павлина, дремлющего на перилах террасы. Однако Юстиниан следил за ней.

– Что тебя так привлекает на улицах, Феодора?

Ей не хотелось сердить его.

– Просто люди, – успокаивающе произнесла она.

Последовало минутное молчание, а затем он спросил:

– Феодора, ты когда-нибудь задумывалась над тем, кто такие эти люди?

У нее вырвалось греческое слово «демос», а он использовал тяжеловесное римское «попули». Это слово вырезают на каменных плитах, на пьедесталах гигантских статуй. Римский народ. «Народ – это римляне, и римляне – это народ» – вот что было написано на камне. Почему статуи всех императоров и полководцев в городе такие огромные? Чувствительные греки никогда не создавали статуй выше человеческого роста.

– Мне нравится наблюдать за людьми, – осмелилась произнести Феодора.

– Тогда скажи, кто эти люди, которых ты видишь? Кто они на самом деле?

Услышав этот вызывающий вопрос, она немедленно ответила. Продавец рыбы и семян, несущий плетеные корзины, – выходец с греческого острова, поздно вечером возвращающийся из гавани. Мальчишки, играющие с увядшими цветами жасмина, которые она выбросила на улицу, должно быть, евреи, хотя нет, скорее, армяне из Нисибиса, чьи родители торгуют эмалированными изделиями. Отец мальчишек закупает бирюзу на торговых кораблях из Эвксина. Высокий юноша, проходящий мимо с факельщиками, выбрил свой лоб, у его одежды широкие, пышные рукава, а длинные усы свисают вниз, как у гунна, но, скорее всего, это просто городской щеголь, подражающий моде, чтобы быть похожим на варвара.

Опершись о перила рядом с Феодорой, Юстиниан одобрительно кивал. Он всегда поражался способности своей возлюбленной замечать что-то интересное в уличной толпе. Его мысли повернули в новое русло.

– Ты сама это сказала, сокровище мое. Грек с островов, двое армянских мальчишек и единственный гражданин, одетый как варвар-гунн. И все это остатки римского народа.

Он прислонился к каменной стене, словно в изнеможении. Сенаторы говорят «народ», потому что они так привыкли. Но народа уже давно нет.

Феодора с любопытством взглянула на него:

– Кто же тогда живет в городе, мой господин? Привидения? Демоны? Но мне они кажутся слишком живыми.

Впервые Юстиниан не стал ничего разъяснять Феодоре, словно умудренный опытом учитель. Его налитые кровью серые глаза впились в темноту за тускло светящими лампами. Шесть тысяч беженцев населяли этот город за тройными стенами Феодосия, беженцев, которые искали защиты, богатства, родственников, удовольствия или просто хлеба, рыбы и вина. И ни один из них не задумывался о правительстве, стремясь лишь избежать уплаты налогов. Из оставшихся жителей города, возможно, лишь половина ощущала личную ответственность за сохранение империи. Другие просто накапливали богатства, стремились к власти или выполняли свои обязанности.

Феодора молча подумала, что Юстиниан был одним из той половины, не считая еще казначея и трех других высокопоставленных лиц. Или Юстиниан имел в виду только тех троих? До того момента она думала, что правительство заботится обо всех людях так же неизменно, как неизменны звезды над ипподромом. Но с другой стороны, как мог править такой слабый и немощный старик, как Юстин? Нет, правительство правит по закону.

– Нет, – покачал головой Юстиниан, – не по закону, а по традиции. Создано так много законов, что знающий человек всегда найдет один, подходящий именно ему. А затем он наймет ораторов и подкупит судей. – Глаза Юстиниана блеснули от изумления. – Как ты думаешь, Феодора, сколько человек из этих шести тысяч не спят по ночам, придумывая, как бы избежать закона?

Увидев, что любимый успокоился, Феодора рассмеялась.

– Ты прав, Юстиниан. Тот армянский купец хвастает, что сумел избежать уплаты налогов за ввоз товара, потому что притворился, что сам производит эмаль. Поэтому и продает свой товар дешевле.

Юстиниан подумал о другом, и его голос снова напрягся:

– Во что сейчас верят эти люди?

Вспомнив про церковный двор, где она лежала в грязи, Феодора ответила, что многие верят в святых отцов, таких, как Тимофей Александрийский.

– Да, люди ищут себе лидеров. Они не верят в свои собственные силы и хотят, чтобы кто-нибудь позаботился о них. Ты слышала, как толпа у Святой Софии вопила, требуя нового патриарха? Разве они верят в церковные догмы? Или они ищут сановника, который раздавал бы им привилегии и деньги? Разве деньги для них не мерило всех ценностей?

Люди не верили печатному слову. Они хотели веселиться и забыть о своих бедах. Ведь это так свойственно человеку. Так про себя решила Феодора.

Но Юстиниан не соглашался. Он снова с головой ушел в свои книги и сказал ей, что во времена римского величия, до появления империи, два избранных консула исправно правили, потому что люди подчинялись нескольким законам и верили в римское государство.

Феодора быстро припомнила старую поговорку о том, что древние римляне завоевывали мир, потому что верили в свою силу. Они, должно быть, были очень тщеславны.

– Но теперь это в прошлом, – прошептала она, – сейчас все по-другому.

Внезапно, словно пытаясь избавиться от мучающей его боли, Юстиниан громко вскрикнул:

– Рима больше нет. Империя существует только на бумаге. Этот город, окруженный стенами, – не место обитания людей, а одинокий остров, лежащий в море мрака, невежества и дикости. К этому острову спешат толпы людей, чтобы укрыться там, награбить побольше, слушать крикливые речи и притворяться, что за стенами империи им ничто не угрожает. Они воображают, что такая жизнь будет длиться вечно. Они пируют и играют с государственными идеями, как с игрушками, чтобы не думать о грозящем потопе, который уничтожит их остров.

Феодоре показалось, что Юстиниана гложет какой-то демон противоречия. Она никогда прежде не видела, чтобы он испытывал мучительные сомнения. Взяв его за руку, она улыбнулась и спросила, что он собирается делать для предотвращения опасности.

– Что же можно сделать? – пробормотал он. – Анастасий построил остров, окруженный длинной стеной, Юстин выставил солдат против врагов. Но они просто плыли по течению. – Опустив голову, он прошептал: «Не знаю, что делать».

Феодора пришла в ужас, словно застала его в слезах. Юстиниан казался таким уверенным в своем бесконечном труде, что она принимала эту уверенность как должное. Ее возмущение вырвалось наружу:

– Никогда не произноси этого вслух!

Феодора не знала, отчего так рассердилась на него. Но на какой-то миг он показался ей меньше и ниже ростом. Ни Юстин, ни бесстрастный Белизарий никогда не признались бы в своей слабости. Может, ее любимый – трус?

Император развел руками:

– Это правда, Феодора. Почему я должен скрываться от тебя?

Она не знала, что ответить. Ей было ясно, что лидер не должен показывать своей слабости. Если Юстиниан, который за двадцать пять лет ничего не сделал, а лишь изучал искусство править, не верит в свои силы, на что ему тогда рассчитывать? Словно в насмешку, она вспомнила старую поговорку: «Римляне завоевывали, потому что верили в свои силы». Но Юстиниан всего лишь македонский крестьянин.

Феодора уже успокоилась.

– Мой господин взял на себя обязанности других. – Она старалась избежать титулов и ласкательных имен. – Теперь он устал. Может, ему стоит передать другим обязанности, а самому исполнять только ту работу, которую надлежит исполнять Юстиниану? – Она нежно прижалась к его руке. – Конечно, мы всегда должны быть правдивы друг с другом. А теперь я скажу то, что так долго с гордостью берегла в своем сердце. Ты лучше величественного Анастасия, лучше старого Юстина. Только один Юстиниан может полностью посвятить себя империи.

Тяжело вздохнув, он поглядел на мерцание дальних факелов. Немного подождав, она спустилась в сад поглядеть на павлина. Птице было непривычно в доме, и в тот миг она почувствовала то же самое. Дом перестал быть для нее убежищем.

Далее вмешалась судьба.

Страх Юстиниана преувеличивал опасности, таящиеся у трона, которые пугали тем, что их нельзя обнаружить. Хотя он был достойным и практичным кандидатом фракции венетов и самой церкви, но он слишком отчетливо помнил внезапный бунт после смерти Анастасия. Уверенность в том, что именно его возведут на трон после кончины больного дядюшки, отсутствовала.

Юстиниан обладал качествами правителя, но не умел собирать на улицах своих последователей, а потому не мог надеяться силой захватить власть. Что касается других прав, то он был единственным наследником Юстина, правда, всего лишь приемным сыном, имеющим прекрасное образование, дающее ему возможность стать полновластным монархом. Однако задолго до Юстина все властители были либо военными лидерами, либо безвредными бюрократами. Юстин же, простой старый солдат, пользовался успехом из-за своего воинского прошлого. Но Юстиниан никак не мог завоевать популярность у непредсказуемой толпы. Он даже не мог произнести предвыборную речь.

Более того, у него была Феодора, его любовница из цирка. Ему ничего не стоило завоевать расположение знатных патрицианок, выкинув ее на улицу и женившись на одной из них. А этого Юстиниан никогда бы не сделал. В свою очередь, женщины Августеона, лично против Юстиниана ничего не имевшие, уязвляли Феодору одной-единственной фразой. Вот как она звучит.

– Истории известны императрицы, которые становились распутными женщинами, но где это видано, чтобы распутная женщина стала императрицей?

То же самое чувствовала Юфимия. Эти женщины приняли ее, старую крестьянку, но не хотели склонять свои благородные головы перед молодой, прекрасной и самоуверенной актрисой.

И вот, будто по велению судьбы, Юфимия скончалась в своей постели из алого шелка. Юстиниан тихо обвенчался с Феодорой даже без присутствия патриарха.

Став супругом Феодоры и подгоняемый народным подъемом из-за положительных военных вестей из Персии, Юстиниан был на седьмом небе от счастья. Он возобновил старую римскую традицию и потребовал объявить себя соправителем.

Пожилые и богатые сенаторы одобрили его поведение, желая закрепить свое положение. Патриарх понял, что это укрепит веру и предотвратит беспорядки в городе. Беспомощный, прикованный к постели Юстин, умирающий от гангрены, немедленно дал свое согласие.

Все произошло на Пасху, быстро, чтобы не вызвать беспокойства на ипподроме и народных волнений. Официальный глашатай созвал знатных патрициев и глав сената в пустой зал дельфийского дворца, где убили Виталиана. Там на голову Юстиниана водрузили диадему, облачили его в пурпурную мантию, алые сапоги и вручили ему символ власти – скипетр. Патриарх сам выполнил эту церемонию, потому что Юстин уже не мог подняться с постели, а народ не должен видеть немощи самодержца.

Не успели короновать Юстиниана, как по традиции пришла очередь его спутницы. Притихшая Феодора встала на колени перед ним, а на ее голову, шею, плечи и талию водрузили изысканные блистающие символы империи. Не было речей и официальной церемонии инаугурации соправителей перед взорами верующих святой Софии.

В конце лета Юстин отошел в мир иной. И у ворот Священного дворца раздались крики:

– Правь, Юстиниан! Правь, Феодора!

Был первый день августа 527 года.

Воцарение нового императора вызвало всеобщее одобрение. Восточные священники вспоминали набожную прелестную женщину, которая молилась у их алтарей, и надеялись на нее; западные священники были уверены, что новый император укрепит их церковь; опытные сенаторы полагали, что он увеличит их процветание. С другой стороны, народ надеялся, что новый правитель положит конец тирании и отменит пошлины.

В первое воскресенье, в час, когда зажигают свечи, Юстиниан в императорской мантии занял свое место на резном троне из слоновой кости у алтаря Святой Софии и услышал, как молящиеся произносят его имя. Напротив него сидела Феодора и слышала рев толпы, павшей перед ней, облаченной в великолепные одежды, ниц, а в свете свечей ее изящная фигура и блестящие украшения, казалось, мерцали.

– Юстиниан, ты победишь! Святейший Август, Господь поможет тебе! Да здравствует наш Август! Да здравствует наша божественная Августа!

При этих криках Феодора задрожала от волнения. Они опьянили ее больше вина и пышного убранства дворца. Никогда еще актриса с ипподрома не слышала такой овации.

Глава 3
Мятеж

На Юстиниана очень благотворно повлияло превращение из соправителя в единоличного самодержца. Ему не приходилось самому ломать голову над изданием законов: он всего лишь высказывал вслух свои мысли, а другие люди выполняли работу за него. При Юстине он долго был кем-то вроде подмастерья при старом мастере, поэтому знал весь механизм управления империей.

За период своей учебы во дворце он обдумал то, что ему следует сделать, став императором, то, что еще не приходило в голову ни царедворцам, ни самому Юстину. Только придя к власти, Юстиниан мог надеяться осуществить свои планы.

Первые месяцы во дворце пролетели как во сне. Сорокапятилетний Саббатий, находясь в самом расцвете сил, взял в жены великолепную Феодору. Опасных врагов у него пока еще не было. При поддержке могущественной фракции венетов, с полной казной, Юстиниан должен лишь играть роль удачливого властителя, чтобы первые месяцы правления перешли в годы роскошного безликого присутствия на троне. Он мог бы удовлетвориться этой ролью, если бы не его особенное воображение, подкрепленное упорством крестьянина и тщеславием самоучки.

Повседневная жизнь императора, следуя многолетней традиции, укладывалась в привычные рамки. Привыкший мало спать, Юстиниан вставал до рассвета и немного читал при свете лампы у изголовья, ожидая начала обыденного дворцового ритуала. Он обнаружил, что намного проще придерживаться традиций, чем пытаться их изменить. Восходящее солнце освещало блестящие мраморные стены, и голубой мозаичный потолок мерцал так же нежно, как предзакатное небо, изображенное на нем. Когда в водяных часах падал медный шар, обозначая первый час наступившего дня, по современному способу отсчета – седьмой, во внешних коридорах дворца раздавались гулкие шаги Великого ключника. Его многочисленные ключи громко позвякивали, когда он отпирал двери зала советов и Августеона.

Увидев, что император уже проснулся, молодые патриции, прислуживающие ему, приносили воду в серебряном тазу, раскладывали фрукты, финики и ячменные лепешки, ждали с туникой и алым поясом наготове. После завтрака императора облачали в темно-пурпурный плащ, который было дозволено носить лишь цезарю империи, на правом боку красовалась косая полоса, вышитая золотой нитью, изображающая символы власти, на правом плече – драгоценная пряжка с крестом и державой. Голову Юстиниана украшала диадема из бесценных камней с четырьмя свисающими несравненными жемчужинами. Одевая императора, силентиарии сообщали ему о том, что произошло рано утром, какие послания доставили ему конные гонцы, на чьих шлемах красовались перья – символ службы императору – и которые в пути служили одновременно и шпионами.

В конце первого часа Великий ключник стучался в дверь. Сделав шаг из своей спальни (во дворце ее называли Священной комнатой), Саббатий переставал быть простым смертным и превращался в автократа. Остановившись помолиться перед иконами, он затем вел всю кавалькаду силентиариев, стражей и евнухов в огромный приемный покой, к маленькому великолепному трону за занавесом. По знаку Юстиниана Великий казначей отдергивал занавес, словно вуаль. Внутри, в небольшой комнате ожидали патриции, министры, просители и все те, кого правитель вызвал во дворец. День начинался, когда дворецкий сообщал, что в огромном хозяйстве все в полном порядке. Просители целовали край пурпурного плаща Юстиниана в знак приветствия господину, избранному самим Богом, прежде чем излагать ему свои дела.

Юстиниан не мог избежать этого раздвоения личности. Традиция делала его воплощением силы и священной власти. Его решение было окончательно, потому что он представлял волю Господа на земле. Если бы он захотел, то мог бы стать могущественнее патриарха церкви. Но ему приходилось подчиняться устоям, чтобы стать человеком, чьи решения священны и не нуждаются в оспаривании. Это был двойной капкан. Намного безопаснее следовать общепринятым нормам поведения, подписывать алыми чернилами документы, положенные перед тобой, и предоставлять патриарху разрешение спорных вопросов, ведь именно он лучше любого другого ведает делами государства и провозглашает волю Божью.

Но даже следуя этим правилам, Юстиниан все равно оставался бы самым занятым правителем государства. Он разрешал, порицал или одобрял, начиная с молитвы отшельника в ливийской пустыне и заканчивая жалобой сироты на сборщика налогов, если тот требовал поместье умершего приемного отца.

В любое время между десятью часами утра и полуднем Великий ключник мог зайти в приемный покой, позвякивая ключами, возвещая тем самым, что утренняя аудиенция подходит к концу. За полуденным столом Юстиниан впервые за день встречался с Феодорой. К двум часам он должен был вернуться в приемный покой или зал советов, где собирались все его главные министры, так сказать, кабинет, – префект преторианцев, логофет экономистов, главы управлений внутренних дел и армейские начальники, а часто и сам патриарх. Традиция предписывала чиновникам брать на себя рутинную работу, чтобы не обременять императора. Традиция же, требовавшая от правителя чтения, подписания, выслушивания, распределения обязанностей и одобрения, а не порицания, отлично соответствовала характеру и способностям Юстиниана. Императору приходилось все время проводить во дворце, там, где Петру Саббатию больше всего нравилось быть.

Что касается общения с народом, то та же традиция удерживала монарха от толпы: лишь в охраняемой императорской ложе на ипподроме или в праздничные дни мог он присоединиться к всеобщему ликованию и проехать на белом коне в сопровождении охраны по улицам, чисто вымытым и усыпанным цветами, или ночью, проезжая мимо кварталов, где во всех окнах горели масляные лампы. С другой стороны, в тяжелые времена император также оставался отстраненным, когда ехал без диадемы и в темных одеяниях за патриархом, восседающим на белом муле, будто желая выразить свое горе по поводу всеобщих бедствий и возложить обряд спасения на представителя церкви.

Все это мог сделать и Юстиниан, так же как делали Анастасий и Юстин, если бы не его безудержное воображение. Понимая, что сам находится в безопасности, он серьезно сомневался в безопасности всей империи. Ему казалось, что Рим слабеет и умирает. Его великолепие не ослепляло крестьянского сына. Юстиниан смотрел на Рим, как на старика, жизнь которого поддерживается усилиями врачей.

Императору никогда не приходило в голову, что дело этого «старика» может быть продолжено кем-нибудь еще. Он считал, что только величественный Рим способен править народами. Он долго размышлял, как же вернуть былое величие империи. В своих размышлениях Юстиниан находился под влиянием слов провидца и надписи, выбитой на статуе.

За три или более поколения до Юстиниана, когда племена вандалов подходили к Гиппону, ученый Августин, епископ Гиппона, как раз завершил книгу, над которой трудился, несмотря на тяжелые времена. Он назвал ее «Божий град». Августин умер прежде, чем вандалы захватили и разграбили город.

Юстиниан внимательно прочитал эту книгу. Божественно мудрый Августин понимал, что Римская империя разваливается и может прекратить свое существование. А Юстиниан, который теперь носил императорский пурпур, боялся той же судьбы для Константинополя. О великих римлянах времен праведного Катона и безжалостного Гая Юлия Цезаря Августин писал: «…горя на первых порах любовью к свободе, а затем пылая страстью к возвышению и славе, они достигли величайших вершин. Добившись свободы, они стали искать славы».

И это правда. Одно вело к другому. Ранний Рим стал военным диктатором, стремящимся к власти, а еще позже – империей, правящей завоеванными народами. Казалось, Рим меняется, подобно хамелеону, но всегда стремится вернуться на круги своя. Август желал разделить власть с сенатом, однако безумный Нерон уничтожил этот орган власти. Затем сменилась еще пара императоров. После этого Константин Великий признал, что должен делить власть с христианской церковью. Он сделал это признание лишь потому, что многие из его подданных перешли в новую веру, завещанную Спасителем. От модели «император – сенат» верховная власть перешла к модели «император – церковь». Какую форму она примет далее?

«Тот, кто дал власть Марию, дал ее и Гаю Цезарю; тот, кто дал ее Августу, тот наделил ею и Нерона, – так писал Августин. – Тот, кто дал власть христианину Константину, дал ее и вероотступнику Юлиану, чьим одаренным умом овладело нечестивое любопытство».

Книга Августина вселяла надежду на то, что, когда стены земного Рима падут, спасшиеся найдут пристанище в невидимом граде спасения. Другими словами, граждане Александрии могут спастись в святых пустынях, о которых рассказывала Феодора.

И все же население империи не выказывало ни малейшего желания бежать. Напротив, толпы людей вливались в Константинополь, чтобы узреть своего нового императора. Они не представляли мира без римского правления. Они верили, что Рим будет всегда, процветающий город под покровительством Господа.

Когда Юстиниан выезжал в императорской повозке, запряженной белыми мулами, на главную улицу Мезе, то всякий раз его взору представал форум великого Константина. И всякий раз он смотрел на величественную статую основателя города, водруженную на тяжеловесную колонну из порфирита. Юстиниан наизусть знал надпись, которую Константин повелел высечь у основания статуи: «Христос, владыка и повелитель мира, Тебе я вручил этот смиренный город и этот скипетр и славу Рима. Правь и охрани нас от всяких бед». Константин верил, что Константинополь станет новой метрополией Рима. Но во времена его основателя город, вероятно, был более смиренным, а империя более могущественной. И все равно долг Юстиниана, так же как и Константина, – хранить город от бед.

Чтобы встретиться с Феодорой за легкой дневной трапезой, Юстиниану нужно пройти на женскую половину дворца Дафны. Традиция требовала, чтобы у императрицы была собственная свита и прислужники. Юстиниан сам с ревнивой гордостью отбирал для нее всех слуг, начиная с казначея и заканчивая ключником. Феодора соглашалась с его выбором, казалось обрадованная заботой Юстиниана.

По привычке, а император скоро привык ко всему, что делал, он проходил по небольшому холму, поросшему деревьями, к охраняемым воротам дворца Дафны. И по привычке же он глядел на каменную башню маяка. Это был конечный пункт солнечных сообщений, где специальные сигнальщики следили за вспышками, расшифровывая сообщения, посылаемые с помощью зеркал с дальних границ. Эти вспышки предупреждали о набегах врагов или катастрофах.

Вскоре с неблагополучной восточной границы пришла весть о нежданной победе. По этому поводу взволнованный советник Прокопий написал: «За один день римляне одолели персов – давно не виданная победа».

Вероятно, этому способствовал покойный Юстин. Он приказал двум молодым воинам, мужу Ко-мито и Белизарию, захватить Дарас, новую пограничную крепость. Они так и сделали с мужеством молодых, сообщив персидской армии о своем вторжении. При помощи тактики, доселе не описанной еще ни в одной книге, Белизарий держал персов в кольце, в то время как из укрытия появилась целая армия гуннов, напавшая на врага.

Прочитав детальное сообщение о битве, Юстиниан покачал головой. Было ясно, что победу одержали наемники-гунны, остатки могущественной армии Аттилы, а не римляне. Однако окрыленный небывалым успехом, он совершил невиданный поступок: назначил Белизария единым командующим вооруженными силами на Востоке, минуя более опытных военачальников. Возможно, что если Белизарий выиграл эту битву, то выиграет и всю войну. Что и произошло в действительности. Новости с Востока показались Юстиниану добрым предзнаменованием своего собственного триумфа. Армии могли пополниться новыми силами.

В своем воображении он рисовал картину возрождения империи. Юстиниану казалось, что можно остановить распад государства: перестроить и сделать еще более прочными мощные крепостные стены Феодосия Великого, устроить пограничные армии по новому образцу, изменить законы, чтобы восстановить порядок, потратить на вооружение деньги, которые сейчас тратятся на забавы богачей и зрелища для толпы. И более того, можно построить огромный флот, чтобы завладеть морскими путями, если суша занята врагом.

Таким образом, власть распределялась из столицы в провинции, а уже оттуда возвращалась бы вновь на благо города, как в былые дни величия. Юстиниану не приходило в голову, что народ восстанет против таких непомерных расходов и небывалой деятельности, даже если и надеется на возрождение римской славы, по крайней мере для своего поколения.

Летописцы Священного дворца сообщали, что новый автократ не был ни чиновником, ни военным диктатором, однако имел две особенности: во-первых, редко покидая дворец, он почти не отваживался выйти за пределы позолоченного бронзового портала, где вывешивались сообщения о происходящих событиях, во-вторых, Юстиниану была неведома усталость.

Его первая попытка изменить город не вызвала особого шума. Он просто захотел создать новый свод законов. Феодосии поступил так же, но с тем результатом, что его законники все еще трудились над древними рукописями гражданского права, указами и вердиктами. Потребовалась бы смена многих поколений, заметили законники, чтобы из такого множества текстов создать упорядоченный свод законов. Естественно, законники хотели, чтобы такая праздная жизнь продолжалась вечно, а доходы их были велики, поскольку только они одни могли разрешить противоречия между древними законами и новыми указами.

Однако Юстиниан выработал свой метод обращения с письменными уложениями. Он послал за одним из таких экспертов, Трибонием, чудаковатым скрягой, и объяснил ему, что хочет сохранить только минимум древних законов, подходящих для современных нужд. Юстиниан хотел создать единый свод законов, который может быть использован во всей империи. Поскольку Трибоний своей деятельностью уже заработал целое состояние, то, несомненно, сумеет создать упорядоченную систему из хаоса римских законов. Кроме того, он сам предлагал Юстиниану свои услуги.

Эксперт тут же указал на существующую опасность. Сейчас судьи и префекты привыкли принимать свои собственные решения, а если будет создан единый закон, подобный суровому бесстрастному судье, то какая же власть останется чиновникам и как они смогут принимать решения по таким важным вопросам, как, например, права собственности? За них будет решать неумолимый Закон. Перед его лицом самаритянин, выращивающий оливы, будет равен самому благородному Трибонию!

Но именно этого и хотел Юстиниан. Он спросил, за какое время можно создать свод и сколько он займет томов. Уязвленный Трибоний ответил: «Пять лет и двадцать томов, если Юстиниан верит в чудеса». Император возразил: «Три года и двенадцать томов, причем благородный Трибоний сам может выбирать себе помощников». Если тот справится, Юстиниан обещает дать ему чин патриция.

Получив такой вызов, Трибоний взялся за дело со всей своей неуемной энергией.

Очевидно, Юстиниан надеялся создать свое вымышленное государство, прибегнув к помощи своих соратников. Дворцовые сплетники передавали из уст в уста изречение Трибония: «Он хочет создать упорядоченность из хаоса». Общество Константинополя снисходительно усмехалось, припоминая, что все новые императоры хотели поначалу что-либо изменить.

Чиновники из военного министерства требовали тем не менее отзыва Белизария с поста. Юный командующий восточным фронтом проиграл вторую битву с персами и спас армию лишь благодаря тому, что сумел вброд добраться до островов на Евфрате. На карте Юстиниан увидел, что и острова, и сам Евфрат находятся на персидской территории, так что даже если Белизарий и проиграл битву, то, по крайней мере, защитил границу. Поэтому, несмотря на протесты старейших главнокомандующих, Белизарий остался на посту.

У Юстиниана было настоящее чутье на советников. Он назначил Иоанна из Каппадокии главным логофетом, или экономистом. Этот владыка финансов с моралью булгарского быка мог выжать из сборщиков налогов, которые привыкли удерживать часть богатства, проходящего через их руки, почти все деньги в пользу казны. В ночь своего назначения на пост грубый каппадокиец промчался на колеснице по многолюдной Мезе и распахнул двери всех таверн для жаждущих юнцов и девиц.

Будучи настоящим пройдохой, рослый Иоанн стремился завоевать расположение толпы. Он говаривал, что этим людям больше по душе пороки, чем добродетель. Иоанн всегда говорил, что думал, даже новому императору. Как и Юстиниан, Иоанн был крестьянином-самоучкой. Они понимали друг друга, и их связывали крепкие узы. Что бы ни придумал Юстиниан, каппадокиец мог выполнить все, если это касалось денежных вопросов, как и большинство дел в этом мире. Но на этом сходство императора и логофета заканчивалось. Обладающий скромными потребностями Юстиниан был предан богатой фракции венетов, жадный же и властолюбивый Иоанн завидовал богачам, которых мальчишкой тщетно пытался обворовать, и принадлежал к радикальной фракции прасинов. Более того, он ненавидел вмешательство в свои дела и поэтому не одобрял напряженного труда Трибония по созданию законов, которые ограничивали бы поборы Иоанна. По его мнению, Трибоний был богатым сквалыгой и ловкачом.

– Богохульство, игра в кости и похищение девушек для театральных притонов – вполне естественные пороки, Трижды августейший, – спорил Иоанн. – Стоит ли лишать народ развлечений?

– У этих развлечений есть последствия, логофет.

– Последствия для людей, победоносный? Разве это не их проблемы?

– Все сказывается на жизни нашего общества. Благородный логофет, даже город может погибнуть из-за непристойного поведения горстки людей.

– Как Содом и Гоморра?

Иоанн из Каппадокии не мог понять рассуждений своего господина. Доктрина божественного гнева существовала с давних пор: пожар, чума или землетрясение могли случиться в городе, зараженном грехом. Если это правда, то Константинополь уже давно был бы уничтожен, а не процветал бы более двух веков. Иоанн припомнил, что официально Юстиниан являлся защитником традиционной веры, и переменил тон.

– Как говорит августейший, закон должен наказывать любой порок. Но как же могущественный автократ создаст такой закон?

Юстиниан с непониманием воззрился на него, а Иоанн, которого невозможно было смутить, рассказал, как накануне вечером группа охотящихся за развлечениями меченосцев из фракции венетов, прогуливаясь на лодке в гавани, приметила привлекательную женщину, молодую жену гребца. Они втащили ее в свою лодку. К несчастью, женщина прыгнула в воду и утонула. Что предусматривает закон за вынужденное самоубийство?

– Повесить юнцов! – отрезал Юстиниан.

– Само собой, достославный государь! Но как это обосновать?

Новый экономист подавил улыбку, подумав о том, как элитная фракция венетов отреагирует на узаконенное убийство молодых преступников, но, когда он вспомнил о своих собственных выходках, ему стало вовсе не смешно.

– Но они же не убивали девчонку! Кто их повесит?

– Префект города.

Иоанн Каппадокийский рассказывал своим собутыльникам за игрой в кости, что у нового императора идеи Платона. Должно быть, он ночью при свете масляной лампы читал платоновскую «Республику», в которой описывалось идеальное общество, где невозможно нормально существовать человеку. Однако Иоанн предчувствовал общественное раздражение, поскольку налоги не стали меньше. Он решил, что народное возмущение перекинется на новые законы, которые останутся лишь на бумаге.

Тогда никто и не подозревал, хотя глашатаи и сообщали нечто подобное, что на Юстиниана большое влияние оказывает Феодора. Дочь сторожа животных Акация как-то очень тихо окружила себя сторонниками во дворце. Доверия не оказали ей просто так, она его завоевала.

Традиция обязывала Феодору вести жизнь Августы Римской империи. С той минуты, когда Великий ключник шумно прошагал по внешним коридорам дворца, а тихие патрицианки склонились перед ее ложем в белоснежных, вышитых пурпуром и золотом пеплумах, и до последнего мига, когда силентиарии Феодоры прошли по залам, запирая двери на ночь, действия императрицы были подчинены дворцовому этикету.

Она разделяла легкую дневную трапезу Юстиниана и никогда не видела его до самого вечера. В сопровождении дворцовых евнухов Феодора утром шла в зал с бассейном, а благородные патрицианки несли следом соли, втирания и благовония; когда перед ней склонялся благородный казначей, она знала, что советники хотят что-то обсудить в зале для аудиенций. С очевидной радостью она подчинялась этому этикету, в то же время изучая людей, которые ей прислуживали, в чем Феодоре очень помогало знание множества диалектов.

Вскоре Феодора поняла, что, хотя она одевалась и двигалась как царственная коронованная особа, от нее ожидали большего. Обязанности императрицы были не меньшими, чем у самого могущественного монарха. Задолго до Феодоры женщины занимались государственными делами лишь по принуждению. Ливию сотрясали чудовищные гражданские войны ранней августианской эпохи, после того как египтянка Клеопатра, шестая из династии, взошла на трон на гребне кровавой междоусобицы. На востоке христианство наложило на женщин отпечаток величия, а в Древней Византии они разделяли обязанности мужчин во дворце. Византийские женщины были слишком хитры, чтобы оказаться, подобно древнеримским матронам и девственницам, прикованными к домашним делам и воспитанию детей.

Феодора, которая редко заглядывала в книги, узнала об этом от величественной и высокородной хозяйки женской половины дворца, которая носила темный, почти что императорский пурпур. Феодора много узнала и от изящного евнуха Нарсеса из Священной комнаты, который питал свое самолюбие, прислуживая женщинам. Величие Нарсеса было невыносимо: в своих мечтах он видел себя командующим всеми военачальниками. Феодора решила, что он будет полезным союзником, но не другом.

От Нарсеса и пожилых прислужниц у бассейна Феодора слышала рассказы о призраках – тенях былой красоты и горестей в темных переходах Священного дворца. Все эти призраки когда-то были живыми патрицианками: отважная Пульхерия, пытавшаяся править за волевого Феодосия; Ариадна, посещавшая ипподром, чтобы вызвать благоволение толпы; но более всего афинянка, прекрасная язычница, выбранная за прелестные глаза и несравненную фигуру и закончившая свои дни в изгнании в Иерусалиме. Рабы, прислуживающие у бассейна, сходились во мнении, что афинянка имела любовников, о которых никто ничего не знал, но она погубила себя, поддавшись соблазну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.