# Сесилия

Фанни Берни

Англия, 1779 год. Сесилия Беверли унаследует богатства дяди с одним условием: будущий муж должен взять ее фамилию. А пока дядя назначил опекунов, которые будут охранять наследство до совершеннолетия девушки. Но когда Сесилия переезжает из деревни в лондонский дом одного из опекунов, красивую, умную и богатую девушку немедленно окружают потенциальные женихи, и она оказывается в водовороте страстей и любовных интриг. Сесилия влюбляется в мужчину из знатной семьи, но их счастью препятствуют его родители, гордящиеся своим происхождением и древностью рода. Что делать влюбленным – навсегда отказаться друг от друга или пойти против традиций и предрассудков? Роман печатается с сокращениями.

Fanny Burney

CECILIA


© А. А. Рудакова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка

* * *

## Книга I

### Глава I. Путешествие

«Мир душам моих почтенных родителей, да будет благословен их прах, да не забудутся их добродетели! И пусть дочь их всю жизнь будет помнить об этой праведности, а перед смертью утешится тем, что эта память ею не запятнана!» С этой тайной молитвой единственная представительница семейства Беверли покидала дом своего детства. Слезы, вызванные печальными воспоминаниями, наполнили ее глаза и помешали бросить последний взгляд на родной город.

Прекрасной путешественнице, Сесилии, недавно пошел двадцать первый год. Ее предки были богатыми фермерами в графстве Суффолк, однако отец Сесилии, человек утонченный, вел уединенную жизнь помещика и не стремился приумножить унаследованное им состояние. Сесилия потеряла его в ранней юности, а ее мать ненадолго пережила мужа. Родители оставили ей десять тысяч фунтов и поручили ее заботам дяди – декана[1] *** собора. У этого господина, в руках которого волей обстоятельств сосредоточились владения возвысившегося и разбогатевшего рода, она и провела предыдущие четыре года. Всего несколько недель назад этот последний родственник Сесилии умер, и она сделалась наследницей поместья с годовым доходом в три тысячи фунтов, но с одним условием: в случае замужества жених получит ее руку и богатства, только если возьмет и ее имя.

Многим обязанная своему состоянию, природе Сесилия была обязана еще бо́льшим: изящными формами, благородным сердцем, одухотворенными чертами лица, красноречиво свидетельствовавшими о здравомыслии и чувствительности.

До совершеннолетия мисс Беверли заботы о ней и ее состоянии декан возложил на трех опекунов, у одного из которых она по собственному выбору должна была поселиться. Но девушка мечтала пожить в сельской тиши, у своей престарелой приятельницы, которую знала и любила с детства.

Разумеется, дом декана ей пришлось оставить, и там водворился его нетерпеливый преемник. А Сесилию уже ждали в поместье ее великодушного друга – миссис Чарльтон, доброта и чуткость которой не оставляли девушке желать иного. Она поселилась здесь после похорон дяди и была не прочь остаться насовсем, но опекуны вынудили ее уехать. Девушка неохотно подчинилась. Ей пришлось проститься с друзьями юности и местом, где упокоились ее близкие. В обществе одного из опекунов и пары слуг она отправилась в путешествие из Бери в Лондон.

Сопровождавший ее мистер Харрел находился в полном расцвете сил и был беспечным светским повесой. Это не помешало декану назначить его опекуном, чтобы доставить удовольствие племяннице. Мистер Харрел был женат на любимой подруге детства Сесилии.

В дороге он прилежно старался рассеять меланхолию своей спутницы. Сесилия, в характере которой кротость сочеталась с чувством собственного достоинства и стойкостью, не позволила его добрым намерениям остаться втуне. Она послала воздушный поцелуй мелькнувшему вдали мирному холму, на котором стоял ее родной город, и попыталась выкинуть мысли о прошлом.

Однако ее душевный покой должен был подвергнуться новому, хотя и более легкому испытанию: впереди была встреча с еще одним другом и еще одно расставание. На расстоянии семи миль от Бери жил мистер Монктон, богатейший и влиятельнейший человек в округе. В его доме Сесилию с опекуном ждали на прощальный завтрак. Мистер Монктон – младший отпрыск благородного семейства – был человек способный, просвещенный и дальновидный. Врожденный ум он обогатил глубоким знанием мира, а тончайший дар постигать чужие характеры – талантом скрывать свой собственный. В молодости, страстно мечтая о достатке и власти, он женился на богатой и знатной вдове, чей преклонный возраст – шестьдесят семь лет – представлялся отнюдь не главным пороком. Нрав ее был куда омерзительней морщин. Большая разница в возрасте позволяла мистеру Монктону надеяться, что состояние, приобретенное с помощью этого брака, вскоре освободится от обременения в виде его владелицы, но корыстные мечты всё не сбывались. Он был женат уже десять лет, а супруга по-прежнему здравствовала и находилась в ясном рассудке. Впрочем, мистер Монктон не утратил бодрости и вкуса к радостям жизни и проводил время в изысканных развлечениях. В отношениях с женой он соблюдал внешнюю благопристойность и потому повсюду был принят и весьма уважаем.

Свои небольшие познания по части светских манер и нравов Сесилия получила именно в доме этого джентльмена, с которым ее дядя был близко знаком. Сесилия знала мистера Монктона полжизни. Когда-то в его доме ее баловали как прелестное дитя, теперь же ожидали как хорошую знакомую. Правда, она не часто бывала здесь, ибо с трудом выносила скверный нрав леди Маргарет Монктон. Зато эти визиты позволяли ей общаться со светской публикой, помогая освоиться на новой сцене.

Мистер Монктон, в свою очередь, всегда был желанным гостем в доме декана. Он видел перед собой создание, добавившее к преимуществам щедрого наследства юность, красоту и ум. Будучи много старше Сесилии, этот господин все же не достиг того возраста, когда ухаживания были бы уже неприличны. Ему стало казаться, что ее расположение к нему вполне могло бы превратиться в нечто большее. Он жалел, что из-за собственной алчности стал жертвой ненавистной супруги, и с каждым днем все пламенней желал ей смерти. Его встревожила кончина декана и огорчил отъезд Сесилии из Суффолка. Он опасался, что ее переселение в Лондон грозит ему множеством соперников, равных ему талантами и богатством, молодых, отважных, не связанных никакими узами и открыто ищущих ее расположения; к тому же дом мистера Харрела славился светскими увеселениями. Но мистер Монктон не пасовал перед трудностями и верил в собственные силы, поэтому решил следовать намеченному плану и обеспечить себе успех умелым обхождением и настойчивостью.

### Глава II. Остановка в пути

В то время у мистера Монктона гостило небольшое общество, собравшееся в его доме на Рождество. Хозяин, с нетерпением ожидавший приезда Сесилии, тотчас подоспел к карете. Он заметил грусть в лице девушки и очень обрадовался, узнав, что она не слишком торопится в Лондон. Затем они проследовали в утреннюю гостиную, где их ожидали леди Маргарет и его друзья.

Хозяйка дома оказала Сесилии холодный прием, граничивший с неучтивостью. Красота и жизнерадостность раздражали эту вздорную и ревнивую даму. Приметив частые визиты мистера Монктона в дом декана, она прониклась к Сесилии особенной неприязнью, а Сесилия, чувствуя эту неприязнь, но не догадываясь о ее причинах, старалась избегать леди Маргарет и втайне жалела о несчастливой судьбе своего друга.

Общество, собравшееся за столом, состояло из одной дамы и нескольких джентльменов. Среди джентльменов благодаря мундиру выделялся мистер Эресби, милиционный капитан[2]. От этого молодого человека частенько можно было услышать слова «британский солдат» и «галантность». Он воображал, что эти понятия неразделимы. Еще один джентльмен, старавшийся привлечь к себе внимание назойливой развязностью, был мистер Моррис, молодой адвокат, добившийся успеха, искусно сочетая низкопоклонство с самонадеянностью. Было здесь и несколько соседей-помещиков, а также какой-то пожилой джентльмен, сидевший в углу, нахмурясь и словно никого не замечая.

Но главной фигурой собравшегося общества был мистер Белфилд – высокий, худощавый молодой человек, чье лицо было сама живость, а глаза искрились разумом. Отец предназначал его для торговли, но юноша, презирая это ремесло, бежал из дому и поступил в армию, однако, имея склонность к утонченным занятиям и стремясь к знаниям, обнаружил, что и этот путь не для него. Армия скоро ему надоела, он помирился с отцом и вступил в Темпл[3]. Впрочем, будучи слишком непостоянным и ветреным, Белфилд мало преуспел и здесь. Теперь же, обладая небольшим и все таявшим состоянием, вызывая всеобщее восхищение, не заходившее, однако, дальше комплиментов, Белфилд вел неустроенную и беспечную жизнь.

– Я привел к вам воплощенную печаль в облике юной девы, которая огорчает своих друзей, лишь когда покидает их, – сказал мистер Монктон, входя с Сесилией в комнату.

– Если в ваших краях такова печаль, – промолвил мистер Белфилд, окинув девушку проницательным взглядом, – то кто пожелает взглянуть на радость?

Сесилия, посаженная рядом с хозяйкой, приступила к завтраку, и молодой адвокат Моррис преспокойно устроился рядом с ней, пока мистер Монктон рассаживал других гостей, приберегая место возле Сесилии для себя. Хозяин дома, проглотив досаду, некоторое время ждал, когда юноша наконец уступит ему стул, но тот ничего не замечал и не думал сдавать позиции. Обнаружив, что гость позабыл о такте и хороших манерах, сам мистер Монктон отнюдь не считал нужным следовать его примеру. Скрывая неудовольствие, он с деланой игривостью обратился к молодому человеку:

– Эй, Моррис, вы ведь любите рождественские забавы. Что скажете о «музыкальных стульях»?

– Охотно сыграю! – ответил Моррис и мигом пересел на другой стул.

– И я бы охотно сыграл, – воскликнул мистер Монктон, тотчас занимая его место, – если бы должен был пересесть с любого места, кроме этого.

Моррис, чувствуя, что его провели, все же засмеялся. А мистер Монктон обратился к Сесилии:

– Мы скоро лишимся вашего общества. Вы тоже как будто расстроены отъездом. Впрочем, за пару месяцев вы позабудете Бери и его обитателей.

– Раз так, – ответила Сесилия, – не следует ли предположить, что Бери и его обитатели тоже скоро меня забудут?

– О, тем лучше, – пробормотала леди Маргарет, – тем лучше!

– Мне жаль, сударыня, что вы так думаете, – воскликнула Сесилия, краснея от такой грубости.

– Вращаясь в свете, – заметил мистер Монктон, прикинувшись, будто не понял истинного значения слов своей жены, – вы поймете, что имела в виду леди Маргарет. Нынче принято бросать старых друзей ради новых знакомств, на тех же, кто пренебрегает этим правилом, смотрят косо.

– Какое счастье, – ответила Сесилия, – что я и мои незаметные поступки не привлекут внимания общества.

Вскоре завтрак закончился, мистер Харрел распорядился подать карету, и Сесилия поднялась с места.

Мистеру Монктону стоило некоторых усилий скрыть беспокойство, вызванное ее отъездом.

– Вероятно, – произнес он, беря ее под руку, – во избежание неприятных воспоминаний вы не позволите старому другу навестить вас в столице. Ведь скоро вы начнете жалеть о времени, напрасно потраченном в захолустье.

– Зачем вы так, мистер Монктон? – воскликнула Сесилия и, повернувшись к леди Маргарет, сказала: – Если ваша милость зимою появится в столице, могу я надеяться на честь засвидетельствовать свое почтение?

– Не знаю, поеду ли, – ворчливо ответила старуха.

Сесилия заторопилась, но мистер Монктон задержал ее, вновь выразив обеспокоенность предстоявшей поездкой.

– Знакомясь с людьми, держитесь поближе к своему спутнику; никогда не судите по внешности; не заводите поспешной дружбы; всегда давайте себе время оглядеться. Оставайтесь собой, и чем больше вы будете узнавать людей, тем сильнее будете радоваться, что не похожи на них.

– Ну, мисс Беверли, – усмехнулся мистер Харрел, – отважитесь ли вы теперь ехать со мной в столицу? Или мистер Монктон вас так застращал, что вы не рискнете продолжить путь?

– Если бы меня томила не горечь разлуки с друзьями, а волнение перед знакомством с Лондоном, я пустилась бы в путь с легким сердцем!

– Увы! Бедняжка! – внезапно воскликнул сидевший в углу старый джентльмен, устремив на Сесилию сочувственный взгляд.

Девушка вздрогнула, но остальные не обратили на старика никакого внимания.

По пути к карете мистер Монктон снова заговорил о позволении навестить мисс Беверли в городе. Мистер Харрел понял намек и просил мистера Монктона считать его дом своим. Это в точности отвечало желаниям последнего. Он попросил Сесилию обращаться к нему с доверием, после чего позволил карете тронуться с места.

### Глава III. Прибытие

Как только дом Монктонов скрылся из виду, Сесилия вслух подивилась поведению сидевшего в углу старика, чье продолжительное молчание, необщительность и рассеянность возбудили ее любопытство. Мистер Харрел едва ли мог его удовлетворить. Он рассказал, что два-три раза встречал этого человека в обществе, где все считали его чудаком, однако не знает никого, кто был бы с ним знаком.

Путешествие подходило к концу, тревоги и печали, сопровождавшие Сесилию в его начале, сменились ожиданием приближавшейся встречи с любимой подругой. В детстве они с миссис Харрел вместе играли, в юности были школьными подругами. Обе обладали приятным нравом, однако на этом их сходство заканчивалось. Миссис Харрел не претендовала на острый ум, свойственный ее приятельнице, но была очень мила и покладиста, а потому вполне заслуживала привязанности, хотя не блистала исключительными достоинствами. Она не бывала в Суффолке со времени своей свадьбы, то есть около трех лет, и общалась с Сесилией лишь посредством писем. Недавно эта молодая дама вернулась из Вайолет-Бэнк (так мистер Харрел назвал свою виллу в двенадцати милях от Лондона[4]), где провела Рождество в многолюдной компании.

Встреча была нежной и пылкой. После взаимных приветствий, любезностей и обычных расспросов миссис Харрел пригласила Сесилию в гостиную.

– Сейчас, – сообщила она, – ты увидишь нескольких моих друзей, которые с нетерпением ждут, когда их представят тебе.

– Мы так давно не виделись, и я надеялась провести первый вечер с тобой вдвоем, – заметила Сесилия.

– Я пригласила их, чтобы развлечь тебя, – ответила миссис Харрел, – так как боялась, что ты все еще грустишь по Бери.

Сесилия, решив, что это очень любезно со стороны Присциллы, не стала возражать и молча последовала за ней в гостиную. Но когда двери распахнулась, она поразилась, увидав ярко освещенную великолепную залу, заполненную нарядными, роскошно одетыми людьми. Сесилия, ожидавшая увидеть маленькое интимное общество, занятое светской беседой, невольно замерла и едва нашла в себе мужество войти.

Однако миссис Харрел взяла ее под руку, ввела к гостям и одного за другим представила их подруге. Сесилия вскоре поборола изумление и, сев меж двух девиц, попыталась сделать вид, что нисколько не смущена. Это оказалось нетрудно. Вскоре выяснилось, что компания не столь уж велика и гости держатся свободно, мало различая чины и ранги. Сесилия еще не бывала в Лондоне (слабое здоровье дяди не позволяло им наведываться сюда), но не чувствовала себя в обществе чужой. Она жила в уединении, но не в затворничестве. В доме декана она в течение нескольких лет была хозяйкой на обедах, дававшихся для первых людей графства. Оттого-то девушка поглядывала на своих соседок скорее с желанием заговорить с ними, чем с робостью. Однако старшая, мисс Лароль, была занята беседой с каким-то джентльменом, а безразличное молчание и важность младшей, мисс Лисон, отнюдь не воодушевляли Сесилию. Так, не занятая никаким разговором, всю первую половину вечера она провела, наблюдая за людьми.

Общество также не преминуло обратить на нее внимание. Дамы составили опись ее костюма и меж собой решили, что, будь у них столько денег, они одевались бы совсем иначе. Мужчины судачили, накрашена Сесилия или нет. Один из них дерзко утверждал, что она порядочно нарумянена.

Примерно через полчаса собеседник мисс Лароль вышел, и девица, внезапно повернувшись к Сесилии, воскликнула:

– Что за чудак этот мистер Медоуз! Заявил, знаете ли, что неважно себя чувствует и не пойдет к леди Найланд! Какая нелепость!

Сесилия, изумленная подобной бесцеремонностью, вежливо, но молча внимала своей соседке.

– Но вы-то там будете? – продолжала мисс Лароль.

– Нет, сударыня, я не имею чести знать ее милость.

– Так что! Миссис Харрел вас познакомит, леди Найланд пришлет вам билет, и вы сможете пойти.

– Билет? – повторила Сесилия. – Леди Найланд пускает гостей по билетам?

– Не поняли? – громко расхохоталась мисс Лароль. – Билет – это визитная карточка с именем. У нас их зовут билетами.

Сесилия поблагодарила ее за сведения, а мисс Лароль в ответ поинтересовалась, сколько миль мисс Беверли проделала в это утро.

– Семьдесят три, – сказала Сесилия, – а потому прошу прощения за неподобающее платье.

– О, вы в полном порядке, – ответила ее собеседница. – Что до меня, я никогда не думаю о нарядах. Но только представьте, что случилось со мной в прошлом году! Я приехала в столицу девятнадцатого марта! Ужасная досада, не правда ли?

– Вероятно, но, боюсь, не понимаю почему.

– Вы разве не знаете, что именно в ту ночь лорд Дэрьен устроил большой маскарад? Я ни за что на свете не пропустила бы его! Мы прибыли с жутким опозданием, а у меня ни билета, ни костюма! Вообразите, какое несчастье! Впрочем, в десять или одиннадцать часов обнаружилось, что одна моя знакомая девица, к величайшему счастью, внезапно слегла. Ну, она и прислала мне свой билет – разве не восхитительно?

– Особенно длянее, – засмеялась Сесилия.

– Я чуть с ума не спятила от радости, – продолжала мисс Лароль. – Засуетилась, нашла очаровательнейшее платье. Если пригласите меня как-нибудь утром, я вам его покажу.

Сесилия, не готовая к немедленной раздаче приглашений, лишь поклонилась в ответ, а мисс Лароль, слишком занятая своим щебетаньем, чтобы обижаться на молчание собеседницы, продолжила повествование:

– Дальше хуже! Вообразите: все готово – но не найти парикмахера! Я думала, умру с досады. Моей собственной служанке пришлось сделать мне самую обычную прическу. Разве не унизительно!

– Да, – ответила Сесилия, – полагаю, вы почти пожалели, что девица, подарившая вам свой билет, расхворалась.

Тут их прервала миссис Харрел, подошедшая в сопровождении серьезного и скромного юноши.

– Счастлива видеть вас обеих за приятной беседой. Однако братец упрекнул меня, что я представила мисс Беверли всех гостей, кроме него.

– Не смею надеяться, что в памяти мисс Беверли найдется для меня местечко, – промолвил мистер Арнот. – Сам я давно не был в Суффолке, но сразу узнал бы ее, даже повзрослевшую.

– Удивительно! – иронически воскликнул какой-то пожилой господин, стоявший поблизости. – С такой-то заурядной внешностью!

– Я хорошо помню: когда вы уехали из Суффолка, я решила, что потеряла лучшего друга, – сказала Сесилия.

– Неужели? – обрадовался мистер Арнот.

– Ну разумеется, ведь во всех спорах вы были моим защитником, в играх – товарищем, в любых затруднениях – помощником.

– Сударыня, – заметил пожилой господин, – если вы любили его потому, что он был вашим защитником, товарищем и помощником, – умоляю, полюбите и меня, я готов стать для вас тем же.

– Вы очень добры, – рассмеялась Сесилия, – но нынче я не нуждаюсь в защитниках.

Тут мисс Лароль, принадлежавшая к многочисленному племени женщин, коим докучает любая беседа, если они в ней не участвуют, покинула свое место, и его тут же занял пожилой господин – мистер Госпорт, новый знакомый Сесилии.

Тем временем гости разошлись, беседа прервалась, и мистеру Госпорту также пришлось откланяться, о чем Сесилия не слишком жалела – ей не терпелось остаться вдвоем с миссис Харрел.

Конец вечера прошел именно так, как ей хотелось. Его посвятили дружбе, взаимным расспросам, душевным излияниям и милым воспоминаниям.

### Глава IV. Эпизод из жизни высшего общества

Желая возобновить приятный разговор, Сесилия встала с рассветом, оделась и поспешила в утреннюю гостиную. Впрочем, ей тут же пришлось ретироваться. Она не удивилась, обнаружив, что встала раньше подруги, однако выяснилось, что огонь разожгли недавно, в комнате холодно и слуги только еще наводят порядок. В десять часов Сесилия сделала новую попытку: теперь комната была убрана, но все еще пуста. Девушка хотела было уйти, но тут появился мистер Арнот. Он вновь заговорил о счастливых днях детства, с упоением перебирая подробности их общих игр. Наконец явилась миссис Харрел, и воспоминания сменились беспечной болтовней.

Во время завтрака доложили, что к Сесилии пришла мисс Лароль. Гостья с непринужденностью старой знакомой подбежала к девушке и пожала ей руку, заверяя, что не могла долее откладывать визит.

Сесилия, удивленная дружескими излияниями почти незнакомой особы, приняла ее довольно холодно, но мисс Лароль, не обратив на это внимания, принялась разглагольствовать о том, что давно мечтала познакомиться с мисс Беверли, и умоляла позволить ей рекомендовать свою шляпницу.

– Поверьте, – продолжала мисс Лароль, – в ее распоряжении был весь Париж. У нее такие миленькие чепчики! Рядом с нею всегда ощущаешь себя словно на краю пропасти. Хотите, отвезу вас к ней сегодня утром?

– Если знакомство с нею так губительно, – сказала Сесилия, – думаю, мне лучше его избежать.

– О, еще губительнее – обходиться без нее. Берет она ужасно дорого, что и говорить, но ее шляпки до того хороши, что не могут идти за бесценок.

Миссис Харрел присоединилась к похвалам мисс Лароль, дамы посовещались и в сопровождении мистера Арнота отправились к шляпнице, а потом к другим модисткам. Мисс Лароль хвалила их с тем же красноречием и с тем же усердием приобретала их товары. Наконец, проводив словоохотливую девицу до родительского дома, миссис Харрел и Сесилия вернулись к себе. Сесилия поздравила себя с тем, что остаток дня сможет провести наедине с подругой.

– Ну, не совсем наедине, – сказала миссис Харрел, – вечером я жду гостей.

– Опять гости?

– Не пугайся, соберется маленькое общество, человек пятнадцать – двадцать, не больше.

Из прибывших вечером гостей Сесилия опять не знала никого, за исключением мисс Лисон, сидевшей рядом. Холодные взгляды этой особы вновь вынудили Сесилию брать с нее пример и безмолвствовать. Однако мистер Арнот, занявший место по другую руку от Сесилии, нарушил молчание, которым заразила Сесилию соседка. Он снова пустился в воспоминания о былых затеях и играх. Сесилия тщетно пыталась заговорить о другом: ее собеседник ненадолго подчинялся и с удвоенным пылом возвращался к прежнему предмету.

Когда гости разъехались и с дамами остался один мистер Арнот, Сесилия, вспомнив, что сегодня еще не видела мистера Харрела, спросила о нем.

– О, – воскликнула его супруга, – не удивляйся, такое не редкость. Чаще всего он обедает дома, но иногда я совсем его не вижу.

– И чем же он занят?

– Боюсь, не могу тебе ответить, потому что он никогда мне об этом не рассказывает. Думаю, занимается тем же, чем и другие.

– Ах, Присцилла, – серьезно произнесла Сесилия, – вот уж не ожидала, что ты превратишься в светскую даму!

– В светскую даму? – повторила миссис Харрел. – И что же? Разве не все так живут?

На следующее утро Сесилия позаботилась о том, чтобы провести время с пользой, вместо того чтобы понапрасну бродить по дому в поисках компании. Она взялась за свои книги, расставила их, как ей хотелось, обеспечив себя занятием в часы досуга, неиссякаемым запасом наслаждения, которое неизменно дарит нам чтение.

Во время завтрака опять заявилась мисс Лароль.

– Я возьму вас обеих на аукцион к милорду Белгрейду, – с жаром воскликнула она. – Там соберется весь свет.

– А что там будут продавать? – поинтересовалась Сесилия.

– Да все подряд: дом, конюшни, фарфор, кружева, лошади, шляпы – что угодно.

Сесилия попросила позволения не ходить.

– Ни в коем случае! – отрезала мисс Лароль. – Там будет куча народу, вы в жизни столько не видали. Ручаюсь, нас задавят там до полусмерти.

– Не ждите, что этим можно заманить туда деревенскую особу. Нужно долго жить в городе и хорошенько пообтесаться, чтобы такое развлечение показалось привлекательным.

– Пойдемте! Клянусь, это будет лучший аукцион сезона. Миссис Харрел, я не представляю, что станется с бедной леди Белгрейд. Говорят, кредиторы описали все подчистую.

Сесилия снова выразила желание остаться и провести этот день дома.

– Дома, дорогая? – воскликнула миссис Харрел. – Нас приглашала миссис Мирс. Она умоляла затащить тебя к ней. Я с минуты на минуту ожидаю, что она зайдет или пришлет нам билет.

– Какая досада. Надеюсь, по крайней мере, завтра ничего не предвидится.

– О, нет: завтра мы идем к миссис Элтон.

– Опять? И много еще приглашений?

Миссис Харрел достала книжечку со списком приглашений более чем на три недели вперед.

– Старые вычеркиваем и тут же получаем новые, – объяснила она.

После этого две дамы отправились на аукцион, позволив наконец Сесилии остаться дома. Она вернулась к себе, недовольная поведением подруги и опечаленная собственным положением. Ее поразило, как переменилась ее приятельница. Сесилия нашла, что та нечувствительна к дружбе, безразлична к мужу и равнодушна к любым общественным занятиям. Казалось, предел ее мечтаний составляли наряды, увеселения и выходы в свет. На самом же деле миссис Харрел имела бесхитростное сердце, хотя и вела беспечную жизнь. Рано выйдя замуж, эта скромная провинциалка вдруг сделалась хозяйкой одного из самых элегантных домов на Портман-сквер, владелицей большого состояния и женой человека, как выяснилось, мало ценившего семейное счастье. Ее заурядный ум, поглощенный светской суетой, был мгновенно ослеплен царившим вокруг великолепием.

Декан, назначивший мистера Харрела одним из опекунов племянницы, желал лишь угодить ей. Он мало знал самого мистера Харрела, но был хорошо осведомлен о его семье, состоянии и связях и не тревожился за свой выбор. К выбору двух других опекунов он подошел рассудительнее. Один из них – достопочтенный мистер Делвил – был человек знатного происхождения и высоких нравственных качеств; второй, мистер Бриггс, всю жизнь занимался коммерцией, нажил порядочное состояние и до сих пор не видел большей радости, чем приумножать его. Итак, декан, как мог, позаботился и об удовольствии Сесилии, и о ее безопасности, и о выгоде.

Когда мисс Беверли позвали к ужину, кроме хозяев дома и мистера Арнота она застала там незнакомого джентльмена, которого мистер Харрел представил ей как одного из самых близких своих друзей.

Этому господину, сэру Роберту Флойеру, было около тридцати лет. Его внешний вид и обхождение, дерзкие и в то же время небрежные, свидетельствовали, что он добился счастливого совершенства столичного фата. Мисс Беверли тотчас стала объектом его внимания, но не удостоилась ни восхищения, ни любопытства. Баронет придирчиво рассматривал ее с видом человека, совершающего сделку и выискивающего в товаре недостатки, чтобы сбить цену. Сесилия, не привыкшая к столь бесцеремонным взглядам, смутилась. Речи сэра Роберта показались ей столь же неприятными. Его излюбленные темы – скачки, проигрыши, споры за игорными столами – нисколько ее не занимали. Если он и говорил о чем-то еще, то главным образом критически разбирал достоинства известных красавиц, намекал на предстоящие банкротства и острил по поводу недавних разводов. Эти вещи были понятнее, а потому еще противнее. Сесилия мечтала поскорее уйти, но миссис Харрел от души развлекалась и никуда не спешила. Пришлось смириться и ждать, пока не настало время ехать к миссис Мирс.

Когда они подъезжали к дому этой дамы в визави[5] миссис Харрел, Сесилия открыто осудила баронета, не сомневаясь, что ее приятельница того же мнения. Но миссис Харрел лишь заметила:

– Жаль, что он пришелся тебе не по вкусу, он ведь почти все время у нас.

– Так он тебе нравится?

– Весьма. Он занятен, умен, к тому же знает свет.

Сесилию тревожила неразборчивость мистера Харрела, и все ж она надеялась, что миссис Харрел так снисходительна лишь потому, что хочет извинить выбор супруга.

### Глава V. Званый вечер

Миссис Мирс, женщина из той породы людей, характер которых не заслуживает отдельного описания, приняла гостей вполне любезно. Миссис Харрел вскоре засела за карты, а Сесилию, отказавшуюся от игры, усадили рядом с мисс Лисон, которая из вежливости привстала, но далее не удостоила ее и взглядом. Сесилия, любившая общество и созданная для него, была все же слишком застенчива, чтобы напрашиваться на разговор. Поэтому обе девушки хранили молчание, пока в комнате не появились сэр Роберт, мистер Харрел и мистер Арнот, направившиеся прямиком к Сесилии.

– Почему вы не играете, мисс Беверли? – осведомился мистер Харрел.

– Играю я редко и потому весьма плохо.

– Вы должны взять несколько уроков. Уверен, сэр Роберт с радостью вам поможет.

Баронет, усевшийся напротив Сесилии и в упор ее разглядывавший, слегка наклонил голову и произнес:

– Разумеется.

– Я буду плохой ученицей, – возразила Сесилия. – Боюсь, я лишена не столько усердия, сколько желания совершенствоваться.

– О, вы еще многому научитесь, – сказал мистер Харрел. – Вы здесь всего три дня. Через три месяца мы заметим в вас большую перемену.

– Надеюсь, что нет! – воскликнул мистер Арнот.

Мистер Харрел присоединился к другой компании, а мистер Арнот, не найдя свободного места рядом с Сесилией, обошел ее стул, встал позади и безропотно простоял там весь вечер. Сэр Роберт по-прежнему занимал свой пост и, не утруждая себя беседой, все так же изучал девушку. Сесилия, задетая нахальством баронета, искала способ избавиться от него. От мистера Арнота помощи было мало: он очень хотел с нею поговорить, но и сам невольно следил за действиями сэра Роберта.

Наконец Сесилии надоело служить объектом наблюдения, и она решила попытаться завести беседу с мисс Лисон. Размышляя, с чего бы начать, девушка припомнила, что в первый раз увидела мисс Лисон подле мисс Лароль, и подумала, что они, верно, знакомы. Наклонившись вперед, она отважилась спросить, давно ли мисс Лисон виделась с мисс Лароль.

Мисс Лисон бесцветным голосом произнесла:

– Нет, сударыня.

Обескураженная кратким ответом, Сесилия несколько минут молчала. Но сэр Роберт по-прежнему упорно следил за нею, и она заставила себя продолжить:

– А миссис Мирс пригласила сегодня мисс Лароль?

Мисс Лисон, не поворачивая головы, важно ответила:

– Не знаю, сударыня.

Теперь все надо было начинать заново и искать другой предмет для беседы. Для тех, кто жил в деревне дольше, чем в Лондоне, не было места интересней, чем театр. Затронув удачно найденную тему, Сесилия для начала осведомилась, не появились ли в последнее время на сцене новые пьесы. Мисс Лисон сухо ответила:

– К сожалению, ничего не могу сказать.

Последовала новая пауза. Сесилия была совершенно сбита с толку, но, по счастью, вспомнила об Олмаке[6] и сразу оживилась. Она поздравила себя с тем, что нашла новую тему, и смело спросила, является ли мисс Лисон подписчицей ассамблеи.

– Да, сударыня.

– Вы часто там бываете?

– Нет, сударыня.

Сесилия подумала, что более общий вопрос, вероятно, повлечет за собой менее лаконичный ответ, и осведомилась, не может ли мисс Лисон подсказать, какое место в этом сезоне считается самым модным. Однако и этот вопрос не поставил мисс Лисон в тупик – она попросту ответила:

– Не знаю.

Сесилию утомили собственные попытки начать разговор, и через несколько минут она признала их безнадежными. Потом ей пришло в голову, что она задавала чересчур легкомысленные вопросы. Ей стало стыдно. Собравшись с мужеством, она скромно извинилась за назойливость и попросила разрешения задать еще один вопрос: не могла бы мисс Лисон порекомендовать ей какие-нибудь книжные новинки?

Мисс Лисон взглянула на Сесилию, словно пытаясь удостовериться, верно ли она расслышала. Ее равнодушие на несколько мгновений сменилось изумлением. С гораздо большим воодушевлением, чем прежде, эта особа ответила:

– Боюсь, ничего не могу сказать.

Сесилия впала в крайнее замешательство. Тут она наконец избавилась от сэра Роберта. Вполне довольный учиненным смотром, тот повернулся на пятках и зашагал прочь из комнаты, однако был остановлен мистером Госпортом, некоторое время наблюдавшим за ним.

Мистер Госпорт был человек неглупый, приметливый и ироничный.

– Как вам подопечная Харрела? Вы хорошо ее рассмотрели, – поинтересовался он.

– Не так уж и хорошо. Она дьявольски привлекательна, но в ней нет задора, нет жизни.

– Откуда вы знаете? Беседовали с нею?

– Конечно, нет!

– И как же вы составите мнение о ней?

– Уже составил. Никто не беседует с женщиной, чтобы узнать ее. Они сами все выбалтывают.

С этими словами он отошел к мистеру Харрелу, и они вместе вышли из комнаты. А мистер Госпорт направился к Сесилии и обратился к ней так, чтобы мисс Лисон не могла их слышать:

– Я давно хотел к вам подойти, но опасался, что вы в плену у своей славной словоохотливой соседки.

– Вы, верно, смеетесь надмоей словоохотливостью. Что и говорить, я выглядела глупо.

– Вам надо знать, – заметил он, – что у нас тут некоторые девицы взяли себе за правило говорить лишь с близкими подругами. Мисс Лисон из их числа, и пока вас не удостоят причастностью к ее кружку, вы не услышите от нее ни одного многосложного слова. Так называемыесветские барышни, наводнившие нынче город, бывают двух видов: надменные и болтливые. Надменные, вроде мисс Лисон, молчаливы, высокомерны и жеманны. Они презирают все и вся, но особенно – барышень болтливых, таких как мисс Лароль: кокетливых, бойких и фамильярных. Есть меж ними и общее: дома они думают лишь о нарядах, за границей – лишь о восторгах, но повсюду презирают тех, кто с ними не заодно.

– Видимо, сегодня я прослыла одной из болтливых, – решила Сесилия. – А преимущество было на стороне надменной, потому что я страдала от полнейшего пренебрежения.

– Может, вы говорили чересчур умно?

– О нет, за подобное пустословие высекли бы и пятилетнего ребенка!

– Однако в разговоре сосветскими барышнями вы должны принимать в расчет не только умственные способности! Впрочем, я знаю безотказный способ привлечь внимание подобных особ. Когда вам повстречается барышня, которая упорно молчит, а если к ней обращаются с вопросом, сухо бросает краткое «да» или лаконичное «нет»…

– У нас есть наглядный пример, – перебила его Сесилия.

– Так вот, в подобных обстоятельствах мой способ включает в себя три темы для беседы: наряды, общественные места и любовь. Сии три темы должны соответствовать трем причинам, по которым барышни молчат: это печаль, притворство и глупость.

– А как же скромность? – воскликнула Сесилия.

– Скромность – почти равноценная замена уму. Но при упорном угрюмом молчанье скромность – лишь притворство, но не причина. Я кратко обрисую все три причины и три метода их лечения. Начнем с печали. Вызываемая ею неразговорчивость сопровождается безнадежной рассеянностью и проистекающим отсюда равнодушием к окружающему. Поэтому такие темы, как общественные места и даже наряды, здесь могут потерпеть неудачу, но вот любовь…

– Значит, вы убеждены, – смеясь, воскликнула Сесилия, – что печаль происходит лишь из этого источника?

– Отнюдь, – ответил он. – Возможно, папаша сердился или мамаша перечила, шляпница пришила не тот помпон или дуэнья слегла перед балом… Что ж еще может выпасть на их долю? Посему если горе нашей барышне причинили папаша, мамаша или дуэнья, то упоминание об общественных местах – этих бесконечных источниках разлада между стариками и молодежью – заставит ее причитать, но оно же и излечит: кто жалуется – быстро утешается. Если преступление совершила шляпница, подобный эффект возымеет обсуждение нарядов. Когда же обе эти темы не подойдут, тут уж, как я сказал, верное средство – любовь, ибо тогда вы затронете все предметы, важные для светских барышень. Перейдем теперь к притворному молчанию. Его признаки: блуждающий взгляд, старательное избегание случайных улыбок и разнообразие безутешных поз. Чаще всего этот вид молчания проистекает из ребяческого тщеславия. В этих случаях, когда о естественности и говорить не приходится, наряды и общественные места почти обречены на провал, но любовь – вновь беспроигрышная тема.

– Перейдем к глупости, потому что с нею мне, кажется, придется сталкиваться чаще всего.

– Весьма трудная задачка. Дорога ровная, но все время в гору. В этом случае разговор о любви, возможно, не вызовет никаких чувств и ответа вы не дождетесь. Рассуждая о нарядах, вы, верно, также не добьетесь иного отклика, кроме рассеянного взгляда. А вот общественные места, без сомнения, принесут успех. Недалеким и вялым натурам, которые не умеют развлечь себя сами, нужна хорошая встряска – зрелище, мишура, треск, суета.

– Весьма признательна за советы, – улыбнулась Сесилия, – но, признаюсь, мне непонятно, как применить их в сегодняшнем случае: я пробовала говорить об общественных местах, но тщетно; о нарядах упомянуть не посмела, поскольку еще не знаю тонкостей…

– Не отчаивайтесь, – перебил ее мистер Госпорт, – у вас в запасе есть третья тема.

– О, ее я оставляю вам, – засмеялась Сесилия.

– Прошу прощения, но любовь – источник красноречия лишь в дамской беседе. Когда эту тему поднимает мужчина, барышня превращается вглупо хихикающую слушательницу. Сердечные дела обсуждайте меж собой.

Тут их беседа была прервана появлением мисс Лароль.

– Боже, как я рада вас видеть! Напрасно вы не пошли на аукцион! Распродали весь гардероб и побрякушки леди Белгрейд. Прекрасные вещи отдавали за бесценок. Уверяю, если бы вы видели, как их расхватывают, то потеряли бы всякое терпение. Жаль, что вас там не было.

– Напротив, – откликнулась Сесилия, – я, кажется, не зря отказалась. Потерять терпение, не получив взамен ни одной безделушки, было бы несколько обидно.

– Неужто вы все время были здесь? – воскликнула мисс Лароль. – А где миссис Мирс? А, вижу, ее ведь трудно с кем-то спутать – за милю можно узнать по этому старому красному платью. Она его не снимает; верно, и спит в нем. Да, одевается она просто чудовищно.

Тут миссис Мирс встала из-за карточного стола, и мисс Лароль поспешила туда, чтобы обменяться с ней любезностями.

– По крайней мере,эту не надо лечить от неразговорчивости, – промолвила Сесилия. – Я бы сделала мисс Лароль постоянной собеседницей мисс Лисон: они отлично поладят. Надменная барышня, видно, решила не открывать рта, а болтливая – не закрывать.

– Думаю, сочетание получилось бы неважное, – возразил мистер Госпорт. – Обе в равной мере глупы и невежественны. При поверхностном знакомстве мисс Лисон, взваливающая заботы о поддержании беседы на окружающих, весьма утомительна, но впоследствии раздражает куда меньше, чем пустомеля мисс Лароль, которая слышит только самое себя.

Миссис Харрел поднялась, собираясь уходить, и Сесилия, раздосадованная началом вечера, но весьма довольная его завершением, в сопровождении мистера Арнота направилась к карете.

### Глава VI. Завтрак

На утро во время завтрака слуга доложил Сесилии, что в передней ее ожидает какой-то юноша. Миссис Харрел шутливо поинтересовалась, не выйти ли ей из комнаты, а мистер Арнот еще серьезней, чем обычно, уставился на дверь, чтобы узнать, кто пришел. Впрочем, брат с сестрой были разочарованы, так как вошедший не был им знаком, а вот Сесилия крайне изумилась, признав в нем мистера Морриса!

Тот с самым почтительным видом приблизился к хозяевам, затем справился у Сесилии о ее здоровье и выразил надежду, что она получила добрые вести от своих друзей в деревне. Миссис Харрел, заключив, что гость довольно коротко знаком с Сесилией, любезно предложила ему присоединиться к завтраку, и приглашение было с радостью принято. Однако мистер Арнот поглядывал на Морриса с тревогой. Сесилия же решила, что Моррис послан с письмом от мистера Монктона. Она не знала, чем еще объяснить, что человек, когда-то случайно проведший пару часов в одной комнате с нею, осмелился нанести ей визит. Скоро выяснилось, что предлог изобрести он не удосужился.

Заметив, что Сесилия не намерена его задерживать, мистер Моррис благоразумно стушевался. Однако хозяйка дома была явно расположена к нему, и он сразу переключил свое внимание на нее и обратился к ней с такой непринужденностью, словно знал ее всю жизнь. У миссис Харрел его замашки имели успех. Ей импонировали его предупредительность, живость и сообразительность. Поэтому они болтали почти на равных и еще не успели надоесть друг другу, когда явился мистер Харрел, чтобы спросить, не видели ли они сэра Роберта Флойера.

– Нет, не видели, – ответила миссис Харрел.

– Чтоб его! – бросил ее супруг. – Я прождал почти час. Он вынудил меня обещать, что без него я не уеду, а сам, видимо, до обеда не появится.

– Умоляю, скажите, где он живет? – воскликнул Моррис, вскакивая с места.

– На Кавендиш-сквер, – ответил удивленный мистер Харрел.

Ни говоря ни слова, Моррис выбежал из комнаты.

– Что это за умник, – поинтересовался мистер Харрел, – и куда он помчался?

– Честное слово, не знаю, – ответила миссис Харрел, – он пришел к мисс Беверли.

– Я тоже могла бы сказать, что не знаю его, – подала голос Сесилия, – потому что мы виделись лишь однажды и не были представлены друг другу.

Только она поведала о встрече в доме мистера Монктона, как едва переводивший дух Моррис явился вновь.

– Сэр Роберт Флойер, – обратился он к мистеру Харрелу, – будет у вас через пару минут.

– Надеюсь, сэр, вы не взяли на себя труд самолично сходить к нему?

– Да, сэр, это доставило мне радость. Пройтись морозным утром – что может быть лучше!

– Сэр, вы невероятно великодушны, но я не имел ни малейшего намеренья посылать вас с поручениями.

Он пригласил мистера Морриса сесть и отдышаться, и любезность его была принята как должное.

– Но, мисс Беверли, – внезапно обратился к Сесилии мистер Харрел, – вы не сказали, что думаете о моем друге.

– Каком друге, сэр?

– Сэре Роберте. Я заметил, что в доме миссис Мирс он ни на шаг от вас не отходил.

– Он был там слишком недолго, чтобы я могла составить о нем благоприятное мнение.

– Возможно, этого было бы достаточно, чтобы составитьплохое, – воскликнул Моррис.

Сесилия не удержалась от улыбки, ибо он случайно попал в точку, хотя мистера Харрела это замечание, кажется, не развеселило.

– Вы ведь не заметили за ним ничего дурного? Это один из самых светских людей, которых я знаю.

Вскоре явился сам баронет.

– Хорошо же с твоей стороны заставлять меня так долго ждать, – воскликнул мистер Харрел.

– Я не мог приехать раньше. Даже и не надеялся уже появиться у вас: мой проклятый жеребец будто отупел, я не знал, что делать. Подозреваю, кто-то сыграл с ним злую шутку.

– Он у двери, сэр? – спросил Моррис.

– Да, – ответил сэр Роберт.

– Через минуту я скажу вам, что с ним такое, – и Моррис опять умчался.

– В котором часу ты ушел вчера, Харрел? – спросил баронет.

– Не рано. Но ты был слишком занят, чтобы это заметить. Кстати (понижая голос), думаешь, я много проиграл?

– Трудно сказать. Зато я знаю, сколько выиграл сам. Этой зимой мне еще так не везло.

Они отошли к окну, чтобы переговорить с глазу на глаз.

При словах «думаешь, я много проиграл?» Сесилия бросила тревожный взгляд на миссис Харрел, но не заметила в ее лице ни малейшей перемены. Мистер Арнот, однако, также казался обеспокоенным.

Вернулся Моррис.

– Он упал, знаете ли!

– Проклятье! – воскликнул сэр Роберт. – Что ж делать? Он стоил мне чертову кучу денег, еще и года не прошло со дня покупки. Не одолжишь мне лошадь на утро, Харрел?

– У меня нет подходящей. Надо послать к Астли[7].

– Но кого? Джон должен позаботиться об этой.

– Я съезжу, сэр, если желаете, – сказал Моррис.

Дело было улажено в несколько минут. Получив указания и приглашение на обед, Моррис выпорхнул из комнаты, не чуя под собой ног от радости.

– Ну, мисс Беверли, – заметил мистер Харрел, – ваш друг самый обходительный джентльмен из всех, кого я когда-либо встречал. Теперь его нельзя не пригласить к обеду.

Вечером дамы, как обычно, отправились в гости в сопровождении мистера Арнота. У остальных джентльменов имелись иные приглашения.

### Глава VII. План

Так прошло несколько дней. Утренние часы, как правило, посвящалось сплетням, покупкам и нарядам, вечера проводили в общественных местах или на многолюдных званых вечерах. Мистер Арнот почти постоянно находился на Портман-сквер. Ночь, правда, он проводил у себя, но столовался всегда у мистера Харрела и сопровождал сестру и Сесилию во время их визитов и прогулок. У него был замечательный нрав – кроткий, серьезный, благожелательный, хотя, пожалуй, излишне педантичный и степенный, а потому с ним общались скорее по обязанности, чем с удовольствием. Очарование Сесилии властно и глубоко проникло в его сердце. Его чувство напоминало скорее обожание, чем любовь. Почти не питая надежд на взаимность, бедняга даже сестре не обмолвился ни словом. Он довольствовался тем, что видит и слышит Сесилию, а о большем и не мечтал.

Сэр Роберт также был частым гостем на Портман-сквер, где обедал почти каждый день. Сесилия стала беспокоиться за миссис Харрел, когда поняла, что лучший друг ее мужа – беспринципный мот и заядлый картежник.

Девушка скоро пресытилась круговоротом надоевших развлечений и начала жалеть, что покинула родной край, лишившись бесед с мистером Монктоном, а главное – общества миссис Чарльтон, у которой долго и счастливо жила в Бери. Вскоре она отказалась и от надежд возродить дружбу с миссис Харрел: было ошибкой принять милую детскую привязанность за настоящее зрелое чувство.

По зрелом размышлении Сесилии стало стыдно: нечего роптать и дуться, когда другие считают ее положение достойным зависти. Она решила составить план поведения, который будет отвечать ее вкусам полнее, чем пустота теперешней жизни, и найти достойное применение своим богатствам, свободе и возможностям. В ее представлении вскоре возник образ счастливой жизни – разумной и вместе с тем утонченной. Для начала она вознамерилась стать хозяйкой собственного времени и прекратить все ненужные знакомства, не приносившие ни пользы, ни удовольствия. Далее ей предстояло проявить вкус и проницательность в выборе друзей. Придерживаясь этих правил, она вскоре сможет освободиться от толпы докучливых визитеров и посвятить досуг любимым занятиям – музыке и чтению.

Сесилия почувствовала, что выполнение подобного плана способно принести ей некоторое удовлетворение, и принялась обдумывать, что ей следует сделать для других. Могучее чувстводолга и пылкое стремление к справедливости были главными ее свойствами. Воображение рисовало ей немало утешительных сцен. Вот она помогает сироте, утешает вдову, удерживает от греха слабую душу, страшащуюся нужды, спасает от позора гордого борца с бесчестьем. Эти картины увлекли и захватили ее.

Но план не мог быть приведен в исполнение немедленно. Обществу избранных, о котором мечтала Сесилия, не было места в этом доме: она может иметь свои предпочтения, но отвергать остальных нельзя. Для щедрой благотворительности тоже не нашлось возможностей. Тут требовались собственный дом и свободное распоряжение состоянием, которые она могла получить лишь по достижении совершеннолетия. Правда, до него оставалось всего восемь месяцев, пока же она собиралась заняться улучшением своего плана и подготовкой к его выполнению.

Поэтому первым ее желанием было покинуть дом мистера Харрела. Воля дяди обязывала Сесилию до достижения совершеннолетия находиться в доме одного из опекунов, но она сама могла выбирать, у кого именно жить. Поэтому девушка решила посетить двух остальных, познакомиться с их привычками и образом жизни и по возможности определить, где ей будет лучше. Однако она не хотела заранее объявлять о своих намерениях, думая признаться во всем, лишь когда сделает выбор.

О своем появлении в столице мисс Беверли сообщила обоим опекунам наутро после приезда. Она была почти не знакома с ними: с мистером Бриггсом они последний раз виделись, когда ей было девять лет, а с мистером Делвилом не встречались так давно, что и не припомнить.

Наметив действия по выполнению своего нового плана, Сесилия в то же утро хотела попросить у миссис Харрел карету, чтобы не откладывая ехать к опекунам с подготовительными визитами. Но когда она спустилась к завтраку, твердое решение уехать сменилось у нее радостью при виде мистера Монктона, только что прибывшего из Суффолка.

Мистер Монктон ликовал еще больше, особенно потому, что был принят с неподдельным восторгом, однако скрыл ликование и потому казался менее обрадованным встречей, не позволив себе ни одного лишнего слова или взгляда сверх того, что допускается обычной учтивостью. Он возобновил знакомство с миссис Харрел, которое в Бери поддерживал лишь ради Сесилии и прервал сразу после свадьбы мисс Арнот. Затем Сесилия представила ему брата миссис Харрел, после чего завязался весьма интересный для дам разговор, касавшийся бывших знакомых и соседей. Мистер Арнот в нем почти не участвовал. Радость, с какой Сесилия встретила мистера Монктона, возбудила в нем невольную, но весьма болезненную зависть. Конечно, он не догадывался о тайных намерениях этого джентльмена; явных причин для подозрений не было, а прозорливостью мистер Арнот не отличался. Кроме того, он знал, что мистер Монктон женат, и потому не ревновал. Но Сесилия улыбалась своему другу, и мистер Арнот чувствовал, что готов пожертвовать всем на свете, лишь бы удостоиться столь же очаровательной улыбки.

Мистер Монктон оказался куда более проницателен. Мистер Арнот явно тревожился, а о чем именно – откровенно свидетельствовал его настороженный взгляд. Коль скоро у молодого человека имелась возможность подолгу видеться с такой девушкой, как Сесилия, нельзя было ждать ничего иного, и мистер Монктон счел эту влюбленность неизбежной. Оставалось только выяснить, какой прием встречает мистер Арнот у прекрасной чаровницы. Вскоре стало ясно, что Сесилия обращает на мистера Арнота так мало внимания, что, по-видимому, и не догадывается о его чувстве.

Втайне мистер Монктон беспокоился ничуть не меньше своего соперника. Он не считал его значительным кандидатом на ее руку, но опасался этой близости к Сесилии. Девушка могла привыкнуть к его ухаживаниям и в конце концов принять их. К тому же ее давний друг понимал, какое значение имеет влияние миссис и мистера Харрел.

Когда мистер Монктон наконец откланялся, утро уже кончалось, а он так и не нашел возможности поговорить с Сесилией. Но, поскольку миссис Харрел пригласила его на обед, он надеялся, что удача улыбнется ему днем. Да и Сесилии хотелось обсудить с мистером Монктоном свой план и узнать его мнение.

Однако, когда мистер Монктон приехал к обеду, он увидел, что ему опять не повезло: здесь был уже не только мистер Арнот, но и сэр Роберт Флойер. Обнаружилось, что и тот и другой не спускают с Сесилии глаз. Мистер Монктон не стал сидеть сложа руки: появление баронета заставило его проницательный ум напряженно заработать. Взгляд сэра Роберта, постоянно устремленный на Сесилию, доказывал, что тот не остался равнодушен к ее красоте, но отсутствие каких бы то ни было стараний заговорить с нею и неизменная самоуверенность решительно свидетельствовали о безразличии, не походившем на любовное волнение. В поведении Сесилии мистер Монктон не нашел ничего, что могло бы его удивить: это беззастенчивое рассматривание сердило ее, но она держала себя в руках.

Итак, визит не доставил ему удовольствия. Сразу после обеда дамы должны были ехать в гости, и джентльменов не позвали к чаю. Но перед тем как покинуть столовую, мистер Монктон все же условился с Сесилией и миссис Харрел, что завтра утром будет сопровождать их на репетицию новой оперы.

### Глава VIII. Репетиция

На следующий день между одиннадцатью и двенадцатью часами мистер Монктон снова был на Портман-сквер. Он нашел здесь обеих дам и, как опасался, мистера Арнота. Не успел он огорчиться, как случилось новое вторжение: через несколько минут явился сэр Роберт, также заявивший о своем намерении сопровождать их на Хеймаркет[8].

Скрывая разочарование, мистер Монктон сделал вид, что боится опоздать к увертюре. Они уже выходили из утренней гостиной, когда нагрянул Моррис. Мистер Монктон крайне удивился, увидев его здесь. Он знал, что тот не знаком с мистером Харрелом, так как помнил, что, недавно встретившись у него, они не общались друг с другом. Еще более изумили его короткие отношения Морриса со всем семейством. Миссис Харрел выразила сожаление, что вынуждена уйти, и добавила:

– Мы бы не торопились, если бы не собирались на репетицию в оперу.

Моррис тотчас откликнулся:

– Репетиция! Неужели? Я бы тоже не отказался пойти!

Мистер Монктон снова стал торопить остальных. Дамам помогли сесть в визави, и джентльмены, к которым без лишних церемоний присоединился Моррис, последовали за ними на Хеймаркет.

Репетиция еще не начиналась, и миссис Харрел с Сесилией заняли ложу над сценой, а мужчины расположились неподалеку. Здесь компанию и нашел мистер Госпорт, тотчас вступивший в разговор с Сесилией. Мисс Лароль, вскоре явившаяся в соседнюю ложу с несколькими дамами, со свойственной ей живостью приветствовала миссис Харрел, однако Сесилию проигнорировала, хотя та поклонилась ей.

– Вы чем-то обидели свою милую разговорчивую приятельницу? – воскликнул мистер Госпорт.

– Если только невольно. Возможно, она меня просто не помнит.

В этот момент мисс Лароль, постучав в дверь, вошла в ложу, чтобы посудачить с миссис Харрел. Несколько минут она болтала и смеялась с нею, казалось не замечая мисс Беверли. Сесилия встала, так что мисс Лароль невольно пришлось взглянуть на нее, и снова поклонилась. Однако девица едва удостоила ее ответом и, дружелюбно кивнув миссис Харрел, поспешила вернуться к себе в ложу. Пораженная Сесилия сказала мистеру Госпорту:

– Я сожалею, что обидела ее, тем более что не понимаю, чем именно, и потому не могу извиниться.

– Не поручите ли мне узнать о причине этой враждебности?

Мистер Госпорт отправился к мисс Лароль и обратился к ней с такими словами:

– Мисс Лароль, я слыхал, о вас идет странная молва. Поговаривают, что вы сделались молчуньей. Пару минут назад я наблюдал, как вы проигнорировали мисс Беверли.

– Прошу не упоминать при мне этого имени. Я познакомилась с мисс Беверли у миссис Харрел в день ее прибытия в столицу. Назавтра я из учтивости самолично приехала к ней с визитом, вместо того чтобы послать билет. На следующий день она ко мне не зашла, хотя я снова была у нее. Я не обратила на это внимания. Но когда на третий день обнаружилось, что она даже не прислала мне билета, я решила, что вообще-то это ужасно невежливо. И вот прошло уже больше недели, а она ни разу не явилась с визитом. Поддерживать с нею знакомство я больше не собираюсь.

Мистер Госпорт, удовлетворенный полученными сведениями, вернулся к Сесилии и сообщил, что против нее выдвинуто тяжкое обвинение.

– Отрадно, что теперь я, по крайней мере, знаю, в чем мое преступление, – сказала она. – Я, разумеется, согрешила по неведению, ибо, признаюсь, и не думала отдавать ей визиты, но даже если б и собиралась, все равно не догадалась бы, что с ними нельзя затягивать.

– Прости, что перебиваю, – вмешалась миссис Харрел, – визиты всегда следует отдавать на третий день.

– Тогда у меня есть безусловное оправдание, ведь я точно помню, что на третий день она была у нас.

– О, это неважно. Ты все равно должна была зайти к ней или прислать билет.

Началась увертюра, и Сесилия прекратила разговор. Давали «Артаксеркса»[9]. Сесилия была знакома с этой любопытной драмой, и это лишь умножало удовольствие, получаемое ею от музыки. Но восхищалась отнюдь не она одна. Девушка не могла не заметить у одной из кулис пожилого господина, лица которого не было видно. Музыка всецело поглотила его.

По окончании репетиции у ложи миссис Харрел собрались ее знакомые джентльмены, и оказалось, что увлеченный слушатель был тот самый старик, странное поведение которого так удивило Сесилию в доме мистера Монктона. Желая узнать о нем побольше, она принялась снова расспрашивать окружающих, но тут появился капитан Эресби. Подойдя к мисс Беверли с самодовольнейшей улыбкой, он шепотом выразил надежду, что видит ее в добром здравии, а затем заявил:

– Лондон словно вымер! Убийственно! Полагаю, вас сейчас осаждает не слишком большое общество?

– О, времена бездумья и разврата! – внезапно раздался голос со стороны. – О, прислужники праздности и роскоши! Что еще придумаете себе на погибель!

Все замолчали, только миссис Харрел невозмутимо произнесла:

– Боже, опять этот мизантроп!

– Мизантроп? – с удивлением повторила Сесилия, обнаружившая, что голос этот принадлежал человеку, возбудившему ее любопытство. – Вот как его называют?

– Его все называют по-разному, – объяснил мистер Монктон. – Друзья – моралистом, девицы – безумцем, щеголи macaroni[10] – занудой. Короче говоря, награждают любыми именами, кроме настоящего.

– О, сирые и убогие! – вновь загремел неизвестный. – Придите и посмотрите на распущенность богачей! Узнайте, как расточаются деньги, на которые вы могли бы купить одежду и еду!

– Этого сумасброда, – сказал капитан, – не худо бы запереть. Он вечно обрушивается на меня. Я взял за правило замолкать, как только его замечаю.

Вскоре мистер Арнот принес дамам известие, что карета подана, и они покинули ложу. Сесилия раньше никогда не бывала в театре, и мистеру Монктону пришло в голову предложить Моррису показать дамам здание. Он надеялся, что, если они задержатся, можно будет наконец переговорить с девушкой. Вся компания поднялась на сцену. Теперь они остались в театре одни.

– Здесь мы триумфально вступим на сцену, – воскликнул сэр Роберт, – уже сами подмостки искушают меня стать актером.

– Давайте немного подекламируем, – предложил Моррис, – так мы согреемся.

– Согласен, – отозвался баронет, – но обращаться станем к одушевленным существам. Если мисс Беверли будет Джульеттой, то я стану Ромео!

В этот миг неизвестный, выйдя из своего угла и бросив на Сесилию сочувственный взгляд, вдруг выкрикнул:

– Бедная жертва! За тобой уже гонятся? Ты еще не знаешь, что тебе суждено быть добычей!

Ошеломленная Сесилия замерла на месте, а он, заметив ее смятение, добавил:

– Страшись не предостережения, но самой опасности! Отринь льстецов, что окружают тебя, держись праведных, помогай бедным и берегись неминуемой погибели, которую несет с собою праздная роскошь!

Грозно промолвив эти слова, он с суровым видом прошел мимо них и удалился. Некоторое время озадаченная Сесилия не двигалась с места, теряясь в догадках, что мог означать этот пламенный призыв. Остальные были смущены не меньше. Сэр Роберт, мистер Монктон и мистер Арнот, лелеявшие каждый свой замысел, встревожились: не указывало ли предостережение на них? Мистер Госпорт оскорбился, что его причислили к льстецам, миссис Харрел дулась из-за испорченной экскурсии по театру, а капитан Эресби, которого тошнило от одного вида этого господина, ретировался, как только тот приблизился.

– Ради бога, – воскликнула Сесилия, стряхнув оцепенение, – кто это был и о чем он говорил?

– Честно говоря, – ответил мистер Монктон, – я мало что знаю о нем. Белфилд подобрал его где-то и привел с собой. Он называл его Олбани.

– Это самый своеобразный человек из всех, кого я когда-либо знал, – заметил мистер Госпорт. – Кажется, он ненавидит людей, но никогда не бывает один. Он везде вхож, но с ним никто не знаком.

Снова объявили, что экипаж подан. Мистер Монктон взял Сесилию под руку, Моррис пристроился подле миссис Харрел, баронет и мистер Госпорт откланялись. Все вышли со сцены, поднялись по маленькой лесенке, ведущей к выходу, и мистер Монктон, избавившись от своих мучителей (за исключением мистера Арнота, от которого он надеялся сбежать), не мог не сделать еще одной попытки поговорить с Сесилией. Он вновь обратился к Моррису:

– Кажется, вы так и не показали дамам механизмы за сценой.

– Верно, – воскликнул Моррис. – Итак, мы возвращаемся?

– Любопытно взглянуть, – заявила миссис Харрел, и компания вернулась.

Вскоре мистер Монктон нашел возможность сказать Сесилии:

– Мисс Беверли, случилось то, что я предвидел: вы окружены самолюбивыми интриганами, корыстными людьми, которых прельщает лишь ваше богатство. Если вы не найдете защиты против них, их алчные планы…

Тут его речь прервали вопли миссис Харрел. Встревоженная Сесилия обернулась, чтобы узнать, что случилось, и мистеру Монктону пришлось последовать ее примеру. Он испытал невыносимое разочарование, увидав, что эту леди одолел приступ смеха при виде Морриса, который, стремясь угодить даме, толкал головой одну из боковых кулис![11]

Задерживаться дольше было уже нельзя, и мистер Монктон, провожая дам до кареты, вынужден был призвать на помощь все свое терпение, чтобы сдержаться и не попенять Моррису на его неуместную услужливость.

### Глава IX. Просьба

На следующее утро Сесилия, сдавшись на уговоры миссис Харрел, согласилась посетить мисс Лароль. Миссис Харрел с нею не поехала, поскольку землемер должен был принести на утверждение супругам план маленькой временной постройки, которую собирались возводить в Вайолет-Бэнк для постановки пьес домашнего театра на грядущую Пасху.

Выходя из дома, чтобы сесть в карету, Сесилия увидела неподалеку дрожавшую от холода пожилую женщину и была поражена ее видом. Когда Сесилия спускалась по ступеням, старуха, в мольбе сложив руки, приблизилась к карете. Сесилия остановилась: та была одета бедно, но слишком опрятно для нищенки. Девушка на миг задумалась, чем ей можно помочь.

– О, сударыня, – пробормотала старуха. – Прошу, выслушайте меня!

– Я слушаю! – ответила Сесилия, поспешно нащупывая кошелек. – Скажите, чем вам помочь.

– Я ужасно боялась, что вы рассердитесь, но когда увидела у двери карету, то подумала: надо попробовать, хуже-то ведь не будет.

– Рассержусь? – ответила Сесилия, вынимая из кошелька крону. – Вовсе нет! Ваш вид внушает лишь сострадание!

– О, я готова разрыдаться, когда вы так говорите. А я ведь, как оплакала своего бедного Билли, думала, что слезинки больше не уроню!

– Что же, вы потеряли сына?

– Да, сударыня. Но он был слишком хорош для этого мира, теперь уж я и не горюю по нему.

– Входите, добрая женщина, здесь слишком холодно, а вы, кажется, уже продрогли.

Она велела кучеру в ожидании ее ездить по площади, а сама пригласила женщину в гостиную, чтобы узнать, что она может для нее сделать. Пока та говорила, сочувствие заставило Сесилию добавить к кроне, которую она держала в руке, еще одну.

– Уж вы бы так нам помогли, сударыня, – ответила женщина, – если б замолвили словечко перед его честью. Ему-то наше несчастье нипочем, оно ведь его не касается. Я бы его и не побеспокоила, только, правду сказать, мы совсем забедовали!

Сесилия снова устыдилась скудости назначенного подаяния и вынула из кошелька еще полгинеи.

– Это поможет вам? Гинеи достаточно?

– Благодарствую, сударыня, – сказала женщина, низко кланяясь. – Мне дать вам расписку?

– Расписку? Зачем же?

– Вы так добры, сударыня. Но я имела в виду расписку в получении платы.

– Не понимаю.

– Разве его честь никогда не упоминал о нашем счете?

– Каком счете?

– Счете за работу для нового храма в Вайолет-Бэнк. Это была последняя большая работа, за которую взялся мой бедный муженек. Там его и настигло несчастье.

– Какой счет? Какое несчастье? – изумилась Сесилия. – Что ваш муж делал в Вайолет-Бэнк?

– Плотничал, сударыня. Я подумала, вы знавали бедного плотника Хилла.

– Нет, я никогда там не бывала. Вы, верно, приняли меня за миссис Харрел.

– Вы разве не супруга его чести?

– Нет. Но скажите, что это за счет?

– Это, сударыня, за очень тяжкую работу, которая, думаю, и сведет мужа в могилу. Я хожу за его честью по пятам, чтобы получить эти деньги, но больше шиллинга он никогда не давал. А теперь его слуги и в дом-то меня не пускают. О, сударыня! Вы такая добрая! Замолвите за нас словечко перед его честью!

– Господи! – воскликнула взволнованная Сесилия. – Так это вы собственные деньги так смиренно просили у меня?

– Да, сударыня, собственные, кровно заработанные. Его честь об этом знает, он сам вам скажет.

– Невозможно! Он не мог знать, но я позабочусь, чтобы узнал как можно скорее! Каков счет?

– Двадцать фунтов и еще два, сударыня.

– Всего-то?

– Ах, сударыня, знатные господа редко задумываются, как это много для бедняков! Работяги вроде нас на двадцать фунтов могут долго жить как в раю.

– Подождите здесь, я немедленно принесу вам ваши деньги.

Она поспешила в утреннюю гостиную, но нашла там лишь мистера Арнота, который сообщил, что мистер Харрел с женой и каким-то господином в библиотеке. Сесилия кратко поведала о своем деле и попросила уведомить мистера Харрела о том, что она желает теперь же поговорить с ним. Мистер Арнот покачал головой, но повиновался. Скоро он вернулся с мистером Харрелом.

– Мисс Беверли, – приветливо сказал мистер Харрел, – я рад, что вы не уехали. Мы хотим посоветоваться с вами. Вы не подниметесь к нам?

– Хорошо, – ответила она, – но сначала я должна поговорить с вами насчет бедной женщины, с которой я случайно познакомилась. Вероятно, ее фамилия Хилл. Она жена плотника, который работал у вас в новом храме в Вайолет-Бэнк.

– Ах, эта… Что ж, видно, надо ей заплатить. Ну, пойдемте же в библиотеку.

– Не выполнив поручения? Я обещала ей, что немедленно получу эти деньги.

– К чему такая спешка? Не знаю, куда я дел ее счет.

– Я возьму у нее другой.

– Ни в коем случае! Ее бы надо наказать за нетерпение: пусть подождет годик, раз посмела вас беспокоить.

– Вам все равно, заплатите ли вы ничтожные двадцать фунтов сейчас или через месяц, а для бедной женщины этот срок – вопрос жизни и смерти. Ее муж умирает, а дети голодают.

– О, – рассмеялся мистер Харрел, – какую грустную историю она вам поведала! Конечно, сразу увидала, что вы недавно из деревни. Поверьте, все обман!

– Отнюдь, сэр, – несколько нетерпеливо воскликнула Сесилия. – Несчастная явилась не за подаянием. Она лишь просит оплатить свой счет, и если в этом кроется какое-то мошенничество, его легко будет обнаружить.

Мистер Харрел воздержался от ответа и как будто смутился, но вскоре оправился и небрежно осведомился:

– Боже, как она до вас добралась?

– Я увидела ее у выхода. Но ответьте: счет настоящий?

– Не могу сказать – я никогда его не видел.

– Но вы знаете, кто эта женщина. Значит, счет, скорее всего, настоящий, не так ли?

– Да, да, я хорошо знаю эту женщину – ее же заботами, ведь она докучает мне каждый день вот уже девять месяцев.

Сесилия онемела. Обнаружив, что он все знал, однако с полнейшим безразличием заставлял несчастную в течение девяти месяцев ежедневно добиваться уплаты долга, она была безмерно потрясена. Некоторое время оба молчали, затем мистер Харрел зевнул, потянулся и лениво произнес:

– А почему ее муж не пришел сам?

– Разве я не сказала вам? Он так болен, что даже не может работать.

– Что ж, когда ему станет лучше, – бросил мистер Харрел, направляясь к двери, – пусть приходит, я с ним поговорю.

Сесилия, пораженная его черствостью, невольно обернулась к мистеру Арноту, но тот, виновато опустив голову, тотчас вышел. А мистер Харрел, полуобернувшись, но избегая смотреть в лицо Сесилии, беспечно спросил:

– Так вы идете?

– Нет, сэр, – холодно ответила она.

Тогда он вернулся в библиотеку, оставив ее расстроенной и удивленной. Теперь ей было даже стыдно вернуться к бедной женщине, хотя она решила сделать все возможное, чтобы смягчить ее разочарование и облегчить несчастье. Но до того, как Сесилия вышла из комнаты, явился один из слуг и сказал, что хозяин просит ее наверх. «Наверное, он смягчился!» – подумала она и, окрыленная надеждой, поспешила к нему.

Мистер Харрел, его супруга, сэр Роберт и два незнакомых джентльмена серьезно обсуждали что-то, расположившись за большим столом, на котором были разложены планы и чертежи фасадов небольших построек. Мистер Харрел тотчас с живостью обратился к Сесилии:

– Вы очень любезны, что зашли. Без вашего совета у нас ничего не выходит. Умоляю, выберите из этих планов нашего будущего театра лучший.

Сесилия не двинулась с места. Миссис Харрел, удивленная ее молчанием и чрезвычайной серьезностью, спросила, хорошо ли она себя чувствует и почему отложен визит к мисс Лароль. Та попыталась успокоиться и ответила на расспросы в своей обычной манере, но отказалась высказать мнение о планах, а затем, едва взглянув на собравшихся, вышла из комнаты.

Мистер Харрел понял причины ее поведения гораздо лучше, чем счел нужным показать. Желая утихомирить Сесилию, он вышел вслед за нею из библиотеки.

– Мисс Беверли, ваша протеже подождет до завтра?

– Да, разумеется! – ответила она, приятно удивленная вопросом.

– В таком случае не возьмете ли вы на себя труд попросить ее прийти ко мне утром?

Обрадованная девушка с улыбкой поблагодарила его. Несчастная миссис Хилл встретила ее в большом оживлении, и Сесилия вообразила, будто мистер Харрел уже опередил ее. Но вскоре стало ясно, что это не так, ибо, выслушав отчет, женщина покачала головой:

– Ах, сударыня, его честь всегда говорит: завтра! Но лучше я теперь уйду не солоно хлебавши, лишь бы больше не жаловаться.

– Завтра вы получите свои деньги. Надеюсь, это приободрит вас. И пожалуйста, пригласите доктора. Он научит вас, как ухаживать за мужем. Я дам вам денег на это, а если вновь понадобятся его советы – смело обращайтесь ко мне.

Сесилия снова достала кошелек, но миссис Хилл, схватив ее за руки, воскликнула:

– О нет, сударыня! Я здесь не затем, чтобы выпрашивать деньги у такой доброй женщины, как вы!

И она рассказала, что теперь совсем богата, потому что, когда мисс вышла, в комнате появился джентльмен, который дал ей пять гиней. Сесилия по описанию признала в нем мистера Арнота. Такое милосердие не могло не возвысить его в ее глазах.

Затем, радуясь, что сделала доброе дело, она снова приказала подать карету к выходу и отправилась к мисс Лароль. Не застав той, девушка вернулась домой, ибо теперь возлагала на мистера Харрела слишком большие надежды, чтобы думать об обращении к другим опекунам. Остаток дня она была более чем любезна с ним, чтобы показать, как одобряет его добрые намерения. А мистер Арнот, получив в награду заслуженную улыбку, думал, что теперь его пять гиней сполна окупились, хотя добрый поступок доставил ему удовольствие и сам по себе.

### Глава X. Досада

На следующий день после завтрака Сесилия с нетерпением ожидала известий о жене плотника. Мистер Харрел, всегда завтракавший у себя, после, как обычно, зашел к жене, но имени миссис Хилл даже не упомянул. Поэтому Сесилии самой пришлось спуститься в переднюю и спросить у слуг, не заходила ли бедная женщина. Да, отвечали ей, она была здесь, виделась с хозяином и уже ушла. Сесилия вернулась в утреннюю гостиную и не покинула ее даже с появлением сэра Роберта, поскольку жаждала узнать, чем кончилась встреча мистера Харрела с миссис Хилл. Она недоумевала, почему он ничего ей не рассказывает.

Через несколько минут явился Моррис. Он пришел уведомить дам, что завтра утром в опере состоится репетиция нового грандиозного балета. Выяснилось, что миссис Харрел уже приглашена в другое место, поэтому предложение Морриса отклонили. Тогда он обратился к Сесилии:

– Когда вы в последний раз видели нашего друга Монктона, сударыня?

– На репетиции, сэр.

– Он так любезен, – продолжал Моррис, – а его поместье просто очаровательно. Вы там бывали, сэр Роберт?

– Вовсе нет, – ответил сэр Роберт. – Чего ради я туда поеду? Смотреть, как беззубая карга восседает во главе стола? Когда Монктон женился на ней, мы все думали, она вот-вот помрет. Впрочем, если бы он не вел себя как слюнтяй, то разделался бы с нею еще девять лет назад.

– Ему так и следовало поступить, – воскликнула миссис Харрел. – Эта ведьма вечно нагоняет на меня страху.

Сесилия, разумеется, нисколько не огорчилась, когда эту бессердечную болтовню прервал приход слуги, доставившего ей записку. Она уже собиралась уйти, чтобы прочесть ее в одиночестве, но по просьбе только что явившегося мистера Монктона лишь отошла к окну.

Вот это письмо:

> Адресовано мисс, живущей в доме его чести сквайра Харрела

> Досточтимая сударыня!

> Покорнейше извещаю Вас. Его честь ничего мне не дал. Но я не стану докучать ему, ведь деньги у меня теперь есть и я могу подождать, а Вы, досточтимая сударыня, до самой смерти располагайте своей верной слугой

> М. Хилл.

Окружающие заметили, какую досаду вызвала у Сесилии эта записка. Лишь Моррис имел мужество заговорить с Сесилией. Развязно подскочив к ней, он сказал:

– Счастлив тот, кто написал это послание, сударыня, – сдается мне, вы прочли его не без интереса.

– Уверяю вас, его писал не мужчина, – ответила Сесилия.

– О, мисс Беверли, – воскликнул баронет, подходя к ней, – надеюсь, сегодня вам лучше? Вчера вы как будто страдали легкой меланхолией. Быть может, вам надо пройтись?

– Пусть дамы вверят себя моему попечению, и мы прогуляемся в парке, – вставил Моррис.

– Я могу предложить кое-что получше, – сказал сэр Роберт. – Что, если мы пройдемся по Харли-стрит, я покажу вам дом, где нынче обитаю, и вы выскажете свое мнение о нем? Что скажете, миссис Харрел?

– Мне это по душе.

– Принято! – воскликнул мистер Харрел.

– Тогда идемте, – отозвался сэр Роберт. – Мисс Беверли, надеюсь, у вас есть теплое пальто?

– Прошу прощения, я не могу к вам присоединиться, сэр.

Мистер Монктон, воспринявший затею с опаской, обрадовался спокойной уверенности, с какой Сесилия ее отклонила. Харрелы стали ее уговаривать, но надменный баронет, очевидно скорее задетый, чем расстроенный этим отказом, больше не настаивал на прогулке, и она была отменена.

От мистера Монктона не укрылось подтвердившее его подозрения обстоятельство, что мысль прогуляться по Харли-стрит, возникшая якобы случайно, была вызвана желанием сэра Роберта услышать мнение Сесилии о своем доме. Это немного встревожило мистера Монктона, однако куда больше его изумляли высокомерие и самонадеянная гордыня сэра Роберта. И хотя в отношении Сесилии к баронету он не заметил ничего, кроме отвращения, но по поведению сэра Роберта сумел заключить, что баронет уверен в своей победе. Это была неприятная догадка. Впрочем, мистер Монктон не придал ей большого значения и решил оставаться дольше всех, чтобы иметь возможность переговорить с Сесилией наедине.

Примерно через полчаса сэр Роберт и мистер Харрел ушли. Мистер Монктон все сидел, вяло пытаясь поддерживать разговор. Однако его поражала и бесила самоуверенность Морриса, который будто вознамерился пересидеть его и болтал без умолку. Наконец слуга доложил миссис Харрел, что в комнате экономки ее ждет какой-то человек, желающий поговорить об очень важном деле.

– А, знаю, – воскликнула она, – это несносный Джон Грут. Братец, прошу, избавься от него. Он пристает ко мне со своим счетом.

Мистер Арнот удалился. Мистер Монктон чуть было не последовал за ним, чтобы уговорить Джона Грута ни в коем случае не уходить, не повидав саму миссис Харрел. Джон Грут, впрочем, не нуждался в его уговорах: слуга вскоре вернулся опять звать госпожу в комнату экономки. Мистер Монктон, казалось, был совсем близок к цели, но ему по-прежнему мешал Моррис. Раздражение мистера Монктона вскоре стало нестерпимым. Он не постеснялся бы потребовать, чтобы Моррис ушел, но полагал необходимым тщательно оберегать тайну своей страсти к Сесилии. Тем не менее он встал и подошел к ней, собираясь сесть рядом на диван. Однако Моррис, стоявший позади дивана, внезапно подскочил, так что вся комната затряслась, перепрыгнул через спинку и плюхнулся на свободное место.

– И что это вы, женатые мужчины, увиваетесь подле девиц? – сказал он. – Я оставляю сей пост за собой.

Этот трюк и особенно слова «женатые мужчины» окончательно вывели мистера Монктона из себя. Гнев взял верх над благоразумием, он резко остановился и, глядя на Морриса, хотел было выкрикнуть: «Сэр, вы…наглец», но в последний миг сдержался и закончил: «…изрядный живчик!»

Моррис вовсе не желал досадить мистеру Монктону. Его поведение являлось лишь результатом легкомыслия и невоспитанности. Как только он почувствовал, что вызвал неудовольствие, то проворно вскочил на ноги и обрел прежнюю подобострастность.

Вернувшиеся в гостиную миссис Харрел и мистер Арнот поинтересовались, в чем дело. Моррис, смущенный своей эскападой и напуганный взглядами мистера Монктона, рассыпался в извинениях и поспешил удалиться. Мистер Монктон потерял всякую надежду остаться с Сесилией наедине и вскоре тоже откланялся.

### Глава XI. Рассказ

Оставшись одна, Сесилия немедленно послала слугу узнать, как обстоят дела в семействе плотника, и просить его жену зайти к ней. Сведения, которые тот принес, только укрепили ее во мнении, что этим беднякам приходится несладко, и она решила не отступаться, пока они не получат свои деньги. Слуга рассказал, что супруги живут в комнатушке под крышей и у них пять дочерей. Бедный плотник прикован к постели с тех пор, как упал с лестницы в Вайолет-Бэнк.

Когда пришла миссис Хилл, Сесилия пригласила ее в свою комнату и приняла с самым нежным сочувствием. Она хотела знать, когда мистер Харрел намерен заплатить ей.

– Завтра, сударыня, – ответила миссис Хилл, качая головой. – Его честь всегда так говорит. Я не посмела сказать об этом его чести, но, если мне вскоре не заплатят, случится что-то ужасное.

– Вы прибегнете к помощи закона?

– Мы, разумеется, частенько об этом подумывали, но, пока тянули свою лямку, почитали за лучшее не наживать себе врагов.

– Но чем он объяснял столь долгую задержку в выплате?

– Он говорит, сударыня, что другим рабочим тоже не заплатили, и это, конечно, правда. Ох, сударыня, если б вы знали, каково приходится беднякам!

Эти слова заставили Сесилию посмотреть на вещи по-новому. Затем она спросила, приглашали ли к мистеру Хиллу доктора.

– Да, сударыня, покорнейше благодарю за вашу доброту, – отвечала та, – но мы не потратились: джентльмен был так добр, что ничего с нас не взял.

– Что он сказал?

– Сказал, что муж умрет, но я и так это знала.

– Бедняжка! Что же вы будете делать?

– То, что делала, когда потеряла моего Билли: стану работать еще усерднее.

– Скажите: вы, кажется, любили Билли больше других детей? Почему?

– Он мой единственный сын. Ему было семнадцать лет, такой высокий, ладный парень! И такой добрый! Я из-за него слезинки не уронила, покуда не умер.

– И что же с ним случилось?

– Чахотка, сударыня.

– Все же старайтесь поменьше думать о нем, – сказала Сесилия, – и будьте уверены, вы получите свои деньги.

– О, сударыня, если б вы знали, до чего ж умилительно слышать от знатной дамы такие добрые слова! От его чести я кроме грубостей ничего не слыхала! Только, боюсь, когда мой муж умрет, его честь станет еще несговорчивей. Думаю, я и сама долго не протяну. А когда нас обоих не станет, кто поможет нашим бедным девочкам?

–Я помогу! Поверьте, не все богачи бессердечны.

Бедная женщина, изумленная этим неожиданным посулом, залилась слезами и сквозь рыдания принялась так горячо благодарить Сесилию, что та не столько растрогалась, сколько испугалась. Успокоившись и осушив слезы, миссис Хилл просила простить ее за порыв и уверяла, что не станетдокучать ей своими просьбами.

– Думаю, – продолжала она, – если его честь заплатит вовремя, еще до похорон, я смогу обойтись теми деньгами, что у нас уже есть. Но когда умер мой бедный Билли, мы ужасно нуждались. Едва наскребли денег на похороны, и все, кроме младшей, сидели в тот день без обеда. Но это не страшно, нам и есть-то не хотелось.

– Я не могу этого слушать! Не рассказывайте мне больше о вашем Билли. Ступайте домой и постарайтесь сделать все возможное, чтобы спасти мужа.

– Хорошо, сударыня, – отвечала женщина, – он будет благословлять вас в своих последних молитвах, и дочери тоже!

Сесилия решила, что еще раз поговорит с мистером Харрелом и, если он в течение двух дней не заплатит, сама отдаст долг миссис Хилл, уповая на то, что стыд заставит опекуна вернуть ей деньги. Впрочем, ее так задел его первый отказ, так покоробило его бессердечие, что она не знала, как подойти к этому вопросу, и снова обратилась за советом и помощью к мистеру Арноту.

Мистер Арнот был чрезвычайно польщен тем, что Сесилия с ним советуется, но дал понять, что надежды на успех мало, правда, обещал поговорить с мистером Харрелом. Он вернулся явно обиженный и расстроенный. Когда они остались вдвоем, Сесилия тотчас спросила, что произошло.

– Зять объяснил, – сказал мистер Арнот, – что собирается рассчитаться со всеми своими работникам разом, ведь если он заплатит лишь кому-то одному, остальные будут недовольны.

– Почему же он не заплатит всем сразу?

– Мистер Харрел говорит, что отдаст деньги позднее. Теперь же он испытывает особенную нужду в деньгах.

Сесилия решила, что больше не станет уговаривать мистера Харрела, но завтра утром потребует от него выдать ей двадцать фунтов из ее собственных сумм и сама оплатит счет плотника, несмотря на риск.

Следующий день была суббота – срок обещанной выплаты. Однако не успела Сесилия предъявить свое требование, как мистер Харрел добродушно осведомился:

# Сноски

1

Декан – титул старшего после епископа духовного лица в католической и англиканской церквях. –Здесь и далее примеч. перев.

2

Милиция – нерегулярное добровольческое вооруженное формирование, создаваемое для охраны порядка, члены которого носили британский красный военный мундир.

3

Имеется в виду один из двух так называемых судебных иннов (лондонских адвокатских обществ) – Миддл-Темпл или Иннер-Темпл.

4

Название поместья (Фиалковый Берег или Фиалковая Гряда) – реминисценция из «Двенадцатой ночи» У. Шекспира (акт 1, сцена 1): «…как веет южный ветер, что пролетел над берегом фиалок» (пер. Д. Самойлова).

5

Визави – двухместная коляска, в которой пассажиры сидят лицом друг к другу.

6

Ассамблея Олмака (Almack’s Assembly Rooms) – общественный клуб для высших слоев общества, открытый Уильямом Маколлом (Олмаком) на лондонской Кинг-стрит в 1765 году и просуществовавший до 1871 года. Это был один из первых клубов, куда допускались женщины. Его члены оформляли подписку, платя вступительный взнос в десять гиней.

7

Астли Филипп (1742–1814) – знаменитый наездник и театральный антрепренер, основатель лондонского «Амфитеатра» – прообраза современного цирка. Держал прокат лошадей.

8

Хеймаркет – улица в лондонском районе Вестминстер, где находилось здание оперы.

9

«Артаксеркс» – опера итальянского композитора Ф.-Дж. Бертони (1725–1813). В Лондоне была поставлена в 1779 году.

10

Macaroni – английские франты 1760–1770-х годов, приверженцы итальянской и французской моды.

11

Расписанные художником боковые кулисы натягивали на рамы, которые ездили по специальным желобкам в полу сцены.