Стейн Ванхеле
Почему психоз не безумие. Рекомендации для специалистов, пациентов и их родных

Stijn Vanheule

WHY PSYCHOSIS IS NOT SO CRAZY

A Road Map to Hope and Recovery for Families and Caregivers

Перевод с английского Анны Алиповой

© Stijn Vanheule, 2024

© Алипова А. А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2025 КоЛибри®

* * *

«В этой книге я подробно исследую, как следует понимать скрытые и очевидные проявления психоза. И объясняю, что галлюцинации и заблуждения призваны вернуть порядок в мысли, которые не складываются в истории, а также описываю проблемы, ответом на которые становится приступ психоза. В последней главе я исследую приемы, которыми диалог и творчество указывают путь к выходу из безумия, сопровождающего психоз».

Стейн Ванхеле

Люди уступают животным в знаниях. Животные знают ровно столько, сколько им нужно. А человек – нет.

Фернандо Пессоа[1]

Пролог

Во время приступа психоза мир переворачивается с ног на голову. Голоса, которые никто больше не слышит, нашептывают странные послания, окружающие вынашивают коварные замыслы, а реальность странным образом искажается. Это сложное время не только для тех, кто испытывает психоз, но и для тех, кто находится рядом. Но что такое психоз? Можем ли мы понять, что в такие минуты испытывают люди? Или у них в сознании воцаряется полнейшее безумие? И как вообще возможно, что заблуждения, галлюцинации и прочие неприятные явления захватывают разум людей и заставляют их делать странные вещи?

Если мы хотим заглянуть в мир человека, подверженного психозу, недостаточно просто признать, что психоз непостижим. Этот факт не требует доказательств. Тому, кто не расшифровывал секретное послание из радиопередачи и не сталкивался с тем, что слова внезапно утратили смысл, будет сложно принять тот факт, что с некоторыми людьми происходят подобные вещи. Чтобы сократить пропасть непонимания, мы можем воспринимать психоз как проявление глубокого кризиса. Психотический эпизод – это кризис, в котором сама суть реальности подвергается сомнению. Слова перестают выстраиваться в мыслительную цепочку, знакомые истории утрачивают правдоподобность, и все это выливается в самые разные проявления отчужденности от мира.

Тот факт, что такое вообще возможно, вызывает удивление. Ведь все мы используем слова и рассказываем истории. Значит ли это, что психоз может поразить любого из нас? Это лишь доказывает, что язык и истории играют важную роль в выражении реальности, ведь она вовсе не столь линейна, как может показаться на первый взгляд. Это мы наделяем реальность выражением посредством языка. Именно мы устанавливаем связь между словами и явлениями для того, чтобы сформировать мысли – они становятся кирпичиками, из которых складываются истории. Истории, которые мы сперва рассказываем себе, а потом окружающим, или же наоборот.

Истории помогают нам закрывать досадные трещины. При помощи слов и мыслей мы ищем правду, смысл, свободу и чувство сопричастности. В лучшем случае эти истории помогают нам объяснить происходящее и смириться с реальностью. Не до конца, разумеется, но достаточно, чтобы не впасть в отчаяние. Достаточно, чтобы делиться с окружающими тем, что нас волнует и трогает, а это, в свою очередь, рождает чувство сопричастности.

Очень важно делиться историями, потому что мы и представить себе не можем, насколько глубока связь между языком и паттернами социального взаимодействия. Истории, которые мы воспринимаем как данность, помогают нам понять, кто мы и как должны поступить. Но как только мы делаем выбор, взгляд на мир становится избирательным. Нарратив определяет восприятие и одновременно порождает белые пятна, которые очень сильно влияют на то, как мы взаимодействуем с миром. Будучи психоаналитиком, я называю эти пятна «бессознательным» – собранием перепутанных между собой историй, которые заполняют разум и формируют нас без нашего ведома.

Но порой бывает непросто воспринимать реальность в форме нарратива. Иногда истории слишком иллюзорны, или события до того ужасны, что их невозможно описать словами. И в такие минуты мы восклицаем: «Просто непостижимо». Такое не выразишь привычными словами. Непостижимое не осмыслить при помощи слов. Нарратив терпит крах. А когда такое случается, то следом страдает и восприятие жизненного опыта. Это приводит сознание в замешательство, и тогда на первый план выходит ярко выраженный ассоциативный тип мышления. Последствия этого очень даже осязаемы. Реальность становится враждебной и непредсказуемой, и все, что вы знали и во что верили, включая вас самих, разрушается и выходит из равновесия. Пока вы вплотную не приближаетесь к состоянию безумия. Или переступаете эту черту.

Без связного повествования человеческий разум теряет фокус и отвлекается на спутанные и малозначительные истории. Это очень неприятный опыт; реальность искажается, заполняясь осколками ужасов подсознания; и все это приводит к тяжелому психологическому кризису, известному как психоз.

Именно его мы и рассмотрим на страницах этой книги. Коллега однажды сказал мне, что китайское «вай йе», которое переводится как «кризис», содержит коннотацию возможности и испытания. Я был поражен и не мог выкинуть эту мысль из головы, ведь психоз – это тоже одновременно и возможность, и испытание историями, мыслями и прочим. Возможность найти место для безумия жизни.

В этой книге я подробно исследую, как следует понимать скрытые и очевидные проявления психоза. И объясняю, что галлюцинации и заблуждения призваны вернуть порядок в мысли, которые не складываются в истории, а также описываю проблемы, ответом на которые становится приступ психоза. В последней главе я исследую приемы, которыми диалог и творчество указывают путь к выходу из безумия, сопровождающего психоз.

Последнее утверждение может удивить читателей. Сегодня многие считают, что психоз – это генетически обусловленное расстройство мозга, которое нужно лечить таблетками. Так почему же важно разговаривать с людьми, которые переживают психоз?

Осознать причину психоза может быть не так просто, особенно с точки зрения биологии. К примеру, генетики утверждают, что риск развития психоза у человека, который уже находится в этом состоянии, составляет лишь 7 %¹. Шокирующая цифра, которая ясно свидетельствует о том, что прежде мы недооценивали влияние окружения на развитие психоза. Также огромную роль, помимо прочих социальных факторов, играют сексуальное и эмоциональное насилие, безразличие окружающих и издевательства². Подобные события порой определяют личность человека, то, каким он видит себя и мир вокруг. Они подрывают доверие и нарушают целостность нарратива, потенциально обостряя психоз. Как человек может выразить себя в мире, принимающем непосредственное участие в том ужасе, который этот человек переживает?

Дискриминация из-за принадлежности к меньшинствам, социальная отчужденность, а также одиночество в больших городах также имеют отношение к психозу. Ведь чем больше к людям относятся как к чужакам, тем более чуждым становится для них мир и тем сложнее им выражать мысли, которые связывают их с реальностью. Это вновь указывает нам, что психоз – не только биологическая проблема, но также социальное и личное явление. Речь идет о самоощущении человека в мире.

А это явно говорит о необходимости психотерапии. Наивно думать, что антипсихотические препараты решат все проблемы. Они помогают, но не устраняют глубинные механизмы болезни. Эффективное лекарство может до некоторой степени подавить психотические мысли. Но чтобы помочь людям оправиться от психоза, нужно обеспечить им комфортную и благоприятную обстановку, которая будет способствовать решению подсознательных проблем, поможет вернуться к нормальной жизни и обрести надежду на будущее.

А поэтому нам нужно взглянуть на симптомы психоза, такие как бред и галлюцинации, в совершенно ином свете. Их следует рассматривать не как симптомы болезни, а как осмысленные высказывания и попытки выжить в хаотичном мире. Мы должны понять, что они означают в контексте проблем, с которыми сталкивается человек. Я учился этому последние 25 лет.

В конце 1990-х годов я получил степень по клинической психологии. В то время все начали верить в могущество биологической психиатрии[2]. В 1970-х американские психиатры придерживались мнения, что лучшее средство от психоза – реструктуризация эго пациента интенсивным лечением в стационаре. Однако к 1990-м годам эта идея была дискредитирована, и появился многообещающий биомедицинский подход. По крайней мере, именно так это преподносилось, когда я был студентом. Сегодня уже очевидно, что обещанию не суждено было сбыться, и в наши дни больше людей, чем когда-либо, страдают от душевных расстройств.

К счастью, благодаря учебе в Европе я познакомился с разными подходами к психотерапии, которые продвигали Жак Лакан[3], Мишель Фуко[4] и Жиль Делёз[5]. Они помогли мне понять, что психоз – это не просто душевное расстройство, но также воплощение борьбы, затрагивающей фундаментальные аспекты человеческой жизни. И страдания, которые она приносит, не ограничиваются биомедицинской стороной вопроса. Именно это сподвигло меня начать разговаривать с пациентами и пробудило любопытство к устройству психотических переживаний.

Я понял, как любопытство перетекает в практику, работая с такими пациентами, как Марио – юноша с синдромом Дауна, с которым я познакомился на заре своей карьеры клинического психолога. Я остановлюсь на этом случае подробнее в главе 1, в которой попытаюсь показать, что установление прочных связей и внимание к тому, что переживает человек – это ключ к преодолению приступа психоза.

Глава 1. Психоз – это душевное расстройство, а не болезнь

Безмолвная реальность сбивает с толку

Марио, когда я с ним познакомился, был замкнутым и проводил дни в полном одиночестве на чердаке в доме родителей. Он спускался только для того, чтобы поесть, но даже тогда с ним было сложно контактировать. Марио был заперт в воображаемом мире, и это мешало ему установить контакт с реальностью. Он все время разговаривал с воображаемой подругой, которая сидела у него на плече, так, что все вокруг это слышали. А вот что отвечала ему «подруга», было понятно только по выражению лица и движениям Марио. Порой я замечал, как он беззвучно шевелит губами, но было ясно, что Марио воспринимает свой шепот как голос, доносящийся извне. Как радиоспектакль, в котором, к изумлению окружающих, ставших его невольными слушателями, обе роли играет один и тот же актер.

Благодаря своему образованию, я точно определил, что происходит с Марио: у него были галлюцинации. В учебниках я много раз читал определения галлюцинаций – яркие звуковые, визуальные или чувственные переживания, у которых нет внешних источников. В случае Марио, как это часто бывает у людей, страдающих психозом, галлюцинации состояли из слов, доносящихся откуда-то извне.

Но дело было не только в этом. Слуховые галлюцинации обладают удивительным свойством. Они выталкивают на поверхность немыслимое и разрушают представление человека о том, как устроена реальность. Как и все мы, Марио тоже создавал свою уникальную историю. Но в какой-то момент повествование прервалось. Он сбился с пути. Кроме одиночества и череды спутанных диалогов в мире, утратившем логику, у него больше ничего не осталось. Мы вместе с другими специалистами по психическому здоровью организовали для Марио интенсивную программу консультаций на дому, чтобы помочь ему восстановить связь с миром. Именно так Марио и нашел истоки новой истории, частично сотканной из нитей прошлого, но устремленной в будущее. И благодаря этому смог покинуть чердак, попробовать что-то новое за стенами дома и проложить себе путь в жизни. Постепенно «подруга» исчезла навсегда.

Я в те времена еще был начинающим клиническим психологом, и Марио стал для меня учителем. Не в привычном смысле, а скорее как дзен-буддийский наставник, который говорит немного, но все становится кристально ясно. Но главное, он научил меня тому, что психотерапевт не должен бояться странных и причудливых существ, которые обитают только в воображении клиента. Страх мешает общению. Если вы хотите работать вместе, чтобы найти точки соприкосновения, важно оставить страх позади. Еще он научил меня тому, что не стоит бояться оступиться. Если вы споткнетесь, если покажете, что можете совершить ошибку, другому человеку будет проще избавиться от роли неудачника. В начале работы с Марио я действительно споткнулся, причем буквально.

Одним дождливым днем, на четвертом месяце работы с этим пациентом, я пришел к нему домой на очередное занятие. После него у меня была запланирована важная встреча, и, чтобы произвести хорошее впечатление, я надел лучший костюм. Когда я вышел из машины и быстро зашагал по заросшей мхом и очень скользкой после ливня дорожке, которая вела к дому Марио, я мысленно уже был на той встрече. Вдруг я почувствовал, как ноги медленно скользят и, как я ни пытался сохранить равновесие, растянулся на траве, забрызгав себя водой и грязью! Сидя на чердаке, Марио видел это неприятное зрелище. Когда я пытался подняться на ноги, проклиная собственную глупость, он открыл дверь и крикнул:

– С вами все в порядке?

Стоило мне переступить порог дома, он ненадолго исчез, а затем вернулся с полотенцем и сунул его мне.

– Вот, вытирайтесь.

В кои-то веки проблемы были не у него, а у кого-то рядом – у меня! Это стало важным прорывом. Многие молодые специалисты, как и я в то время, слишком серьезно относятся к роли профессионала. Они стараются казаться настоящими экспертами и навязывают пациентам свое мнение. Или что еще хуже, они мнят себя спасителями и ведут себя так, будто они с пациентом лучшие друзья. Вероятно, я пытался быть умным и незаурядным терапевтом, который непременно добьется успеха. Но, к моему изумлению, прогресса я достиг отнюдь не благодаря стараниям, а в тот момент, когда забыл про геройство, сбросил маску и внимательно прислушался к Марио.

Быть собой и внимательно прислушиваться к пациенту не так просто, как кажется. В повседневной жизни мы порой так глубоко погружаемся в себя, что пропускаем мимо ушей то, что говорят окружающие. Но если психотерапевт остается глух, он совершает большую ошибку. Независимо от образования и профессионального опыта, у всех психологов есть свои слепые зоны, о которых важно помнить. Анализ собственного поведения и установок – это важная часть работы. Во время супервизии я понял, что тайное желание быть спасителем и было моей слепой зоной. Только распознав в себе карикатуру на спасителя, я смог изжить ее из себя.

Я работал с Марио больше двадцати лет назад. С тех пор я постоянно нахожусь в академической среде; сейчас занимаю должность профессора клинической психологии и психоанализа в Гентском университете Бельгии, а также веду частную практику. Психоз остается главным направлением моей работы – как научной, так и лечебной. Главный урок, который я усвоил, заключается в том, что хороший психотерапевт должен отбросить личные мотивы и стараться уловить то, что пациент пытается выразить словами и действиями. Это может быть сложно, ведь речь бывает обрывистой, переживания пациента – далекими от реальности, а молчание – гнетущим. Порой это разочаровывает, но, если принять тот факт, что по-настоящему понять другого очень сложно, становится чуть легче. Даже сконцентрировав все внимание на проблеме человека, вы все равно что-то упустите. Только если мы признаем этот недостаток и решим, что это наша отправная точка, мы можем рассчитывать на настоящий контакт³.

Как бы там ни было, нам с Марио стало проще общаться только после того, как мы признали этот недостаток. Пусть и благодаря тому, что Марио время от времени с улыбкой вспоминал, как я растянулся в грязи у него во дворе. Мое падение позволило Марио сделать шаг навстречу. Когда наш разговор заходил в тупик, он любил вспоминать тот забавный случай, и вскоре беседа продолжалась своим чередом. Это был самый что ни на есть прогресс, потому что прежде именно в такие паузы у него начинались галлюцинации.

Связь между людьми строится на историях, которые они друг другу рассказывают. Истории о прошлом, о том, кто они и чего хотят. Марио было трудно спокойно рассказывать о своей жизни. В подростковом возрасте настал момент, когда он окончательно запутался. Марио утратил слова, которыми он мог бы описать то, что с ним происходит. Во многом причиной тому послужил синдром Дауна, от которого страдал Марио и который сильно ограничивал его речь; однако он с легкостью мог поддержать разговор на многие темы. На самом деле это произошло из-за того, что некоторые темы, затрагивающие любовь и сексуальность, были недоступны для обсуждения. И в такие минуты внутреннее напряжение, выражавшееся в галлюцинациях, подавляло Марио. Слова, которые позволяли ему связать происходящее в душе с тем, что происходит вокруг, слова, которые превратили бы рой мыслей в тему для обсуждения и открыли возможность объединиться с окружающими, – все они внезапно исчезли. Они попросту покинули его.

Одинокий Марио приспособился как мог. Мир продолжал движение, но шепот у него в голове подчинялся иному ритму, который окружающие люди не могли уловить. И в результате Марио все больше отдалялся от близких людей. Отец с матерью смотрели, как их сын все глубже увязает в водовороте иной реальности, с трудом произносит обрывки слов и растворяется в пугающем и непостижимом для них новом мире. В том числе и для Марио.

Слушая Марио, я понял, что его проблема заключается не столько в том, что он жил фантазиями, которые вышли из-под контроля. Многие из нас рано или поздно переживают нечто подобное. Когда реальность не устраивает нас, мы приукрашиваем ее, стараемся сделать более сносной или веселой. Как правило, это происходит потому, что мы отрицаем или неправильно интерпретируем аспекты, которые не вписываются в наши ожидания, и замечаем только то, что хотим замечать. В результате даже наяву мы живем в состоянии, похожем на сон, потому что искажаем реальность, подстраиваем ее под наши представления о том, как должна выглядеть жизнь.

Но Марио действовал иначе. С его точки зрения, реальность вышла из-под контроля. Это реальность, а не Марио вела себя странно. Подтверждает мою теорию подруга, которая сидела на плече у Марио и вовсе не была для него воображаемой. Напротив, она была очень даже реальной. Он видел ее и слышал. Пытался объяснить это окружающим. И самому себе. Рано или поздно все, кто страдает от психоза, сталкиваются с одной и той же проблемой: как объяснить странные переживания, которые переворачивают ваш внутренний мир с ног на голову.

Безумие – это предел человеческой свободы

Тревога – самая большая сложность в общении с человеком, у которого диагностирован психоз, и сеансы психотерапии здесь не исключение. Человек, страдающий от психоза, напуган и дезориентирован. Все его переживания мимолетны и трудны для восприятия. Но подобный опыт оказывает схожий, пусть и не такой дезориентирующий, эффект на окружающих, которым тяжело понять, что происходит. Неспособность понять часто вызывает чувство страха перед неизвестным, а также ощущение бессилия. На этом этапе люди тратят много сил на сохранение душевного спокойствия, чтобы не сдаться и не убежать: буквально или пытаясь спрятаться за бессмысленными действиями и притворяясь, будто ничего не происходит. Без душевного спокойствия невозможно наладить контакт с пациентом или стать важной частью его реальности. Если вкратце, нужно научиться быть терпеливым перед лицом собственного бессилия и тревоги. Только так возможно оставаться в контакте с тем, что делает и говорит человек во время эпизода психоза.

И тут важно упомянуть результаты исследований: по статистике, примерно 15 % населения планеты хотя бы раз переживали психоз. Иными словами, этот феномен не такой уж и редкий. Как правило, он почти не влияет на жизнь человека и не становится проблемой, требующей медицинской и/или медикаментозной помощи. Но в 3 % случаев ситуация становится настолько серьезной, что требуется помощь психиатров. Между этими крайностями серая зона, где необычные ощущения, которые не оказывают серьезного влияния на повседневную жизнь человека, могут постепенно превратиться в поистине фантастический опыт, который разрушает чувство реальности⁴.

Но как можно оставаться непоколебимым в мире, сбивающем с толку? И как подобрать ключ к другому человеку и проблеме, которая загнала его в кризис?

Психотерапевт не может лечить психоз «вслепую». Вам нужно сформировать представление. Представление о характерных элементах психотического опыта. Представление о том, что делает психоз таким невероятно человечным. Представление о том, как странные на первый взгляд речь и поведение могут послужить трамплином к творческому и неординарному ходу мысли. Чтобы понять, какой подход лучше, необходимо иметь четкое представление о том, с чего начать и куда вы двигаетесь.

Без схемы вы скоро потеряетесь в лабиринте предвзятости и предубеждений, а образ опасного и непредсказуемого психа будет маячить на горизонте. И у пугающего образа есть свои предпосылки.

В XVII и XVIII столетиях на волне эпохи Просвещения западное общество прониклось рациональным мышлением и приняло за максиму, что безумие, не имеющее под собой рациональной основы, тесно связано с животным началом. Безумие казалось самым настоящим зверем, поднявшим свою уродливую голову в толпе. Считалось, что психически больной теряет часть человечности, поскольку ее вытесняет нечто примитивное. Буйство, в которое впадали больные, казалось сродни буйству животных. А животное неспособно ни на рассуждения, ни на разговор. Как, впрочем, и безумцы. Это объясняет, почему с ними зачастую обращались так жестоко. Когда кого-то перестают считать полноценным человеком, любые бесчинства внезапно становятся приемлемыми. Остается всего шаг до полного расчеловечивания⁵.

Но бывает и наоборот. Если мы оставим предубеждения, связанные с психозом, и научимся контролировать страх, который он у нас вызывает, нам будет проще и спокойнее общаться с людьми в состоянии психоза. Следует признать, что это отнюдь не просто, ведь в обществе укоренилось представление о безумии как о чем-то порочном, уродливом и даже опасном.

Но что, если психоз – это неотъемлемая часть человеческого бытия? На первый взгляд эта мысль может показаться безумной, но это не так. Какое еще существо на свете может страдать от переживания собственной реальности так же, как человек? Что, если это не изъян человеческого сознания, а воплощение уникальных и хрупких отношений с реальностью?

Так считал французский психиатр Жак Лакан. Он рассматривал безумие как предельное переживание человеческой свободы, опыт, в котором в полном объеме проявляется человеческая способность удивляться, проявлять творческую изобретательность и действовать в нонконформистском ключе. Это и правда неудобное и сбивающее с толку ощущение, которое может ввергнуть человека в полнейшее одиночество и порождает страстную потребность в сопричастности. И в то же время оно, как ничто другое, проливает свет на то, как работает психика человека.

Или, как говорил Лакан: «Бытие человека не только невозможно понять без безумия, но оно не было бы бытием человека, если бы не несло в себе безумие как предельную форму свободы»⁶.

Прочитав это впервые (а потом перечитав еще несколько раз), я нашел высказывание Лакана одновременно интересным и интригующим. Я считаю так и по сей день. За причудливым фасадом психотического поведения скрываются люди, познавшие высшую степень свободы, но из-за этого неспособные перекинуть мостик между собой и другими.

Но правда в том, что никто на самом деле не знает, что это за основы и как выглядит мост. Мы точно можем сказать только то, что некоторым людям проще забыть неудобную правду жизни, целиком и полностью посвятив себя занятию, которое наполняет смыслом их существование. По крайней мере, мне это видится именно так. Тот, кто сражается с безумием, сражается с основой нашего человеческого естества. Поэтому в состоянии психоза человек заслуживает, чтобы его по крайней мере выслушали и, если он того пожелает, чтобы у него был compagnon de route[6], который поможет найти новые связи с реальностью.

Утверждение Лакана отражает особый взгляд на человечество. Может показаться, что в обществе, основанном на рыночной модели экономики, нетрудно найти опору в каких-то взглядах. Но это приводит к серьезным последствиям. Наши взгляды определяют (по большей части), какими для нас предстают окружающие, даже если мы отрицаем, что придерживаемся взглядов. Они требуют от нас разделять, что важно, а что – нет.

Тому, кто считает, что душевнобольные подобны животным, не составит труда принять за истину в последней инстанции, что таких людей нужно исключить из общества и содержать в тюрьмах и лечебницах. Тот, кто рассматривает психоз как биологическую дисфункцию, не сочтет нужным вкладываться в разговорную терапию. Но те, кто считает психоз проявлением человеческой природы, постараются установить и поддерживать связь с пациентом, и потратят много сил и времени в поисках новой надежды⁷.

Главная мысль, лежащая в основе концепции Лакана, заключается в том, что поведение человека нельзя полностью зафиксировать или предугадать. В какой-то степени наши действия действительно продиктованы природой, но благодаря дару речи и воображению у нас остается пространство для маневров. Разумеется, это не относится к примитивным действиям: перевариванию еды, контролю температуры тела и дыханию. Они выполняются более-менее автоматически. Но у нас остается некая доля «свободы», когда дело доходит до осознанных действий, таких как выбор одежды, напитка в ресторане, решения завести домашнее животное и так далее.

Более того, такая же свобода остается у нас и на более интимном уровне. Например, мы вольны скрывать что-то от близких, реагировать особым образом во время споров, беспокоиться о будущем. Во всех перечисленных ситуациях наши реакции не спонтанные. Мы оказываемся в зоне возможностей, где можно взвесить все за и против, использовать слова и создавать сценарии, которые определяют, как мы и окружающие будем реагировать. Другими словами, отнюдь не все поведение продиктовано инстинктами – и именно в этот момент на первый план выдвигается речь. Слова дают нам возможность общаться и рассказывать истории, фантазировать и размышлять.

Люди, которые считают себя «нормальными», получают от этих историй большую уверенность и удовлетворение. С небольшими вариациями они постоянно рассказывают себе и другим о том, что делают и почему. Они скрепляют слова с реальностью, наполняя свой мир смыслом и объяснениями. По сути, они создают у себя в сознании несколько параллельных миров. Это успокаивает, потому что людям кажется, будто у них всегда есть выбор. Тот, кто таким образом играет словами, создает себе «пищу для размышлений», которая делает возможной рефлексию. А тот, кто способен осмыслить реальность, чувствует над ней контроль. Вы свободны в мыслях. Но в то же время речь делает нас уязвимыми. Всегда есть вероятность, что мы потеряемся в собственных мыслях и запутаемся в бесконечных потоках слов и историй, и в конце концов утратим связь с реальностью, которую пытаемся описать. Иными словами, подобная свобода тоже сводит с ума, подталкивая нас в сторону психоза⁸.

Может, это не так уж и странно. Почему? Потому что даже если мы этого не осознаём, наша психологическая жизнь в своей основе немного безумна. Или, по крайней мере, лишена логики и здравого смысла. Слова не прибиты к вещам, которые они обозначают. Также и воображаемые образы не становятся частью реальности. Они лишь помогают нам создать конструкции, которые не относятся к реальности, но позволяют нам наполнить ее смыслом⁹.

Для того чтобы охарактеризовать этот сложный процесс, Лакан выделяет три регистра ментальной жизни: воображаемый, символический и реальный. Воображаемое касается визуальных представлений и идей, при помощи которых мы создаем образ мира и самих себя. Эти образы помогают осмыслить, что с нами происходит. Например, возвращаясь домой от парикмахера, я представляю, как домашние отреагируют на новую стрижку. У меня в воображении проносятся все возможные сценарии. Они помогают мне предвидеть их реакции и эмоционально настроиться в соответствии с ними. Когда это срабатывает, возникает чувство превосходства, даже если мои убеждения вызывали сомнения. По мнению Лакана, представление о себе – это шаблон для воображаемого. Самосознание младенцев обрывисто, но по мере того как мы обретаем идентичность, представление о себе становится эталоном, по которому мы судим обо всем, что с нами происходит. В то время как опыт, который соответствует нашим ожиданиям, считается очевидным, неожиданный опыт вызывает стресс и активизирует то, что Лакан назвал «тенденцией к неправильному распознаванию». «Распознавание» не относится к социальной несправедливости, а подразумевает психологическую склонность не обращать внимания и отбрасывать то, что не соответствует нашим убеждениям.

Символическое – это царство букв и цифр. Это кирпичи для культурного самовыражения, они облегчают обмен информацией с другими людьми. Символическое относится к набору языковых условностей, социальных привычек и паттернов отношений, которые люди используют для самовыражения. Это основа, которая обеспечивает предсказуемость структур опыта.

С другой стороны, Реальное указывает на опыт разрыва. Это реестр дискретностей и парадоксов, которые происходят из-за раздирающих жизнь событий внутри и вокруг нас. Представьте потерю работы, ссору с родителями или первый поцелуй. Эти события реальны, поскольку они нарушают наше душевное равновесие. С точки зрения Лакана, реальное – это основа человеческого существования. Оно подталкивает нас искать решения и пробуждает от сна, заставляя ставить под вопрос наши убеждения и то, как нам следует действовать.

Если все хорошо, эти три регистра связываются воедино, так что Символическое и Воображаемое смягчают разрушительное воздействие Реального. Этот эффект достигается, когда мы представляем потенциально разрушительные события в терминах Символических структур и выстраиваем Воображаемые значения вокруг Реального. Это смягчает разрушительные события и делает их более понятными или, по крайней мере, создает иллюзию понимания. В какой-то мере эти конструкции всегда будут казаться абсурдными, но это не мешает нам хотеть того, чтобы они были настоящими. Но можем ли мы быть уверенными в том, во что хотим верить? Нет. Убедительность конструкций связана с тем, что мы делимся ими с другими. По сути, реальность повседневной жизни в какой-то степени есть не что иное, как иллюзия – иллюзия, которой никто из нас не может избежать.

Душевная жизнь выстроена подобно фильму, пока функционирует речь

Звучит просто: при помощи слов и предложений мы создаем истории и обретаем цель и смысл существования. Если по какой-то причине этот процесс нарушается, свобода начинает подталкивать нас к краю пропасти и низвергает в бездну неопределенности, которая вызывает безумие. Ведь без слов исчезает смысл. С этой точки зрения психоз подобен кризису веры: вы больше не в силах держаться за установки реальности, которые прежде казались воплощением истины. И чтобы осознание этого окончательно не раздавило нас, человечество выработало способность щелкать переключателем, который активизирует режим безумия, именуемый психозом.

Это способ справиться с реальностью, которая перестает соответствовать здравому смыслу. Но каким бы заметным ни был этот дисбаланс, возникающее в результате безумие порождает фрагменты смысла. И это лучше, чем вообще ничего. В этом смысле психоз – это предельное переживание. Оно спонтанно возникает у тех, кто утратил веру или не может найти утешение в повседневных историях и объяснении того, зачем они живут. Когда истории лопаются, а слова распадаются, даже самые странные сценарии воплощаются в реальность, а реальность, как следствие, становится предельно странной. И внезапно человек понимает, что оказался героем триллера, в котором повседневная жизнь наполнена кошмарными и до ужаса реальными событиями.

Лопающиеся истории? Разваливающиеся слова? Триллеры? Все это может навести вас на мысли о том, как язык вообще может оказывать такое большое влияние на то, что мы воспринимаем, чувствуем и думаем. Нейропсихолог Антонио Дамасио[7] смотрит на это так: наш мозг постоянно монтирует фильм. Кадры для него приходят как изнутри нас, так и из внешнего мира¹⁰.

Мы воспринимаем внутренний мир через ощущения и эмоции. Вспомните такие телесные состояния, как возбуждение, напряжение, дискомфорт и стресс. В свою очередь, внешний мир мы воспринимаем через органы чувств. Мы наблюдаем образы глазами, звуки – ушами, вкусы – языком, а запахи – носом. Целая сеть из различных отделов мозга обрабатывает внутреннюю и внешнюю информацию, составляя из нее единое целое. Сеть, которая собирает эту информацию, обширна и тянется от глубоких отделов мозга к лобной доле, расположенной под кромкой черепа. То есть чувственные впечатления переплетаются с эмоциональными ощущениями. Восприятие и чувства существуют параллельно.

Именно так у нас в головах и рождается тот самый «прямой эфир», который мы зовем сознанием. Например, я понимаю, что в мою сторону несется пожарная машина с включенной сиреной, не только благодаря тому, что слышу громкие звуки и вижу мерцание проблесковых маячков, но и потому, что мое тело переключается в состояние повышенной готовности.

И более того, возможности воображения не ограничиваются обработкой информации от внутренних и внешних раздражителей или выстраиванием закономерностей из потока информации. В первую очередь мозг связывает кинематографические образы, которые создает, с языком. Для мозга это способ упорядочить и отфильтровать огромное количество информации, и это невероятно сложная операция. Язык формирует четкий образ мышления, который определяет восприятие реальности. Что-то притягивает наше внимание, а что-то – нет. Что-то кажется нам правдой, а что-то – ложью. Избирательность – главный критерий того, как мы организуем мир вокруг себя. Скорее всего, именно слова определяют то, что мы осознаем и чувствуем. Иными словами, дело не в том, что язык организует переживаемое нами ретроспективно. Он направляет наш опыт с самого начала и фильтрует образы соответствующим образом.

Клетки мозга без остановки сплетают буквы, слова и предложения с внутренними и внешними впечатлениями, а также обширными лингвистическими комментариями и объяснениями. Я моментально распознаю в автомобиле с громкой сиреной пожарную машину и съезжаю на обочину, чтобы она могла быстрее проехать. Контекст ситуации подсказывает, как нужно себя вести. Кроме того, есть большая вероятность того, что звук сирены всколыхнет в моем сознании ассоциации и воспоминания ситуаций, которые мне довелось пережить. Именно связь со словами и языком переводит «прямой эфир» в моем сознании в сценарий, обладающий бесконечным содержательным потенциалом.

Или, выражаясь шире и формальнее, культура соединяется с природой через язык. Как итог, язык всегда «воплощается». То есть наш человеческий способ общения отличается от того, как между собой общаются машины. Компьютеры с искусственным интеллектом способны общаться, но они не могут прочувствовать, что говорят. У людей же все иначе. Поэтому мы говорим так много, даже если нам особо нечего сказать. Так мы регулируем уровень спокойствия и возбуждения, сохраняем связь с телом и реакциями окружающих.

А потому наши взгляды на жизнь во многом основаны на языке. Он объединяет события в истории и приводит в мир множество самых разных людей, таких как вы и я. Людей, которые переживают мириады событий во времени и пространстве.

Это удивительное явление, но у нас нет возможности остановиться и проанализировать его. Задумайтесь на мгновение, что значат следующие слова: реальность разыгрывается здесь и сейчас. Однако опыт превращает ее в нечто иное, ведь сила воображения, основанная на языке, позволяет нам избежать реальности. Согласно восточной традиции, жить здесь и сейчас почти невозможно. События выстраиваются во времени при помощи слов. То, что я проживаю сейчас, вызывает к жизни воспоминания о давно ушедших днях и одновременно формирует ожидания от будущего. Это приводит нас к осознанию того, что опыт может быть поступательным. Сперва было прошлое. Теперь у нас есть настоящее. А в дальнейшем наступит будущее.

Интересно и то, что организующее действие языка на реальность не ограничивается сознанием отдельно взятого человека; это социальный процесс. Слова и истории снабжают нас кирпичиками, из которых мы выстраиваем идеи, которые приходят извне, через общение с людьми, которые принадлежат к той же языковой среде, что и мы. Лакан говорил, что для нас, людей, язык – это Другой, а Другой – это язык. Так формируется связь. Из взгляда на мир с позиции слов и мыслей, на которые ссылаются окружающие, мы чувствуем общность и осмысленность. Когда мы делимся своими идеями и рассказами, это дает нам ощущение того, что наши мысли «в порядке», а мы двигаемся в нужном направлении.

Говоря проще, язык позволяет нам отсеивать раздражители, размышлять над правилами реальности и делиться опытом с другими. Но способность к созданию нового ставит нас в уязвимое положение. Во время психоза пространство для маневра, которое дарят нам слова, рушится. Символическое утрачивает интегрирующее влияние на наши мысли, и это приводит к необычным последствиям. Эйген Блейлер[8], пионер психиатрии начала XX века, предположил, что во время психоза язык теряет способность осмыслять, отсеивать и интерпретировать мир. Как правило, слова позволяют нам установить связь между эмоциями, восприятием, мыслительным процессом и прочим. Когда же на первый план выходит психоз, объединяющая сила языка рушится, а понятный мир кажется гнетущим, искаженным и запутанным. Осмысленные слова покидают нас¹¹.

Во время разговоров и размышлений мы покрываем реальность сетью слогов. В каком-то смысле это попытка установить контроль. Во время психотического эпизода в этой сети появляются дыры, через которые реальность сбегает из «плена» мыслей и предстает в виде угрозы.

Говоря языком Лакана, в такие моменты в цепи означающего появляется брешь: сеть из слогов («означающих»), которая позволяет нам держать реальность под контролем, внезапно рассыпается. И как результат наши рассказы о реальности утрачивают всякий смысл. Структура жизни, лишенная языка и нарратива, распадается. Впечатления из внешнего мира переполняют нас, а опыт и слова рикошетом разлетаются вокруг нас. В худшем случае исчезает всякое подобие порядка, остается только полная неразбериха в голове¹².

В случае с Марио психическое расстройство затронуло лишь часть восприятия реальности. Он редко слышал свою воображаемую подругу во время наших разговоров. Но процесс распада языка может быть намного более разрушительным и ставить под угрозу самовосприятие человека. Хотя язык дает нам пространство для маневра и возможность не переводить жизнь в режим автопилота, он же ставит нас перед дилеммой: если мы вольны задавать вопросы, то как далеко можно зайти, подвергая реальность сомнению?

Лакан считал, что люди стоят перед выбором: глупость или безумие. Слабоумие (dйbilitй mentale или психическая дебильность) означает наивную веру в фантазии о реальности. И фантазии эти не освобождают человека. В таком состоянии мы не анализируем события и, как правило, используем слова, которые черпаем из чужих историй. Это помогает нам объединяться с единомышленниками, но также ведет к повторяемости.

Люди, которые размышляют и отказываются от традиционных условностей, способны выбраться из порочного круга повторений. Так они обретают свободу действовать и открывают себе путь к прозрениям. Но и эта стратегия несет в себе большие риски, потому что люди могут утратить контакт с реальностью и скатиться в безумие. И, как утверждает Лакан, в этом смысле безумие ограничивает свободу. Подвергая сомнению основы существования, вы систематически подрываете собственную стабильность, и единственный выход из такого положения – это безумие.

Вспомните таких гениев, как Георг Кантор[9], Фридрих Ницше[10] и Людвиг Витгенштейн[11]. Их скептицизм по вопросам религии, науки и культуры укоренился настолько, что без опоры на них они сошли с ума.

Почему пора отказаться от биомедицинского дискурса

Может, Марио и не был гением, но он был своего рода художником, мастером особого образа жизни. Когда мы впервые встретились, он ужасно стеснялся. Как только я заговорил с ним, он принялся нервно озираться и вскоре услышал, как воображаемая подруга зовет его и, разумеется, поначалу установить контакт было непросто. Но, несмотря на это, я заметил, что он невероятно красноречив в диалогах с «подругой». В каждой фразе скрывалось что-то остроумное.

К тому моменту, когда мы завершили терапию, остроумие стало частью его характера и поведения. Порой ему было сложно понять, как вести себя в той или иной ситуации, но такие ситуации случались все реже, и в минуты напряжения он больше не начинал говорить с воображаемой подругой. Более того, он научился прерывать неловкое молчание и вставлял глупые каламбуры в приветствия и прощания, такие как «признаюсь, обсираюсь» или «под дождем подождем».

Шутки стали его визитной карточкой. Конечно, тот случай, когда я так глупо растянулся у него перед домом, послужил отличным поводом для шуток. Сперва я даже не мог подумать, что «безумные выходки» могут стать для него разрядкой. Но вскоре я понял: безумные выходки куда интереснее, чем быть безумным.

На мой взгляд, такую манеру поведения может развить у себя каждый. Некоторые люди делают это неосознанно и сублимируют психотические переживания в творческие порывы. На самом деле люди, подверженные психозу, как правило, очень творческие¹³. Отчасти из-за того, что они в меньшей степени скованы условностями и традициями. Творческая жилка помогает установить связь с окружающими, но важно помнить, что это невозможно сделать в одиночку. Окружающие также играют важную роль в этом процессе. Чтобы помочь человеку прийти в себя после психотического эпизода, требуется окружение, готовое выслушать, вселить уверенность, дать признание и уделить время.

Вспоминая все это, я понимаю, как же нам повезло, что после унизительного падения я не совершил ошибку и не стал как можно быстрее всеми силами пытаться вернуть себе роль «эксперта». Возможно, именно этого все от меня и ждали: специалиста, который все знает и быстро во всем разберется. Но это не то, что было нужно Марио. Больше всего ему был нужен не идеальный человек, а тот, у кого были свои недостатки и кто был бы готов с ним разговаривать; кто-то, кто выслушал бы и поговорил.

Чтобы по-настоящему ощутить эффект от психотерапии или, в более широком смысле, разговора с человеком, страдающим психозом, крайне важно не только начать с осознания своих недостатков, но и изменить образ мысли. Как утверждал французский философ Мишель Фуко, дискурсивный выбор выражается в тех понятиях, которые мы используем. Он же формирует наши понятия о мире и определяет, к какой категории общества мы относим человека. Наши слова, мнения и размышления влияют на то, как мы относимся к окружающим¹⁴.

Сегодня в исследовании психоза доминирует биомедицинский дискурс. Но это вовсе не означает, что в его основе лежит какой-то прорыв. Бо́льшая часть информации, которая содержится в справочниках, статьях в прессе или на веб-сайтах, а также мнений, высказанных неспециалистами, посвящена мозгу, генетике и медикаментозному лечению. Это может показаться научным, но средства массовой информации часто делают избирательные и преувеличенные выводы из статей по биопсихиатрии¹⁵. За годы дорогостоящих биологических исследований не найден ни один физический индикатор психоза¹⁶. Нам так и не удалось обнаружить мозговую аномалию, которая присутствовала бы, скажем, у 90 % пациентов и 9 % участников контрольной группы. Не существует биомаркеров, которые можно было бы использовать в диагностике и лечении.

Точно так же, вопреки распространенному мнению, антипсихотические препараты не способны вылечить психоз. Слово «антипсихотики» может наводить на мысль о параллели с «антибиотиками». Тем не менее эти препараты не устраняют причины заболевания, а скорее снижают уровень восприятия внутренних и внешних раздражителей. Обзорные исследования показывают, что таблетки помогают только четверти пациентов с психозом. Еще примерно в половине случаев медикаментозное лечение пусть и дает некоторый эффект, но также вызывает побочные эффекты (потеря мотивации, оцепенение, беспокойство, повышенный риск развития диабета и т. д.). В оставшейся четверти случаев положительного эффекта просто нет¹⁷. Иными словами, антипсихотические препараты порой показывают хорошие результаты, но это вовсе не чудо-лекарство. Исследования, проводившиеся на протяжении двадцати лет, показали, что продолжительный прием этих препаратов может нанести вред здоровью и повысить риск повторных психотических эпизодов¹⁸.

Но при этом мы знаем, что исключительно биологический взгляд на психоз усиливает стигматизацию¹⁹. Чем больше людей верит в то, что психоз – это генетическое заболевание мозга, тем больше они верят в то, что это фатальное и необратимое состояние, которое делает людей непредсказуемыми и опасными. За последние десятилетия подобные предубеждения усилились, и это привело к социальной изоляции и жестокости по отношению к людям с серьезными психическими заболеваниями²⁰. Важно то, что подобные предположения не просто ошибочны – они несправедливы и пагубны для пациентов.

Следовательно, когда речь заходит о психозе, нужно изменить наше мышление и лексику и делать упор на субъективный опыт – на сознание, а не на мозг. Важно внимательно изучить природу психотического опыта и попытаться понять, как он организован, что выражает и как встроен в жизнь и социальный контекст пациентов. Детально изучая все это, мы меняем дискурс и образ мышления, что позволяет нам более открыто и гуманно взаимодействовать с людьми, страдающими психозом.

Психотические переживания сложны и разнообразны, а это значит, что для их описания необходим богатый словарный запас. Слов «галлюцинации», «бред» или «негативные симптомы»²¹ недостаточно. Они варьируются от отдельных психотических переживаний, при которых нарушается как самовосприятие, так и восприятие реальности, что приводит к растерянности, вплоть до явных психотических переживаний, при которых человек оказывается погребен под тревожными сигналами и посланиями, которые «поступают» извне. Чтобы по-настоящему осознать ситуацию, нам нужно попытаться понять, что чувствует человек и о чем говорят эти сигналы.

В справочниках и журналах можно найти бесчисленное множество объективирующих описаний психозов. Это означает, что психотические расстройства рассматриваются через призму внешнего наблюдателя. С этой точки зрения внимание, как правило, привлекают именно аномальные стороны психоза. Но там мы теряем связь с личной историей пациента. Здесь важно отметить, что для психоза одинаково важны как внешние проявления, так и его внутреннее наполнение. Они связаны с ассоциативным мышлением и отсылают к сложным ситуациям и событиям. Так, люди, которые слышат голоса, нашептывающие жестокие слова, часто были жертвами насилия в прошлом, а те, кто страдает от патологической ревности, часто испытывают беспокойство и страхи по поводу романтических отношений.

Психоз – это стремление к признанию, установлению связей, а также к Истине (да, с большой буквы И). Но эта такая Истина, которую бессвязно выражают в виде иного способа восприятия реальности, «искаженная» Истина с разрозненными сюжетными линиями и неортодоксальными ассоциациями, которые вряд ли вызовут отклик у человека с логическим мышлением.

Марио позволил мне сделать открытие, что обычный разговор способен изменить все. Несмотря на его серьезные умственные проблемы, связанные с синдромом Дауна, мы с ним беседовали раз в неделю на протяжении чуть больше года. Для тех, кому интересно, можно ли считать такую частоту и длительность лечения стандартными, я отвечу, что траектория лечения, как правило, очень гибкая и подстраивается под нужды и проблемы пациента. И это предполагает, что терапевт приспосабливается к стилю жизни и интересам пациента.

Порой было непросто уловить смысл того, о чем говорит Марио. Он имел привычку перескакивать с темы на тему, что усложняло беседу. Но я всегда исходил из того, что Марио есть что сказать. Постепенно он признал, что женский голос обращен к нему. Еще через какое-то время он согласился поделиться, о чем она говорит. Марио назвал ее Сью. Фразы Сью были короткими, иногда вырванными из контекста, часто агрессивными и с сексуальным подтекстом. Так, однажды, когда он играл любовную балладу одной из своих любимых исполнительниц, он внезапно услышал голос Сью. Когда я начал расспрашивать, Марио сказал, что Сью произнесла «ущипни соски». Иногда он слышал слова вроде «тупица» или приказы вроде «остановись».

Не нормализуя, но исследуя галлюцинации и разрозненные короткие высказывания, а также контекст, в которых они возникали, я понял, что ситуации, предполагающие сексуальное возбуждение и влечение к женскому телу, вызывали галлюцинации, которые Марио артикулировал. Из бесед с его родителями я также узнал, что они впервые обратили внимание на «необычное» поведение сына, когда они смотрели ситком, героинями которого были взрослые женщины. С тех пор он больше не смотрел такие сериалы.

Во время терапии я общался с Марио диалогически, учитывая его вербальные ограничения. Это вылилось в серию регулярных коротких бесед на такие темы, как музыка, пение, птицы, походы по магазинам, купание и учеба в школе. Я заметил у Марио забавную манеру подражать голосу Сью и изображать удивление и шок от услышанного. Так я пришел к выводу, что до него можно достучаться через шутки. Этот подход оказался эффективным, и через пару недель мы уже вовсю обменивались шутками. Содержание шуток позволило мне предположить, что в школе Марио испытал «настоящее» сексуальное возбуждение в отношении одноклассниц, и именно это и запустило психотический механизм.

И в конце концов, наши беседы позволили ему привести жизнь в порядок. Другими словами, психотерапия может помочь людям не сойти с ума из-за временно охватившего их безумия. Такой подход открывает возможности для будущего в тот момент, когда кажется, что жизнь разваливается на части.

Прорыв случился, когда мы обсудили, что обычно делают взрослые: это побудило его высказать мысль, что у взрослых есть работа. Серьезно восприняв это открытие, я отвел его туда, где он мог бы заниматься чем-то, похожим на работу. По окончании курса терапии он начал посещать центр дневного ухода, который специализируется на рабочих задачах, таких как упаковка коробок с шурупами. На этой работе он не только занимался осмысленным трудом, но и обзавелся «профессиональными связями» и «коллегами», которые отвлекли его от опыта неструктурированного общения с женским полом.

Во время обсуждений психоза люди часто упускают из виду специфические детали опыта и фокусируются на отдельных формах психоза, таких как шизофрения, паранойя или маниакально-депрессивный психоз. Все эти термины относятся к разным клиническим картинам. В рамках лечения они могут помочь выявить взаимосвязь между симптомами и жалобами. Однако главный их недостаток заключается в том, что они отвлекают внимание от опыта конкретного человека, контекста и заставляют нас ошибочно полагать, что эти заболевания вызваны биологическими аномалиями. Поэтому я предлагаю взглянуть на структуру психоза немного шире²².

Глава 2. Пристальный взгляд на обрывочные психотические эпизоды

Наша психика работает как съемочная группа в кино

Язык рождает истории, если мы способны подобрать слова, которыми можем заполнить свой внутренний мир. В случае успеха у нас в сознании выстраивается настоящая съемочная площадка – нам же отведена роль режиссера, который неустанно бегает и организовывает съемку внутреннего фильма. Но это не всё: все остальные обязанности на этой площадке тоже отведены нам. Мы не просто режиссеры, мы и сценаристы, и актеры, и критики, которые придирчиво оценивают получившийся материал, и самый главный зритель. Зритель, которому фильм становится доступным на предпоказе и который знает, что происходит и вот-вот произойдет.

В соединении всех этих задач рождается осознание мира и самих себя. Это есть наше сознание, и мы постоянно опираемся на него. Такой фильм Лакан называет Воображаемым регистром психики. Это эклектичная смесь из деталей реальной жизни с идеями, размышлениями и воспоминаниями. В результате наше восприятие внешних событий не может считаться нейтральным репортажем. Монтируя фильм, мы всегда смотрим на реальность с определенной точки зрения.

Способность играть пять ролей одновременно выводит мультизадачность на совершенно новый уровень! Напоминает жизнь молодых родителей, которые совмещают работу с заботой о детях, детей с романтическими отношениями и отношения с хобби. Ведь им важно поддерживать родителей, кормить домашних питомцев и проверять, что цветы на балконе еще не завяли. Неудивительно, что под конец дня они готовы упасть от усталости. Такая суматошная жизнь невероятно утомляет – как и безостановочные съемки фильма, даже если мы ничем особым и не заняты.

Но фильм не останавливается даже по ночам. Когда мы спим, наш внутренний кинотеатр не прекращает работу, вот только сцены в фильме заполняются хаосом. Пока режиссер и сценарист спят, зритель не дремлет и с удивлением смотрит сны. Без режиссерского надзора все персонажи, включая «Я», начинают играть странные роли. Актерам у нас в голове неведома усталость. Без режиссера и сценариста они импровизируют и разыгрывают необычные этюды. С психологической точки зрения эта на первый взгляд хаотичная активность подчиняется особым правилам. По ночам мы позволяем страхам, тревогам и желаниям прошедшего дня обрести форму. Сны очень показательны, поскольку демонстрируют, как мы спонтанно на бессознательном уровне реагируем на сложные ситуации. Но самое забавное то, что идеи, возникающие в снах, предстают перед нами не в форме размышлений, а в виде диких, удивительных историй. К счастью, мы по-прежнему слышим голос критика – он делает замечания, и это помогает зрителю ощущать дистанцию между собой и тем, что происходит в кадре. Это важная деталь, благодаря которой мы не просыпаемся из-за неожиданных событий и наших реакций во сне.

Днем все организовано немного лучше. Наш внутренний режиссер не прыгает с одной темы на другую и ценит порядок, который мы зовем самоконтролем. Режиссер стоит над душой у сценариста, чтобы тот следил за чистотой и структурой сценария. Внешние события и ощущения в теле должны объединяться так, чтобы выстраивалась связная и понятная история – именно это и пытаются сделать молодые родители, когда, несмотря на внешний хаос, продолжают поддерживать активность в социальных сетях в попытках донести до окружающих, что они всё еще здесь и хотят, чтобы их любили.

Первичный и вторичный мыслительные процессы

Так этот процесс видел Фрейд: днем умственная активность управляется вторичным мыслительным процессом, который моделирует возможные варианты развития событий, основываясь на логических рассуждениях. При помощи рассуждений мы ищем связи между событиями и направляем действия в систематическом ключе. Но когда мы спим, первичный мыслительный процесс берет верх. Он предполагает более интуитивное мышление, в котором слова и образы соединяются друг с другом на основании ассоциаций, что воплощается в дикие и сюрреалистичные ситуации. Вторичный мыслительный процесс призван установить связи между мыслями. Создавая связи и понимая смысл происходящего, мы чувствуем, что контролируем ситуацию. Первичный мыслительный процесс, напротив, относится к области подсознания и работает с формами и звуками. Он рифмует слова и образы, формируя эстетическое переживание²³.

Например, какое из следующих слов наиболее тесно ассоциируется со словом «горе»? «Несчастье» или «доколе»? Вторичный мыслительный процесс делает выбор в пользу «доколе». Однако первичный мыслительный процесс выбирает «несчастье». А все потому, что «доколе» рифмуется с «горе», а также потому что нам хочется, чтобы несчастье поскорее закончилось.

Когда мы бодрствуем, вторичный мыслительный процесс держит пальму первенства. Благодаря череде логически последовательных событий, мы становимся «режиссерами» своего внутреннего мира. Первичный мыслительный процесс находится на заднем плане.

Во время психотического эпизода режиссер и сценарист внезапно бесследно исчезают со съемочной площадки. Остаются только обрывки сценария и горы слов, которые невозможно сложить в осмысленную историю. Как следствие, воображение не может соединить разрозненные события, происходящие вовне, с эмоциями человека. Согласно Фрейду, в психотическом эпизоде правит бал первичный мыслительный процесс. Клинические исследования с различными методами измерения подтвердили эту психоаналитическую гипотезу. Это вовсе не означает, что в состоянии психоза люди то и дело устанавливают ассоциативные связи. Но заметна общая тенденция мыслить в категориях формального сходства между элементами, так что все вокруг кажется странным сном, в котором обнажается бессознательное²⁴.

Разумеется, это не ускользает от внимания нашего внутреннего зрителя. Внезапно мы оказываемся героями фильма, в котором реальность рассинхронизировалась. В лучшем случае вы почувствуете себя дезориентированным. В худшем случае это приведет к пугающему состоянию – полному распаду внутреннего мира. Если кратко, во время психоза мы теряем способность делать несколько дел одновременно, и съемочная группа воображения в панике носится по павильону, как безголовые цыплята. Как без сценария они смогут сделать что-то цельное и осмысленное?

Как правило, на первом этапе в психической жизни происходит ряд едва уловимых изменений. Речь еще не идет о явном, кричащем безумии с галлюцинациями и бредовыми образами. Небольшие искажения восприятия немного нарушают ваше ощущение реальности.

Эти искажения, которые мы вскоре рассмотрим более подробно, включают в себя:

• мелочи, которые внезапно начинают требовать к себе слишком много внимания;

• ощущение, будто «Я» размывается или вовсе исчезает;

• потерю контроля над словами и мыслями;

• странные ощущения в теле;

• импульсивное и бесцельное поведение;

• потрясение и растерянность²⁵.

Пусть эти явления и не бросаются в глаза, даже одного из них достаточно, чтобы вызвать сильный страх и депрессивное состояние. Такое количество бессмысленных переживаний вынести непросто.

Как мелочи занимают все внимание

Боб знает, каково живется с такими искажениями. Как-то раз он сидел за столом и смотрел в окно. Работа над дипломом превратилась в настоящую пытку: письмо стало кошмаром, как и чтение. А для человека, который изучает литературу и языки, – это катастрофа. Внезапно внимание Боба привлек кирпич у окна. Скреплявший его цемент раскрошился, и кирпич расшатался. Боб завороженно смотрел на него и думал: «Этот кирпич и есть сама жизнь…»

По натуре Боб не мечтатель, который только ищет повод, чтобы начать фантазировать о мире, не описанном в учебниках. Напротив, он уравновешенный и практичный человек. Но сейчас он не мог оторвать глаз от кирпича. И чем больше он смотрел, тем больше его мысли сосредотачивались на том, как можно удержать этот кирпич на своем месте. Не успел он осознать это, как кирпич уже полностью завладел его сознанием. Боб словно находился под гипнозом. Сперва его начали одолевать сомнения: это он смотрит на кирпич или кирпич смотрит на него? Подобные вопросы утомляют, но ответить на них быстро не получается. Спустя какое-то время граница между Бобом и кирпичом побледнела и размылась. Онемевший Боб почувствовал, что кирпич постепенно становится частью его тела. Он уже не «Я», которое смотрит на кирпич: как бы дико это ни прозвучало, но кирпич становится Бобом.

Пятнадцать лет спустя мы с Бобом обсудили это переживание, в ходе которого самая банальная вещь внезапно полностью захватила его внимание до такой степени, что он перестал понимать, что делает. К сожалению, он не был готов к столь навязчивым мыслям. Переживания Боба захватили его до такой степени, что он уже не чувствовал себя Бобом. Его личность оказалась поглощенной.

– Казалось, будто я перестал быть частью мира, – вспоминает Боб. – Меня выволокли в вечность.

Сейчас он работает в психиатрической клинике и пытается помочь людям, которые испытывают похожие трудности.

Конечно, мне, как чужому человеку, очень сложно понять, что же произошло с Бобом в те далекие студенческие годы. Как какой-то кирпич может поглотить кого-то до такой степени, что разрушается восприятие времени и пространства? Даже Боб не в состоянии это объяснить, что уж говорить про меня. Единственное, что он знает точно, это то, что в тот момент он думал, что кирпич и есть сама жизнь. Слова «кирпич» и «жизнь» логически никак не связаны. С точки зрения вторичного мыслительного процесса Фрейда связь отсутствует.

Даже в самых диких фантазиях вам не удастся представить себе степень безумия, которое может происходить с человеком во время психоза. А потому не стоит исключать и гипнотизирующие кирпичи. Здравый смысл не позволяет нам думать, что кирпичи могут вести себя таким образом. И Боб это знает. Это объясняет, почему некоторые люди стесняются говорить о психотических переживаниях. Никому не хочется, чтобы его считали «ненормальным», во многом еще и потому, что во время психоза у вас просто нет другого выбора, кроме как терпеть происходящее.

Но «непонятное» вовсе не обязательно должно быть камнем преткновения. Совместные размышления о том, что происходит в такие моменты, и осмысление странностей создают определенное пространство для маневра. Помните, ранее, когда мы обсуждали теорию Лакана, я писал, что люди могут ощущать реальность, потому что они работают с языком? Когда мы говорим про вещи, мы покрываем их сетью слогов. Слова позволяют нам выносить суровую реальность и держаться на безопасном расстоянии от мира, в котором все постоянно меняется. В результате Реальность не подавляет нас, но позволяет играть с мыслями.

Однако когда в этом защитном слое из слов появляются дыры, чувство реальности вновь оказывается под угрозой. Предметы и события из внешнего мира, такие как кирпич, завороживший Боба, внезапно могут оказаться неприятно близкими, даже если окружающим они кажутся совершенно безобидными. В таких ситуациях разговор создает пространство для диалога и поиска выхода.

Укутывая Реальность в Символические пеленки

С точки зрения биологии можно утверждать, что завороженность Боба кирпичом согласуется с популярной теорией аберрантной салиентности. Эта теория предполагает, что в состоянии психоза в мозге человека присутствует избыточное количество нейромедиатора дофамина. Как правило, дофамин помогает сознанию концентрироваться и управляет эмоциональным восприятием. Из-за избыточного количества дофамина, циркулирующего между клетками мозга во время психоза, усиливается восприятие и размывается широкая картина мира. В результате мозг человека функционирует настолько интенсивно, что переключить внимание с деталей внешнего мира, которые привлекли наше внимание, становится просто невозможно.

Основываясь на этой теории, антипсихотические препараты можно выписывать направо и налево. Они снижают концентрацию дофамина в мозге и уменьшают склонность уделять внимание незначительным внешним объектам²⁶.²⁷

Однако таблетки не могут залатать трещину, которая при психозе нарушает восприятие реальности, поэтому необходимо детально изучить возникшее чувство растерянности. Предвестником психотического состояния часто становятся навязчивые реакции. Обычные на первый взгляд события вызывают чрезвычайный интерес, ведь они таинственны и поглощают наше внимание, словно черные дыры. Невозможно точно объяснить, почему они такие «особенные». Аргументы больше не работают, значение отныне имеет только восхищение.

В случаях, связанных с угрожающими и навязчивыми переживаниями, как, например, в случае с Бобом и кирпичом, человек мысленно снова и снова возвращается к одной и той же сцене. В то время Боб много раз сталкивался с похожими ситуациями, когда обыденные вещи полностью поглощали его разум. Это производит ошеломляющий эффект. Без истории, которая придавала бы смысл происходящему, эти вновь и вновь повторяющиеся сцены невозможно организовать в осмысленном ключе.

Интересно, что спустя несколько месяцев после нашего первого разговора о ситуации с кирпичом я отправил Бобу свои заметки о том, как, по моему мнению, в его случае вторичное процессное мышление зашло в тупик. Боб ответил, что, когда он, сидя в автобусе по дороге домой из города, читал мои заметки, на него снизошло озарение. Голландское слово «кирпич» – steen, которое также используется для обозначения каменных глыб, – навело Боба на мысль о его французском эквиваленте pierre и французском существительном pétrification, которое переводится как окаменение. А теперь начинается самое интересное: pétrification тут же отсылает Боба к отрывку из Евангелия от Иоанна. Библия стала для Боба основным источником поэтических размышлений, а отрывок, о котором он вспомнил, посвящен встрече Христа с одним из его последователей – Симоном, братом Андрея. Христос говорит, что Симона отныне будут звать Кифом, Боб объяснил мне, что это арамейское слово эквивалентно греческому «петрос», которое используется в Евангелии от Иоанна. Отсюда произошло имя Симона в Новом Завете – Петр.

Учитывая, что эти ассоциации могут нарушить ход моих рассуждений, Боб добавил, что это прозрение и для него стало неожиданностью. Он предположил, что психоз мог быть связан с тем, что во время учебы он чувствовал себя особенным, отсюда параллель между ним и Иоанном, переводившим слова Христа с арамейского на греческий, ассоциации нидерландских и французских слов, а также Симон, который впоследствии получил имя Петр, и очарованность камнем. Но, к собственному удивлению, он пришел к выводу, что, несмотря на невиновность Петра, на него нельзя положиться. Ведь в Новом Завете дьявол искушает его отвернуться от Бога, а это не сочетается с традиционными представлениями о камне, на котором Христос построил новую церковь.

Очевидно, очень трудно понять, в какой степени эти ассоциации определяли запутанные переживания Боба в те дни, когда он был студентом. Особенно с учетом того, что сам Боб заверил меня в том, что он понял это совсем недавно. Довольно часто люди, перенесшие психоз, начинают устанавливать такие связи только во время более поздних сознательных размышлений, например, в диалоге с другими. Эти связи полезны, потому что они интуитивно объясняют разрушительные события, характерные для психотического кризиса. По словам Лакана, они позволяют окутать Реальное Символическим материалом так, что на уровне Воображаемого формируется интуитивное понимание. По крайней мере, они помогли Бобу задним числом взглянуть на странные ощущения тех дней как на вызов или призыв изменить жизнь.

Но важно здесь то, что семантические ассоциации Боба, вырванные из контекста, и этимологическое прочтение соответствуют логике основного процесса. Выстраивая мосты между отдельными словами, он связывает свое первоначальное недоумение с экзистенциальными переживаниями, которые несут библейское значение. Такие размышления не только помогают ему преодолеть замешательство, вызванное напряженностью между прошлым и будущим или между бредом величия и злом, но и восстанавливают ощущение субъективной сопричастности.

Потеря себя в момент психоза

После психотического эпизода важно восстановить контроль над субъективными переживаниями. В ситуациях, подобных той, что произошла с Бобом и кирпичом, человек теряет активную позицию. Если смотреть на фильм с точки зрения метафоры нашего внутреннего мира, то в такие моменты сценарий, при помощи которого мы смотрим на мир, становится бессвязным. Пускай это прозвучит странно, но в подобные минуты на передний план выходят декорации, а главный герой неожиданно оказывается на нейтральной территории. Такие изменения угрожают самоощущению человека, так как граница между ним и миром размывается.

Чтобы понять, как такое возможно, нам нужно вернуться и еще раз взглянуть на лингвистический способ построения внутреннего мира.

Люди не рождаются с четким самовосприятием. Оно формируется в раннем детском возрасте, когда ребенок начинает активно разговаривать и осознанно выражать то, что он хочет («моя кукла», «я первый», «мне нравится»). Самосознание подразумевает, что мы ощущаем себя уникальными людьми, которые совершают самые разные действия и которые наделены собственными мыслями и эмоциями.

Иными словами, это прежде всего вопрос понимания, а не готового внешнего знания. Я осознаю себя, когда осознаю, что я есть, я существую. Это отнюдь не то же самое, что знание того, кто я такой. Самосознание требует большего, чем просто восприятие себя отдельной личностью. Оно формируется в процессе общения и требует использования активных слов, таких как «ты» и «я». Без личных местоимений невозможно рассуждать о своей индивидуальности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фернандо Пессоа (порт. Fernando Pessoa, 1888–1935) – португальский поэт, прозаик, драматург, переводчик, эссеист, музыкальный критик. (Примеч. ред.)

Примечания переводчика (Примеч. пер.) и редактора (Примеч. ред.) даны в книге постранично. Все примечания автора расположены в конце книги в разделе «Примечания и список литературы».

Вернуться

2

Биологическая психиатрия – направление в психиатрии, изучающее биологические причины и механизмы развития психических расстройств, а также биологические методы их лечения. (Примеч. ред.)

Вернуться

3

Жак Лакан (фр. Jacques-Lacan, 1901–1981) – французский психоаналитик, философ (фрейдист, структуралист, постструктуралист) и психиатр. (Примеч. ред.)

Вернуться

4

Мишель Фуко (фр. Michel Foucault, 1926–1984) – французский философ, историк, теоретик культуры. Создал первую во Франции кафедру психоанализа. (Примеч. ред.)

Вернуться

5

Жиль Делёз (фр. Gilles Deleuze, 1925–1995) – французский философ, взгляды которого находятся в стороне от основных философских направлений XX века, но иногда их относят к постструктурализму. Философия Делёза занимает важное место в современном дискурсе об обществе, политике, искусстве и субъективности. (Примеч. ред.)

Вернуться

6

Попутчик (пер. с фр.). (Примеч. пер.)

Вернуться

7

Антонио Дамасио (порт. Antonio Damasio, род. 1944) – американский нейробиолог португальского происхождения. Основная область исследований – нейронные системы, лежащие в основе эмоций, принятия решений, памяти, языка и сознания. (Примеч. ред.)

Вернуться

8

Эйген Блейлер (нем. Eugen Bleuler, 1857–1939) – швейцарский психиатр, наиболее известный введением термина «шизофрения» и понятия «аутизм». (Примеч. ред.)

Вернуться

9

Георг Кантор (нем. Georg Cantor, 1845–1918) – немецкий математик, создатель теории множеств. Основатель и первый президент Германского математического общества. В конце жизни страдал душевной болезнью, умер в психиатрической лечебнице города Галле. (Примеч. ред.)

Вернуться

10

Фридрих Ницше (нем. Friedrich Nietzsche, 1844–1900) – немецкий философ, композитор, филолог, чьи работы оказали огромное влияние на философию и искусство XX и XXI веков. В 1889 г. в Турине увидел на улице, как извозчик избивает лошадь, и сошел с ума. (Примеч. ред.)

Вернуться

11

Людвиг Витгенштейн (Ludwig Wittgenstein,1889–1951) – один из культовых философов XX века, ученик Бертрана Рассела. Сын одного из богатейших предпринимателей Европы, страдал от деспотичного характера отца. Отказался от наследства и исповедовал нестяжательство, работал учителем начальных классов в сельской школе, садовником в монастыре. С 1939 по 1947 г. – профессор в Кембридже. (Примеч. ред.)

Вернуться