На стыке эпох
Откровения дипломата
Эйжен Поч

Никто не возместит тебе потерянные годы, никто не вернёт тебе тебя. Время твоей жизни, однажды начав свой бег, пойдёт вперёд, не останавливаясь и не возвращаясь вспять. Оно движется беззвучно, ничем не выдавая быстроты своего бега: молча скользит вперёд.¹

Сенека. «О скоротечности жизни»

Дизайнер обложки Андис Лайзанс

Редактор Андрей Кушлин

Корректор Марина Усина

© Эйжен Поч, 2025

© Андис Лайзанс, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-3593-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

«На стыке эпох: Откровения дипломата»² – это второе, существенно переработанное и дополненное издание моей первой книги «В коридорах советской и латвийской дипломатии», вышедшей в 2023 году. Свою первую книгу я написал очень застенчиво, не раскрыв этот факт членам моей семьи. Вскоре после выхода книги разговоры с близкими показали, что я упустил много интересных фактов и происшествий. Я начал осознавать, что течение моей жизни было гораздо более динамичным и насыщенным различными событиями, чем мне казалось раньше.

Написание книги само по себе является очень конструктивным и позитивным занятием. В этом процессе воспоминания располагаются в определённом порядке. Письмо, однако, представляет собой последовательное логическое мышление, в ходе которого давно забытые вещи вплетаются в память каждое мгновение. Написание книги – это ещё и эмоциональная деятельность, ведь всё приятное и неприятное в воспоминаниях должно быть прочитано и прожито снова. Написание истории жизни – это отличный способ побыть со своей семьёй и провести многие часы в приятных беседах о том, что вы пережили в прошлом.

Я представил историю своей жизни в хронологическом порядке: от детства, школьных лет, учёбы, военной службы, начала и развития моей трудовой деятельности – до её логического завершения с выходом на пенсию и наслаждения жизнью.

Чтение этой истории также может привести Вас к ценным выводам. Некоторые из них кажутся важными для меня самого.

Я совершенно уверен, что судьба формируется и определяется настойчивостью, любознательностью, чувством собственного достоинства и решительностью. Это озарение укрепилось во мне сравнением моей жизни с моими родственниками. И Константин Поч, и Ремигий Поч достигли вершин своей карьеры, в том числе благодаря этим же качествам. Я горжусь тем, что являюсь Почем, и надеюсь, что будущие поколения Почей также будут гордиться нашей фамилией и в том числе и моими достижениями. Константину и Ремигию было нелегко. Но и мой путь не был усыпан розами. На самом пике своей карьеры я оказался на стыке эпох – в эпицентре тектонических изменений в социальной, политической и экономической жизни. По сути, в течение нескольких месяцев изменились и система, и государство. Социализм превратился в дикий капитализм, а советская государственная структура, в которой я достиг вершин своей карьеры, рухнула. Я был очень рад возрождению моей независимой Латвии и в то же время прошёл через многие моменты бесповоротных решений и эмоционально насыщенных переживаний.

Можете смело поверить мне – судьбу определённо формирует и влияет на неё умение общаться и работать с людьми, умение устанавливать контакты с позитивными, ориентированными на развитие личностями, которые Вам симпатичны.

Принимайте правильные решения в нужное время и не бойтесь трудностей – эти способности также могут оказать значительное влияние на жизненный путь каждого.

Современные карьерные консультанты могут смело использовать историю моей жизни в качестве примера построения карьеры. В основном причины наших успехов и неудач кроются в нас самих и в нашей способности строить человеческие отношения. Это великий навык – уметь видеть хорошее и конструктивное в каждом человеке.

Я старался вспоминать о своих отношениях и встречах со многими всемирно известными личностями. Мне, несомненно, повезло в моей жизни встретить людей, способных вдохновлять других.

Короче говоря, я горжусь собой и с уверенностью говорю, что я счастливчик и большой молодец. У меня до сих пор нет информации о том, что после Второй мировой войны ещё какой-либо латыш занимал столь высокие посты в советской дипломатии, какие я занимал во время работы в должности первого секретаря посольства СССР в США, затем генконсула СССР, посла СССР и Российской Федерации, а также первого заместителя начальника консульского управления МИД СССР и посла по особым поручениям МИД России. Во время стремительной карьеры мне также выпала честь быть последним министром иностранных дел Латвийской ССР.

Эта книга – дань уважения в первую очередь моей семье и будущим поколениям семьи Почей, моим друзьям, бывшим коллегам и эпохе, в которой я жил и строил свою карьеру.

Отдельное спасибо моей жене Гуне за поддержку в подготовке второго издания книги, за её терпение и выдержку; дочерям Ивете и Ливии – за их энергичную помощь в восстановлении в моей памяти многих-многих событияй. Искренняя благодарность моему зятю Андрею, без упорства которого в сборе и проверке фактов, систематизации и редактировании рукописи выпуск второго издания был бы невозможен. Спасибо моим внучке Аните и внуку Нилу за их многочисленные вопросы и интерес к тому, что я пережил.

Детство и школа
(1939—1957)

Я родился 28 марта 1939 года на хуторе моего отца в трёх километрах к северо-западу от маленького районного городка Виляны в Латгалии – восточном регионе Латвии. Мой отец Антон Поч (1891 года рождения), его отец и мой дед Андриев Поч (1847 года рождения) и их предки происходили из местечка Почи Вараклянской волости³, на берегу реки Малта. Почи – это топоним, фамилия, имя? Не только я интересовался этим. Публицист Бронисловс Романовскис в номере латгальского журнала «Дзейве» («Жизнь») от 1 мая 1966 года в биографической статье о моём родственнике Константине Поче высказал следующую версию: «Было бы интересно узнать происхождение фамилии Почи. Не будет ли это связано с древнегреческим дорийским диалектным словом ποτί (poti), что означает „рядом“, „в“, „на берегу“? То есть на берегу реки Малта?» Каким образом древнегреческий диалект мог всплыть на карте латгальской глубинки, не имею никакого понятия. Но и других версий происхождения нашей фамилии я пока не нашёл.

Семья отца жила в деревянном доме с соломенной крышей. Антон был младшим из семерых детей, его самый старший брат Петерис был старше его на 20 лет. В юности отец участвовал в Первой мировой войне, служил в российской армии в Гжатске (ныне Гагарин). Во время боевых действий попал в немецкий плен и пробыл там до конца войны, там же выучил немецкий язык. После войны Антон несколько лет жил в Риге, работал официантом в ресторане. После этого, вернувшись в родные места, задумался, что делать дальше. Ему, уже зрелому мужчине, конечно, было о чём подумать. Решил обзавестись семьёй. В 1925 году он женился на Текле Адамовне Пастаре из семьи католических священников из соседнего городка Варакляны. Текла родилась в 1904 году, т.е. была младше мужа на 13 лет.

Антону, как младшему из семьи Андриева, была причина волноваться по поводу распределения земли. Ему выделили около 22 гектаров земли, в том числе 5 гектаров леса. Следующий важный вопрос – строительство дома и других хозяйственных построек. На помощь пришёл кредит госбанка. Он построил каменный хлев с крышей из нержавеющей стали (явный признак достатка в те времена), жилой дом, сарай, зернохранилище, а также ещё один сарай поменьше. Потом Антон с Теклой родили пятерых детей, включая меня.

Жили мы даже по меркам тех времен очень скромно – под одной крышей одновременно находилось 18 человек, три семьи. Я не застал ни родителей моего отца, Андриева и Агнесе, ни деда по линии мамы, Адама, – все они умерли до моего рождения. Мамина мама, моя бабушка Барбала Пастаре жила не с нами, а в своём доме близ Вараклян. Раз в три месяца она отправлялась пешком на мессу в католический храм в Вилянах. По пути она останавливалась у нас переночевать. Я с нетерпением ждал бабушку – она обычно приносила мне в качестве гостинца вкусный кусочек сыра. Она разговаривала со мной о жизни, о том, как у меня дела и чем я занимаюсь, пела со мной церковные песни.

В нашей семье росло пятеро детей; я – самый младший. У меня было три брата: Волдис (Владислав), Янис и Язеп – и сестра Текла. Самые тесные отношения в детстве у меня сложились с Теклой и Янисом (близкая дружба с братом Волдисом возникла позже). Текла была старше меня на 12 лет, Янис – на четыре года. С ними всегда было хорошо, можно было поболтать, они рассказывали и показывали мне много интересного, многому научили и, главное, иногда избавляли меня от тягот ежедневной домашней рутины. Текла рано овладела мастерством повара и стала очень востребованной хозяйкой при организации различных торжеств, свадеб, похорон, юбилеев в нашем районе. Поскольку Текла была всегда рядом с разнообразием вкусных блюд, я понял, что это очень ценная профессия.

Мои дети и внуки часто допытывались, какие мои самые яркие детские воспоминания – на что мне не чем ответить. Не было ничего светлого, что можно было бы вспомнить. В душе, конечно, остались радостные воспоминания о различных торжествах и церковных праздниках, когда мы шли пешком семь километров до церкви в Вараклянах или три километра до храма в Вилянах. Всё остальное – непрестанные, утомительные, нудные работы по хозяйству. Самое жуткое, что я осознал в раннем возрасте, – работам на хуторе нет конца! Как бы усердно и старательно ты их ни выполнял, они наваливались на тебя одна за другой, как туча комаров и мошек, и высасывали из тебя все жизненные соки. В раннем возрасте мне приходилось делать всё, меня часто просили пасти пять коров и отару овец. Надо было вставать ранним холодным дождливым утром и следить, чтобы скотина не потерялась в зарослях и не забрела в огород. В нашем хозяйстве были сенокосы и пашня, скотина, сад и лес. Хотя общая площадь земли была относительно небольшой, для нас в то время она означала напряжённую работу с раннего утра и до позднего вечера, практически без выходных. Конечно же, работал не я один – вся семья гнула натруженные спины. Поэтому мы с нетерпением ждали каждого торжества или церковного праздника. В этой череде бесконечных работ музыка, музицирование и пение стали для меня с раннего детства маленьким солнечным островком.

Я был слишком маленьким, чтобы помнить приход Красной армии и советской власти летом 1940 года. Просто помню, что с тех пор всё стремительно менялось, весь привычный порядок переворачивался с ног на голову, в семье была неуверенность в том, что будет дальше.

Война пронеслась по нашему хутору без трагических последствий. Армии приходили и уходили. Мои родители не проявляли особой благосклонности ни к одной из отступающих или наступающих армий – ни к немцам, ни к русским. Мне запомнилось, как два немецких офицера поселились в нашем доме на короткое время. Для ребёнка это было хорошо – они угостили нас конфетами. У них с собой была своя тушёнка и другие неведомые ребёнку вкусности. Родители давали немцам картошку, яйца, сало и прочие деревенские продукты. Жили немцы в сарае.

Я плохо помню конец войны. Просто все вдруг стали счастливы, потому что так или иначе эти страдания наконец-то закончились.

Родственники рассказывали, что мой двоюродный брат Константин (он был старше меня на 27 лет), учитель физики в Резекне, незадолго до окончания войны, в начале 1945 года, уехал на пароме в Германию. Уезжая, он якобы позвал своего брата присоединиться к нему, но тот отказался, так как должен был помогать вести хозяйство и заботиться о матери. Много позже из официальной биографии Константина я узнал, что на самом деле он был насильно мобилизован немцами и направлен на позиции Латышского легиона под Берлином. Оттуда ему удалось сбежать к союзникам. Из Германии Константин перебрался в Англию, затем в Канаду и, наконец, в США, где со временем стал известным физиком и метеорологом.

К сожалению, мою двоюродную сестру Антонину, старшую сестру Константина, после войны сослали в Сибирь (в Томск), где она умерла от туберкулёза менее чем через год. Она была намного старше меня, но я её хорошо помню. Позже мы узнали о судьбе Антонины от её родителей, Петра и Виктории, которые прожили с нами пару месяцев.

В последние месяцы войны, как и после войны, многие местные ребята разбежались по лесам. Они скрывались от призыва в Советскую Армию. Их массово призывали в вооружённые силы и отправляли в Курляндский котёл воевать за советскую власть. Я знал троих таких «беглецов» – моего двоюродного брата, отца моего друга и ещё одного соседа. Они время от времени спали у нас дома, ночевали на полу. Маму просили дать им подушки. Мы не могли никому ничего о них говорить. Днём они прятались в лесу. В 1947 году все трое обратились к официальным властям в Резекне и после фильтрации остались живы и здоровы и начали нормальную гражданскую жизнь.

Сразу после войны в Вилянах появилось много русских семей с детьми. В результате массовой и планомерной миграции Виляны стали двуязычным городом. И по сей день в Вилянах проживает более 50% русских и только 47% латышей. Во времена Улманиса⁴ в Вилянах проживало 1,3 тысячи человек. В советское время население городка выросло до 4,7 тысяч. Согласно статистике, на момент написания этой книги в Вилянах проживало менее 3 тысяч жителей. Я прекрасно помню послевоенные потоки мигрантов из огромного Советского Союза. Из нашего дома было хорошо видно железную дорогу, по которой шли составы с переселенцами из Москвы в Ригу. Многие из них сидели на крышах вагонов. Голодные, облезлые и грязные, они смотрели на наши поля, леса, дома, людей.

Конечно же, война дала о себе знать. Царил тотальный дефицит. Не было ничего. Так как у нас было своё хозяйство, мы не умерли с голоду. Примерно в 1949—1950 годах наши земли и скот перешли совхозу, позже Вилянской селекционно-испытательной станции. Нам великодушно оставили одну корову. Наверно, мы не оказались в Сибири только потому, что по меркам властей нас причислили к беднякам.

События приходили и уходили, и я рос вместе с ними. Я получил первое католическое причастие в 1945 году.

Церковные праздники были прекрасными, но моим самым большим праздником были школьные каникулы. В школе музыка стала наслаждением для моей души. Я пел в школьном хоре, танцевал, играл на духовых инструментах, трубе и теноре.

Я учился в Вилянской средней школе. Утром 3 километра в школу, вечером 3 километра назад домой. Ходил из нашего хутора вместе с соседями Леоном Тутаном и Адольфом Саминьшем. Ходьба подталкивала к размышлению. Пока идёшь, хорошо размышлять о самых разных вещах и напевать где-то услышанные мелодии. Обучение в школе велось в трёх параллельных классах – двух латышских и одном русском. В моём классе было 25 учеников. Моими любимыми предметами были география и история. Меньше всего любил математику. Из языков, помимо латышского и русского, у нас был английский.

Хотя русский язык у нас начали преподавать только с 4-го класса, я заговорил по-русски гораздо раньше. После войны вокруг собралось много русскоязычных детей. Как-то ведь надо было объясняться.

В наше время в Латвии не было октябрят. В 1950 году весь наш класс приняли в пионеры. Раздали красные галстуки. Мы их каждый день не носили – только по праздникам. Пионервожатым у нас был мужчина. Приём в пионеры оказался несерьёзно формальным. Вожатый вошёл в класс и спросил, согласны ли мы вступить в большой отряд советских пионеров. Мы ответили: «Всегда готовы!» Для нас это ничего не значило – все согласились, но и другого выбора не было.

Впервые я выехал за пределы нашего района в 3-м или 4-м классе – это была школьная экскурсия в Кокнесе. Мы отправились на осмотр руин замка, которые тогда ещё хорошо сохранились. Помню, что ехали в кузове грузовика. Двумя годами позже мы ездили на экскурсию в Сигулду. В составе танцевальной группы я побывал также в Алуксне. В Ригу я впервые попал, уже только когда учился в 10-м классе. Родители нас никуда не возили. Дома меня ждала только работа, работа и ещё раз работа. Кроме того, родителям не на чем было ездить – на двух колёсах далеко не уедешь.

Знакомство с родной Латвией происходило сначала именно благодаря школе, а позже и различным коллективам, особенно певческим и танцевальным. В наших домах до 1950 года не было даже электричества. У нас работало старое радио, по которому мы узнавали, что происходит в мире. Мы слушали «Голос Америки» на латышском языке из Вашингтона, прижимая ухо к радиоприемнику, потому что западные передачи сильно глушили.

Одним из моих любимых мест в Вилянах был кинотеатр. Кинотеатром его можно было назвать весьма условно. Сначала фильмы показывали на стене в сарае племенной станции, позже построили клуб, и уже в клубном зале кинопоказ проходил в несколько более достойных условиях. Обычно я старался смотреть самые новые фильмы после школы по пути домой. Кинорепертуар того времени был скудным и невесёлым – только о войне и военных героях. Много раз я видел фильм о Павлике Морозове. Я понял, что с моралью Павлика что-то не так.

События приходили и уходили. Умер Сталин. В тот день в школе и в других местах люди ходили как будто тихие и грустные. Но только как будто. Родители дома ликовали. Эта радость не должна была проявляться внешне.

Отец обычно был поглощён работой и говорил о том, как много леса и зерна надо сдать государству. К 1950 году мы всё это вывезли в Виляны и сдали государству. Больше всего тогда в народе говорили о больших налогах.

В 1950 году отец поступил на работу в совхоз, позже на селекционную станцию. До 1952 года зарплата отцу выплачивалась зерном. Лишь позже начали расплачиваться деньгами. Это были очень скудные времена. Мама не пошла на работу, потому что заботилась о нас, пятерых детях.

Помню, как сестра Текла вышла замуж за местного парня, вараклянца Константина Брока. В 1947 году ей исполнился 21 год. Свадьбу отпраздновали у нас дома, а на следующий день в доме жениха близ Вараклян. Во дворе стояло 15 конных экипажей. По тем временам это была основательная, богатая и широкая свадьба. Константин, как и его родители, был строителем.

Три моих брата по призыву отслужили в армии. Волдис (Владислав) служил 3 года в Краснодаре, Язеп и Янис – тоже где-то в России, точно не знаю где.

Лицемерная скорбь по поводу смерти Сталина исчезла, и начались времена Хрущёва. Вдоль дорог появилось много кукурузы – и много анекдотов, не про кукурузу, а про её поклонника Хрущёва.

В семье много упоминался тогдашний первый секретарь ЦК Компартии Латвии Ян Калнберзинь. Народ хорошо отзывался о нём. Мои родители и их знакомые говорили, что Калнберзинь – настоящий любимец крестьян, очень помогающий селянам и чувствующий боль людей.

Хотя советская власть официально проповедовала атеизм и заявляла, что ходить в церковь плохо и что Бога нет, я продолжал ходить в церковь и, будучи школьником, даже пел в церковном хоре. В детстве и в школьные годы я часто сталкивался с тем, что официальная власть говорит одно, а в реальной жизни всё происходит совсем иначе и всё это вообще воспринимается как абсолютная норма жизни. Много было разговоров, и многое я слышал. На племенной станции отец и его коллега должны были вырастить 30 лошадей. Каждый день после школы, а также по субботам и воскресеньям я помогал ухаживать за лошадьми – пас их днём, а летом, ночью, помогал кормить, чистил сараи, сгребал навоз. Слушал взрослые разговоры во время перерывов. О чём там только не говорили! От политики до самых обычных бытовых вещей, где можно что-то купить или обменять на что-то.

Но я не мог гордиться своими успехами в школе. Классическая посредственность – я учился на тройки и четвёрки. Прямо как крестьянин. Так ведь оно и было! Позже в официальных анкетах в графе «происхождение» я так и писал: «из крестьян».

Шли годы, и я закончил одиннадцатый класс. Заодно получил права водителя грузовика. Так в то время парней готовили к призыву в армию, чтобы служить водителем.

С окончанием школы пришла пора принимать ответственное решение о том, что делать дальше. Вариантов было мало: остаться в совхозе водителем и ждать призыва в армию – либо уезжать из отцовского дома и поступать в какой-нибудь вуз. Мама всегда мечтала, что я стану учителем в местной школе – в те времена это была очень уважаемая профессия.

Я очень интересовался музыкой. Первыми инструментами, которые я освоил, были гармоника и гитара. За ними последовали духовые инструменты. В школе я играл в духовом оркестре. На селекционной станции было два баяна. Один из них доверили мне, и я старательно учился на нём играть. Я играл на баяне на вечеринках селекционной станции. После этого я также освоил игру на аккордеоне. Всё это я делал самоучкой. В то время я уже был весьма музыкальным.

Каковы же были мои дальнейшие варианты жизненного пути после 11-го класса? Возможностей для интеллектуального роста в Вилянах для молодого человека практически не существовало. Надо было ехать в Ригу или другие города. Для всего нужны деньги, деньги, деньги. На моё счастье, моя классная руководительница, Вера Малтиниеце, родом из Алуксне, было очень трезвой женщиной. Она дала мне мудрый совет – ехать в Лиепаю и поступать в Лиепайский пединститут. Ход её мыслей был мне понятен – я больше похож на человека с гуманитарным складом ума и склонностью к музыке. Глядишь, выйдет хороший педагог – так, наверное, рассуждала моя учительница. Хорошо, что я её послушался. Я ни на секунду не пожалел. Мама тоже осталась очень довольна моим выбором.

Юность и комсомол
(1957—1970)

Выбор сделан – надо поступать в институт. Если хватит решимости и улыбнётся удача – поступлю, других препятствий быть не может. Под влиянием пожеланий мамы и учителя я начал свой путь к выбранной профессии. Надо определяться с пединститутом. В то время учителей в Латвии, помимо Латвийского университета, готовили в трёх педагогических институтах: в Даугавпилсе, Лиепае и Риге. От моего дома до Даугавпилса всего пара часов пути. И вот летом 1957 года, получив диплом Вилянской средней школы, я подал документы в Даугавпилсский пединститут. Первое, что меня там удивило, – в этом вузе все говорили по-латгальски⁵. Дома мы тоже говорили по-латгальски, но в школе в Вилянах учились и говорили по-латышски. Второе, что меня удивило: в Даугавпилсе об абитуриенте судили не по учебным успехам и умственным способностям, а по тому, комсомолец ли ты и насколько активно ты занимаешься общественной работой. Я не был комсомольцем. Я понял, что Даугавпилс – это не город моей мечты, я тут не буду учиться. И я подал документы в Лиепайский пединститут.

В Лиепае об абитуриенте судили не по комсомольской работе, а по уму, достижениям в учёбе, знаниям, суждениям. Я поехал сдавать вступительные экзамены. Первый экзамен – по латышской литературе. Необходимо было выбрать, по произведениям какого писателя писать сочинение: Андрея Упита, Валдиса Лукса, Вилиса Лациса, Рудольфа Блауманиса или Арвида Григулиса. Я решил писать о социалистическом реализме в творчестве Арвида Григулиса. По остальным предметам – математике и истории – я сдавал устные экзамены. Все экзамены проводились на латышском языке.

Я успешно сдал экзамены и уже 1 сентября приступил к учёбе. В то время в Лиепайском пединституте происходила реорганизация факультетов. Я поступил на только что созданный факультет педагогики и психологии. Моя специализация – латышский язык и литература для 5—8-х классов. В институте также обучалось много студентов из Белоруссии. Для них обучение проводилось на русском языке.

Уже на первом курсе я выбрал музыку в качестве дополнительного предмета. Музыка стала моим настоящим увлечением. После лекций и семинаров я практиковался на аккордеоне, играл на фортепиано и духовых инструментах. Общий интерес к музыке свёл пятерых студентов с разных курсов, и мы создали небольшой оркестр. Каждую пятницу в институте проводились танцвечера. Мы на них усердно играли танцевальные ритмы – в основном, латвийскую эстраду и немецкие мелодии.

Мы не только играли в институте, но и ездили с концертами, играли на свадьбах и всевозможных вечеринках по всей Курземе (западная Латвия). На этом даже удавалось кое-что заработать.

В институте я с увлечением изучал историю и латышскую литературу. Математика, физика, химия интересовали гораздо меньше, да и экзамены по этим предметам также проходили налегке, в форме свободных собеседований. С первого курса я прилежно изучал английский язык. Из писателей мне больше всего нравился Вилис Лацис. Я очень любил его романы. Особенно роман «Бескрылые птицы», написанный в 1933 году. Меня очень впечатлил характер его главного героя, молодого моряка Волдиса Витолса. Герой, как и сам писатель, любит литературу и пытается что-то писать и публиковать, но у него ничего не получается. В этом романе Лацис описывает себя. Я с таким же увлечением прочитал почти все остальные его романы. Признаюсь, что в нарушение обязательной программы я так и не прочитал главный роман Андрея Упита «Земля зелёная» – Упит показался мне скучным и не задел моё сердце.

Я очень дружил с книгами ещё со школьных лет. В книжном магазине в Вилянах работала моя соседка по хутору Почи. В магазин поступало много латышских и западных книг. Соседка оказалась ценным источником хороших и разных книг. В старших классах она даже давала мне почитать «Декамерон» Джованни Боккаччо.

Из спорта мне больше всего нравился баскетбол. Футбол как-то не зашёл, а в теннис в Лиепае никто не играл – им я занялся гораздо позже.

Как и всех советских студентов, нас посылали на уборку картофеля – в Салдусский район. Однажды у меня там случилась жуткая история с хорошим концом. Как-то вечером к нам подошла женщина и спросила, может ли кто-то из нас, студентов, водить грузовик. Оказалось, что нужные права были только у меня. Она очень умоляла отвезти дочь в больницу с подозрением на аппендицит. Грузовик оказался совсем разбитым, практически без тормозов, а я был практически без опыта вождения. Но девочку надо было спасать. Посреди чёрной ночи, в полной темноте, я вёз больного ребёнка в больницу на машине в катастрофическом состоянии. Всё закончилось благополучно. Девочку удалось спасти, и я тоже вернулся назад счастливым и невредимым.

Учёба вошла в заданный ритм. Каждые два месяца я ездил в Виляны и к себе домой навестить родителей. Летние и зимние каникулы я тоже проводил в родном доме.

Мама всегда ждала меня с нетерпением за столом, полным еды. На хуторе постоянно был нужен помощник. Меня ждала тяжёлая работа в саду и в сарае. Отец не мог заниматься домашним хозяйством в полной мере, так как постоянно был занят тридцатью лошадьми на селекционной станции. Я ему также иногда помогал ухаживать за ними, особенно летом, когда я ходил с лошадьми в ночное.

Так или иначе политика всё ближе и ближе подходила к моей жизни. Оценив общую ситуацию, я понял, что отвертеться от комсомола не получится и пытаться это сделать бессмысленно. На втором курсе я вступил в комсомол. В то время Никита Хрущёв, первый секретарь ЦК КПСС, провёл масштабную чистку в партийных и прочих руководящих структурах Латвии. Председателем Совета Министров республики был Вилис Лацис. Его заместители относились к Советам весьма негативно. Хрущёв отстранил их от должности. В то время и в моём кругу знакомых все симпатизировали этим национал-коммунистам. Они заботились о развитии латышского языка, а русский язык был отодвинут на второй план. Лацис знал о продолжающемся подъёме латышского языка, но молчал об этом. Он также молчал, когда национал-коммунисты подверглись репрессиям. Молчал, потому что не в силах был что-либо изменить.

После окончания Лиепайского пединститута меня распределили на работу учителем в восьмилетнюю школу в совхозе Декшаре. Директор школы Антон Скромулис позаботился об этом втайне от меня – написал официальную заявку в институт. Он знал моих родителей и очень хотел заполучить к себе в школу молодого сильного учителя. Всё без обид – школа рядом с домом, между Вилянами и Вараклянами. От дома до работы – всего семь километров на велосипеде. И вновь я столкнулся с политикой. Ровно 1 сентября директор школы был отстранён от работы. Местные коммунисты заметили в его высказываниях неприемлемые для партии фразы о национальной политике. Оказалось, что, выступая на общественном мероприятии в Вараклянах, он произнёс нечто, что совсем не соответствовало советской идеологии, да ещё из уст директора школы. В школе с отстранённым директором мне удалось проработать меньше двух месяцев. За это время я лишь успел создать поселковый хор в Декшаре – в ноябре меня призывали на срочную службу в Дважды Краснознамённый Балтийский флот.

В то время срок службы на флоте составлял три года, а для призывников с высшим образованием – два года. Первый год я служил в Калининградской области, в Балтийске, на главной базе Балтийского флота. Там я обучался радиотехнике и работе с аппаратурой корабельной связи.

Обычной советской практикой было отправлять призывников на службу как можно дальше от места их проживания. К моему великому удивлению, в конце первого года службы на флоте мне разрешили выбрать будущее место службы. Конечно, выбор можно было сделать только из предложенных вариантов. Можно не сомневаться: я выбрал место, которое было ближе всего к моему дому, – это Болдерая на окраине Риги. Такие возможности выбора дальнейшего места военной службы предоставлялись только тем, кто показал самые высокие результаты в течение первого года службы.

В то время в Болдерае располагалась база ВМФ СССР. Военный посёлок Болдерая, точнее Булли, был закрытой территорией. В нём проживали только военнослужащие и члены их семей. Я продолжал служить на различных типах боевых кораблей, в первую очередь на небольших пограничных сторожевых кораблях, обслуживал оборудование корабельной радиосвязи. Должен признать, что эти, казалось бы, ценные навыки работы с радиоаппаратурой так и не пригодились мне в дальнейшей жизни.

Так как я уже сталкивался с комсомольской работой до службы, то в воинской части мне предложили присмотреть за этой «отраслью» и взять на себя обязанности секретаря комитета комсомола части. Основная работа на посту комсомольского секретаря – разъяснять решения партийных съездов и пленумов ЦК КПСС, объяснять военнослужащим, насколько злы и опасны империалистические наклонности войск США и НАТО.

Именно комсомольская работа во флоте сыграла решающую роль в моей жизни. Как так? Очень просто. В качестве комсомольского секретаря мне вместе с командованием части неоднократно приходилось принимать на нашей военно-морской базе высоких гостей из руководства Компартии Латвии и деятелей культуры. Так я познакомился со многими влиятельными людьми, которые впоследствии сыграли решающую положительную роль в моей жизни.

В числе гостей Болдерайской базы и её флотских начальников были главный режиссер театра «Дайлес» Арнольд Лининьш, высокопоставленный сотрудник Совета Министров ЛССР Янис Шнейдерс, Эдмунд Йохансон из ЦК комсомола Латвии. Во время этих визитов я выступал на различных мероприятиях и разговаривал с высокими гостями по-латышски. Сейчас это может показаться невероятным, но в то время я был единственным латышом, служившим на Рижской военно-морской базе! Я рассказал Лининьшу о себе: какой институт закончил, какие у меня были знания, а также о своей любви к музыке. Лининьш порекомендовал мне непременно сходить в министерство культуры и встретиться с тогдашним министром культуры ЛССР Владимиром Каупужем. Лининьш считал, что после демобилизации мне обязательно надо идти работать в латвийскую культурную систему. Я принял приглашение и даже побывал в минкульте. Но и Йохансон позвал меня к себе, познакомил с первым секретарём ЦК ЛКСМ Латвии Леонардом Барткевичем. Так распорядилась судьба, что именно во время службы на флоте у меня появилась возможность начать свою карьеру.

В то время мне всё чаще приходилось сталкиваться с экзистенциальными и философскими вопросами о коммунизме, о том, хорош коммунизм или плох, насколько он хорош и в чём недостатки социализма. Особенно я думал о социализме. Я поддерживал многие вещи в советской социалистической системе, потому что считал их правильными.

Моя вера в социализм ни в коей мере не была связана со стремлением к быстрому карьерному росту, а, скорее, основывалась на рациональном прагматизме: как есть, как и хорошо.

В последний год службы, летом 1964 года, произошло важнейшее решающее событие в моей жизни. Однажды, когда я в своей военно-морской форме возвращался поездом из дома в Ригу, я обратил внимание на очень милую попутчицу – красивую девушку с искренними, доброжелательными чертами лица. К этому милому существу во мне пробудился огромный интерес, которого я никогда раньше не испытывал. Сойдя с поезда в Риге, я пошёл следом за ней. Моё внезапно начавшееся оперативное мероприятие закончилось сбором достаточного количества информации. Оказалось, что милая девушка работает в магазине в Югле⁶ и зовут её Гуна. Мы познакомились. Через некоторое время она стала моей женой и матерью моих дочерей. До сегодняшнего дня мы счастливо живём вместе.

После демобилизации осенью 1964 года мне предложили сдать экзамен на звание младшего лейтенанта. Прошёл я его успешно и демобилизовался в звании лейтенанта, вернулся домой. После короткого пребывания с семьёй я отправился в Ригу.

В этот момент решающую роль опять сыграла судьба. Оказалось, что слишком мало времени между окончанием службы и сроком выхода на предложенную по рекомендации Лининьша работу в министерстве культуры. Нельзя же бежать по жизни в такой спешке. В результате чаша весов склонилась в пользу предложения Йохансона – я пошёл работать к нему в ЦК комсомола. Меня назначили инструктором ЦК ЛКСМ Латвии и вскоре после этого – заведующим сектором культуры.

Принципиальный вопрос заключается в том, почему такие влиятельные люди проявили ко мне свою благосклонность. Шли годы, и я думал об этом. Скорее всего, благосклонность и тех, и других объяснялась довольно прагматичным расчётом. В то время, как и сегодня, каждая структура нуждалась в пополнении новыми кадрами. Проблема в том, что далеко не все должности подходили молодым людям с той или иной биографией. Особенно в идеологической работе нужно было иметь родственников с незапятнанной репутацией. В послевоенные годы в Латвии было трудно найти образованного молодого человека с кристально чистой биографией. У большинства в числе родственников были или бывшие «лесные братья», или эмигрировавшие за границу, или сосланные в Сибирь. Моя биография хорошо вписывалась в канон советской власти – происхождение из крестьян, среди ближайших родных (родители, дети, братья, сёстры) нет ссыльных, «лесных братьев» или уехавших за границу.

Помимо работы и карьерных забот, я не забывал заниматься и своими личными делами. Весной 1965 года мы договорились навестить родителей Гуны, Алфона и Клементину. Гуна, как и я, выросла в многодетной латгальской семье, на хуторе Опиньки близ села Роговка Наутренской волости (в 50 километрах от моего дома). Гуна – старшая из семи сестёр и братьев – с малых лет несла на своих плечах большой груз домашних дел. Отец Гуны, Алфонс Мелнис, был разносторонним человеком, строителем, который работал в крупном хозяйстве, чтобы прокормить свою большую семью. Всю свою жизнь он ездил на мотоцикле с коляской. Он был очень активным, общительным и дружелюбным человеком, которого знали и уважали во всём районе. Сын Алфонса (и младший брат Гуны) Павел Мелнис стал одним из крупнейших молочных фермеров в Латгалии, а его внук Каспар Мелнис – министр климата и энергетики Латвии (с 2023 года). Многие известные латыши были выходцами из этих мест: поэт Петерис Юрциньш, написавший песню «Валодзите» («Иволга»), которую считают народным гимном Латгалии; кардинал Янис Пуятс, поэт Антонс Кукойс, писательница Анна Ранцане.

Мама Гуны, Клима, накрыла в нашу честь очень богатый стол. Такого вкусного и сытного ужина я ещё никогда в жизни не ел. Мы с Алфонсом серьёзно выпили за знакомство. (Моя близкая и тёплая дружба с родителями Гуны сохранилась на всю жизнь, до их кончины в очень преклонном возрасте.) В том же году мы с Гуной съездили и на хутор Почи познакомиться с моими родителями.

1966 год вошёл в мою жизнь бурными, эмоциональными, запоминающимися событиями.

6 февраля скончался мой любимый писатель Вилис Лацис. ЦК комсомола направил меня стоять в почётном карауле у гроба писателя в оперном театре, откуда его отвезли на Лесное кладбище. Для меня это была огромная честь. Я ведь прочитал почти все книги писателя.

23 апреля последовали ещё одни похороны. В возрасте 75 лет умер мой отец. Траур, конечно, омрачил одно из самых радостных событий в жизни – мою свадьбу с Гуной 14 мая.

Молодость и трудовое рвение помогали преодолевать все трудности. Мне, в то время заведующему сектором культуры ЦК ЛКСМ Латвии, приходилось смотреть в будущее.

6 декабря 1966 года наша молодая семья пополнилась первой дочерью Иветой.

Сейчас, просматривая оцифрованные газеты в разделе периодики Латвийской национальной библиотеки, я вспоминаю, что среди этих эмоционально насыщенных событий я выполнял свою основную задачу – работал с людьми. Даугавпилсская газета «Авангард» напоминает мне, что в конце марта 1966 года я побывал в Даугавпилсе, где в качестве инструктора ЦК комсомола республики встречался с представителями первичных комсомольских организаций города и района. Мы обсуждали темы военно-патриотического воспитания молодёжи.

Я также выступал со статьями в прессе, рассказывая о наших делах, которые по меркам современного законодательства считались бы уголовно наказуемыми, например о выплате зарплаты молодым рабочим в конвертах. В то время платить деньги в конвертах считалось выражением почёта. Обычную зарплату бухгалтерия выдавала без конверта – сразу в руки. Сегодня же любое подобное деяние является наказуемым и квалифицируется как уклонение от уплаты налогов.

Кроме того, судя по публикациям, я позволял себе прославлять недопустимые в те времена вещи, например богатство. В советское время богатство и богатых презирали. Правильным было быть бедным – богатые считались врагами крестьян и рабочих. Например, в июльском номере журнала «Лиесма» («Пламя») за 1966 год я, заведующий сектором культуры ЦК комсомола, говоря о добродетели и богатстве природы в статье «Выход в жизнь», писал, в частности, следующее:

«В Лапмежциемсе после богатых уловом лета и осени, когда у рыбаков появляется больше свободного времени, старые коммунисты рыболовецкого колхоза и первичная комсомольская организация организуют приём молодых рыбаков в колхоз. Вечером звучат любимые песни рыбаков. Пионеры, учителя и старые рыбаки поздравляют молодых. Каждый молодой рыбак получает памятный сертификат и, например, миниатюрную модель рыбацкой лодки и т. д. Представитель старшего поколения передаёт молодым традиционный альбом, на страницах которого они должны записывать свои успехи в работе и повседневной жизни. Самый молодой колхозник преподносит цветы старейшему рыбаку. Ещё одна новая приветственная традиция – первая зарплата. Однако пока это практикуется только на крупных предприятиях. Первая зарплата здесь не выдается на кассе. Первые заработанные деньги молодому рабочему в красном уголке старого цеха торжественно вручает один из старых рабочих, которому есть что рассказать о своих первых шагах в работе и зарплате, которую он получал. После окончания профессионально-технического училища 60 молодых людей были направлены на Рижский мясокомбинат. В помещении клуба первую зарплату вручили в конвертах ветераны труда и пенсионеры при участии районного комсомольского актива. Было бы неплохо, если бы тексты песен были напечатаны для таких мероприятий и спеты вместе. На русском языке есть песня, написанная специально для этого случая, – „Я богатый человек“. Было бы полезно перевести текст этой песни на латышский язык, а также создать новые песни для наших композиторов, посвящённые молодёжи и труду. По мере того, как мы учимся на опыте других, давайте думать и создавать новые традиции сами».

В конце января 1967 года я получил значительное повышение по комсомольской линии. Я был избран первым секретарём райкома комсомола Лимбажского района, в современном понимании – «первым и главным молодым человеком» в Лимбажи и Лимбажском районе (85 километров к северу от Риги). Мою кандидатуру на эту должность выдвинул первый секретарь ЦК комсомола Латвии Леонард Барткевич. Говоря совсем просто, на комсомольской работе я стал ещё ближе к народу и ещё ближе к комсомольским и партийным руководителям Латвийской ССР.

Работая первым секретарём Лимбажского райкома комсомола, я регулярно встречался в Риге на различных мероприятиях и конференциях с Альфредом Рубиксом, в то время первым секретарём Рижского горкома комсомола, а также с Вилнисом Бресисом – первым секретарём Гулбенского райкома комсомола. Также мы регулярно общались с Анатолием Горбуновым – в то время секретарём комитета комсомола Рижского политехнического института.

Я проработал в Лимбажи больше года. В возглавляемом мной райкоме было около пятидесяти членов.

Газета «Падомью Яунатне» («Советская молодёжь») 5 февраля 1967 года в публикации под названием «Первая комсомольская конференция» сообщала:

«Первая конференция районной комсомольской организации состоялась в Лимбажи. О задачах комсомольцев в год юбилея советского государства докладывал председатель бюро организации Э. Поч. После обсуждения отчёта состоялись выборы в районный комитет и ревизионную комиссию. На первом пленуме райкома было избрано бюро и утверждены заведующие отделами. Эйжен Поч был избран первым секретарём райкома комсомола. В работе конференции и пленума принял участие секретарь ЦК ЛКСМ Латвии Я. Барканс».

Работа мне очень нравилась. Было приятно работать с активными молодыми людьми, которые постоянно проникаются всевозможными идеями и инициативами. У большинства из них в глазах горел огонь, чтобы сделать что-то большое, благородное и долговечное. Моей главной задачей было направить их пыл в правильное рациональное русло. Мою повседневную жизнь довольно точно характеризует публикация от 11 октября 1967 года в газете «Падомью Яунатне» под названием «В райкоме за чашкой кофе»:

«Трудно сказать, кому первому из сотрудников райкома комсомола пришла в голову мысль пригласить молодых специалистов, познакомиться с ними поближе. Непросто сразу вписаться в непривычные обстоятельства, привыкнуть к незнакомому месту, найти новых друзей. Да и в самом райкоме не было особых дискуссий о комсомольской работе, её стиле и сути. Может быть, новые члены придут со своими идеями и инициативами? Девушки, молодые школьные учителя района, пришли смущёнными и удивлёнными – зачем их пригласили в райком? И тогда заведующая отделом школ райкома Велта Витолиня привела в кабинет своего первого секретаря Эйжена Поча. Впрочем, ожидаемой официальности не последовало. Возможно, причиной тому была приятная неожиданность – дымящиеся чашки кофе, о которых позаботились девушки из райкома, но молодые учителя вскоре разогрелись, и разговор начался. Очень открытый, серьёзный и нужный разговор. О комсомоле, о нашем городе, о том, как они тут обустраиваются».

Добавлю, что кофе в советские годы считался довольно большим дефицитом и не был так легко доступен простым сельским учителям. Мы умели проникнуть в сердца молодых людей – не официальными речами, а уважительным отношением и чем-то вкусненьким.

Встречи с молодёжью были далеко не единственным моим занятием. Я также участвовал в общественных событиях. В 1965 году, ещё работая завсектором культуры ЦК комсомола, я был назначен членом конкурсной комиссии XIV Вселатвийского праздника песни и танца. Был составителем сборника «Слово песне!», опубликованного издательством «Звайгзне» («Звезда») в 1965 году.

Работая в Лимбажи, я взял на себя инициативу основать и возглавить районное общество друзей книги. Я проводил районные молодёжные фестивали и организовывал дни молодых специалистов.

Жил я в Лимбажи один, а на выходные ездил к семье в Ригу. Первую квартиру, если её можно так назвать, мне выделили явно аскетичную – комнату в трёхкомнатной коммуналке на Московской улице, 266 (ныне улица Латгалес). В одной комнате жили мы с Гуной и дочерью Иветой. В двух других комнатах жили ещё три человека. Через полгода я получил новую двухкомнатную квартиру в том же районе в Кенгарагсе, на улице Локомотивная.

В памяти остался один страшный эпизод. Маленькая Ивета осталась одна играть в комнате. Я захожу и вижу, как она свисает с подоконника пятого этажа. Я ухватил её за ногу в последний момент. По сей день помню охвативший меня тогда ужас. Маленьких детей никогда нельзя оставлять без присмотра ни при каких обстоятельствах, даже на мгновение.

Следующую квартиру мне дали уже с тремя комнатами и ближе к центру, на улице Вилиса Лациса (ныне улица Экспорта).

По меркам благосостояния советского человека материальная сторона жизни считалась состоявшейся, если у вас есть квартира, машина и дача, желательно у моря. Квартира у нас была более или менее терпимая. Я озаботился машиной. Первый автомобиль «Москвич», который я купил, приехал из Финляндии. Он был выкрашен в светлый цвет с чёрной крышей. Машины с такой расцветкой и чёрной крышей в СССР не продавались, а экспортировались в Финляндию. Там они отрабатывали год-два, а потом их реимпортировали назад в СССР, в данном случае в Ригу. На номере моего «Москвича» были буквы ЛАВ – неожиданная романтическая улыбка для тех немногих, кто знал английский.

Соседи спрашивали, не купил ли я машину в таксопарке. Дело было в том, что в Риге раньше никто не видел яркий «Москвич» с чёрной крышей. Похожая расцветка была у рижских такси – светлые «Волги», но с красной крышей. Я так тогда и не выяснил, была ли моя крыша выкрашена в чёрный цвет на автозаводе в Москве или её перекрасили в Хельсинки.

Мой рост по комсомольской линии совпал с крупными изменениями в руководстве СССР и Латвийской ССР. 14 октября 1964 года Никита Хрущёв был отстранён от занимаемых должностей. На самом деле имел место заговор, организованный его ближайшими соратниками Леонидом Брежневым и Николаем Подгорным. Власть в СССР перешла к Брежневу. 15 апреля 1966 года, за месяц до моей свадьбы с Гуной, Август Восс сменил на посту первого секретаря ЦК Компартии Латвии Арвида Пельше, ненавидевшего всё латышское. Пельше переехал в Москву, где стал членом Политбюро ЦК КПСС.

Не могу сказать, что я с тревогой смотрел на происходившие процессы – скорее с интересом.

Я надеялся, что Брежнев привнесёт что-то новое в нашу жизнь. В Латвии после прихода к власти Восса опасность для латышского образа жизни исчезла. Восс очень внимательно отслеживал ситуацию в московских коридорах власти.

Я чувствовал себя полностью поглощённым рутиной организации молодёжной работы, и всё же, несмотря на повседневность, мысль о смысле жизни и его полноценной реализации никак не покидала меня. Я действительно не чувствовал себя на своём месте. Я осознавал, что могу действовать на другой, более высокой и более интеллектуальной орбите. Полученные в институте знания по истории, осознание социальных процессов и закономерностей, а также навыки, полученные в ходе дополнительного обучения на юрфаке Латвийского университета, подталкивали меня к освоению тайн международных отношений.

В то время в Латвии нельзя было получить знания в области международных отношений. Я регулярно смотрел политические дискуссии, которые транслировались по телевидению, и думал, что с таким же успехом мог бы принять в них участие. Но я не знал, как попасть в дипломатические круги. У меня были контакты с людьми из Комитета Латвийской ССР по культурным связям с соотечественниками за рубежом. Они направляли своих представителей в Швецию для работы в советском посольстве в Стокгольме. Я попытался познакомиться поближе с этими избранными представителями. Но потом я осознал, что советских дипломатов готовят только в Москве, а не в Стокгольме. Единственный вариант – это ехать в Москву. Но кто меня примет в Москве? Двери Высшей дипломатической школы МИД СССР, впоследствии Дипломатической академии, были открыты для желающих только при наличии соответствующего назначения. А его можно было получить, подружившись с представителями латвийских властей.

Будучи открытым и коммуникабельным в своей повседневной работе, я не скрывал своего интереса к международным делам. Довольно скоро моё желание было услышано. Моими ангелами в осуществлении мечты оказались управляющий делами Совета Министров ЛССР Янис Шнейдерс и его жена Бирута Шнейдере. Бирута работала председателем Комитета Латвийской ССР по культурным связям с соотечественниками за рубежом, находившегося в то время на улице Горького, 11а (ныне это здание министерства культуры на улице Кришьяна Валдемара).

Дипломатическая академия
(1970—1973)

В 1970 году министр иностранных дел СССР Андрей Андреевич Громыко разослал руководителям братских советских республик циркуляр с призывом отобрать для отправки в Москву на учёбу кадры, способные овладеть навыками дипломатов для работы в системе МИДа. Совет Министров Латвийской ССР принял решение направить меня в Москву.

Впервые в истории существования СССР на обучение дипломатии были приглашены национальные кадры из всех республик. Высшая дипломатическая школа (ныне – Дипломатическая академия), по аналогии с Московским государственным институтом международных отношений (МГИМО), входила в систему МИД СССР в качестве её структурного подразделения.

В апреле 1970 года я получил известие о своём назначении в Москву для изучения иностранных дел. В приподнятой атмосфере в Совете Министров ЛССР мне сообщили о предстоящих конкурсных экзаменах в Москве и перечне вопросов, которые на них будут обсуждаться. Так что за оставшиеся до экзаменов два месяца мне пришлось приобрести и эти дополнительные знания. 1970 год был единственным годом, когда в дипакадемию были приняты национальные кадры по прямым назначениям из республик. Каждая республика делегировала только одного кандидата для обучения, то есть я был единственным из Латвии. В последующие годы слушатели из союзных республик тоже поступали в дипакадемию, но уже не в статусе национальных кадров.

В июне 1970 года поезд Рига – Москва доставил меня на перрон Рижского вокзала советской столицы.

Хотя в моей повседневной комсомольской работе очень многое крутилось вокруг слова «Москва», до того момента я побывал в Москве лишьри один раз – во время какой-то молодёжной конференции. Помню, что ночевал я тогда в гостинице «Юность» рядом с Лужниками.

Я прибыл в дипакадемию, где уже собрались представители, отобранные четырнадцатью братскими республиками, в том числе один представитель Москвы. Первый контакт в дипакадемии состоялся с её проректором по науке Андреем Ивановичем Степановым. В дальнейшем он был известным советским и российским дипломатом, а также ректором МГИМО, долгие годы проработал послом в Австрии, Швейцарии и Лихтенштейне.

Степанов сообщил нам, любознательным претендентам, что на следующий день мы должны сдать письменный экзамен в виде реферата по иностранным делам. Мне досталась тема по Организации Объединённых Наций. На следующий день после написания реферата состоялось собеседование со специальной приёмной комиссией, которая задавала мне и остальным всевозможные вопросы на разные темы. Комиссия заслушала мои взгляды и знания как про ООН, так и про НАТО и страны Варшавского договора. Беседа с комиссией длилась два часа, во время которых мне также задавали совершенно неожиданные вопросы, например, о моём деде, отце, братьях, сёстрах, двоюродных братьях и сёстрах. После написания реферата и собеседования с приёмной комиссией результаты объявлены не были. Претенденты должны были вернуться домой с пониманием того, что необходимая информация будет сообщена позже.

Я вернулся в Ригу. В середине августа 1970 года в Совет Министров ЛССР поступила телеграмма о моём приёме в Высшую дипломатическую школу МИД СССР.

В начале сентября я снова поехал в Москву. 5 сентября начались занятия. Постепенно я познакомился со своими однокурсниками, преподавателями и руководством школы.

Москва произвела на меня очень большое впечатление. Помню, как я впервые прокатился на метро. В дипакадемии я познакомился с однокурсниками из Эстонии и Литвы, и мы втроём начали изучать столицу. Литовец Петрас-Эдмундас Дапкунас ранее уже жил в Москве и кое-что знал про город, поэтому мы с эстонцем везде следовали за ним. Кстати, его дочь Ингеборга Дапкунайте впоследствии стала всемирно известной кинозвездой. В начале учёбы мы два месяца жили в общежитии дипакадемии возле метро «Павелецкая», но уже к ноябрьским праздникам мне выделили квартиру на Славянском бульваре.

Москва поражала своим простором и величием – я ею искренне восхищался. Москву просто невозможно было сравнивать с Ригой и Латвией. В Москве кругом впечатляющие здания и сооружения, широкие улицы и сложные подземные коммуникации, а в Латвии изящные старинные кварталы, море, природа, торф и гравий.

За три года учёбы мы с семьёй практически никуда за пределы Москвы не ездили. Зато крепко подружились с нашими соседями по дому – полковником авиации Валентином и его семьёй. Оказалось, что он познакомился со своей будущей женой Светланой во время учёбы в Риге.

Как и в молодости, денег не хватало ни на что. Стипендия была всего 220 рублей в месяц. Хотя по тем временам это считалось относительно неплохими деньгами, в Москве они исчезали мгновенно. Мы брали взаймы у друзей, чтобы купить мебель. Гуна не работала, потому что занималась Иветой, которой на тот момент было пять лет. В свободные минуты, если таковые вообще были в доме, Гуна шила одежду для себя и дочки. Как бы то ни было, Ивета быстро научилась говорить по-русски в играх с соседскими детьми. Это имело решающее значение для подготовки к школе.

Я с первых же дней узнал, что отбор прошли далеко не все национальные кадры, отобранные и проверенные летом республиками – особенно представители из Средней Азии. Киргизия и Таджикистан были вынуждены трижды посылать своих кандидатов, потому что первые двое оказались не на уровне.

В первый день учёбы ректор Высшей дипломатической школы Виктор Иванович Попов познакомил нас с профессорско-преподавательским составом – кандидатами и докторами наук, профессорами, членкорами и академиками АН СССР. Я подсчитал, что нас познакомили в общей сложности с двадцатью преподавателями. Ректор любезно представил нам преподавателей, сначала рассказал о каждом из них, а затем пригласил каждого из нас рассказать о себе и интересующих нас темах.

Кафедры права, внешней политики, экономики и иностранных языков – китайского, кантонского, индонезийского, японского, английского, французского, немецкого, итальянского, испанского… Наши глаза и уши не успевали всё это улавливать. Сколько всего нового!

Меня определили на кафедру права в группу английского и индонезийского языков. Мне выпала судьба изучать языки вместе с представителем Казахстана. В ходе учёбы это оказалось огромным минусом. Казахскому коллеге английский язык никак не давался. Индонезийскому языку я обучался у настоящего индонезийца, который переехал в Москву и стал преподавателем в дипакадемии. Нас учили языкам по два часа каждый день.

Обучение по общеобразовательным предметам мало чем отличалось от учёбы в обычном вузе – лекции чередовались с семинарами, за которыми следовали зачёты и экзамены.

Я специализировался по правовым вопросам. Другие коллеги углублённо изучали политику или экономику. Лекции вместе с нами, слушателями из пятнадцати союзных республик, посещали слушатели военной академии (старшие лейтенанты и капитаны), а также младшие офицеры военной разведки.

Обучение длилось три года. Мой казахстанский товарищ на третьем курсе заболел какой-то респираторной инфекцией во время зимней сессии и умер. Вместе со смертью моего однокурсника выяснилось ещё одно неприятное событие. Преподаватель английского языка, следуя своим профессиональным интересам, ориентировался на уровень самых слабых. Таким образом, мой уровень английского оказался значительно ниже, чем у остальных однокурсников. Успех потребовалось восстановить своими силами. Пришло время практики.

Уже после второго курса, летом 1972 года, нас отправили на трёхмесячную стажировку за границей. Меня направили в Нью-Йорк, в постпредство СССР при ООН и в посольство СССР в Вашингтоне.

Для меня, советского человека, это была одна из первых заграничных поездок, да ещё и в цитадель империализма – США. Головокружительная удача!

Нью-Йорк – столица мира. Вокруг суетятся люди разных национальностей, представители разных религий, богатые и бедные, бизнесмены и художники, добрые и злые, честные и жулики. В Нью-Йорке всё человечество представлено в самых разнообразных формах своего проявления. Грандиозное впечатление! Я смотрел на небоскрёбы с раскрытым ртом. В течение первого месяца в постпредстве в Нью-Йорке нас было трое стажёров из дипакадемии – литовец, украинец и я. Через месяц их двоих отправили в Вашингтон, а я остался в Нью-Йорке ещё на месяц. Один из сотрудников постпредства, юрист, который работал там уже седьмой год, выделил мне рабочее место в своём кабинете и выдал кипу документов для изучения. Из этих материалов, недоступных простому человеку, я почерпнул много очень полезного для своей будущей карьеры. Я был очень благодарен этому человеку.

На время стажировки меня разместили в жилом комплексе постпредства в Ривердейле, северном пригороде Нью-Йорка, примерно в 20 километрах от центра города. Это была обширная территория с несколькими многоэтажными домами.

Богатство Америки, обилие продуктов и товаров по сравнению с Советским Союзом – опять же несравнимые вещи. В США никто не стоял в очереди за маслом и сосисками. Очереди были только в кассах и на популярных концертах, да и то редко.

Внутренне я переживал, что Америка живёт так богато, люди так зажиточны, разъезжают на шикарных автомобилях, в то время как в Советском Союзе даже мотоцикл с коляской считался большой удачей. В наших магазинах не хватало продуктов, купить приличную одежду тоже было нереально. До приезда в Америку я много слышал о её богатстве, но не думал, что она настолько богата. В первые дни я был глубоко потрясён.

В постпредстве меня сразу прикрепили к куратору – вроде бы политик, а может, и не политик, но точно представитель советских спецслужб. Честно говоря, прикреплённый куратор не очень внимательно следил за моим прогрессом в США. Мне доверили работать с закрытыми документами ООН. Я следил за повесткой дня Совета Безопасности. Регулярно бывал в зале заседаний Совбеза, в последнем ряду в качестве наблюдателя. Я внимательно следил за тем, что говорилось в выступлениях. Осваивал иностранные языки.

Два месяца я проработал в ООН, а потом поехал в Вашингтон в советское посольство в США, возглавляемое Анатолием Фёдоровичем Добрыниным. Разумеется, это было согласовано с Москвой.

Добрынин – самый выдающийся советский дипломат своего времени, порядочный и благородный человек. Я до сих пор не могу сказать о нём ни одного плохого слова. О своей дипломатической карьере он написал подробные мемуары, опубликованные в 1996 году под названием «Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962—1986 гг.)»⁷.

Когда я прибыл в посольство, меня принял заместитель посла Александр Александрович Бессмертных. Через восемнадцать лет он станет послом СССР в США, а затем на короткий период министром иностранных дел СССР. Во время нашей первой встречи он поинтересовался, как у меня дела в США и так далее. Разговор был недолгим. Дипломат спросил, не беспокоит ли меня кто-нибудь из сотрудников посольства. Я ответил, что нет, всё хорошо. Что я ещё мог сказать? В общем, реальных оснований для такого вопроса не было. В посольстве никто не хотел меня каким-либо образом обидеть или рассердить. Добрынину удалось создать очень здоровый, дружный, сплочённый коллектив.

Вспоминается случай из моей стажировки в Вашингтоне. Посланник Юлий Михайлович Воронцов, ещё один заместитель посла, собирался в командировку в Сан-Франциско. Нам дали возможность самим решить, кто из трёх стажёров будет сопровождать его. Невероятно, но я вытянул жребий и полетел с Воронцовым в Сан-Франциско. Оказаться в поездке с таким высокопоставленным профессионалом, как Воронцов – это и большая честь, и возможность понаблюдать практику дипломатии в жизни. Я был очень благодарен судьбе за такую возможность. Наверное, я ему запомнился по той поездке, и позже он стал инициатором моего возвращения в Вашингтон. Но не будем забегать вперёд.

После трёх месяцев стажировки я вернулся в Москву и 1 сентября продолжил обучение.

Я закончил академию с красным дипломом – получил высшие оценки по всем предметам. Оставался главный вопрос – куда судьба приведёт меня дальше?

Ещё до вручения диплома я узнал, что меня направляют на работу в Багдад, столицу Ирака.

Ирак так Ирак. В те годы отношения между СССР и Ираком были на очень высоком уровне, и такое назначение выглядело весьма многообещающим.

Но вот прошла ещё пара недель, и я получаю новую информацию: Ирак отменяется. Меня посылают в Вашингтон, на этот раз по-настоящему и всерьёз.

С Богом, прекрасные годы академии! В яркой памяти остались и преподаватели, и товарищи по учёбе. Ещё несколько лет после выпуска я поддерживал тесные отношения с Дапкунасом, с Эдуардом Андрусовым из Эстонии, с однокурсником из Молдавии и с киргизом Раатом Исаковым. Мы переписывались.

Дапкунас был командирован в Шри-Ланку. Андрусов умер через десять лет после окончания академии.

Фамильный фактор

Судьба, безусловно, играет свою роль в превратностях жизни. И всё же, на мой взгляд, судьбу также формируют казалось бы небольшие, но важные предпосылки. Вы можете сказать: ты ведь обычный деревенский паренёк из Латгалии, тебе просто повезло в жизни – родился в нужное время и в нужном месте, с «правильным» крестьянским происхождением, нашёл общий язык в комсомоле и на службе – и вжик, ты уже в Москве, на самом верху элиты, дипломат в Вашингтоне и Нью-Йорке.

Однако здесь необходимо отметить одну небольшую, но очень важную деталь. Она заключается во внутреннем стремлении достичь вершины и быть лучшим из лучших, делать своё дело так, чтобы оно оставляло непреходящую ценность. Это внутреннее побуждение не свалилось на меня с небес.

Здесь сработал фамильный фактор.

В роду Почей действовала тяга к глобальному интеллекту. Я ощущал это и до учёбы, и позднее, особенно в своей профессиональной дипломатической деятельности.

Ярким свидетельством интеллектуального заряда в нашем роду является мой двоюродный брат Константин Поч (1912—1994), достигший вершин в американской науке. Жизненный путь Константина лаконично описал его племянник Ремигий Поч – ещё один мой родственник, достигший вершин науки, в обстоятельной книге «Род Почей с Малты близ Вилян и места их жительства» («Viļānu Maltas Poču dzimta un tās dzīvesvietas»).

В 1934 году Константин поступил на факультет математики и естественных наук Латвийского университета и окончил его в 1940 году со степенью магистра естествознания. Затем работал учителем физики в гимназии и коммерческом училище в Резекне. Константину не удалось избежать водоворота войны – в 1944 году нацисты задержали его и насильно мобилизовали в артиллерийскую часть 15-й дивизии Латышского легиона. Весной 1945 года он оказался в Берлине, откуда ему удалось сбежать в зону оккупации союзников. Там он основал гимназию в лагере для латышских беженцев и одновременно продолжил занятия физикой в Геттингенском университете. В 1947 году он перебрался в Англию.

На этом жизненном этапе проявилась твёрдая натура Поча в умении отстаивать собственную правоту и сохранять самоуважение в самых разных жизненных ситуациях. Это лаконично описывает друг Константина, писатель Янис Клидзейс в журнале «Гайсма» («Свет») в 4-м номере 1980 года:

«По вечерам Константин учил английский, и его произношение было столь интенсивным, что его волосы от этого становятся горячими. И уже скоро он снова начал ходить по английским инстанциям, чтобы – по его собственному выражению – искать правды для латышских туземцев!

– Вы – перемещённое лицо. Что Вам ещё нужно?

– Никакое я не перемещённое лицо, а гражданин Латвии. Я получил образование в Латвийском университете. Я преподавал естественные науки, физику и математику в латвийских гимназиях. Я работал в Латвийском институте изучения природных богатств. Я ищу работу, которая соответствует моему опыту. Я не считаю, что подходящей работой для меня было бы мытьё кастрюль в общежитии.

Так продолжалось несколько месяцев, но Константин не уставал напоминать английским властям о себе. В конце концов его нанимают на должность физика-исследователя в Центральной лаборатории Национального угольного совета в Манчестере.

Он умеет так страстно рассказывать о своих приключениях в Англии, что слушатели часами смеются. В таких случаях я говорил Константину: «Если бы вместо науки ты увлёкся каким-нибудь более легкомысленным занятием типа писательства, даже в этой сфере ты превзошёл бы меня и многих других лауреатов премий Фонда культуры».

Способность и умение отстаивать свою правоту дали о себе знать и в дальнейшей жизни Константина. В 1956 году он переехал в Канаду, где закончил университетские курсы метеорологии, а затем – в США. В 1958 году он стал старшим инженером в компании CBS Electronics в штате Массачусетс, после чего был принят в Кембриджскую научно-исследовательскую лабораторию ВВС США в Бостоне, где в итоге проработал почти 30 лет. За время своей научной деятельности он проводил исследования в области физики, метеорологии, радиоэлектроники и других сферах. Разрабатывал метеорологические ракеты в рамках американской лунной программы, приборы для слежения за полётами ракет в верхних слоях атмосферы. Константин является одним из создателей авиационной системы предупреждения и контроля AWACS, в 1970 году запатентовал уникальную микроволновую антенну и редуктор луча, автор более 50 публикаций в различных научных изданиях, читал лекции и выступал на научных конференциях в Канаде, США, Франции и других странах.

Впервые после войны Константин смог вновь ступить на родную латвийскую землю только в 1976 году, когда он приехал в Ригу навестить своего брата Яниса и его семью.

При поступлении в дипакадемию в Москве меня досконально расспрашивали о моих ближайших родственниках. Но о Константине ничего не спросили. Ну раз не спросили – я и не говорил. На самом деле мне нечего было бы о нём тогда сказать.

Находясь в США на стажировке, а потом на дипломатической работе, я всегда держал в голове, что в Бостоне живёт мой двоюродный брат Константин. В издаваемой в Америке латышской газете «Лайкс» («Время») у Константина нередко брали интервью, и его телефон указывался в публикациях. Я пробовал позвонить ему пару раз, но никто не брал трубку. За всё время моей работы в США мне так ни разу и не удалось ни встретиться, ни поговорить с Константином.

Другой мой близкий родственник – известный латвийский экономист и академик Ремигий Поч, сын моего двоюродного брата Яниса и племянник Константина. Я знаю его с юных лет, поскольку нередко бывал в гостях у Яниса, и с тех пор мы регулярно общаемся.

В 1971 году Ремигий окончил экономический факультет Латвийского государственного университета и начал трудиться в Институте экономики Академии наук Латвийской ССР. Он проработал там 20 лет, публиковал научные статьи в местных и международных журналах, писал монографии по проблемам математического моделирования в экономике. С 1992 года – доктор экономических наук. После восстановления независимости Латвии некоторое время работал директором департамента макроэкономического анализа в министерстве экономики страны. Затем – профессор Рижского технического университета (РТУ), вёл лекционные курсы и издал учебник по количественным методам в экономике и управлении, подготовил научную монографию «Сто с лишним. Умная Латвия». В разные годы Ремигий руководил кафедрой международных экономических отношений, экономики транспорта и логистики РТУ, был директором института международных экономических отношений и таможенного дела РТУ, деканом и председателем учёного совета факультета инженерной экономики и управления РТУ, членом учёного совета Латвийского сельскохозяйственного университета. Почётный работник РТУ. С 2016 года – академик Латвийской академии наук.

Карьера в Вашингтоне
(1973—1980)

25 августа 1973 года я отправился в уже знакомый мне Вашингтон, в котором я в итоге проработал в советском посольстве следующие шесть с половиной лет. Вылетев с женой и дочерью из Москвы, после посадок в Париже и Ньюфаундленде мы благополучно приземлились в США.

В посольстве мне выделили кабинет. Свою дипломатическую карьеру я начал в ранге третьего секретаря посольства. Первые четыре дня я в основном обживался на своём рабочем месте и ждал, когда меня вызовут к послу. Таков был обычный порядок вещей и тогда, и, насколько я знаю, сейчас. Молодого дипломата по прибытии в посольство принимает посол. Происходит взаимное знакомство. Посол беседует с дипломатом и информирует о специфике работы. Перед визитом к послу я связался с заместителем посла, советником-посланником Воронцовым. У Добрынина было два заместителя, Воронцов и Бессмертных.

Параллельно с обустройством на рабочем месте я занимался бытовыми вопросами, искал машину и квартиру. Всех новичков сначала размещали в доме технического персонала. Живя там, можно было начать искать постоянную квартиру. Мы провели в этом доме примерно месяц-полтора. Почему так важно было купить автомобиль сразу? Всё очень просто: в США, в отличие от Советского Союза, как тогда, так и сейчас, без автомобиля ничего сделать нельзя. Это была базовая необходимость в повседневной жизни, без которой невозможно добраться ни в магазин, ни к врачу, ни в химчистку, ни на концерт. Я купил машину у дипломата, которому пришла пора возвращаться в Москву. Не помню, сколько машин я в итоге сменил в Вашингтоне, но до сих пор отлично помню свою первую машину – видавший виды американский Ford Maverick. Покупка машины облегчила поиск квартиры.

До самого конца 1970-х годов советское посольство занимало лишь небольшое здание на 16-й улице, в десяти минутах ходьбы от Белого дома. Места для жилья сотрудников в нём не было, поэтому дипломаты жили за пределами посольства. По тогдашним правилам дипломаты должны были проживать по несколько семей в одном районе или даже в одном многоквартирном доме. Так я и искал квартиру. Одновременно со мной жильё искал ещё один дипломат, прибывший незадолго до меня. Одним из самых подходящих вариантов представлялась какая-нибудь квартира в штате Вирджиния, в семи-восьми километрах от посольства. В итоге мы нашли себе квартиры в соседних домах на улице Коламбия-Пайк недалеко от Пентагона. Рядом с домом находился армейский гольф-клуб, откуда на нашу территорию регулярно залетали мячики. За трёхкомнатную квартиру хозяин запросил 300 долларов в месяц. По тем временам это была очень серьёзная сумма.

Какое-то время спустя наши посольские друзья убедили нас переехать в их жилой комплекс в округе Принс-Джорджес в штате Мэриленд, чтобы было больше возможности проводить свободное время вместе. Но в итоге мы там прожили совсем недолго. Публика вокруг казалась какой-то подозрительно криминальной. Однажды прямо посреди ночи кто-то проник в нашу квартиру. Увидев нас, он испугался и убежал. По пути бедолага налетел на стоявшую у нас на балконе кастрюлю. Мы жили на 4-м или 5-м этаже. Куда он исчез с балкона, мы так и не поняли. Может, пробрался через соседний балкон? Я пошёл к соседу выяснять, что это был за таинственный гость. Сосед пожал плечами, мол, чужих здесь быть не может, и категорически всё отрицал. Управдом тоже никак не отреагировал на это происшествие. Все делали вид, будто ничего не произошло. Но для нас это был травмирующий опыт. Гуне ещё долго после этого снились кошмары. И вскоре мы оттуда съехали назад на Коламбия-Пайк.

Естественно, что я приехал в Вашингтон не с огромной пачкой долларов в кармане. Я ещё даже не получил свою первую зарплату, поэтому одолжил деньги на предметы домашнего обихода, в том числе на покупку автомобиля, в кассе посольства. В то время занимать деньги в учреждении, где ты работаешь, считалось нормальным делом. Я пошёл к бухгалтеру посольства и объяснил, что приехал, чтобы много работать, поэтому попросил кредит на три года. На одолженные деньги я также купил одежду, достойную статуса дипломата. В Вашингтон я прибыл в пиджаке советского пошива и обуви непонятного происхождения. Я приобрёл чёрный элегантный костюм американского производства и джентльменские туфли. Будучи третьим секретарём, я получал 800 долларов в месяц. Из этой зарплаты я каждый месяц возвращал часть занятой суммы в бухгалтерию. Первые три года жена не работала. Только через три года ей удалось устроиться на работу в визовый отдел консульства. Это стало значительным финансовым подспорьем для нашей семьи.

В начале нашей жизни в Вашингтоне, особенно в первые месяцы, мы очень много думали о покупке продуктов. С сегодняшней точки зрения можно сказать, что мы экономили на еде. Дочь Ивета до сих пор помнит, как мы покупали продукты в сети магазинов Safeway. Но даже находясь в режиме экономии, после скудного ассортимента советских продмагов мы наслаждались большим количеством непривычных продуктов. Например, Ивета очень любила замороженный чизкейк. Его нужно было разогреть перед употреблением, и он очень нравился и нам, и нашим гостям. Сейчас этим никого не удивишь, но тогда это казалось деликатесом. Время от времени вместе с семьями друзей мы жарили шашлыки в вашингтонских парках, лепили вкусные гамбургеры. Когда мы наконец смогли себе это позволить, на праздники покупали на рынке живых крабов, которых готовили со специями дома.

В посольстве мы были единственными латышами. Там же работала семья литовцев, с которыми мы подружились. Гуна и Ивета интенсивно пополняли свои знания английского языка. Поначалу у нас не было американских друзей, с которыми можно было бы говорить по-английски, не было вокруг нас и американских детей, потому что Ивета ходила в школу советского посольства, так что ни у меня с Гуной, ни у нашей дочери никаких местных контактов практически не было. Мне приходилось учить язык, смотря телевизор и общаясь в магазинах, кафе и других местах бытового обслуживания. В таких условиях телевизор стал важным элементом личностного роста и пополнения знаний. Конечно, мы также посещали различные общественные места, например концерты. Нам с Гуной и Иветой даже удалось побывать на последнем концерте Элвиса Пресли незадолго до его смерти. Мы часто ходили в кино, чтобы насладиться очередным продуктом американской киноиндустрии. Фильм «Крёстный отец» до сих пор остаётся в памяти. Я также прилипал к телевизору во время выпусков новостей. Интернета не было, и телевидение было одним из ключевых источников общественной информации. Меня интересовали телевизионные новости, по работе я должен был всегда быть в курсе последних событий в США и мире. Всей семьёй мы также смотрели популярные в то время телесериалы «Маленький домик в прериях», «Семейка Брейди» и музыкальное шоу «Сонни и Шер».

В жизни дипломата была одна неотъемлемая бытовая радость – ежегодный отпуск. Если обычным сотрудникам предоставлялось максимум 24 рабочих дня ежегодного оплачиваемого отпуска – неполный месяц или менее четырёх недель, то нам, дипломатам, предоставлялось пять недель. Обычно первые две недели мы проводили у себя в Москве. Потом пару недель проводили в Риге и в деревне – в гостях у родни в Опиньках и Вилянах. Последняя неделя отпуска – опять в Москве. В Риге мы останавливались в гостинице или у друзей, так как своей квартиры у нас там тогда не было.

Мы все с нетерпением ждали ежегодного отпуска, потому что это было единственное время в году, когда мы могли быть на родине. Другие сотрудники посольства также бывали в командировках в Москве между отпусками. Меня в такие командировки не отправляли, потому что особой необходимости не было.

Я начинал свою карьеру в посольстве в качестве третьего секретаря. Позже меня повысили до второго, а затем и первого секретаря.

Первые три года я работал под руководством советника, специалиста по европейским делам Льва Дмитриевича Ильина. Когда я стал первым секретарём, я сам стал начальником небольшого коллектива дипломатов. Мне было поручено руководить сектором социалистических стран из восьми дипломатов.

Стандартный срок зарубежной командировки дипломата составлял четыре года. Этот срок мог быть продлён при наличии оснований для необходимости выполнения соответствующим дипломатом определённых задач. Решение о продлении срока принимал посол. В мае каждого года Добрынин готовил список дипломатов, кому возвращаться в Москву, а кому продолжить работу в посольстве. Когда мой четырёхлетний срок подошёл к концу, Добрынин, рассмотрев этот список, решил оставить меня в Вашингтоне на год, а затем ещё на год.

Не буду судить, почему Добрынин продлевал мне командировку два года подряд. Такие решения обычно не объяснялись. Могу только сказать, что в мои повседневные обязанности входило поддержание регулярных рабочих контактов с руководителем отдела социалистических стран в Госдепе США. Я также часто бывал в Капитолии на заседаниях парламентских комиссий, чтобы послушать дебаты по конкретным вопросам, – например, когда в Конгрессе США рассматривались вопросы американо-чехословацких отношений и т. д. Обычно это были очень откровенные беседы между компетентными участниками дебатов. Я сидел, слушал и записывал. Я выполнял возложенные на меня обязанности в меру своих возможностей. Мы в посольстве с большим уважением относились и к Добрынину, и к Воронцову, и к Бессмертных. Их высоко оценивали не только наши, но и многие иностранные дипломаты и официальные лица США. Лично я находился в тесном контакте с дипломатическими советниками других стран по вопросам, входящим в мою компетенцию. Конечно, приходилось общаться и с руководством в центральном аппарате министерства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод с латинского Т. Бородай.

Вернуться

2

Eižens Počs. Laikmeta krustpunktā: Diplomāta atklāsmes – Rīga: Goldberg Trust, 2025. ISBN 978-9934-8755-0-2.

Вернуться

3

В период с 1802 по 1918 годы эта волость входила в Режицкий (Резекненский) уезд Витебской губернии в составе России. (Примеч. ред.)

Вернуться

4

1934—1940 гг. (Примеч. ред.)

Вернуться

5

Латгальский язык официально считается «разновидностью латышского языка», его диалектом, хотя по мнению учёных-филологов это более древний язык, чем латышский. Сейчас на нём говорят примерно 70% жителей Латгалии, издаются книги и газеты, снимаются фильмы, работает радио и телевидение, но в школах он преподаётся лишь на факультативной основе. В официальном делопроизводстве на всей территории Латвии используется только латышский язык. (Примеч. ред.)

Вернуться

6

Район Риги. (Примеч. ред.)

Вернуться

7

Также изданы в 2001 году в США под названием «In Confidence: Moscow’s Ambassador to Six Cold War Presidents». (Примеч. ред.)

Вернуться