Синтия Кафка
Пусть она вернется

© Charleston, une marque des Éditions Leduc, 2024

© Соколова М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство АЗБУКА®

* * *

Туану, во имя Корсики и любви

«Отсутствие – вещь тяжкая. Тяжелее, чем исчезновение. Потому что про умерших мы знаем, что они не вернутся. В то время как те, кто находится далеко, заставляют нас надеяться».

Филипп Бессон

Пролог

5 октября 2008 года

Я всегда любила все новое.

Начало учебного года, день рождения, первое января.

Эти даты таят в себе возможность изменения привычного порядка.

Поворотные моменты, дающие шанс покончить с прошлым.

Я часто меняла свои увлечения, стиль одежды, друзей.

А потом я встретила Поля.

С ним я забыла прошлое и заглянула в будущее.

Я перешла ему дорогу, устланную добрыми намерениями, и упала.

Сначала попала под его чары, а потом и вовсе забеременела.

Как в сказке.

Только жизнь не заканчивается после хеппи-энда и финальных титров.

Мое падение продолжилось. Я попала в ловушку повседневной рутины, которая вогнала меня в уныние. А если честно – в депрессию.

И даже начало учебного года или новогодние каникулы не помогали мне прийти в себя.

Я плыла по течению.

Вплоть до того дня, когда, чтобы не пропасть окончательно, я сбежала.

Вплоть до того дня, когда я исчезла из своей собственной жизни.

1

15 сентября 2023 года

«Срочные новости. Прошел месяц со дня исчезновения Изабель Досси, но ее семья по-прежнему остается в неведении о том, что с ней стало. Как призналась ее сестра в эфире радио Люксембурга…»

В идеальном мире крышки от контейнеров никогда бы не терялись, шоколад был бы полезен для фигуры, а от подобного сообщения мне не было бы ни холодно ни жарко… К несчастью, я живу не в параллельной вселенной, поэтому всякий раз повторяется одна и та же история. Журналисты вспоминают про исчезновение, и мой разум откатывается на пятнадцать лет назад. Мой мозг – испорченная пластинка, по которой игла проигрывателя неизменно возвращается к одной и той же борозде.

Место, запахи, звуки. Все, что помогло запечатлеть те мгновения в моей памяти навсегда, материализуется в моей голове как по волшебству, хотя больше всего к этому подходит слово расколдовывание.

Тем не менее я все еще чувствую волнение, охватившее меня за мгновение до того, как вся моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Накануне того дня, потрясшего основы моего существования, я осталась ночевать у Тимоте, моего соседа и лучшего друга еще с самого детства. Мы слушали музыку и делились сплетнями из колледжа в соответствии со строгими правилами, которые сами же и придумали. Каждая история, об учителях или учениках, должна была ассоциироваться с конкретной песней. Мы называли это «временем болтовни». И до того как заснуть, я наконец призналась Тиму – я не могла от него ничего скрывать – что я догадалась, какой сюрприз они мне готовили на мое пятнадцатилетие, которое должно было наступить завтра.

– Не спеши, Марго, а то разочаруешься. Я, во всяком случае, не в курсе, – заверил друг, а я, скептически улыбаясь, притворилась, что верю, чтобы он не страдал от чувства вины в момент, когда все заорут «Сюрпри-и-из!»

Я уснула, представляя список приглашенных, торт, украшения, подарок. Если повезет, я, возможно, получу iPod, о котором мечтала. Мама витала в облаках с тех пор, как четыре месяца назад родилась моя сестра, но прежние организационные способности пока сохраняла. Я надеялась, что она не опозорит меня перед друзьями. Ее манера держаться со мной как со взрослой «подругой» раздражала все сильнее. Приходилось лишь надеяться, что она хотя бы в этот раз догадается уйти пораньше.

Если бы я знала…

Светофор загорается желтым. Я торможу, останавливаю машину и стараюсь успокоить судорожное биение сердца. Еще несколько километров, и я смогу спрятаться от воспоминаний в суете настоящей жизни. Сейчас пока я не в силах вырваться из собственных мыслей о 27 сентября 2008 года.

Я проснулась очень рано. Накануне я наелась сладкого, поэтому сна не было уже ни в одном глазу. Тим, раскинувшийся на матрасе в позе морской звезды, блаженно храпел. Я знала его достаточно хорошо, поэтому была уверена, что он не проснется в ближайшие часы.

Я репетировала роль удивленной девушки перед зеркалом, усеянном брызгами зубной пасты, и уже было начала гордиться своим отражением, когда с улицы донеслись громкие голоса. Я сразу узнала голос Дельфины, матери Тимоте, а потом голос моего отца, что показалось мне странным. Обычно в субботу утром он мчался в агентство по прокату автомобилей, где работал директором. Никогда не видела, чтобы он брал выходной, особенно в период наплыва клиентов. Из-за жужжания газонокосилки разобрать отдельные слова было невозможно, и я, заинтересовавшись, подошла к окну. Праздник должен быть совершенно невероятным, чтобы папа ради этого не пошел на работу. Сердце переполняли радость и предвкушение.

Однако мое внимание вдруг привлекла одна незначительная деталь. Голос моего отца, всегда такой уверенный, внезапно задрожал и переполнился беспокойством, которое я уже слышала однажды, когда засунула игрушечную саблю себе в нос. Может быть, у него возникли какие-то проблемы с моим праздничным тортом?

Я сосредоточилась, пытаясь понять, что он говорит. Среди сбивчивых фраз без конца и начала мне послышались неуверенность, беспокойство, упоминание поисков, взволнованных друзей и полиции. Это явно не было похоже на проблемы с праздничным тортом.

А потом имя мамы прозвучало вновь, и не один раз, вместе с другими словами, которые мой мозг в тот момент отказался воспринимать.

Я нажала на смыв унитаза. В ванной комнате все еще пахло туалетной водой «Шалимар», которой Дельфина пользовалась все время, что я ее знаю. Мама же, наоборот, постоянно меняла духи: то это был аромат J’adore «Диор», то Flower «Кензо», а то и Trésor «Ланком»… Она никогда не использовала флаконы полностью, бросала один и начинала другой, как будто мечтала попробовать все возможные и самые невообразимые ароматы.

Заметили ли папа и Дельфина, что я за ними подсматриваю, – вдруг они пытались заставить меня как-то себя выдать?

У меня не было сомнений, что если бы я снова легла спать, то к моменту следующего пробуждения все бы исчезло. И я смогла бы развеять это внезапное черное облако, вернувшись в объятия Морфея. В пятнадцать лет мы кажемся себе взрослыми, но остаемся еще абсолютными детьми.

Я собиралась встать, когда жужжание газонокосилки смолкло. Запах скошенной травы смешался с ароматом духов, и я отчетливо услышала, что мой отец плачет. Дельфина охрипшим голосом произнесла слово, которое, видимо, должно было его утешить, но у меня вызвало тошноту.

Потому что в этот самый момент я осознала, что праздник существовал только в моем воображении, а сюрпризом было исчезновение моей матери.

Я останавливаюсь перед пешеходным переходом, чтобы пропустить двух подростков. Держась за руки, они энергично шагают вперед, и я без труда догадываюсь, что у них на душе. Они явно уверены в том, что будущее принадлежит им. Я тоже была похожа на них, пока мой отец не сообщил о том, что моя мать не вернулась домой еще вечером. Я позабыла даже, какие слова он подобрал для этого… В моем мозгу случилось нечто вроде короткого замыкания. Видимо, чтобы смягчить боль.

Тот день по прошествии времени кажется мне чем-то вроде мрачного спектакля с большим количеством действующих лиц и катастрофическим отсутствием связного текста у главных персонажей.

Селия, моя младшая сестра, радостно агукала в автомобильном кресле, стоявшем прямо на земле, – ей было всего четыре месяца. Ее круглые глаза следили за людьми, которых она раньше никогда не видела, крошечные пальчики стремились ухватить всякого, кто к ней приближался. И никто даже и не подумал, что ей пора сменить памперс, хотя от нее исходил запах, не оставлявший никаких сомнений в размерах катастрофы.

Я наблюдала за возбужденным отцом, похожим на лампочку, которая еще светит, но вот-вот перегорит. Он то и дело беспорядочно размахивал руками, нервно жестикулировал и выдвигал тучу идей и планов по дальнейшим действиям. Иногда папа садился на стул, обхватывал голову руками и невразумительно что-то бормотал, обращаясь сам к себе.

В кухне бабушка, мать моего папы, уже готовила со скорбным видом бутерброды для раздачи соседям – они сформировали отряды и поделили округу на секторы, чтобы прочесать их в ожидании, пока полиция начнет следствие, как надеялся отец. Увы, пока что ничего не было понятно: взрослый человек имеет право уходить, когда ему заблагорассудится, поэтому без веских причин никто открывать дело не собирался.

Я старалась держаться между всех этих людей, бродя от группы к группе, таскалась по комнатам, не зная, чем помочь. Несмотря на явное напряжение, я никак не могла осознать серьезность ситуации. Да, мама не вернулась накануне домой, не забрала Селию из яслей, не предупредила ни о чем и не отвечала на звонки и сообщения, но ведь наверняка этому было вполне адекватное объяснение. Коллега плохо себя почувствовала, и мама вынуждена была немедленно ее заменить. Это вынудило ее отправиться в больницу, из которой никак не получалось дозвониться. Это, конечно, какая-то нелепая случайность, и мы все еще будем над ней смеяться. С ней не могло случиться ничего серьезного. Такое бывает только в новостях или в кино, но никак не в Сен-Максимине, где жили всего две с половиной тысячи человек. Только не в нашем районе и не в нашей семье. Нет. Не с моей матерью. У нее было много недостатков, но от этого она не переставала быть моей матерью. Она не могла пострадать априори. Но почему эта мысль не приходила в голову другим? Неужели они не понимали таких простых вещей?

В царившем хаосе никто не поздравил меня с днем рождения, да и я сама о нем забыла, пока Тимоте не просочился между толпой взрослых. Он схватил меня за руку, чтобы отвести в сторонку, и протянул булочку с изюмом, украшенную свечкой. Из кармана он достал добытую дома зажигалку. Язычок пламени на свечке взвился, как свет надежды в этот черный день.

– Мне кажется, самое время загадать желание, – прошептал он, переминаясь с ноги на ногу.

Сердце забилось чаще. Огонь согревал, успокаивал и, казалось, обнимал все мое существо. Происходящее в других комнатах словно померкло, а я тоже горела. Я пообещала себе, что, если мама вернется, я признаюсь Тиму, что влюблена в него.

Я как раз задувала свечку, когда в гостиную ворвался сосед.

– Поль, мы нашли машину Натали на паркинге на вокзале Крей, – сообщил он. В комнате воцарилось молчание, и все взгляды обратились к нему. Я же смотрела на отца, глаза которого засияли от услышанного.

Эта картина навсегда осталась для меня воплощением надежды. Мое желание должно было вот-вот сбыться, мама была уже на пороге, удивленная всем этим безобразием, а Тим должен был стать первым мальчиком, которого бы я поцеловала – ну, если бы он не был против, конечно. А он хотел этого? Не были ли мы слишком юными для любви на всю жизнь?

Надежда горела всего несколько секунд, а потом взорвалась и растаяла дымкой в воздухе.

– Мы поспрашивали в аэропорту, и кассир рассказал, что видел ее, направлявшуюся к выходу на посадку.

– Не может быть! Он ошибается…

Сосед положил руку на плечо отца в утешение.

– Сочувствую, но он узнал ее по фотографии и заявил, что уверен на все сто процентов. И есть еще кое-что… Дверь машины не была заперта, и мы позволили себе заглянуть в нее. Это лежало на пассажирском сиденье.

И он протянул моему отцу пакет, откуда тот, побледнев, достал упакованный в пластик новенький сияющий iPod.

Мои ноги задрожали так сильно, что мне даже на секунду показалось, что они сейчас сломаются и превратятся в миллиарды осколков прямо на полу гостиной, вместе с остальными частями моего тела. Однако в то же мгновение в мозгу вспыхнула мысль – если это действительно случится, мой отец не переживет. Я зажмурилась и сосчитала в уме: один, два, три. Открыв глаза, я обнаружила себя твердо стоящей на своих двоих, как прежде, и этот простой факт уже был первой победой.

Пока все выдвигали гипотезы, я вытащила Селию из ее люльки, поднялась с ней на второй этаж, чтобы поменять памперс, а затем уложила ее в кроватку и включила успокаивающую музыку. Я сидела с ней, пока она не заснула. Меня поразили ее спокойствие и безмятежность, не вязавшиеся с переполохом внизу. Из комнаты я вышла на цыпочках.

Вернувшись в гостиную, я посмотрела отцу прямо в глаза и сказала то, что до сих пор считаю самой страшной ложью в своей жизни: «Все будет хорошо, папа».

В этот момент я стала несущим столпом нашей семьи, ее опорой.

Ну вот я и припарковалась. Посидела в тишине еще несколько секунд и, чтобы последние клочья воспоминаний выветрились, потрясла головой. Я внимательно рассмотрела себя в зеркальце. Все было как прежде. Я вышла из машины и пошла на успокаивающий запах дома моего детства.

2

После традиционного воскресного обеда я возвращаюсь в тишину моей студии. Наконец-то. Я переехала сюда около года назад, и каждый раз, приходя и закрывая за собой дверь, я испытываю одно и то же чувство удовлетворения. Я у себя дома, и это только мой дом. Крошечный, это да, но очень миленький. Сколоченный из контейнеров, но такой уютный. Я вдыхаю ароматы хлопка и иланг-иланга от свечки, сделанной специально для моего домика. Мне нравится, что моя тихая пристань имеет свой собственный запах. Я лелею свой дом, потому что это мое первое собственное жилье в почти тридцать лет. Злые языки могут сказать, что моя независимость – одна лишь видимость; конечно, ведь домик расположился в глубине сада моего отца – но все-таки я стала до некоторой степени свободнее. Чуточку. А хоть чуточку стать свободнее – это лучше, чем продолжать жить в своей детской.

Тем не менее мне так и не удалось отдалиться от отца. Я почти всю неделю ем у него. Все мои планы прилеплены магнитом к его холодильнику, а поскольку я не проявляла особого интереса к перемене места жительства, моя почта тоже вся пересылалась к папе. С понедельника по пятницу наша жизнь катится как по хорошо смазанной колее. Да и в выходные тоже. Селия, моя младшая сестренка, приезжая из школы, освежает атмосферу в доме. Субботы мы проводим вдвоем. Шопинг, стирка, сериалы… Да неважно что, главное – вместе. А в воскресенье папа приносит жареного цыпленка из магазинчика за углом, и мы обедаем всей семьей – Селия, он и я. После десерта и загрузки посуды в посудомойку я обнимаю сестру так крепко, что она в конце концов просит ее отпустить, а затем мама ее подружки отвозит девочек в лицей. Я прощаюсь с папой, вежливо отказываюсь от предложенных им остатков еды и удаляюсь к себе. Тим не заставляет себя ждать.

Мой отец не слишком навязчив, только очень любит разгадывать головоломки. А еще эти его бесконечные смс с вопросами, вернулась я или нет, хотя ему прекрасно видно в окно, как я вставляю ключ в замочную скважину, возвращаясь домой.

На его вопрос «Все нормально?» я, как всегда, отправляю в ответ эмоджи поднятого большого пальца и прибавляю, что мне повезло не попасть в пробку, а затем бросаю телефон на диван и хватаю пульт. Я не знаю, что выб-рать – приключенческий сериал или романтический фильм, когда звонок прерывает мои колебания. Тимоте втискивает свои метр восемьдесят в мой кукольный домик, даже не дожидаясь, когда я открою дверь нараспашку. Мой лучший друг занимает собой все пространство, и рост тут ни при чем: он заполняет его хорошим настроением и сиянием своей улыбки. В другой жизни он точно был уличным фонарем, но в этой он мой маяк.

Однако главной привычкой Тимоте стало никогда не предупреждать меня перед своим появлением. И хотя его визиты стали частью нашей повседневности, я не могу отказать себе в удовольствии упрекнуть друга.

На самом деле я ворчу лишь для вида, пока он целует меня в макушку. Эту привычку он приобрел в тот же день, когда обнаружил, что в течение всего нескольких недель вытянулся как сорняк на двадцать сантиметров выше меня.

– Ну, надо ж было предупредить.

– Да я же послал почтового голубя с запиской, что скоро буду, ты не получила?

Это замечание вызывает невольную улыбку на моих губах.

– Он, наверное, ломился в другое окно, несчастный, – продолжает Тимоте с наигранным беспокойством.

– О, черт, а не его ли мы съели вместо курицы сегодня на обед?

– Бедный голубь Рауль! Надеюсь, Поль хотя бы подал его с горошком?

И мы смеемся как два подростка, потому что превращаемся в них всякий раз, когда встречаемся.

– Чем бы ты хотел заняться? – спрашиваю я, хотя наше расписание ни разу не менялось с тех пор, как я живу здесь.

– Да я думаю пойти грабануть банк, прыгнуть на тарзанке в пропасть или открыть модный бутик в городе По. Там можно было бы продавать головные уборы, а назвать его «Шапо». Но если ты считаешь, что у меня нереальные запросы, то посмотреть сериал тоже было бы прекрасно.

– Мне больше нравится бутик в городе Мо, продавать там купальники и назвать «Морж». Круто, правда?

– Давай, переезжаем завтра, – соглашается он и бросает взгляд на свой телефон, который разрывается от сообщений.

– Ну если кто-то готов предложить тебе что-то получше, то я не претендую. Можно спокойно поменять планы, о’кей?

Отключив звук, Тим убирает телефон в карман.

– Я планирую развалиться на вот этом диване.

Я сдерживаю вздох.

– Ну, я серьезно… Синди небось мечтает провести выходной с тобой.

– Ты меня выгоняешь?

– Нет, конечно, я просто напоминаю, что тебя ждет кто-то поинтереснее…

– Ты – самая интересная, – возражает Тимоте, и я закатываю глаза. В отличие от меня, Тимоте окружен друзьями, с которыми он занимается всякими экстремальными видами спорта, и уже месяц встречается с новой подружкой, Синди, не сводящей с него преданных глаз. Он не сидит на месте ни секунды. А я наоборот – ужасная занудная домоседка. Но мы можем проводить вместе дни и ночи, и я не исключаю, что во многом это его инициатива. Если бы на свете существовала награда «За верную дружбу», стены квартиры Тимоте были бы увешаны грамотами. И, хотя я стесняюсь ему об этом сказать, я очень благодарна за поддержку, идущую еще с детства. Он – мой глоток воздуха. С ним я ощущаю себя наконец почти свободной и не боюсь его суждений.

Однако меня регулярно мучает одна и та же мысль: а не будет ли ему лучше без меня? А вдруг он тоже об этом думает?

– А вот и закуски! – радостно восклицает Тим при виде салатницы с конфетами и печеньками на столике.

Он перепрыгивает через спинку дивана прямо на подушки и похлопывает по ним, приглашая меня присоединиться.

Я зажигаю свечку и с легким сердцем тоже плюхаюсь на диван.

Первые три серии мы смотрим в молчании. Нам не нужно разговаривать, чтобы чувствовать себя уютно вместе. На мой взгляд, это одно из замечательных преимуществ дружбы – нет нужды судорожно искать тему для беседы. Дружба расслабляет, она не требует подзарядки после встречи – друзьям не нужно притворяться.

Когда стриминговая платформа предлагает перейти к очередной серии, Тим берет пульт и переключает на новости. С серьезным видом он убирает звук и поворачивается ко мне. Я подавляю зевок.

– Ну, ты успокоилась? Надо поговорить.

Мое тело резко сжимается. Я откладываю надкушенную конфету на столик.

– Была спокойна, пока ты не задал этот вопрос. И что случилось?

– Твой день рождения, – заявляет он небрежным тоном. – Через две недели, и я давно хотел тебе сказать, что надо отметить это событие. С нашими.

«Наши» – это его компания, а не моя. Они меня терпят, без всякого сомнения, только потому, что Тим таскает меня за собой как группу поддержки. Я готова иногда проводить вечер с ними, чтобы сделать приятно другу детства. Но праздновать день рождения…

– Без меня, – заявляю я твердо и откусываю конфету, чтобы поставить точку в обсуждении. Но только тот, кто плохо знает Тимоте, решит, что на этом обсуждение вопроса закончилось.

– Ты ничего не поняла, Марго. Без тебя день рождения не имеет смысла. Вдобавок тебе же исполняется тридцать…

Он делает умоляющее лицо, рассчитывая на свою неотразимость, – обычно это срабатывает, но не в этот раз.

– Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу этот день.

– Неправда, ты его любила, тогда, раньше…

Тут он осекается, словно обжегшись, но уже слишком поздно. Мои щеки начинают гореть. Я прямо чувствую, как это «раньше» пульсирует болью. Оно горит светящейся жирной надписью. Раньше. Когда это было, раньше? Раньше я была моложе. Беззаботнее. Будущее представлялось счастливым и беспроблемным, и мне не было страшно стремиться к нему. А сейчас мне кажется, что это было давным-давно. Теперь все надежды умерли и похоронены.

– Ой, извини. Я не хотел…

– Напоминать о плохом? Ну исчезла и исчезла, проехали.

Я произнесла это жестче, чем хотела. Тим повесил голову со скорбным видом.

Конечно, я чувствую себя виноватой, глядя на него, Тимоте этого не заслуживает. Я бы хотела стереть свою первую реакцию, заменить на «хорошо, давай устроим праздник». Даже согласилась заняться чем-нибудь вне зоны моего комфорта, лишь бы он улыбнулся. И больше всего мне хотелось бы, чтобы исчезновение моей матери осталось в прошлом, чтобы она не возвращалась ко мне бумерангом, как только кто-то заговорит о ней, о пропаже или дне рождения. Я бы хотела и правда стать такой равнодушной, но пока только делаю вид. А еще мне ужасно хотелось признаться в этом другу, единственному, кто оставался со мной все эти годы и кто мог бы меня понять. Но я не в силах, особенно сегодня, после того, как утром мой гнев стал сильнее горя. Я твердо решила, что раз мы никто для моей матери, то и она больше для меня не существует.

На мгновение я смыкаю веки и медленно считаю в уме. Один. Два. Три. Этот способ я использую для того, чтобы успокоить навязчивые мысли. Чтобы закопать прошлое как можно глубже и сделать счастливый вид. Словно песня в моем внутреннем плейлисте оказалась вдруг слишком грустной, поэтому я «жму» на следующую и концентрируюсь на друге.

– Знаешь, чего бы я на самом деле хотела на день рождения? – спрашиваю я, изображая радостное настроение в попытке вернуть прежнюю легкость.

Тимоте смотрит на меня с интересом. Мне нужно предложить идею, которая захватила бы и его. Я же его должник. Все годы нашей дружбы 27 сентября он проводил с нами – Селией, папой и мной. Смирялся с днем Тоски, когда я старалась всячески не думать о матери, но каждый мой вздох был для нее, где бы она ни была и что бы ни делала. В этот день не было и минуты, чтобы я не спрашивала себя, помнит ли мама об этой дате, ненавидя ее за все, что она сделала. Все, что она сделала со мной.

– Нет, но сгораю от нетерпения узнать.

Я поворачиваюсь к экрану телевизора, поджав губы и изо всех сил стараясь придумать хоть что-нибудь. По телевизору показывают фильм про альпинистов. А вдруг мне понравилось бы это занятие? Упорно двигаться вперед, преодолевать себя, чтобы забыть, чтобы возродиться. Отбросить страхи в пропасть и оставить на вершине все принципы, что портят мою жизнь. Жить по-настоящему, без страха. Сказать себе, что жизнь одна, и воплотить эту теорию на практике.

Я приставляю палец ко лбу, и Тим копирует мой жест, смеясь.

– Включаешь особый режим?

Он заражает меня своим весельем, и я улыбаюсь. Мой взгляд по-прежнему прикован к экрану, на котором теперь показывают выставку корсиканских художников – я ищу способ окончательного примирения, когда вдруг мое сердце пропускает удар. Нет, даже не так. Оно замирает.

Я падаю в пропасть без дна, мне не за что ухватиться. Завороженно смотрю на экран.

Я только что встретилась взглядом с матерью.

3

Еще с самого исчезновения матери мне часто казалось, особенно в первые годы, что я вижу ее в толпе. Обычно это длилось всего пару секунд. Мое тело дрожало от предчувствия. Чаще всего это была чья-то спина на улице, в очереди в кассу магазина, на рынке у прилавка с цветами, скрючившийся силуэт бездомной женщины возле булочной. Ведь казалось возможным все, что угодно. Она могла быть в любом месте. Однако моя надежда гасла всякий раз, как я встречалась взглядом с вероятной кандидаткой.

Иногда я ощущала болезненный укол, наталкиваясь на ее отражение в зеркалах. «Мы с тобой как точные копии, ты моя мини-версия», – говорила мать с восторгом. Я на самом деле ужасно на нее похожа – тот же нос с горбинкой, те же густые каштановые волосы. Я унаследовала ее пухлые губы, миндалевидные глаза и даже крошечные мочки ушей. Единственное, что у нас было разным – это цвет глаз, поскольку в генетической лотерее я выиграла зеленые радужки отца.

Но на этот раз я видела не себя или незнакомку. Я бы легко отдала руку на отсечение, что на экране было лицо моей матери.

Губы Тимоте движутся, но я напрасно пытаюсь сосредоточиться на его лице, я слышу только ужасный гул в ушах. Как будто рой пчел орудует там отбойными молотками.

Пятнадцать лет назад полиция не нашла достаточно доказательств, чтобы открыть дело, и быстренько пришла к заключению, что моя мать уехала по собственному желанию. Но мы с папой так и не смогли в это поверить. По крайней мере, в первые месяцы. Мой отец, решив во что бы то ни стало выяснить, что случилось, ради нашей семьи, особенно после отказа судьи возбудить дело, обратился в благотворительную ассоциацию по поиску пропавших. Он развешивал объявления о пропаже везде, где только мог.

Это занимало не только его рабочее время, но и все свободные часы. Папа приходил на работу с единственной целью – расклеить фотографии жены и номера телефона на задние стекла сдаваемых в аренду автомобилей. Ему казалось, что чем больше машин будут ехать с этими наклейками, тем больше шансов найти ее. Это все должно было закончиться головокружительным сюжетом о воссоединении на телевидении, типа тех, что показывают в разных популярных телешоу. Но не вышло.

– Марго, не пугай меня, – встревожился Тимоте. – Моргни, скажи хоть что-нибудь! Позвать врача? Папу?

При упоминании об отце я нахожу в себе силы покачать головой. Только не папу. После стольких лет метаний между надеждой и горем, после сплетен и косых взглядов он наконец-то обрел относительный покой, и я не хочу его нарушать.

– Можно мне воды…

Тим тут же бросается в кухню и приносит мне пластиковый стаканчик с водой. Он боится, что у меня будет нервный срыв и я запущу стаканом в стену? Должно быть, у меня совсем безумный вид. Я благодарно киваю и делаю несколько глотков, стараясь привести мысли в порядок. Что же я чувствую, в конце концов? Обиду? Страх? Ненависть? Все вместе по чуть-чуть. Если бы эмоции имели цвет, то чувство, которое я ощущаю, было бы темно-коричневым. Смесь красного гнева, желтой надежды и черной обиды. Вдобавок темно-коричневый явно не самый симпатичный цвет.

На несколько бесконечных секунд в моем домике воцаряется тишина.

У меня такое ощущение, будто я застряла в стиральной машине. Режим тщательной стирки, температура шестьдесят градусов. Замачивание, отжимание. Центрифуга прижимает меня к дивану.

– Как ты себя чувствуешь? Что с тобой?

Мой друг пытается заставить меня говорить, но мне хотелось, чтобы он догадался сам. Может быть, мне показалось и это воображение разыгралось накануне роковой годовщины. Картинка должна заменить слова, и я включаю перемотку. В замедленном темпе проплывают грандиозные панорамы, толпы радостных туристов, лазурные морские волны, улочки очаровательной деревеньки. Когда камера заглядывает в полную книг часовню, я замедляю видео, и мы видим там еще и выставку живописи. Наши глаза впиваются в экран, я нажимаю на паузу. Кровь, тоже темно-коричневая, бежит по моим жилам быстрее, бьется в висках и в запястьях. И я пожираю взглядом картину на экране – на ней изображена моя мать.

Цвет волос немного другой, кожа посмуглела, лицо похудело. Но это не ошибка. Я не могу ошибаться. Не на этот раз.

– Вау… Теперь понятно, – замечает Тимоте, явно тоже потрясенный увиденным.

Никаких «ты уверена» или «ну похожа, да». Он ее узнал, как и я. Мы некоторое время молчим. Когда я вновь решаюсь заговорить, то с трудом узнаю собственный голос.

– Корсика, серьезно? – выдавливаю я с горечью.

Это одно из немногих мест, где никто никогда не видел мою мать. А нам звонили. Люди видели ее в Париже, Марселе, Нанте или Ницце, в поезде или на перроне вокзала. В нескольких местах одновременно, я даже задавалась порой вопросом, не клонировали ли ее. Но ни разу на Корсике.

Мой лучший друг смыкает челюсти, и я вижу, как он пытается сделать бодрый вид.

– Это же только картина, может, ее там никогда и не было.

– Ну и вообще, может, это вовсе не она, – пытаюсь я убедить саму себя, прежде чем снова взглянуть на экран.

Тим секунду колеблется, однако природная непосредственность берет верх.

– Марго, я понимаю, ты не хочешь о ней говорить и все это в прошлом… Но если бы вдруг ты получила возможность проверить, то захотела бы ты?

Я откидываю голову на спинку дивана. После долгих лет жизни без матери, будто ее никогда и не существовало, говорить о ней вслух кажется чем-то противоестественным. Но я все-таки отвечаю:

– Я ведь уже задавала себе этот вопрос миллиард раз, но ответа так и не нашла. Сначала я думала, что да. Желание знать, что случилось, помогало мне в самом начале. Когда мы вообще не знали… ты помнишь.

Тим подбадривает меня улыбкой.

– Тогда я могла бы сочинить полсотни разных историй о том, что с ней случилось и почему мы не смогли ее найти, – замечаю я с горечью, вспомнив бессонные ночи, которые я провела, уставившись в потолок. – Будь уверен, кто-то из «Нетфликс» уже бы нанял меня писать сценарии, если бы получили расшифровку моего мозга.

– В каком жанре?

– Например, она случайно упала в овраг и потеряла память, но, увидев меня, сразу все вспомнила. Или после похищения смогла освободиться от цепей, влекомая одним лишь желанием меня увидеть. Или суперсекретная миссия тайного агента не позволила ей попрощаться со мной, но она думала только обо мне в бункере на другом краю света. Мать всегда была благороднейшей личностью в моих фантазиях и всегда стремилась вернуться ко мне.

Тимоте подсаживается поближе ко мне, и его тепло меня успокаивает.

– Ты никогда об этом не рассказывала… – бормочет он.

Я стараюсь разрядить атмосферу шуткой.

– О, это продлилось всего сто сорок восемь дней…

На его лице недоумение. Шутка не удалась.

Вплоть до того сто сорок восьмого дня я отмечала отсутствие матери на листочке, пряча его под учебниками. Четыре прямых палочки, пятая диагональю перечеркивает первые четыре. Как если бы я оказалась на необитаемом острове. «Исчез один лишь человек – и мир стал безлюден», – писал Ламартин[1], и его цитата казалась мне вдохновленной моей семейной историей.

– Сто сорок восемь дней?

– Пока не пришли из ассоциации.

Я помню, как нас переполнила надежда, а затем сокрушило потрясение, случившееся после. Поначалу волонтерка из Ассоциации по поиску пропавших уговаривала нас теми же фразами, что и полиция: «По французским законам любой взрослый гражданин в здравом уме имеет полное право исчезнуть, а также, если его найдут, отказаться сообщать свое местоположение родственникам». Мне эти заготовленные заранее фразы казались полной абракадаброй. Это же не про нас, это нас не касается? Это же просто такая формулировка? Увы, все оказалось иначе. Закончив свою обязательную часть монолога, она немедленно и резко сорвала утешительную повязку с глаз. Кто-то из ассоциации встретился с моей матерью. Она была жива, здорова, в своем уме, хотя и очень удивлена тем, что ее допрашивали. По словам волонтерки, она сбежала не потому, что «разлюбила» семью, а из-за инстинкта самосохранения. Получалось, что она больше не хотела нас видеть, потому что это было «слишком болезненно для нее». Как будто нам-то это было раз плюнуть, мы-то все это время в носу ковырялись, не зная, чем еще заняться.

– И тогда ты прекратила? – вырывает меня из моих мыслей Тим.

Мне требуется пара секунд, чтобы вспомнить, о чем шла речь. Хочу ли я проверить, действительно ли это она, узнать, где она живет? Ведь за прошедшие пятнадцать лет мать так ни разу и не дала о себе знать.

– Да. В тот день я решила полностью и навсегда вычеркнуть ее из жизни. Волонтерка пыталась нас уговорить подождать, вдруг мать передумает, надо якобы оставить дверь открытой, такие ситуации встречаются, ведь именно женщины в семьях склонны к подобному. Но все было напрасно, я перестала ее воспринимать. Я глубоко зарыла все надежды и сомнения. Будущее в форме вопросительного знака казалось слишком болезненным. То, что мать имела право так просто вычеркнуть нас из своей жизни, при том, что у нас не было никаких прав, кроме как продолжать верить, выглядело бесчеловечным.

После визита волонтерки атмосфера у нас дома изменилась. Ее признание дало начало новой эпохе. Наступили времена, когда после всех переживаний нам осталось только гадать, вернется ли она однажды или мы не увидим ее больше никогда. Это был период упадка, уныния и бесконечных раздумий: что же мы такое совершили, чтобы она захотела сбежать? Мать бросила нас или повседневность, ставшую невыносимой? Хранила ли она какие-то секреты, которые нельзя разглашать, или просто не могла больше нас выносить? Этот период оказался еще хуже предыдущего. Мои оптимистичные утопические сценарии превратились в кошмары, в которых при встрече со мной моя мать, так и не узнав меня, удалялась куда-то вместе с новым семейством.

Хочу ли я пережить подобное в реальности? Нет. Тысячу раз нет.

– Но найдя ее, ты могла бы получить объяснения, – слабо противится Тимоте, будто читая мои мысли.

И он не ошибается. Опыт пятнадцати прошедших лет подсказывает мне, что больше всего на свете я не люблю неведение. Огромные списки вопросов без ответов. Жить в слепоте. А вдруг путешествие по следам портрета с выставки на Корсике могло бы помочь мне узнать правду и обрести наконец покой?

Я поднимаю глаза на Тима, и шепчу:

– Вот чего я хочу на день рождения.

– Чего?

– Правды.

19 февраля 2009 года

Я сижу на парапете, болтая ногами, и, устремив взгляд к горизонту, любуюсь небом – оно играет последними зимними красками в свете погружающегося в волны моря. И вдруг я ощущаю ее в себе, в самой глубине, ту полноту бытия, за которой я так долго гналась. Я нашла свое место. Другого выхода в конечном итоге просто не было. Здесь и сейчас я ощущаю себя полностью собой.

Дрожь пробегает у меня по спине.

Наконец-то я поняла, где мое место.

Все мои блуждания имели на самом деле одну-единственную цель – эту деревеньку на краю обрыва над морем. Этот благословенный уголок, где просто бродить – уже искусство наслаждаться жизнью. Здесь время течет с другой скоростью. Оно не мчится со скоростью секундной стрелки. Его можно ощутить на рассвете, когда солнце выплывает из-за гор, и на закате, когда оно тонет в море. Времена года задают ритм. Летом время растягивается, а зимой, когда кустарник поглощают сумерки, тихо сжимается. Но здесь оно со всеми дружит, успокаивает, утешает, примиряет. Время способно залечить мои раны, исцелить мое прошлое и меня саму.

Когда я приехала сюда пять месяцев назад, то была как пазл, который я все пыталась собрать когда-то. Развалившаяся на тысячу кусочков. Я была никем. И вот я полностью восстановилась.

Благодарить за это я должна Лину – она помогла мне найти себя.

Только она, и только в этом месте обладала способностью меня собрать.

Я слепо доверяла ей с того раза, когда она очень давно спасла меня впервые. С тех пор только Лина способна восстановить стену между мной и моими страданиями. Этот дар связал нас самыми прочными нитями, которые невозможно порвать. Это сильнее любого общения.

Конечно, после стольких лет нам понадобилось некоторое время, чтобы вновь привыкнуть друг к другу, но нам это удалось.

Она встретила меня в огромном доме, угнездившемся в самой верхней части острова, и мы делим его с Жероминой, пожилой женщиной с обветренным лицом. Она зовет ее Бабуля. Она взяла все в свои руки, освободив меня от забот и трудностей. Как сегодня утром, когда неизвестно откуда взявшаяся женщина требовала у меня объяснений по поводу исчезновения. Я впала в ступор, но Лина успокоила и вместо меня ответила на все вопросы. Она меня защитила. И будет защищать всегда, она обещала.

И вот результат – я возродилась. Ушли мучительные мигрени, приковывавшие меня к кровати, груз, давивший на плечи и сжимавший сердце, растворился.

У меня такое чувство, что я сбежала от призраков, гнавшихся за мной по платформе на вокзале, и села в поезд в направлении новой жизни – какая же пришла легкость!

Я чувствую полный покой.

Каждый день я иду куда глаза глядят. Рву цветы, вдыхаю ароматы, впитываю красоту. Здесь никого – за целый день я встречаюсь лишь с собственной тенью.

Красота острова создает вдохновение. Я рисую, пишу ручкой и маслом, вырезаю, клею. Творю.

Не надо больше принимать решения, волноваться о прошлом и будущем. Лина занимается всем тем, что убивало меня. Мне больше не надо заботиться о том, что обо мне подумают. Она всем управляет. А мне надо только быть самой собой, и это свобода. Чудо.

Надо же, достаточно было приехать сюда, чтобы начать жить.

4

Звонок телефона грубо лишает меня последних жалких минуток сна, которые я пыталась урвать у бессонной ночи. На экране светится фото моей сестры. Я резко провожу пальцем по экрану, и мой живот сжимается от тревоги.

– Селия, ты в порядке?

– А что-то случилось? – бурчит она с беззаботностью подростка.

– Сейчас восемь утра. Ты разве не должна сидеть в классе?

– Учитель математики в отъезде, из наших никто не приехал. А ты как?

Мне сразу легче дышать, но в мозгу выскакивает новый повод для стресса. Я вдруг вспоминаю вчерашний вечер с Тимом.

– Нет. Да. Я…

– У тебя такой голос, случилось что?

– Я забронировала два билета на Корсику, – я вздрагиваю, внезапно осознав нелепость ситуации.

Селия изумляется так громко, что у меня дрожат барабанные перепонки.

– Что? Клево! А с кем едешь?

– С Тимом… Летим послезавтра. Я написала в мое агентство, что меня не будет две недели.

– И отлично! Здорово, что ты на это решилась, ты ведь даже носки выбираешь тысячу лет…

– На самом деле не надо было так спешить.

– Как так вообще вышло? Ты была пьяная?

– Да нет, но… я не подумала, как следует. Внезапно поняла, что мне это очень необходимо, но это была ошибка.

– Да почему? Разве отпуск – это плохо?

– Ну это не совсем то, что ты думаешь.

– А что я думаю? – спрашивает Селия. – Погоди-ка… неужели вы с Тимом наконец вместе?

Я ощущаю небольшой укол в области сердца. Раньше, до того как моя мать пропала, я была уверена, что наша дружба превратится в любовь из сказок про фей и принцесс. Но после того рокового дня, когда на мои плечи легли все эти тревоги и заботы, я отодвинула в сторону все юношеские мечты и больше так и не осмелилась в них признаться. И только моя сестра верит, что мы когда-нибудь будем вместе.

– Посмотрим! Ладно. Я тебе сказала, но обещай, что ничего не скажешь папе, пока я его не подготовлю, о’кей?

Сестра клянется, прижав руку к груди, пока я пытаюсь найти подходящие слова.

– Вчера я видела по телевизору одну передачу, кажется, она может помочь напасть на след мамы.

Я вижу, как ее охватывает беспокойство, а ее глаза темнеют.

– Селия?

– Да, слушаю тебя, – бормочет она сквозь зубы.

– Что ты об этом думаешь?

– Честно? Да ничего я не думаю. Это ты с ней жила. А я ее вообще не знаю. Моей мамой стала ты. Если даже ты ее найдешь, мне нечего ей сказать. Для меня она просто фотка, которую забыли в альбоме.

Я закрываю глаза и считаю про себя. Раз, два, три. Что это со мной, в самом деле? С нашей семьей все в порядке. Мы нашли равновесие, пережили горе и, по крайней мере снаружи, выглядим нормально. А эта передача растоптала и поставила под сомнение с таким трудом достигнутое благополучие.

Моя сестра видит, что я расстроилась, и говорит с нежностью:

– Ну прости, я не хотела, чтобы тебе было плохо. Если ты хочешь провести расследование или что-то типа того, давай. О нас с папой не волнуйся, о’кей?

Я сглатываю, не в силах понять, что дальше делать.

– Не извиняйся. Я увлеклась… И в полном ступоре.

На ее очаровательной мордашке расцветает улыбка – как правило, это значит, что у нее родилась идея.

– А ты карту вытянула?

На прошлый Новый год сестра подарила мне набор начинающего оракула «Оракул счастливых дней».

Достаточно вытянуть карту, и ты получишь утешение и поддержку. Я думала, что коробка будет пылиться на полке, однако, вопреки всем ожиданиям, мне понравилось ежедневно предсказывать самой себе будущее. А еще я отправляю прогноз на день рано утром сестре в WhatsApp вместо приветствия. Конечно, это все полная ерунда, но мне плевать. Это словно ежедневое печенье с предсказанием.

– Еще нет, – отвечаю я, заходя на кухню. Прислонив телефон к шаткой опоре в виде чашки, я вытаскиваю карту наугад.

– Ну и?

Я зачитываю надпись:

– «Погружение в прошлое иногда помогает улучшить настоящее».

Мое дыхание прерывается, а сестра восклицает:

– Видишь, это знак! Карты НИКОГДА не ошибаются! А еще ты сможешь побыть наедине с Тимом. Кто знает, вдруг вы наконец поймете, что созданы друг для друга.

– Не говори ерунду, – решительно возражаю я.

– Ну, давай, дай мне помечтать, – настаивает сестренка. – Пляжный песок, сияющий день, признание в любви… Как романтично! Но мне сдается, что папу надо предупредить, что ты уезжаешь. Как ты собираешься ему сказать?

– Не знаю.

После разговора с сестрой я еще пару минут думаю над ее вопросом, когда внезапно получаю смс от Тима: «Ты мне нужна. В 14 в кафе?»

Хотя тон послания самый обычный, я ощущаю в экономии слов некую непривычную серьезность. Остается только ломать голову, что ему понадобилось мне сказать? Вчера, купив во внезапном порыве, больше похожем на помешательство, билеты на самолет, мы обговорили все дела, которые нужно было уладить, какие расследования провести, в какие места съездить. Нам удалось найти адрес выставки в деревне под названием Лури и даже список художников, чьи работы там были выставлены, – место находилось на мысе Корсика. Это уточнение убедило нас, что расследование надо вести в той части острова. Что еще Тим мог обнаружить? Имеет ли это отношение к путешествию? У меня скрутило желудок. Тем не менее я отвечаю бодрым эмоджи, чтобы не выдавать беспокойства.

Легче сказать, чем сделать. Утро заканчивается прокручиванием миллиона сценариев в голове.

Наступает обеденное время. По понедельникам папа не работает, и разогревает к обеду оставшиеся с выходных угощения. Я стучу в дверь и тут же открываю ее. Наши привычки уже давно сложились. Я знаю, где он и чем занят.

Прежде чем переступить порог кабинета отца, я секунду наблюдаю за ним. Он поглощен своим новым пазлом и даже не заметил, как я вошла. Это увлечение помогает ему не падать духом. Когда-то он посмеивался над мамой, которая дарила ему всё новые наборы, но после ее ухода папа погрузился в них со страстью. Наверное, ему казалось, что если сложить все детали пейзажа, то решение придет само собой. Жена вернется, если правильно сложить разбитый на тысячи осколков кусок райского пляжа. Так лихой директор фирмы превратился в депрессивного пазломана.

Он поднял очки на макушку, вокруг которой топорщатся остатки волос. Запущенная борода отросла: папа никогда ее не брил, считая, что и так красивый, и волосы его давно скорее ближе к цвету соли, чем перца. Он начал выглядеть на свой возраст, на пятьдесят два года. При этом выражение лица, наоборот, больше подошло бы ученику начальной школы, старающемуся написать свое имя, не перепутав ни одной буквы. Забавно угадывать все его движения заранее. Я бы деньги поставила, что он проведет рукой по всем деталям, шевеля пальцами и будто притягивая нужный кусочек. Победа. Но это было несложно. Я знаю все о его привычках, манере двигаться, его заиканиях. Как ему нравится снимать ботинки, приходя с работы. Как он сжимает и разжимает губы, прежде чем что-то сказать. Как он цокает языком, когда размышляет.

Я знаю все подробности, поскольку именно я заботилась о папе и все его слабости и уязвимости были у меня перед глазами. Мы узнаем людей только после плотного общения со всеми сторонами их личности. И если кто и страдал, то это именно он.

Помимо груза вины и горя, отцу пришлось вынести все районные сплетни, которые немедленно усадили его на скамью подсудимых. Мы не могли выйти из дома, чтобы за нами не следовали любопытные и осуждающие перешептывания. Взгляды, которыми все смотрели на нас с сестрой, переполняли сочувствие и жалость. «Бедные малышки» – так нас звали отныне. А мой отец, услыхав очередную сплетню, стискивал зубы.

Слухи превращались в досужие разговоры, проникали в отношения, раздувались и искажались. В основе лежала распространенная уверенность, что мамы просто так не исчезают, что мама где-то тут, совсем рядом. В шести футах под землей в укромном уголке нашего сада, среди мусорных завалов, в старой морозилке – версия зависела от рассказчика. Ни одна из них не была ни на чем основана и, конечно, была совершенно бездоказательна, но так устроены люди. Я смогла понять это только позже, когда взглянула на ситуацию со стороны. Когда женщина растворяется где-то в природе, ее партнер немедленно становится мишенью всех указательных пальцев в округе, и в большинстве ситуаций вполне справедливо. Тех, кто готов был поверить, что мой отец был исключением, было совсем немного. Презумпция невиновности хороша в теории, но отнюдь не в крошечном городишке, где ты у всех на виду. Эти переживания заставили нас замкнуться в себе, отказаться от общения со многими, оставив вблизи только тех людей, на которых можно было положиться. Я тоже стала подозрительной, почти дикой. И даже сегодня мне очень трудно доверять людям.

Несмотря ни на что, мы с отцом и сестрой остались очень близки. Вместе мы будто шли в темноте, стремясь найти выключатель и получить немного света.

И я боюсь, что мои слова вновь сгустят тьму.

Папа поднимает голову от пазла, и его лицо озаряет нежная улыбка, когда он видит меня в дверном проеме. Меня накрывает теплая волна любви.

– Как ты, малыш? Уже полдень?

– Да, но не беспокойся, я поздно завтракала и пока не хочу есть.

– Супер, тогда я продолжу.

– А что ты собираешь?

– Озеро Анси[2]. Это так красиво, я покажу, когда закончу.

– А ты там бывал когда-нибудь?

Папа колеблется. Это могло остаться незамеченным, но в его секундном замешательстве скрывается печаль. Мы никуда не выезжали из дома с тех пор, когда я была подростком. В нашей жизни было много нежных и милых событий, мы много смеялись и радовались и совсем не собирались всю оставшуюся жизнь прожить в тоске. Да у нас и не было такой возможности – Селия была прирожденным клоуном и постоянно разряжала атмосферу, веселя всех. Наш отец изобрел для нас другую действительность. Когда сестра была еще совсем девочкой, они провели все лето в палаточном лагере в нашем же саду. Но все остальное время он оставался пленником дома. «А вдруг?» – повторял он постоянно. Папа никогда не уточнял, что имел в виду, но я знала, о чем он говорил. Вдруг зазвонит телефон. И вдруг она вернется. Чтобы не сойти с ума, он стал страстным поклонником пазлов и приверженцем «а вдруг». Однажды, возможно, отец осознал, что пора остановиться, однако привычка стала настолько сильной, что отказаться было уже труднее, чем продолжать.

– Я бы очень хотел, но увы, никогда не был. Но скоро я повешу картину в гостиной и буду любоваться видом каждый день!

Мне становится особенно больно, когда я понимаю, что все места, в которых отец хотел бы побывать, он видел разбитыми на кусочки и собирал их из картона. Я спешу скорее сменить тему.

– А вообще как дела у фанатов пазлов?

Он внезапно краснеет.

– Все хорошо. Только я не смогу поужинать с тобой в четверг. Карин пригласила меня к себе на ужин, она собирается испечь гигантскую пиццу. Но если ты против, я все отменю.

Мне это снится, или он похож на школьника, который идет на первое свидание?

Восемь лет назад, когда у Селии в школе устраивали внеклассные часы, он принес в школу гору коробок с пазлами и провел с ее одноклассниками несколько занятий, показав преимущества подобных игр. Учителю это очень понравилось, и он предложил отцу создать клуб. С тех пор около десятка фанатов собираются каждый вторник и четверг в зале, предоставленном мэрией. Но на этом они не остановились. Ребята раздобыли на блошином рынке огромный пазл, мастодонта из тридцати тысяч кусочков и еще несколько других с изображением диких животных. Все собранные полотна вместе будут длиной около шести метров. Они не стали собирать его, уединившись в своем углу, а позвали школьников и жителей дома престарелых заняться этим всем вместе. Этот амбициозный коллективный проект требует тщательной подготовки, и ею занялась Карин, разведенная пятидесятилетняя женщина, вступившая в их клуб несколько месяцев назад. Она вложила много усилий в проект, и это явно радует моего отца по нескольким причинам.

Папа никогда не встречался с кем-то другим. То ли он ждал жену, то ли ему было настолько стыдно и он ощущал себя таким виноватым, что не мог подумать о ком-то другом. В любом случае всем новым женщинам немедленно сообщали: супруга этого мужчины сбежала, берегитесь! Но Карин, похоже, лишь посмеялась над всеми сплетниками, во всяком случае слухи вдруг прекратились. Очевидно, что я всем сердцем желаю папе наконец обрести счастье.

Я замолкаю, осознав, что если сейчас расскажу ему о матери и о моем решении отправиться на поиски, то это может свести на нет все достигнутые результаты. Станет ли он ужинать с Карин, если я сообщу ему о своем открытии и планах? Нет. Определенно, это плохая идея.

5

К условленному часу я отправляюсь в кофейню в торговом центре. Она служит нам с Тимом штаб-квартирой с тех пор, как он работает в этом районе. В последние годы открылось множество баров с куда более уютной атмосферой, но мне дороги наши привычки. Я в целом люблю, чтобы мое окружение было стабильным, сделанным на века. Чтобы ничего не менялось, ну или хотя бы менялось не слишком быстро. В этих созданных мной ритуалах я нахожу покой. Вставать по утрам в одно и то же время. Проводить несколько спокойных минут за чаем, слушая подкасты, записывать статистические данные или странные факты, тоже тайное удовольствие. Бегать по дорожке в спортклубе. Прыскать ровно две капли одних и тех же, еще со времен подросткового возраста, духов за ушами. Обедать с папой. Искать ежедневно в толпе знакомые лица, не пытаясь узнать, кто они, – мне достаточно просто знать, что эти люди где-то рядом. Например, булочник, на ногах с шести утра, жизнерадостно разговаривает тем же голосом, что и ведущий новостей, повышая интонацию к концу фразы.

Определенно, мне уже не меньше тысячи лет.

Тимоте сидит за столиком с чашкой моего любимого ройбуша.

Увидев меня, друг привстает, целует меня в лоб и вновь садится, опустив глаза в чашку. Выражение его лица не обещает ничего хорошего.

– Ну что, ты не сможешь поехать со мной на Корсику? – выпаливаю я, усаживаясь.

Он поднимает удивленный взгляд.

– Конечно, я еду. Утром я поговорил с Антуаном и Жофреем, они возьмут фирму на себя. Мне нужно будет только иногда отвечать на письма.

Я не смогла доучиться до конца и начала подрабатывать на временных должностях сразу после экзаменов на бакалавра. А вот Тимоте нашел работу мечты. Еще подростком познакомившись с созданной в Японии концепцией интеллектуальных игр в формате эскейп-рум[3], он решил, что если он не импортирует их немедленно во Францию, то кто-нибудь непременно это сделает в ближайшем будущем. Он сделал все возможное, съездил в Польшу, где протестировал игру на себе, тусовался на разных форумах, придумывая новые сценарии. Сегодня его предприятие на пике популярности, у них три игровых зала с прекрасным дизайном, и все это не только потому, что я помогаю ему прочесывать блошиные рынки в поисках идеальных деталей для оформления игр.

– А Синди, она не будет волноваться? Ты поговорил с ней?

Тим делает неопределенный жест рукой.

– Не переживай.

– Хорошо. Ну и что тогда за проблема? Мне показалось, что ты меня вызвал не просто так?

– Ну… поскольку я тебя знаю как свои пять пальцев, то подумал, что, купив билеты на самолет, ты можешь взвесить все за и против и в итоге передумать.

– Нет, отнюдь, я …

– Марго, я не прав?

Я поднимаю глаза к небу и признаюсь в своих сомнениях:

– На самом деле я не подумала о двух вещах. Очень заманчиво стать настоящими детективами, но ничто не подтверждает, что это и вправду она. Я слушала подкаст, в котором рассказывали, какие бывают на свете совпадения, так что это может быть просто двойник!

На лице Тима играет насмешливая улыбка. Он постоянно надо мной подшучивает, считая, что я коллекционирую дурацкие истории, в точности как некоторые собирают марки или сплетни.

– Все-таки такое маловероятно.

– Ну, предположим, это не так, сдаюсь. Но даже если это она, нет никаких гарантий, что она живет именно на Корсике. Лететь на самолете, преодолеть километры и ничего не найти будет для меня так же мучительно, как когда я поняла, что надеяться не на что. Не уверена, что смогу выдержать это еще раз.

– На этот раз мы вместе. Даже если наше расследование никуда нас не приведет, мы сможем насладиться прекрасной погодой.

На моем лице читается сомнение.

– Но я боюсь… что мы ее найдем и она не захочет со мной говорить. Возможно, не стоит тревожить прошлое, чтобы не создавать проблемы в будущем, тебе не кажется?

– Именно. Чтобы отмести эти возражения я тебя, как ты выразилась, и «вызвал». Чтобы познакомить тебя с кем-то, кто поступил так же… как твоя мать.

– Прости?

Я почувствовала, как вся кровь отхлынула от моего лица. Руки внезапно тяжелеют, кажется, они весят тонну.

– Я подумал, что перед нашим отъездом эта встреча может тебя заинтересовать.

– Заинтересовать?

– Послушай, до вчерашнего дня ты вообще отказывалась говорить о своей матери, и я соблюдал наш негласный договор. Но в новых условиях, я подумал, что вместо того, чтобы сразу открыть ящик Пандоры, лучше поговорить об этом откровенно.

– Прижав меня к стенке?

– А ты бы пришла по своей воле?

Один-ноль в его пользу. Я взвешиваю все за и против. Правильно ли будет встретиться с этой женщиной, если я хочу отправиться по следам моей матери? Не могу понять, стоит ли игра свеч.

– Откуда ты ее знаешь?

Тим прикрывает на секунду глаза, и мне кажется, что он хочет соврать. Хотя ответ кажется вполне разумным:

– Она работает в коммерческом центре, мы постоянно пересекаемся.

– И она согласна поговорить со мной наедине?

– Я рассказал ей твою историю в общих чертах и признался, что мы как раз на перепутье. Она рассказывает о своем исчезновении совершенно открыто, поэтому беседа с ней может быть полезной для тебя.

Чем я, в конце концов, рискую? Если мне станет тяжело, я могу просто закончить разговор, и все.

Придя к этому решению, я вижу женщину, которая приближается к нам, и еле успеваю расслабить мышцы лица, чтобы выдавить из себя подобие кривой улыбки.

– Тимоте, я так рада тебя видеть. А вы, должно быть, Марго? Очень приятно.

У нее крепкое рукопожатие. О, и мои руки могут двигаться, уже хорошая новость.

Женщина в самом элегантном возрасте, около сорока, милое и приветливое лицо внушает доверие.

Я заставляю себя дышать спокойно и размеренно. Раз, два, три.

– Марго, познакомься с Мари-Лин, – представляет ее Тимоте, и вид у него взволнованный.

– Не как Мэрилин Монро, – смеется она, присаживаясь за столик. – Как Мари-Жаклин, так не слишком по-американски звучит, немножко даже как на воскресной мессе, но меня все переспрашивают.

– У Мари-Лин киоск с бижутерией напротив кафе, – поясняет мой друг. – Она вернулась восемь лет назад, после трех лет отсутствия.

Мари-Лин хихикает, как будто он остроумно пошутил.

– Вас не было три года, вы осознаете это? Для каникул как-то долго!

Мне нравится его манера разряжать обстановку, попытки облегчить мое состояние, но теперь, когда она сидит напротив, я предпочитаю сжечь мосты:

– Что побудило вас уехать? Кто-то или что-то?

Выражение лица Мари-Лин становится серьезным.

– Я сама, только сама. Я растерялась, не могла больше выносить саму себя, выбрала путь, который вел в никуда, и задыхалась. И тут я почувствовала, как будто меня что-то притягивает. Такое влечение может ощутить всякий, как будто вы за рулем автомобиля и вас невыносимо тянет свернуть, понимаете?

Мы кивнули, пристально следя за ее губами, а она продолжила:

– Исследования показали важность подобных побуждений, поскольку они позволяют нашему мозгу избавиться от страхов. В случае, если мы его не слушаем. Но я не только ощутила его, я ему подчинилась и уехала.

Эта фраза болезненно отзывается во мне. Страх, что существует некий ген бегства, возглавляет список моих самых тайных опасений. Страхи вполне естественны, как и большинство наших побуждений. Но иногда за ними следуют поступки. Почему? И как избежать этого?

– И как вы решились?

– Я думаю, что потребность была сильнее моей воли. Чтобы представить это себе наглядно, вообразите, что погружаетесь в воду на дно бассейна. И вдруг вам не хватает воздуха. Единственное, что можно сделать, чтобы не утонуть – это оттолкнуться ногами ото дна, сделать рывок и всплыть на поверхность. Чтобы, наконец, глотнуть воздуха. Исчезнуть – на первый взгляд, это нечто подобное.

– А вы думали об этом раньше?

– Ну как все, наверное, но никогда не пыталась сделать. Вплоть до той – бог знает которой – ссоры с моим парнем, которая и стала причиной побега. Но потребность исчезнуть пришла не оттуда. На самом деле у меня накопилось столько невысказанного стресса и разочарований, что чаша переполнилась.

– Ну да, неважно, эта ссора или следующая, итог один, – перебивает ее Тим.

– Именно. Хотя сначала я этого и не осознавала, но в моем уходе никто не был виноват, я ушла по своей воле, сама. Я чувствовала себя выдохшейся, подавленной, неспособной установить правильную дистанцию с другими людьми. Казалось, что в новом месте мне будет проще взять судьбу в свои руки. Однако все это мне удалось проанализировать только позднее, когда я вернулась и заплатила серьезную сумму психологу, – шутит она.

Мои пальцы разорвали салфетку, лежащую на столе, и даже мой отец уже не смог бы собрать ее обратно. Каждое слово, произнесенное женщиной, я пытаюсь примерить на свою мать, хотя между ними нет ничего общего. Всякая история и всякая боль уникальны. И каждое прошлое тоже. Как это было у моей матери? Я с ужасом понимаю, что понятия не имею. Когда мы знаем людей с рождения, то не интересуемся их прошлым, поскольку важно только настоящее. Но моя мать к моменту моего рождения была уже взрослой, я наверняка пропустила несколько лет.

Не задумываясь, я задаю вопрос, который вертится у меня на языке:

– Что заставило вас вернуться?

Взгляд Мари-Лин устремляется куда-то на паркинг за окном кафе, а затем вновь возвращается ко мне.

– Я скажу сейчас ужасную банальность, но сбежать проще всего. Это можно сделать по щелчку пальцев и дает огромное облегчение. Ты уверен, что это другие исчезли. Все становится простым или кажется таковым, потому что мозг избавился от ответственности. Но потом ты приходишь к выводу, что здесь или где-то еще все то же самое. И когда наконец приходит осознание, что лучшее решение – это вернуться, тут-то и подстерегают трудности. Самое тяжелое – это появиться вновь на глазах тех, кто тебя знает. Хотя мне очень хотелось назад, возвращение стало шагом в действительность, к моим ошибкам и упущениям. Нужно было извиниться перед близкими, которых я ранила. Объяснить мое отсутствие. Признаться казалось мне невозможным. Даже думать об этом было болезненно. А сделать? Вот почему многие не решаются, даже если чувствуют себя погрязшими в собственной лжи.

Она косится на Тимоте, как будто в поисках его одобрения.

– И как же вы все-таки вернулись?

– Я не вернулась по собственной воле, – кривится она. – Я сделала так, чтобы меня нашли. Я забралась не слишком далеко, на самом деле всего лишь в Бове, затерялась в городе побольше. Вместо того чтобы спрятаться, я, наоборот, всячески себя демонстрировала. Это выглядело слегка нарциссично, но мне хотелось, чтобы меня начали искать. Позволить им найти меня означало, что они хотели меня вернуть, и это меняло контекст происходящего.

Мари-Лин замолкает, покраснев. Она смотрит на часы, потом на Тимоте.

– Мне очень жаль, но пора идти. Я счастлива была с тобой познакомиться, Марго. Надеюсь, что ты рано или поздно найдешь объяснение, почему твоя мама исчезла.

– Спасибо вам, – пытаюсь сказать я, но она уже ушла.

Я плыву в ватной тишине. Признания Мари-Лин меня потрясли, но главный вывод, который я сделала, был в той самой фразе, так зацепившей меня. Позволить им найти меня означало, что они хотели, чтобы я вернулась, и это меняло все.

Мне внезапно сдавливает горло. А вдруг моя мать все эти годы ждет, когда мы ее найдем, а мы-то думали, что она не хочет, чтобы мы ее обнаружили?

5 октября 2009 года

Церковный колокол бьет по ушам. Громкие голоса раздаются в переулке. Вдалеке лает собака. Жизнь прокладывает себе путь посредством громких звуков. Кошмар, в который я периодически погружаюсь, исчезает, как волна, намочившая пляж. В это неуловимое мгновение между сном и явью моя память оживает. Год назад я покинула свою жизнь. Мою великую любовь. Моих дорогих девочек. Мой дом. Мою личность. Искали ли они меня?

Что случилось? Я помню лишь немногое. Я могла бы, конечно, восстановить воспоминания, но потеря памяти предотвращает возвращение к одним и тем же мучениям. Очевидно, и мне ли это не знать, что мы ничего не забываем; просто больше не вспоминаем об этом, и все. Но все-таки я думаю, что мне надо выдавить из себя слова, хотя бы на бумаге, чтобы освободиться.

Мирное существование, которое я создала сама себе близ Поля и Марго, разбилось вдребезги во время родов. После того как Селию извлекли из моего чрева, во мне вновь поселился ком ярости. Сжатая спираль распрямилась и взорвала меня, расчленила, разодрала на куски.

Повседневность показалась еще более удушающей, чем когда-либо. Я сражалась за право быть собой, женщиной, которую любил Поль, мамой моим дочкам… потратив все силы на эту единственную цель. Но оно давило все сильнее, пока не разбудило где-то глубоко у меня внутри те самые силы. Вместе с ними пришли бессонница, мигрень, смута в душе, периоды утраты рассудка.

Тысячу раз я пыталась произнести слова, которые позволили бы, может быть, понять этот морок, который одолевал меня, эти картины из прошлого, постоянно всплывавшие в памяти и мучившие меня. И тысячу раз я так и не смогла решиться, мне не хватило смелости. Слова приклеивались к нёбу, создавая во рту вкус жеваной бумаги, и я их проглатывала. Я потеряла покой и аппетит.

И потом этот торговый центр, как пункт отправления, точка невозврата.

Мое отражение в витрине, мой образ напротив манекена. И я перепутала, кто есть кто. Оба неподвижные, мрачные, уже мертвые.

Черные мысли полезли со всех сторон. Тьма почти меня поглотила, но тут в конце длинного мрачного туннеля зажглась светящаяся точка, и оттуда раздался успокаивающий голос: «Беги. Уходи не оборачиваясь».

Трусость, эгоизм? Глупость, безумие? Или способ ухватиться за последнюю ниточку, которая все еще удерживала меня в жизни, шанс вырваться из гибельного кокона, этой удавки, что душила меня заживо?

Я послушалась. И сбежала.

Быстрее. Еще быстрее. У меня было чувство, будто кто-то, кто был мной, но не до конца, завладел рулем моей машины и взял контроль над моей жизнью. Она была сильнее и управляла всем. А я сама была слабой, разбитой, и могла только подчиняться. Она была свободой, а я хотела быть на нее похожей. И так, вместе, мы доехали до вокзала.

Сесть в поезд. Смотреть, как пейзаж за окном и моя жизнь на полной скорости удаляются от меня. Выйти. Пересесть на другую ветку. Замести следы так, чтобы самой не помнить. Растечься. Забыть. Черная дыра.

Наконец, я добралась до нужной гавани. И смогла все забыть.

И все еще могу. Надо забыть. Чтобы прекратились кошмары. Если я скажу об этом Лине, то она поможет.

6

«Будь архитектором своего будущего».

Эта цитата с моей утренней карты – полная ерунда, но она вдруг подбодрила меня перед надвигающимся днем. Если честно, я бы предпочла совет по управлению стрессом. Я так боялась опоздать, что мы приехали в аэропорт Орли за два с половиной часа до посадки. Тим, конечно, не упустил случая посмеяться надо мной, но его присутствие меня успокаивает. Найти правильную стойку регистрации, получить посадочный, распечатать бирку для чемодана… Я задумалась, не бывает ли, чтобы кто-то отказался от полета из-за множества обязательных этапов. Тем не менее наши карты уже на столе. Резиновая лента транспортера утащила наши вещи, и нам осталось подождать только объявления выхода на посадку. Тим пользуется свободной минуткой, чтобы купить газету, а я наблюдаю за суетой вокруг и убеждаю себя, что в моем возрасте ни разу не летать на самолете не только позорище, но и логическое следствие исчезновения моей матери.

Когда я была моложе, у меня было много разных проектов, однако школьные каникулы были важным периодом для агентства по аренде автомобилей моего отца, поэтому занята в те времена была и моя мать. Ребенком я была уверена, что она работает в магазине велосипедов – мама постоянно повторяла, что «заснула прямо на руле», хотя на самом деле была лишь временным работником. Как и я сама. Я поняла это внезапно. Удивительно, как я не замечала этого раньше? Когда меня спрашивают, почему я не стремлюсь ни к чему иному, отвечаю, что, несмотря на мою любовь к порядку, временная работа меня не смущает. Там понятные условия. Приходишь, делаешь все, за что тебе платят, и идешь домой. Нет никакого испытательного срока, не надо вливаться в коллектив, никакой ответственности. Если бы меня вдруг одолело невыносимое желание открыть вагончик с сосисками в тесте, то это не нарушило бы ничьих планов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Альфонс Мари Луи де Пра де Ламартин – один из крупнейших поэтов французского романтизма. Известен также как прозаик, историк, публицист, политический деятель.

Вернуться

2

Второе по величине озеро во Франции.

Вернуться

3

Эскейп-рум, или квест в реальности, – это интеллектуальная игра, в ней игроков запирают в помещении, из которого они должны выбраться за определенное время, находя предметы и решая головоломки. Различают классические, детективные и хоррор-квесты.

Вернуться