Профиль польки
Алла Соколовская

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

Название этой книги придумал мой сын.

Ему она и посвящается.

© Алла Соколовская, 2025

ISBN 978-5-0067-0740-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Стихи на бегу

Раннее

На гальке распластано тело,
треплет волосы тёплый ветер,
и мне нет никакого дела,
до того, что случилось на свете.

Что ты снова ушёл, не простившись,
и прислал смешное посланье,
а по небу звезда, скатившись,
не исполнила вновь желанье.

Хорошо, что любые одежды
можно снять и на камни бросить,
дышит море, суля надежду,
я с собою возьму его в осень.

И когда посыпятся разом
дождь и снег из разбитой копилки,
море будет зелёным глазом
мне подмигивать из бутылки.

«Сегодня влага слишком золотая…»

Сегодня влага слишком золотая,
сегодня море ласковым щенком
мне пальцы рук, младенчески играя,
своим солёным лижет языком.

Ещё вчера всё чёрное от гнева,
так било море пенным кулаком,
что, охнув, опрокидывалось небо,
прикрывшись стаей низких облаков.

И вот любуйтесь – вымытое утро,
и как бы в оправданье злых страстей,
вдруг розовым блеснуло перламутром
морское диво из морских сетей.

Она лежала влажной полумаской,
прижавшись краем к жёлтому песку,
вдыхая жар и выдыхая сказку,
подобно заповедному цветку.

И истомившись от дневного зноя,
мои ладони затворив, как ставни,
выбалтывала шёпотом прибоя
морские сплетни и морские тайны.

Начало

Протиснулось утро в балконную дверь,
от нового дня никуда нам не деться,
с тех пор, как случился так жданный апрель,
язык поднимает не птичий, а детский.

Они ещё схожи в своём естестве,
одна пуповина, что скрученной жилкой
привязана к воздуху, солнцу, траве,
но вскоре, сойдясь у последней развилки,

они разойдутся, и птичий язык
продолжит облёт кругового пространства,
а детский, наверное, слишком велик
для просто скитаний и длительных
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀странствий

по белому свету, но это потом,
когда удивление сменится жаждой
к познанью, когда камертон
уже не поможет настроить бумажный

оркестр из детских мелодий, где слёз
басовые звуки сменяются флейтой
немого восторга застывших стрекоз
и шумом дождя из пластмассовой лейки.

Покуда мальчишечка свой грузовик
способен качать и баюкать, как куклу,
ему незнакомы границы любви,
ведущие сквозь города, переулки.

Там бродит не просто знакомый язык,
покинувший кокон былого единства,
оформившись в речь и впитав не азы,
а самую суть, глубину материнства.

Как мы без-граничны лет до двадцати,
а дальше – свобода бумажного змея,
пыль сотен дорог, уместившись в горсти,
опять приведёт в тень той первой аллеи,

где в кронах, тревожа непрочный уют,
запутались звуки мелодий бумажных.
Как птиц неизменно всё тянет на юг,
так мы возвратимся к себе хоть однажды.

«В нас ожиданье вечностью кричит…»

В нас ожиданье вечностью кричит,
порой лишая жалких крох покоя,
бросает истомленною рукою
злословья бесполезные ключи.

И в злых словах есть отзвуки любви,
когда молчанья восковые крылья
вдруг прорывают пелену бессилья
и падают. Но только позови —

вся горечь слов опустится на дно,
впитав в себя язык непониманья,
злословие перетечёт в признанье,
разбавив многословием вино,

что выпьется за сброшенную кладь,
надежда – неотвязчивый попутчик,
и будет голос опыта так скучен,
покажется, что больше не разъять.

Но как зерно, посаженное в срок,
ещё совсем не признак урожая,
так вечно только то, что ускользает,
и истинно лишь то, что между строк.

«Зима, зажав ладонями виски…»

Зима, зажав ладонями виски,
стояла в сиротливом запустеньи,
на всём печать и злости, и смиренья,
и вековечной тянущей тоски.

Так начинался этот Новый год,
перетащив из прошлого желанья,
полночное заветное гаданье
едва ли обновленье принесёт.

Но выпало иное Рождество,
в нём вещий сон, как маятник, качнуло,
так в воздухе безумие сверкнуло,
и слово древнее явилось – волшебство.

Всё это сумасшествие приняв,
как данность замолчавшего рассудка,
какие странные заканчивались сутки,
из рук привычки выдернув меня.

Я удержать за край её хочу,
всей плотью скучной трезвости внимаю,
но тянет, тянет… пальцы разжимаю,
и вниз скользя, вдруг чувствую – лечу.

Короткая встреча

И день затихал на чужом берегу,
а двое случайных, почти незнакомых,
стояли в подтаявшем зимнем снегу,
совсем ненадолго уехав из дома.

Стояли, смеялись, а ветер качал
заснеженно-белый мороженый куст:
– Ты будешь несчастна, – вдруг тихо сказал,
в ответ же услышал беспечное: – Пусть.

Как будто капризное – Я так хочу!
Но в сущности бегство от скудости дней.
И на обаяние, как на свечу,
горящую для одиноких теней.

«Душно… Тяжкая дремота …»

Душно… Тяжкая дремота —
слабое отдохновенье.
Сон – извечная охота
за своей иль чьей-то тенью.
Проборматывая вызов
и взрываясь безголосо,
сновиденье – вечный выбор
меж былинкой и колоссом.
Между страстью и рассудком
грань реальности так зыбка,
что спохватишься лишь утром,
в зеркале поймав улыбку,
предназначенную другу,
наяву совсем чужому…
Может, сон – не вязкость круга,
а, скорей, уход из дома,
где ни толка и ни прока,
лишь обязанности скука.
Разум – вечная морока,
а всего важнее руки,
что дыханием согреты
перед самым пробужденьем…
Отчужденье – область света,
ночью – правда сновидений.

Тоска по началу ХХ века

Который год подряд живу я ожиданьи,
выстраивая в ряд событий ход земной,
и мучают меня мои воспоминанья,
о том, что никогда и не было со мной.

Я вспоминаю дом, в котором не жила я,
портреты на стене, которых не найду.
Я вспоминаю год, где я ещё живая,
и забываю век, в котором я уйду.

Я помню всей душой, и нервами, и кожей
прикосновенье рук к несбывшимся мечтам.
Я слышу чей-то всхлип и хриплое: «О, боже» —
спасибо говорю несказанным словам.

Когда-нибудь потом я вспомню всё, что было,
с тобою и со мной, и с нами, но теперь,
что выпало не мне – лишь это не забыла,
да дом, в который я не открывала дверь.

Письма издалека

1

Ты прав, расставание – это дорога,
дорога – движенье, где точка отрыва
так явно размыта, где след от порога
почти неизбежно приводит к обрыву.

Ты прав, оторваться – не значит отринуть
всё то, что слагало мозаику роста,
но слишком мешает болячка разрыва,
и пальцы, как в детстве, сдирают коросту

не в силах терпеть надоедливость зуда,
и красным сочит из-под розовой кожи
наивное: – Я никогда не забуду.
Печальное эхо вдогонку: – Я тоже.

Наивность отъезда в сумятице сборов,
печаль от предчувствия скорой потери.
Ты прав, бесполезны любые укоры,
коль каждый в свои устремляется двери,

в свои коридоры, ведущие мимо
того, кто застыл на знакомом перроне,
в руках замирает клубочек незримый,
пока его кто-то один не уронит.

И силы поднять его больше не будет,
придавлены бытом, как скверной погодой.
Ты прав, мы обычные смертные люди,
а время уходит, уходит, уходит,

вливается в воды спокойного Стикса,
неужто, вцепившись в свой простенький посох,
при жизни труднее простить, чем
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀проститься?
Мне грустно, мой милый, наивный философ.

Так что ж остаётся? Терпеть и судачить,
надеясь уже не на случай – на чудо!
Надсадный ноябрь всё плачет и плачет,
смешав и свои и людские причуды.

2

Как ты живёшь в незримом далеке?
Как трудится? Больные всё болеют?
А вон вдали заманчиво белеет
тот самый парус на большой реке.

А, может, в море, там, где небосвод
сливается с морской голубизною.
Ах, если бы на острова с тобою,
за острова, за край, за поворот

земли, на перекресток Сен-Дени
тобой так нелюбимого Парижа,
который я, наверно, не увижу…
Вернёмся в Новый свет. Златые дни

проводишь исключительно в больницах?
В своих блужданьях по чужой стране
ты одинок по-прежнему? В вине
по-прежнему нет истины? Девицы

толпой не осаждают твой порог?
Иль ты всё так же строг, как бюргер прусский,
твердящий скучно… как это по-русски?
Э… целомудрие не есть большой порок.

Я знаю, дружба прежде, чем любовь,
я помню – поцелуй спустя полгода,
но вечная безоблачность погоды
порой изрядно портит нашу кровь.

Ну, как избита рифма – прошлый век:
кровь, вновь, любовь – затёртые напевы,
простительные, разве, старой деве.
Прощай, далёкий-близкий человек.

Через Атлантику бессмысленно кричать
свои неясные от недосказанности глоссы,
я задаю дурацкие вопросы,
чтобы в конце концов не замолчать.

3

Мы вновь сегодня вспомнили тебя,
заговорив о голливудской скуке,
ещё любя, но больше не любя,
сращенья нить не вынесла разлуки.

Елозя о цементные края
стены между двумя кусками суши,
нить перетёрлась… Новая семья
и там и тут поистрепала души.

Лицо меняло время, а мечты,
что стали тленом, сам переиначил.
И даже голос – наш глубокий тыл —
чужой артикуляцией захвачен.

Звезда вдали, на грани пустоты,
лишь детское «хочу» сменил на «надо»,
погасла. Бледный свет от той звезды
почти совсем неразличаем взглядом,

упёртым тут в словесное бытьё,
а там – в нутро разворочённой плоти.
Жизнь разошлась на наше и твоё,
отъединив реальность от утопий.

Насмешлива гримаса перемен,
и неизбежность здесь не оправданье,
виной не очертанья новых стен,
а мнимая всесильность расстоянья.

Теперь я знаю, точка не в конце
пути, что пресечёт гранитный камень,
она незримо проступает на лице,
когда ещё касаешься губами

любимых черт. Но скрытое табу
уже скрепило будущие раны.
Тогда желание меняет на судьбу
неведомый шарманщик с обезьяной.

4

Я буду знать, что где-то ты живёшь,
смирившись с пустотою расставанья,
что ты ложишься утром и встаёшь
почти что за полночь. Капризы расстоянья

не могут помешать. Я буду знать,
что где-то ты молчишь за чашкой чая,
и бабочка погибшая есть знак,
мне кажется, знак этого молчанья.

Я буду знать, что где-то есть трава
тебе знакомая, деревья и дороги.
Наверно, я бываю не права,
но не правы бывают даже боги.

Сравненье глупо, а любовь глуха
к тому, что называется рассудком,
отсюда резкость прозы и стиха,
я буду знать, что только через сутки

прочтёшь ты беспощадные слова,
на них единым звуком не ответив.
В покое нас оставила молва
давным-давно, а мы же всё как дети.

В обидах, в выяснении причин
того, что не вернуть и не исправить.
Я буду точно знать, о чём молчишь,
и это знанье будет нами править.

Мы примем всё, но где-то в глубине
навеки обожённого сосуда,
я буду знать, что изредка, во сне,
ты станешь мне являться ниоткуда.

Нащупав лёгкие, летящие шаги
доисторических разломов и смещений,
услышу тихое, знакомое: – Беги
ко мне, по краю сонных искривлений.

«Останемся. Пусть этот дивный бред…»

Останемся. Пусть этот дивный бред
затянется до будущей субботы,
и мне не надобно иной заботы,
как видеть этот загородный свет.

И чувствовать дыхание снегов
без примеси чахоточных окраин.
Как мил твой сонный взгляд и как забавен
язык, ещё в плену бессвязных снов.

Нам своеволье будет зачтено
в какой-нибудь графе: обед голодным!
Останемся. И мы почти свободны,
как птицы, что стучатся к нам в окно.

А неизбежность возвращенья пусть
повременит, запутавшись в сугробе,
и нас ещё успеет по дороге
догнать всё обнимающая грусть.

Не горе, не тоска, а грусть часов,
украденных из расписанья быта.
Останемся! И фальшь почти забыта.
Останемся! И время на засов.

Стемнело быстро. – Ну-ка, посвети.
Машина завелась с пол-оборота.
Мы двинулись. Меж фальшью и свободой
стояло безнадёжное – Почти.

«Даже не верится, что на свете бывают дожди…»

Даже не верится, что на свете бывают дожди,
тихого первенца, что тёплая ночь принесла,
слушаю музыку однообразную. Так жужжит
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀пчела,
так один исступлённо просит – не уходи —
того, кто спешит проститься, ибо уже предел.
Так выбирают птицы единственный свой
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀маршрут,
так, в общем, схоже родятся люди, потом
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀умрут.
Так не манит нагота многочисленных тел
на пляже, в бане, да мало ли где ещё.
Схожесть строенья частей навевает скуку.
К чёрту скопище рук, ведь целуешь руку,
тайну содержат одни глаза и одно плечо.
А дождь за окном по-прежнему шелестит,
робко касаясь листьев, стволов и стен.
Музыка однообразная, взявшая душу в плен.
И луна, даром, что выше дождя, блестит
жёлтой отмытой плошкой над головой
и путь освещает тому, кто спешит домой,
где рыжий младенец в кроватке своей не спит,
слушая музыку однообразную,
а дождь всё стучит, стучит…

Двое

Они стояли и смотрели
на осыпающийся лес,
скрипели ржавые качели,
размазанная синь небес
была недвижна и печальна,
на лошади вокруг пруда
детей катали. В самом дальнем
углу был лай собак. Вода,
свинцовые раскинув руки,
ловила жёлтую блесну.
Он думал, что глаза разлуки
имеют ту же желтизну.
Осенний день спешащей сводней
стекал с опущенных ресниц.
Она подумала: «Сегодня
мир вывернулся из границ
уютно-бытового круга,
а вслух: – Как солнечно, тепло…
Мы… слишком проросли друг в друга…", —
но шёпот ветром отнесло.
И было в сущности неважно,
кто уходил, к кому, зачем,
влекомый столь понятной жаждой
и ожиданьем перемен.
И как же не хотелось верить,
что поиск призрачной мечты
в конце концов откроет двери
в покои прежней пустоты.

Где тащится волчонком скука,
привычный обходя уклад,
где так же безнадёжно руки
опущены. И тот же взгляд —
такой недвижный и печальный,
как синь размазанных небес.
…На лошади вокруг пруда
детей катали. В самом дальнем
углу был лай собак. Вода…

Попытка философствования на прогулке

Как оторваться от годов,
влекущих в тёмные провалы
небытия и вечных снов,
как сделать так, чтоб этот малый
отрезок пыльного пути,
доставшийся от поколений,
перемахнуть – не проползти,
оставив медленное тленье
без радостного – обладать!
Вид дряхлой плоти не досаду
внушает – ужас, и вода
уж не смывает мрак распада.
Но как, при трезвости сознанья,
всё же отречься наперёд
от собственного обладанья
тот осенью, что ноябрём
вердикт подпишет календарный
о приближении зимы,
пусть нелюбимой. Благодарны
мы ей за встречу. До весны
осталось несколько мгновений.
Как отказаться от щедрот
таких живых прикосновений
к живому телу. И полет
в любые дали и просторы
без возвращения – ничто!
Без счастья не бывает горя…
«…Послушай, застегни пальто,
простудишься». – И твои губы
коснулись глаз моих и щёк,
и отложив набросок грубый,
я тихо молвила: «Ещё».

Больничное

Казалось, никуда не деться
телу, уставшему в борьбе,
хотелось просто разреветься
от бедной жалости к себе.

Склонялась белая фигурка,
больные прогоняя сны.
Жизнь показалась вдруг Снегуркой,
вступившей в царствие весны.

Палата медленно качалась,
дрожали стены и полы,
душа отчаянно цеплялась
за самый краешек иглы.

В больничных окнах небо стыло,
холодным брызгало дождем,
как будто в чувство приводило
не выдержавший боли дом.

«Хочу в свой сон, где ты опять со мной…»

Хочу в свой сон, где ты опять со мной,
где можно прикоснуться к сонным векам,
к сухим губам, как будто это зной
их иссушил в тоске по человеку,
которым всё насытиться невмочь,
хотя он рядом – можно прикоснуться,
обнять, прижаться, просто улыбнуться
на тихий взгляд, но некому помочь
приблизить расстоянье, отменить
разлуку, стоит только мне проснуться…
Лишь сон в ладони вкладывает нить
Ариадны, чтобы я могла вернуться
туда, где бродит тень моя и ты
пытаешься её догнать напрасно,
растерянно ища среди толпы,
текущей мимо боли безучастно.
Мой странный, мой немыслимый двойник,
я вновь тебя коснусь, когда случится
сон упросить… И снова повторится
тот вечер, помнишь? Но едва возник
из сонной мглы луч первого сознанья,
нить обрывается, и это миг прощанья.
Я вновь твоим отсутствием больна,
в плену капризного, единственного сна.

«Эта московская погода…»

Эта московская погода
совсем измучила меня,
как заклинание полгода
просить: огня, огня, огня!

Уехать бы куда-то к морю,
где солнце, пляжи, свитера,
давно изъеденные молью,
но утомляет и жара.

Вон островочек – дивный-дивный
вдали от пыльных городов,
но субтропические ливни
ничуть не лучше холодов.

В пустыне сухо. Слишком даже,
ах, перемётная сума,
но одинаковость пейзажа
в конце концов сведет с ума.

Куда ж податься пилигриму,
в какие ринуться края?
В Нью-Йорка блеск? в провалы Рима?
Неважно, был бы ты да я.

Москва не входит в золотое
кольцо пристанищ мировых,
но сумрак вечного покоя
лежит вообще вне сфер земных.

И спор пустой: где лучше, хуже
листвой осенней облетит.
Дымок костров всё уже, уже,
и ветер злей в окно стучит.

Эта московская погода
вконец измучила меня…

Ремонт

Раскосость скул ненового жилища,
пристанища – на время, навсегда?
Напоминает заспанные лица,
что по утрам садятся в поезда,
везущие к казённому закуту,
где бабочкой пришпилен, как в раю,
портрет семьи – иллюзия уюта
у бедного терпенья на краю.
Желанье обновленья достаёт
кисть, краски, шпатель и бумагу,
слой быта от холстины отстаёт,
пропитанный обжитой душной влагой
дыхания, сплетённых жарких тел,
распластанных по всей горизонтали.
Есть у любой безмерности предел,
и нерв тревожит даже тень детали,
подробности, изученной насквозь,
лишённой и цены и назначенья.
Здесь всё уже сбылось иль не сбылось,
и потому дрожь от прикосновенья
не замечаешь больше на стене,
раскосость выправлялась постепенно,
но отчего-то грустно было мне
смотреть на исчезающее тленье.

Теперь опять всё это обживать,
и ждать, когда углы затянет пылью,
когда опять начнёт скрипеть кровать,
и сознавать, что этот скрип отныне
останется с тобою до конца,
покой вещей уже не потревожить,
и профиль вновь раскосого лица
на собственный твой станет так похожий.

«Пока внутри не задрожит…»

Пока внутри не задрожит
та жилка, что зовём любовью,
мы верим глупому присловью,
мол, слюбится потом. Ведь жизнь
считается весьма скупой
на ранящие насмерть встречи,
которым не нужны предтечи,
их называем мы судьбой.
Но, боже правый, как мелки
мечты, приправленные ленью,
нас выдает не говоренье,
а дрожь отдёрнутой руки.
Неузнаванье отомстит
пустой оконною глазницей,
лишь тень мелькнёт той вещей птицы,
оставив пёрышко в горсти,
что будет век дразнить: – Лови!
Прапамяти осколок мутный
вдруг озаряя сном минутным —
забытым обликом любви.

Из цикла «После…»

После концерта

Нет, это не умрёт. Серебряные струны
спустились к выходу, прильнувши к позвонкам.
Снег в морось перетёк, и сделались угрюмы
углы домов ещё до третьего звонка.
Был голос одинок. И в замершем пространстве,
боясь его спугнуть, сидели чуть дыша,
а после по Москве брели как иностранцы,
а впрочем, не числом огорчена душа.
А тем, что этот миг всё реже повторяем,
уходят ангелы, забрав с собой рожок,
и мы глядим им вслед, пока не замолкает
последний вздох, и звук, даже не звук – звучок.
А дальше – тишина. Ах, принц, ты всё
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀устроил,
чтобы не встать в конец цепи бредущих
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀вспять.
Но мы пока живём, нас, слава богу, двое,
а значит, есть, мой друг, с кем слушать
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀и молчать.

После Шагала

Взлетевший от отчаянья… В пыли
оставив вечных кур, собак и прочих
домашних тварей, на исходе ночи
ты всё же оторвался от земли.

С её замызганным, застиранным бельём
в черте оседлости – имперские задворки,
что вскоре, разлетевшись на осколки,
всё иссекут в отечестве твоём.

И вот почти столетие твой взгляд,
как взгляд звезды, достигнувшей сознанья.
Мы видим то, что видел ты: дрожанье
свечей в ногах покойника… Сидят

на крыше кот, петух, их тени и
скрипач растрёпанный со старой скрипкой,
что провожает странною улыбкой
отлёт души в безвластие стихий.

Туда же, убегая от обид,
метнулись двое – там тепло и пища.
Дым от трубы убогого жилища,
обнявший спутницу, скажи, куда летит?

Задравши головы, коровы и волы
следили за летящем в небе платьем,
протяжный звук вплетался в те объятья,
и свадебные корчились столы.

Но ты, увы, спустился вниз, и холст
подставил грудь кроваво-чёрным пятнам,
палитра превратилась в некий знак нам,
который нас почти достигнул… Мост —

даже не мост, но узенький мосток,
где не толпой, а только в одиночку
достигнуть можно той заветной точки,
с которой виден Запад и Восток.

Твои часы с единственным крылом
подёрнуты истёртой амальгамой.
А вдруг… (и тянет заглянуть за раму)
крыло второе тихо отросло.

После Парижа

Парижский вечер огибал стволы
каштанов с облетевшими свечами,
таких огромных, что, казалось, мы
не вынесем их мощных крон и сами

рассыплемся листвой по площадям,
раскатимся горошиной по скверам,
а ближе к ночи старый Нотр-Дам
нас поприветствует улыбкою химеров.

Почудится, что именно для них,
всё помнящих, испанская баллада,
горбун к цыганке с нежностью приник,
и больше ничего ему не надо.

А нам? Что надо нам от этих стен,
обсмотренных, обснятых до икоты?
Но купол так немыслимо синел,
что пропадала всякая охота

искать ответы. Просто приходить
по своды с иудейскими царями,
приткнуться рядом, что-то говорить,
следить, как солнце красными краями

зацепится за шпиль, за угол, за
витражный свет, невидимый снаружи.
И образы встают, как образа,
Собор воображению послушен.

А гитарист играл всё и играл,
и равнодушно принимая плату,
перелагал божественный хорал
на уличный язык, на простоватый.

Парижский вечер русскую хандру
впитал в себя, как дождевую влагу,
и нам её вернул, а поутру
простился с нами Нотр-Дам… Бумаге

отныне наслаждаться Риволи,
вдыхая запах роскоши и лоска.
Мы шли с тобой по ней или не шли? —
с щенячьей радостью московского подростка.

После спектакля

Оксане Мысиной

и Катерине Ивановне Мармеладовой

Не то, чтоб жить, а и смотреть невмочь
на ужас подступающего бреда.
Всё бросить бы, сбежать куда-то прочь.
Но как же дети? – дети просят хлеба.
Да и куда? Побег на пристяжных
за страстной романтической любовью
уже закончился проклятием родных,
теперь любовь отхаркивает с кровью.
К. И. гнетут дырявые чулки
не тем, что пропиты несчастным
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀оборванцем,
а тем, что тот не тронул башмаки.
И это логика? Да, логика дворянства.
Мытьё белья, рубах в чужом углу,
почти приняв лохмотья и объедки,
вдруг, опершись на грязную метлу,
– Пся крев, – по-польски восклицает едко.
Французский клёкот мечется в клети:
смотрите, и гордыня тоже просит.
Всё отдала. – Ну что ж, тогда лети!
Но как же дети? – Их Игрок не бросит.
Тогда лечу! Как лестница крута,
прими, Господь, истерзанную душу.
В Его зрачках восстала красота,
которую чахотке не разрушить.
Спектакль окончен. – Милые мои,
вот и меня коснулось это счастье!
На нас глядит безумная К.И.,
благодаря за слёзы и участье.

После фильма

Мосты чужого округа… затих
её жарою истомлённый голос,
а может, не жарою… тонкий волос
предчувствия уже связал двоих.
Жара была лишь обрамленьем, лишь
холодным душем и стаканом чая
со льдом, они её не замечали,
и первый вечер тронул спины крыш.
Ещё была возможность избежать
большого счастья и большой печали,
но слишком выразительно молчали
мосты чужого округа… опять
звенели травы, платье трепеща
(в провинции простые носят платья),
как будто знало: сутки до объятий,
и полтора до горького «Прощай».
Так побеждает жертвенность, семья,
которая ни в чем не виновата.
Что остаётся в памяти? Закаты,
жарою истомлённая земля.
А завтра дождь прокатится стеной,
промокший, обездоленный навеки,
он провожал глазами человека,
он увозил любимую с собой.

* * *

Давно забытые мечты
накрыли с головой внезапно,
я побрела путём обратным,
припомнив на ходу черты

друзей, в провинциальной мгле
потерянных невозвратимо,
как опыт первого интима
в своей безгрешной наготе.

И что же вышло из затей,
отмеченных непостоянством?
Постигнуть глубину пространства
казалось проще, чем взлететь.

Казалось, несколько шагов
нас отделяют от успеха,
увы, никто не слышал смеха
с Олимпа ветреных богов.

Итак, пасьянс: время – мечта
сойдётся ль, нет, уже едино…
Но взгляд отыскивает сына
с такой же родинкой у рта.

Актрисе

Оставлена… страдательный залог,
прошедшее в унылом настоящем.
Распались крик на звук, слово на слог
и явь на сон уснувших и неспящих.
В усталом забытьи припухших век
рождается не-мой кинематограф.
Брели два человека… человек
один другого целовал… Автограф
на бледных, чуть обветренных губах,
как роспись в память о заглавной роли
отыгранной, но горестное: Ах! —
услышали лишь близкие партнёры.
Был режиссёр талантлив и умен,
как всякий увлечённый вновь художник,
курился лёгкий дым от тех имен,
что брошены на жертвенный треножник.
Чего? Характера, искусства, ремесла,
мешающих подножное с высоким?
Ты всё-таки уснула, ты спала
сном бесконечно тихим и глубоким.
И в том, как проникала тишина
сквозь поры влажной и согретой кожи,
предчувствовалась поздняя весна,
залог освобождения, быть может?

«Дождь в феврале – такая же нелепость…»

Дождь в феврале – такая же нелепость,
как снег в июне, голод в изобилье,
как неприступная – в руинах – крепость,
как первая любовь, что позабыли.

И странно ждать от выпавшей разлуки
той остроты, что мучила вначале,
ведь, удаляясь, затихают звуки,
и горше не становятся печали.

Всё раздарив, не сетуют на бедность,
меч вынутый уже не вложишь в ножны.
Что впереди? – сплошная неизбежность,
а за спиною жизнь… И всё же, всё же…

Дождь в феврале, наверное, нелепо,
но коль природа, прячась за ошибку,
из года в год нас удивляет этим,
быть может, здесь представлена попытка

разнообразить наши дни и чувства,
чуть искривив привычный лик событий.
Нелепости – вот пища для искусства,
витая связка бытия и быта.

И если боль от выпавшей разлуки,
чем дальше, тем острее и сильней,
то это значит, возвращая звуки,
февральский дождь накрапывает в ней.

«Затем и говорю, что скрыто слишком много…»

Затем и говорю, что скрыто слишком много,
и радуюсь тому, что ветрено дитя.
Я не уверена, что эта жизнь от Бога,
коль можно отобрать её шутя.

Затем и шепоток, что боязно поверить
в то, что придёт она, с косою и в плаще.
Закроет зренье, слух, потом все окна, двери,
я не уверена, что это смерть вообще.

Затем и образа, чтоб примирить в сознанье
мгновенье здесь и вечность где-то там.
Я не уверена, что прав вон тот державный
перст, указующий куда-то к облакам.

Действительность груба, грядущее во мраке,
уверенность в пределах простоты:
я верю в шум дождя, свист птицы, лай собаки,
в то, что в моей судьбе уже случился ты.

Всё остальное блажь и детские забавы,
на золотом крыльце ни слуг и ни царей,
да и само крыльцо всё дальше уплывает,
в реально-призрачной подсветке фонарей.

«Мой милый, долгие невстречи…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀В.С.

Мой милый, долгие невстречи
порой напоминают мне
оплывшие напрасно свечи
при непогашенной луне.
Нетерпеливость ожиданья,
заранее дугою бровь
восторга, разочарованья?
Ну что ж, увидимся, изволь.
Но к счастью мы забронзовели,
всяк о своём и о себе,
мы две прямые параллели,
но ведь зачем-то же судьбе
понадобилось нас столкнуть и
не на минуту – на года.
– Не терпится дойти до сути?
– Да, нет… – Уверена? – Ну, да,
желательно понять, чей подчерк
в том незаконченном письме
выводит нервно: «Что ты хочешь?»
– К кому вопрос, к себе, ко мне?
– К двоим… Ирония – кольчуга,
не так ли, вечный пилигрим?
Слова ложились: друг, подруга,
кем-то любимая, любим.
И всё-таки, всё может статься,
не даст капризная звезда
нам окончательно расстаться:
– Как думаешь? – Уверен! – Да?

Шуточное

Десятилетний сын пришёл домой очень грустный. – Что с тобой? – спросила мама. Сын заплакал: – Я потерял подарок, который приготовил тебе на 8 Марта. – А что это было? И сын, всхлипнув, пробормотал: – Кольцо с бриллиантами.

Стекляшки были польщены,
что от незнания инфанта
из побрякушек в бриллианты
так щедро переведены.

О, этот день, как судный день,
опять подкрался незаметно,
и он стоит, бренча монетой,
перед витриною как пень.

Ну что, Марину де Бурбон?
Шанель? Но, боже мой, какой?
Ну, в смысле номера… Седьмой?
Что, лучше пятый? А Дюпон?

За сколько? Я не зря в душе
так недолюбливал французов,
их правильно побил Кутузов…
А вечер близится уже.

Меха? – зачем они весной?
кольца и перстни? – буржуазно,
к тому ж привычка так заразна.
Меня заждался ангел мой.

Конечно, он принёс букет.
Ну что ж, мимоза так мимоза.
Как там у классика… Ведь роза
пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет.

Ромео под любым названьем был бы
тем верхом сов… Что? Где ужин?
Что ты сипишь, ты не простужен?
Несу, мой щедрый господин.

В бокалах плещется вино,
обычай соблюдён, и ладно,
в конце концов и то отрадно,
что рыцарю не всё равно

как встретит этот странный день
его возлюбленная дама.
Сегодня так красива мама…
Сверкнули «брюлики», и тень

легла на детскую кровать,
все счастливы и все довольны.
И чувством гордости исполнен,
ребёнок начал засыпать.

«Метель. Озябшее стекло…»

Метель. Озябшее стекло,
фактура занавески узкой,
слиянье музыки и слов.
Здесь вызывающе по-русски
звучат аккорды, голоса,
с московским сглатываньем гласных.
Грустны еврейские глаза,
хоть всё звучит «нет, не напрасно…».
Метель. И конус фонарей
прошит насквозь белёсой ниткой,
поди попробуй, отогрей
в веках застывшую улыбку,
похожую, скорей, на тик
от безысходности вопросов.
Пылят дороги. Дураки
всё так же склёвывают просо
на тех дорогах… тишина
и равнодушная природа.
В отдышанный глазок окна
почти не разглядеть народа.
Метель. В исходе и в волжбе
увязло русское еврейство,
в своей, да и в чужой судьбе,
верша и ожидая действа.

Семейное

1

Никак не проснуться, хоть утренний свет
уже заползает под сонные веки,
на кухне горланят мои человеки,
собака скребётся у двери… – Привет! —

весёлые нотки, – и рыжий школяр
мне сок притащил, чтоб загладить
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀провинность,
как всё покрывает мальчишья игривость,
и я принимаю оранжевый дар.

Хоть вновь будут ссоры, обиды и плач,
докучливость дрязг воспитанья и долга,
пока рядом запах от детской футболки,
постой-ка на лестнице, время-палач.

2

Конечно, от былых страстей
ядро осталось – сердцевина,
но в идеале только вина
чем старше, тем они ценней.

Ведь дважды в реку не войти,
и дрожь былых прикосновений
возможно пережить лишь с теми,
кто будет после на пути.

Но вот болезнь, да просто ход
не тормозящей колесницы,
змеёю из пустой глазницы
вдруг одиночество вползет,

свернётся рядом, теребя
край ещё помнящей одежды,
преображённой в саван снежный.
– Зачем мне дальше без тебя?

Так перейдёт в конце концов
страсть тела в грусть воспоминаний,
что станут в сущности не нами,
в пруд памяти швырнув кольцо.

Уход

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Сестре

Прощение, как высохший листок,
застывший в ожиданьи непогоды.
Кто виноват? Наверное, никто.
За что простить? За тяготы ухода.

Одежда брошена, уходишь налегке,
стерев со щёк солёные разводы,
кольцо с твоей руки в моей руке,
сквозняк всё отменяющей свободы

уносит боль, и стыд, и жуткий страх
бессонного ночного осознанья
того, что жизнь стекает на глазах
в бездонную воронку мирозданья.

Прости – и взмах нездешнего плаща
подвёл черту под призрачной надеждой.
Последний ком и тихое: «Прощай»,
едва ли нужное навек закрытым веждам.

Поэту

Сравнимый разве с горбуном,
покорно тянущим уродство,
так глубоко твое сиротство
в противоборстве с языком,

который требует строку,
строка – размера и созвучий,
твой стих истерзан и измучен,
как и положено стиху.

Весь век обыденность влача,
ты ждешь лишь одного мгновенья,
когда едва заметной тенью
вдруг выступит из-за плеча

знакомый профиль: два крыла,
уложенных между лопаток,
ты будешь нездоров до Святок
или до Пасхи, и игла,

царапая разлом души,
помчится по бумажным свиткам,
каким же будут пережитком
нестёртые карандаши.

Но легкокрылая сестра
не житель в доме – только гостья,
и ты спускаешься с помоста,
игра окончена. Пора.

И онемевший твой хорей
в разочарованном блокноте
на прерванной споткнувшись ноте,
едва расслышит скрип дверей.

«Тебе – над бытом и над миром…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Л. Б.

Тебе – над бытом и над миром
плывущей с отрешённым взглядом,
и не желающей сражаться
за высший замысел творца.
И сотворившая кумира
лишь одного из тех, кто рядом,
к которому плечом прижаться,
чтоб замереть так до конца.
Сменив столицу на столицу
затем, что тягостны истоки,
ты веришь каждому растенью,
пробившемуся из земли.
Пейзаж закончен, если птица,
поймав воздушные потоки,
над отцветающей сиренью
начертит собственный свой лик.
И в мнимом хаосе рисунка
такая глубина и ясность,
что неподвластны человеку
при изощренности ума.
И пусть хоть вытянется в струнку,
пускай взлетит, но всё напрасно,
в своём стремлении к успеху
он не подарок, а тесьма.

Всё так. Но только близоруких,
недальновидных, злых и резких
вдруг тянет попросить подмоги
у пятипалого цветка.
В сирень мы погружаем руки,
разыскивая эту редкость,
и тот рисунок птицы ль, Бога
забьётся жилкой у виска.

«Уже рождались люди до меня…»

Уже рождались люди до меня
с азартом гончим к речевой работе,
судьбу благословляя и кляня,
на самой низкой и высокой ноте.
Уже ощупан каждый закуток
уставшей, замусоленной планеты,
глупцу давно подбросили платок,
и расплатилась женщина за это.
Коварство и любовь – вот две баржи,
что тянут за собою все сюжеты,
и сколько крови пролили ножи
на рубища и царские манжеты.
А смерть, смотрящая из каждого угла,
описанная до последней точки,
Иван Ильич о самый край стола
уже ударился… и злые коготочки
вцепились в плоть, хоть хочется чаи
ещё гонять под жёлтым абажуром,
и строить планы зряшные свои
по поводу карьеры ли, амуров.
Всё сказано: о детстве, о грибах,
о сумерках, о мерзостях холеры,
о яблоках антоновских, о снах,
о пустоте безверия, о вере
поэтов, сластолюбцев и скопцов,
фанатиков с горящими устами,
слепец который век ведёт слепцов,
всё стонущих: «Мы сиры, мы устали…»,
и всё бредущих… – валятся в быльё,
куда и зрячим ухнуться однажды.
– Так как же жажда слова? – А её
ты утоляешь, как любую жажду.
– Писанием? – Конечно, ветер тих,
над тем лишь, кто сомнением изглодан,
направь свой робкий, выношенный стих
в компанию таких же утлых лодок.
Пускай себе плывут вдоль берегов,
на мелководье тоже что-то бьётся.
А глубина… курчавый мавр смеётся —
до вечности осталось шесть шагов.

«Боли не было, было желанье боли…»

Боли не было, было желанье боли,
желанье выбору придать горький привкус,
выбор предельно прост – свобода взамен
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ неволи,
желанье боли пришло позднее, великий искус,
вечный соблазн: возлюбить болезни,
выдавать за истину то, что спорно,
и чем очевиднее, тем бесполезней,
доказывать, что чёрное было чёрным,
а белое белым намного раньше,
воображение вскачь помчалось,
так биография усложняется фальшью,
и уже не понять – болело или казалось.
Вспоминались губы, ненужные целые годы,
и первый жар когда-то близкого тела,
каждый жил своими долгами, своей погодой,
а кажется, душа только любить хотела,
а чудится, было совсем ничего не надо —
ни денег, ни славы, ни сладких песен,
лишь был бы тот, кто далёко, рядом…
Так мир реальности становится тесен.
Подмена заметна прочим, но слепа куница,
хоть пытается догнать того самого зверя,
что зовётся прошлым… Стерпит страница,
впитав мёртвые страсти и живые потери.

Одиночество – мемуарист неважный,
так пробуждается желанье любви и боли.
И жизнь – оглядываясь – проживается
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ дважды,
второй раз богаче, не в чувствах – в слове.

«Я не прощаюсь, даже уходя…»

Я не прощаюсь, даже уходя,
но оставляю образы как символ
незримого присутствия. Так сильно
под вечер пахнет море, и следят
глаза за чайкой машинально, что
скользит одна по краю побережья,
в скольженьи замечается небрежность
всевластия над воздухом. Никто
не может отменить стихийный жест
крыла, и я завидую стихии,
зову тебя с собой хотя б в стихи и…
где и целую молча. Cкоро шесть
утра, сегодня ночь без сна,
и мой маршрут, что проложила птица.
Меня, быть может, и не ждёт столица,
но в ней есть ты у тёмного окна.

«А голос прежний… время истекло…»

⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ А.Б.

А голос прежний… время истекло,
не зацепив натруженной гортани,
согреет первомайское тепло
остуженную землю под ногами.

Всё поменялось: облик и страна,
пейзаж и фонетические стычки,
а голос неизменен, как весна,
как въевшиеся детские привычки.

Ах, праздники – общественный разброд,
их побоку, когда б не День рожденья,
ты незаметно перебрался вброд
туда, где начинается старенье.

От круглой даты ёжится. – Уже?
две трети прожилось и отыгралось?
И вспоминается бродячий тот сюжет,
как кожа от желаний всё сжималась,

всё скручивалась, корчилась – рука
пугалась даже крошечного жеста.
Смотри, плывут по небу облака,
одни на всех, с отливом старой жести.

Вертлявой белке: – Тише, провода!
Под взглядом и твоим и объектива
уже не приземлиться никогда,
и всё сильнее манит перспектива,

прямая линия, изгиб и светотень
сужающихся арок и проёмов,
в зрачках кошачьих утренняя лень
переплелась с ажурностью балконов.

Желанье наблюдать: – Лоскут – замри!
Мир стоит не сочувствия, но взгляда,
глаз, объектива: – Облака, смотри! —
покуда жизнь не втиснулась в ограду.

Чем дальше, тем отчетливей: судьба
есть то, что выбираешь добровольно.
Стремится под знамёна голытьба,
а мы в себя уходим, нам довольно.

«Национальные традиции гнетут…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Саше Клюкину

Национальные традиции гнетут,
их соблюдение для печени опасно,
но есть свои, которые прекрасны
не только тем, что очень много пьют.
Как каждый год природа ждёт весну,
меняя зябкий день на полдень жаркий,
так мы, прижавши скромные подарки,
идём на День рожденья к Клюкину.
Пока идём, беседуем о том,
что в постоянстве есть намек на вечность.
– А если, скажем, – начинает он,
забыв про мою детскую беспечность:
– я предложил бы побывать в Клину,
или умчаться в древнюю Элладу?
– Конечно, нам туда бы тоже надо,
но мы на День рожденья к Клюкину.
– А если мы окажемся в плену
cвоих болячек, старых или новых?
– Не задавай вопросов бестолковых,
ползем на День рожденья к Клюкину.
– А если я когда-нибудь усну
тем сном, откуда нет уже исхода?
– Я и тогда припомню время года,
когда ходили в гости к Клюкину.
Вот этим-то она и хороша,
традиция не общая, а наша.
Круг избранных, а в середине Саша,
главенствуй, неспокойная душа.
День твой сегодня – рюмочку плесни,
Продолжишь завтра ропот и сомненья.
Вы, верно, ждёте рифму «в День рожденья»?
Как там у Пушкина… ну да, да, да, возьми!

Перечитывая позднего Бунина

Ученичество – это повод,
тонкий щит от дурной молвы,
голод творчества – тоже голод,
но страшней голод поздней любви.
Острой бритвой полоска света,
ученица, в ночи застыв,
ждёт мужчину, а не поэта,
но поэт, отболев, отлюбив,
всё опишет: и как смотрела
без стесненья в окно луна,
и как жгло молодое тело
в лунном мареве, как бледна
была тонкая кисть… в колени
принимала горящий лоб,
и сплетались, слипались тени,
сладострастия бил озноб.
А потом, разбирая строчки,
и в обиде – восхищена!
От отсутствия многоточий
будет плакать его жена.
Ученица с другой – вся пошлость
мира, треснувшего к чертям!
Только Вера не станет прошлым —
(Я тебя никому не отдам!).

И мы тоже заглянем в омут
бессознательных, злых страстей,
негодуя: – Любить такого! —
но судить не нам – только ей.
Надвигается мрак, светлея,
как собака у слабых ног,
в самых тёмных его аллеях
самый лёгкий и тихий вздох.
Только он и зовётся чудом,
только там жизнь испита до дна.
Ученицы и есть, и будут,
а аллея – всего одна!

«Это уже не страсть …»

Это уже не страсть —
что тут лукавить,
некуда ниже пасть —
дно под ногами.

Это уже не любовь —
резкость движений,
гложет иная боль —
боль отчужденья.

Глухо скрипит арба
по колее разбитой.
Это и есть судьба?
Это спасенье бытом,

чтобы когда зола
припорошит и ближних,
вспомнить светло – была!
как оправданье жизни.

Гамлету и другим поэтам

И всё сбылось… Разбуженный зверёныш
давно питался нервами и кровью,
истерикой, загубленной любовью,
бессонницей, цедящей алкоголь,
что глушит стыд, но оставляет боль.
Он дожидался, пока сам загонишь
себя, как клячу, рухнувшую в пыль.

Расплата за грехи? – За сновиденья,
предчувствия, ужасные виденья,
за взгляд туда, куда глядеть нельзя,
за дерзкий смех над пропастью скользя,
за то, что небыль превращаешь в быль,
за ремесло, что всех тебе дороже.

А, в общем, за слова, слова, слова…
Тень непременно явится, права
Офелия, ты болен, мой поэт,
сильней, чем этот мир, исхода нет,
но выход есть: петля и остриё,
проём окна, смертельное питьё,
поэту заживаться здесь негоже,
ты всё уже предрёк и начертал.

И пустоту наполнит пустота
немого белоснежного листа,
до той поры, пока наступит срок,
и пробудится дремлющий зверёк.
Он в предвкушении: – Вот тот, кого искал!
Пиши, поэт, ты всё равно пропал.

«Китайская мудрость – огонь и вода…»

Китайская мудрость – огонь и вода,
спокойствие духа в отсутствии страсти,
так было, так есть и так будет всегда,
несдержанный нрав по-китайски – напасть и,

томленье в крови по-китайски – беда,
огонь оставляет одно пепелище,
но тихо на мельницу льётся вода,
и хлопья золы оседают на днище

кувшина со странным названьем – душа,
в который чего только не наливаем.
Китайская мудрость, ты так хороша,
но мы без томленья в крови изнываем.

Дождавшись, когда разрушенья следы
почти не оставят нам места живого,
мы вспомним китайцев и вскрикнем: – Воды,
нам больше не нужно столпа огневого.

И щедрая влага прольётся опять
на наши вконец заскорузлые души,
китайская мудрость – не надо желать,
лишь только отказ от желаний потушит

огонь, что всё тлеет и тлеет внутри,
мешая пробиться к китайскому счастью.
Глядите, сквозь воду он всё же горит,
а значит, нам снова сражаться со страстью.

Осеннее

Ты так же сбрасываешь платье,

Как роща сбрасывает листья…

Б. Пастернак

Доступность осени, её прощальный взгляд
замечен всеми, обнаженье зримо,
как женщина, лукаво и игриво,
цветное платье сбрасывает сад.

Как женщина? Но женщине дано
сознанье неизбежного предела,
тогда становится спасением для тела
любое платье… – вот когда оно

ценнее кожи, и хотя зрачок
ещё вбирает чувственную нежность,
всё тяжелее сбрасывать одежды,
когда-то любопытный мотылёк

уже летит от света в темноту,
в приглушенность тонов и освещенья,
где зарождается искусство обольщенья,
и опыт побеждает красоту.

А осень, что ж – кокетство ей к лицу,
коль увядание кончается расцветом,
оживший сад напомнит нам об этом,
едва весна приблизится к крыльцу.

«Жизнь истончается, как старое пальто…»

⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ А.Б.

Жизнь истончается, как старое пальто,
в котором толстый ворс навек приглажен,
все дети рождены, а быт налажен,
давно не снится детство и никто

тебе не машет в голубой дали,
крича: – Прощай, мы ждём тебя обратно.
Уже не ждут, и временем квадратным
сползает циферблат как у Дали —

с дивана на пол – стрелки смотрят вниз,
застыв на полшестого – чёрный юмор.
Да, страсти улеглись, но ты не умер,
и я не умерла – остановись

беспозвоночный, гибкий циферблат,
и не беда, что в ереси сомнений
никак не гнутся гордые колени,
но ангелы и с нами говорят,

или мы с ними, кто там разберёт,
чей пристальнее взор, а голос чище,
душа чего-то ждёт, чего-то ищет,
но тянется назад, а не вперед,

чтоб с удивлением увидеть за спиной,
как скачут по дорожке, словно мячик
не дни, не месяцы, а годы… милый мальчик,
когда успел обзавестись судьбой?

Жизнь истончается, но обретает вкус
и манит остротой, как манит море,
и если суждено дожить до горя,
что ж, значит, будет горе. Этот груз

ведь тоже жизнь. Светлеет ночи тень,
бессонница вручает свой подарок:
«Жизнь истончается…» – тем сладостней
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ огарок
сжимать в руках, встречая новый день.

«Тепло, которого так ждали…»

Тепло, которого так ждали,
переросло в жару,
и мы, измучась, засыпали
только к утру.
Сад яблоневый цвёл так щедро —
плодов не дал,
луна вплыла лимонной цедрой
в небесный зал.
И на притихшую округу
пролился свет
холодного пустого круга,
из всех примет
нас в полнолуние смущает
и бледность щёк,
вампир неслышно запускает
свой коготок
в пульсацию сердечной мышцы,
в потоки вен,
и вот уж голоса не слышно,
и дрожь колен.
И лишь затем, насытясь кровью
и солью век,
безумье назовёт любовью
зверь-человек.

Жара плыла по водостоку,
луна – в ущерб,
прохлада вновь придёт с Востока,
и слёзы верб
осушит ветер. Всё сначала,
опять знобит,
а мать дитя своё качала
назло Лилит.

«Ты моё отчуждение, мой последний вдох…»

Ты моё отчуждение, мой последний вдох
воздуха этой чумной эпохи
московского княжества. Изнемог
спутник мой многолетний, остались крохи,
черепки от былых надежд и дарёной воли,
понимаемой как причуды погоды,
оказалось, что даже потоки боли
и страданий ещё не залог свободы.
Ты, мой друг, остаёшься, и это странно
соответствует духу и букве формы,
Дон Жуан уезжает и Дона Анна.
Я когда-нибудь гостьей спущусь с платформы
подмосковной станции, если будешь
ты по-прежнему жить в захолустном месте,
а воскресным поездом снова люди
соберутся в столицу – уедем вместе.
Мы пойдем туда, где бывали прежде,
посидим в «Синдбаде» как в крымской хате,
и ещё: я хочу, чтобы летней была одежда,
чтобы голые локти уперлись в скатерть.
Чтобы долгий-долгий московский вечер
нас водил за собой – поводок отпущен,
будет этот день наконец отмечен
или, может быть, навсегда упущен.
А сегодня зима подаёт мне шубу,
на полу в пересылке сгрудились книги,
не печалься, дружок, я ещё побуду,
и ещё позвенят все мои вериги.

«Задевая время плечом…»

Задевая время плечом,
протискиваешься туда,
где звенит вода,
потому что не лёд ещё.
Оглядываешься на храм,
который ещё не срыт,
где ещё не болит,
и хвала богам
за изгиб изумленных тел
в их языческом «Я хочу».
Нет нужды задувать свечу.
Но ложится тень
от свечи, где недобрый мрак
затрещит сверчком,
сорвется словесный ком,
с вопросом в конце «Как?»
А вот так. Афродита зевнёт,
заскучав от привычных глав,
и умоет руки, что твой Пилат,
и уже к другому прильнёт.
А что ты? Заклинь колесо,
чтобы рёберный треск затих,
усмехнись на нелепый стих,
и попробуй сыграть в серсо.

«Я боюсь привыкания, как затяжных дождей…»

Я боюсь привыкания, как затяжных дождей,
когда насморк уже не простуда, а состоянье,
когда угнетает многое, но не молчанье,
и опять замечаешь каких-то иных людей.
Сопротивление времени, пространству
⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ и январю,
что разменяет ещё один год, и привычка
отсутствия заставит писать в кавычках
слишком многое, о чём я не говорю.
И когда рассосётся этот ужасный ком,
что в горле сбился, как пух в одеяле ветхом,
будет ли это значить, что просто засохла
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ветка
и вот-вот отпадёт, тебя убеждая в том,
что всё проходит, просто должно пройти,
как неизменно стихает и самый жестокий
⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ветер,
и мир опять восстановлен – он пуст и светел,
но отчего эту легкость так тяжело нести?
И потому я хочу удержать безнадёжность дня
и безрассудство ночи, километры сменив
⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ на мили,
но если случится вымолвить – мы любили…
значит, меня больше нет, как и нет огня.

А зола не в счёт – от неё хорошо цветам,
любви же надобны только живые блики,
и живые касанья, и стон, и крики,
переходящие в шёпот… никогда… никому…
⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ не отдам…
Как же дорог тот всхлип вопреки всему
здравому смыслу и опыту – что в нём проку.
И порой полезно, как в детстве, сбегать
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ с уроков —
мы не у времени – мы у себя в плену.

«Я бредила Москвой, верней, не так, не то…»

Ты бредила уроком географии.

Н. Берберова «Курсив мой»

Я бредила Москвой, верней, не так, не то,
я грезила Москвой в предутреннем тумане,
вдруг двушка обнаружилась в кармане
какого-то не моего пальто.
И я звоню тебе – почти что в никуда
из ниоткуда, но ты возникаешь сразу,
я вижу улицы, что так привычны глазу,
я понимаю всё, что между «нет» и «да».
Сидим за столиком в кафе и говорим
о пустяках, а осень гонит ветер,
сплошное дежа вю на этом свете,
усыпан листьями Нью-Йорк и Третий Рим.
Так схожи небеса – дожди везде дожди,
и всё-таки брести в московский дождь
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ приятней
мне кажется сейчас, отсюда, подожди,
побудь ещё со мной, не размыкай объятий.
Вся география – лишь правильный чертеж,
границы да столбы – я их не знаю,
в своей немой дремоте я летаю
свободная, как птица, ты идёшь…
И вот сидим за столиком и мне
так радостно, но что меня тревожит?
Реальность сна? – реальней быть не может,
я вижу каждую неровность на стене.

Но что тогда? Попробуй как в кино
всё отмотать… я грезила в предутреннем
⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ тумане,
вдруг двушка… стоп… так вот в чем суть
⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ обмана,
по ней нельзя звонить уже давным-давно.

«А музыка будет звучать…»

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Сестре

А музыка будет звучать
усталости нашей не внемля,
и круглую тёплую землю
в ладонях тихонько качать.

И приступы струнной хандры,
смешавшись с гуденьем ударных,
осядут на склоках базарных.
У кромки не здешней реки,

а той, за пределами сна,
текущей в надмирные дали,
застыл уже след от сандалий,
который не смоет волна.

Ты снова приходишь ко мне,
а раньше – ну, разве что в праздник,
и дразнишь улыбкою, дразнишь,
я плачу и плачу во сне.

Напрасно коснулась щеки,
свидание холод разрушил,
холодные, стало быть, души,
холодные, хоть и легки.

И память голодным грачом,
всё чаще слетая на пашню,
питается болью вчерашней,
вчерашней потерей… ключом

скрипичным, в зазубринах, в
летящей руке дирижёра,
открою я ларчик знакомый,
когда-то любимой Москвы.

Я скоро покину её,
больную московскую землю,
но горечи нашей не внемля,
спокойствие давит твоё.

Ты там, где решения нет,
как нет суеты и тревоги,
лишь промельк возможного Бога,
да яркий заоблачный свет.

А телу вольно истлевать
на том берегу или этом.
И музыка длительным эхом
вплывает в единый январь.

«В тот год, когда я только родилась…»

Дом на отшибе сдерживает грязь…

И. Бродский

В тот год, когда я только родилась,
он сочинял уже про мрак снаружи,
мое сознанье было много уже,
иная надо мной довлела власть.
Меня ещё не мучили слова,
и рифмы не толпились, как в передней,
и восхитительно пустая голова
не различала первый день, последний.
А он построил на отшибе дом,
расставил мебель, пыль протер с окошка.
– В нём было бы не тесно и вдвоем, —
подумал вдруг, – не завести ли кошку?
Но не завёл… сгущался мрак в углу
и не пугал кошачьими зрачками,
такой же мрак окутывал ветлу
снаружи, но три лампы светлячками
мрак отгоняли и внутри и вне,
и комнаты вздохнули с облегченьем,
всего полвека требовалось мне,
чтоб различить неяркое свеченье,
текущее от дома, где старик
во сне увидел вновь того, кто создал
дом на отшибе, где в короткий миг
затишья в окнах отразились звёзды.

«Не было, было, никогда не будет…»

Не было, было, никогда не будет,
былей, небылей и рутинных буден,
ни крика гнева, ни любовного шёпота,
ни синего неба, ни дурного опыта.
Да и нужного опыта не прибавишь больше,
материнского клёкота не услышать в Польше.
Вся гордыня стечёт, как вода в решётку,
и предъявят счёт. Раздобревшей тёткой
поплыву по той, что зовётся Лета,
наберу с собой, передам приветы
тем, кто уже ушёл, но оставил близких,
если только забвение не завоёт низким
голосом, от которого дрожь по коже:
– Ничего им не вспомнить, и близких тоже.
Тогда лучше по Стикс и с Хароном рядом,
но и тут облом, вопреки обряду
позабыт обол, что ничтожней драхмы.
Как же быть, Харон, разойдёмся как мы?
И махнёт старик, прах бы с ней, с оплатой,
Я тебя по Стикс прокачу бесплатно,
а не хочешь бесплатно, вертайся к Лете,
попросись обратно, и на рассвете
ты испей воды из любой посуды,
из горсти хлебни, если с тарой худо,
и кто знает, вдруг кто-то там да внемлет
и отпустит ещё потоптать ту землю,
где мелькнут следы отпечатком чуда,
не мои, не я, не собой, но буду.

«И не всё ли равно, кто тебя соблазняет…»

И не всё ли равно, кто тебя соблазняет
большими надеждами, верой, любовью,
кто тихо прильнёт к твоему изголовью,
кто имя твоё, словно сон, забывает.
Кто будет не нужен, кто нужен до гроба,
кто утром уйдёт, кто останется рядом,
тебя прибивая суровостью взгляда,
а, может, напротив, вы будете оба
так счастливы долго и так откровенно,
что кто-то в отчаяньи вам не поверит,
на что усмехнётся невинный Сальери,
продолжив молиться и нощно и денно.
Соблазн воплощённый иль невоплощённый
на старом пергаменте только виньетка,
и грустную песнь запоёт шансоньетка
о книге, где пара страниц непрочтённых
осталась всего-то – вдох-выдох и вышел,
недолгие сборы, пустая котомка,
все наши грехи остаются потомкам,
быть может, таким же, как мы, нуворишам.

«Белый город – первый признак юга…»

Белый город – первый признак юга,
и свежайших устриц острый запах,
хорошо туда уехать с другом,
чтобы к нам на жёлтых мягких лапах
подбирался вечер на закате,
отстранясь от криков жадных чаек,
мимо мчит пацан на самокате,
разгоняя этих попрошаек.
И шныряют местные гуляки
в поисках доверчивых красоток,
греют пыть ленивые собаки,
чайки продолжают в сотню глоток
прошивать насквозь волну и пену,
мы бредём и босы и беспечны.
Только море не подвластно тлену,
только камни знают всё про вечность.
Ну, а мы живём одной минутой,
Юг – это всегда про ненадолго,
он легко берёт в любой валюте
плату за любовь иль чувство долга,
что с одеждой сброшено на пляже
на неделю или чуть подольше.
У воды весь мир одноэтажен,
югу вновь проигрывает Польша.

Где меня бы окликали: – Пани, —
одарив чрезмерностью шипящих,
но и там ни Гуччи, ни Армани,
майка, джинсы, радости бродящих
по чужим местам, что быть могли бы
главными по праву первородства.
Не случилось. Домик на отшибе
возвращает в южное сиротство.
Ещё пару дней и отбываем,
Юг – это всегда про ненадолго.
Каждый со своим воспоминаньем,
бережно положенным на полку,
станет дальше жить привычным бытом
в этом снова вывихнутом мире,
где совсем не сложно быть убитым
за идеи дикого кумира.

Записки неопределённого жанра

Коротко о всяком

                                      * * *

На безукоризненно подстриженном газоне даже репейник смотрится как цветок.

                                       * * *

Талант отражает настоящее и прошлое, гений – будущее, и только посредственность ничего не понимает в настоящем, всегда оправдывает прошлое и никогда не угадывает будущее.

                                      * * *

Чем отличается характер от натуры? Характер, это когда на коммунальной кухне ты можешь насыпать в кастрюлю соседа соль, а можешь не насыпать, а натура – это когда и соли жалко, но ты всё сыплешь и сыплешь.

                                      * * *

Надо быть очень бессердечным человеком, чтобы предложить женщине вернуть деньги, выплаченные ей по ошибке.

                                      * * *

В условиях советской жизни для большинства граждан самой неправдоподобной фразой могла быть эта: она долго осматривала квартиру, комнату за комнатой.

                                      * * *

Говорят, в бане все равны. В смысле голого зада – наверное, но даже в бане есть те, кого намыливают, и те, кто намыливает, и если они не меняются местами, значит, абсолютного равенства тоже нет. А бывают ли вообще у людей моменты полного равенства? Да, пару минут перед рождением и пару минут перед смертью. Потом снова неравенство: одного, обмыв, завернут в парчу, другого в подол, одного положат в лакированный дубовый гроб, другого сбросят в яму. Жаль, что ни в том, ни в другом случае человек не может порадоваться абсолютному равенству, если ему это вообще надо, ведь равенство, как и свобода, нужны не всем.

                                      * * *

Мать ужасно боялась старости, до умопомешательства, однако умирать молодой ей, конечно, не хотелось. Сын, которого она постоянно мучила разговорами о старости, не знал, как её утешить. Однажды она спросила у него: чего бы ты хотел больше – запомнить меня молодой и весёлой или старой и выжившей из ума? Ответить: молодой и весёлой значило обидеть её пожеланием ранней смерти, старой и выжившей из ума – обидеть грубостью и в конечном итоге некоторым лукавством. И тогда сын спросил: а чего бы больше хотела ты, чтобы я дожил до твоей старости или не дожил? Больше разговоров на эту тему мать не поднимала никогда.

                                      * * *

Она жила в трёх странах и во всех трёх на обочине: жизнь проносилась мимо, а она медленно старела, продолжая мечтать о переменах, и даже соседка старуха, прожившая малоубедительную жизнь, не отвратила её от этих мечтаний. Подобного рода романтизм сродни глупости, но именно он помогает не впасть в отчаяние и продержаться до того возраста, после которого уже всё равно, какая у тебя была жизнь – интересная или скучная; все одинаково сидят внутри своей старости и немощи, в плену воспоминаний, но воспоминания не материальны, что свои, что чужие – всё это уже как бы не про нас, время смещает акценты и затуманивает события, оставляя одни недоумённые вопросы: неужели это было с нами? неужели это было со мной? неужели это вообще было?

                                      * * *

Абсолютное одиночество – это когда тактильный голод достигает такой силы, что однажды не выдержав, человек записывается на массаж не ради здоровья, а ради человеческого же прикосновения. И здесь может и не быть сексуальной подоплёки.

                                      * * *

После премьеры одного фильма о потусторонней жизни зрители выражали недовольство тем, что привидения были показаны недостоверно. Довлатов с его ангелом в натуральную величину, оказывается, совсем не одинок.

                                      * * *

Высшая точка советского цензурного идиотизма. У Рассадина прочла, что когда готовилась к печати книга Чуковского «Вавилонская башня», пересказ для детей библейских легенд, цензоры потребовали убрать всего два слова: «Бог» и «евреи». Риторический вопрос к опальному Богу – Господи, ты после этого смеялся или плакал?

                                      * * *

Никогда ещё человеческая глупость не была так заметна, как после изобретения интернета. Впервые человек получил возможность прокричать свое маленькое – я есмь – на такую большую аудиторию. Отчего впал в состояние непрерывной эйфории. Захочу, напишу хамоватое «фи» кому угодно и о ком угодно. Но в большинстве своем просто никчемное – что ел на завтрак, на каком пляже грел свои чресла, как кого-то бросил ты, как бросили тебя. Кого это интересовало раньше, кроме десятка родных и знакомых? А тут сонмы. И поклонников, и насмешников. И равнодушных, но прочитавших. Публичный эксгебиционизм как форма современного существования социума.

                                      * * *

Перефразируя Цветаевское: «Почему Штейнер, если он ясновидящий, не видит, как скучны его произведения?», спрашиваю – почему те, кто издает дневники, набитые мелкой повседневностью известных людей, так безжалостны к этим людям? И дело не в том, что, мол, не надо делать из них идолов, они такие же, как мы, со своими дрязгами и больными зубами, а в том, что это ещё не повод для публикации. Только клинический нарцисс может быть доволен тем, что все прочтут даже о его запорах. Хотя, одного такого знает каждый – это Сальвадор Дали. Кажется, он упивался описанием подробностей своей физиологии. Интересно, скольких, прочитавших об этом, он оттолкнул? Впрочем, может быть, того и добивался?

                                      * * *

Так странно: от детства, работы, дружбы, любви человек хочет только хороших воспоминаний ДЛЯ себя, но его совершенно не заботит, какие воспоминания он оставляет ПО себе у других. Эгоцентризм предлога.

                                      * * *

Старость особенно бесцеремонна с теми, кто на неё соглашается. Справедливости ради не соглашаются единицы.

                                      * * *

Из М. Гаспарова «История мировой культуры»:

«У одного священника спросили, с какими грехами люди приходят на исповедь. Он ответил: один пришёл и кается – накричал на канарейку. Это или святой, или, наоборот, великий грешник, предпочитающий вспоминать пустяк, чем затаённое от себя же былое душегубство.»

                                      * * *

Ещё Гаспаров: на букву С – Свадьба. «После пышного дворца бракосочетания идём к нему домой, где в тесном застолье он читает нам Фому Аквинского – вопрос, ложный ответ, опровержение, истинный ответ…» Можно было бы впасть от этого в крайнее удивление, если бы не имя жениха – Сергей Аверинцев. Философ и на собственной свадьбе остаётся философом. Ну, не гопака же ему плясать. Гаспаров писал об Аверинцеве, что тот точно знал во всякий момент, говорит ли он как человек мыслящий, с доказательствами, или как человек чувствующий, с убеждением. Удача, если в человеке мышление и чувства уравновешиваются, – думаю я, – ибо перекос в ту или иную сторону даёт самые неожиданные результаты.

                                      * * *

Что такое истинная законопослушность автомобилиста? Не под страхом наказания, не потому, что за поворотом может стоять полиция, а внутренняя, давно ставшая неотъемлемой частью тебя? Это когда ты в 12 ночи, возвращаясь от друзей через лес, почти в полной темноте, останавливаешься у знака СТОП на выезде из этого леса. Зачем? Кто тебя увидит? Быть может, самое большое цивилизационное достижение человека по отношению к самому себе – это внутренний запрет, когда «нельзя» перевешивает «хочу» и «плевать».

                                      * * *

Любовь – это когда ты жалуешься, что после горячего душа утром ещё и горячий чай расслабляют ужасно, а на следующий день спускаешься к завтраку и обнаруживаешь чашку с уже налитым чаем. А ещё через день вы смертно ругаетесь, однако утром чашка чая стоит на обычном месте. Или это что-то другое?

                                      * * *

Лирики спорят: а всё же, стакан наполовину полон или наполовину пуст? Физики на это пожимают плечами: о чём тут спорить? – технически стакан всегда полон: половина воды, половина воздуха. Можно только позавидовать этой ясности. А тут? Почему люди не летают, как птицы? И ведь гуманитария не технические же характеристики интересуют, а совсем даже наоборот.

                                      * * *

Позабавил вопрос Харджиеву, историку русского авангарда: «Какие были у Малевича взаимоотношения с Богом?» Так и хочется вмешаться в беседу: – Ну как какие? Близкие. Представила картину: Малевич, разливая водку, предлагает: Ну что, Бог, поговорим о беспредметности искусства? А Бог отвечает: Да, Казимирушка, вы на правильном пути, всё из хаоса вышло в хаос же и вернётся.

                                      * * *

Странное свойство нашей психики – пристально следить за чужим старением и не замечать собственного. Ой, как она постарела, – об известной актрисе. А я ведь помню её молодой, такая красавица была. Ну, если помнишь молодой, значит вы плюс-минус «одноклассники». И что, зеркала в доме нет, посмотреть на себя и ойкнуть так же? Да и жёлтая пресса мимо не пройдет, не сомневайтесь. Скажи нам кто-то о нашем собственном старении, мы обидемся, кто про себя, а кто и открыто, но поцокать языком в адрес медийных персон – святое. Оборотная сторона славы: даже состариться спокойно нельзя, а кому-то и умереть.

                                      * * *

У Цветаевой в записных книжках: «Дочь, у которой убили отца, – сирота; жена, у которой убили мужа, – вдова. А мать, у которой убили сына?» В самом деле, никогда не думала об этом. Дочери, жёны и прочие родственники – это потом, но сначала всё-таки мама-папа. Почему язык никак не отразил, не обозначил потерю у того, с кого, собственно, всё и начинается?

                                      * * *

Всякий настоящий поэт всегда Кассандра. Он каким-то чудом всё знает наперед, но его почти никто никогда не слышит, пока не случится катастрофа. То есть, в условиях человеческой глухоты дар Кассандры по сути совершенно бесполезная вещь. Что в нём проку? Разве что с запозданием ему удивиться, сидя на пепелище.

                                      * * *

Из множественных причин смерти, записанных священниками в дореволюционной России, особенно тронули: от естественного изнурения сил, по требованию времени, от природной обветшалости, от собачьей старости. Или вот: застрелился в меланхолическом состоянии. Какое лирическое всё же было время, как будто совсем не бытовое, хотя, конечно, это не так. Но язык необыкновенно облагораживал низкую действительность. Не констатация, а поэзия. И ещё, какое чудное утраченное слово – родинолюбие. Предмет такой в гимназии был, и учебник к нему.

                                      * * *

Из истории переводов. Перевели на французский «Войну и мир». Прислали автору экземпляр. Лев Николаевич открывает книгу наугад и натыкается на чудесное. – Ах вы, сени мои, сени… – переводчик перевёл как: – Ах, вестибюль мой, вестибюль… Граф хватается за голову и ругаясь последними словами швыряет книгу куда подальше. Может, и брехня, но смешная.

                                      * * *

Надпись на одной из кормушек в Чехии: «Будь добр к птицам, они единственные, кто будет петь у твоей могилы, когда тебя все забудут».

                                      * * *

Фраза «Прекрасные лагерные стихи» заставляет вздрогнуть от стилистической неуместности.

                                      * * *

Сталин был третьим ребёнком в семье. Двое первых умерли во младенчестве. Та же история с Гитлером, его старшие брат и сестра умерли, едва родившись, он был третьим. Для чего выжили эти третьи? Как это может быть совпадением? Вопросы к Богу? А к кому ещё, у людей об этом спрашивать бессмысленно. И если исходить из того, что Бог всё же есть, возникает следующий горький вопрос: при такой твоей снисходительности к выжившему злу ты человеку зачем?

                                      * * *

Как же была умна Майя Туровская. Одной фразой определить всю эстетику кино Киры Муратовой: Кино моего каприза. Точнее не скажешь.

                                      * * *

Шедевр – это не тогда, когда сложно, это когда просто, но неповторимо.

                                      * * *

Интересно, кому бывает тяжелее – воспитанному человеку впасть в грех сквернословия и грубости, или наоборот, хаму изображать воспитанного человека?

                                      * * *

Надежда Мандельштам одно время жила в двухкомнатной коммунальной квартире. Одну комнату занимала сама Мандельштам, вторую – квартуполномоченная по фамилии Нецветаева. Я не знаю, чьи это шутки, каких высших сил, но поражаюсь каждый раз этой иронии.

                                      * * *

Талантливый человек, наделённый усидчивостью и трудолюбием, как правило, терпеть не может быт, если приходится им заниматься, потому что он отнимает время от главного. Талантливый, но ленивый этот быт любит, потому что он оправдывает неделание главного. В результате от одного после жизни остаются его труды, от другого одни отрывки, обрывки, намерения и невоплощенные планы и идеи. Можно ли упрекать его за это? Не знаю. Пожалеть можно, но не его самого, а талант, который ошибся, постучав не в ту дверь.

                                      * * *

Почему, чем безысходнее и страшнее действительность, тем больше рождается стихов и тем больший отклик они находят у читателей? Не потому ли, что поэзия есть высшая форма языка, самый надёжный утешитель. Выше только небо и Бог.

                                      * * *

«Стивен Хокинг начинал как вполне заурядный молодой гений» – пишет кто-то в соц. сетях. Напоминает начало так и не случившихся мемуаров Раневской: «Я родилась в семье бедного нефтепромышленника». Заурядный гений – оксюморон высшей пробы.

                                      * * *

На одном форуме женщина цитирует Ахматову: «Как часто с мусора рождаются стихи». На всякий случай напоминаю первоисточник: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Но надо признать, суть таки передана без искажения.

                                      * * *

«Напротив Большого театра стоит памятник Марксу. Его голова, как засранная голубятня, олицетворяет относительность бессмертия». А. Ширвиндт. И попробуй с этим поспорить.

                                      * * *

В тоталитарном государстве одного человека не выпускают из страны, обрекая на рабскую жизнь, а другого выгоняют, делая его свободным. И в том, и в другом случае человек лишен выбора, но как различен результат.

                                      * * *

Наткнулась недавно в ФБ¹ на одну фотографию, совсем никакую, совершенно, под ней стоит одинокий лайк, смотрю, лайк от знакомой. Не удержалась, спрашиваю: – Тебе в самом деле нравится картинка? – Нет, – говорит. – Тогда зачем ты поставила лайк? – Понимаешь, я подумала, автору же, наверное, очень обидно, что вообще никого, он, думаю, расстроился, вот и поставила, чтобы утешить.

Однако… поступок, достойный Сонечки Голлидэй, той самой, Цветаевской. Всё же блаженные люди украшают этот мир.

                                      * * *

Когда я слышу «Я антисталинист в прошлом», всегда думаю – и большая сволочь в настоящем. Исключений быть не может.

                                      * * *

Молитва дореволюционного крестьянина: «Боже, взрасти, и для трудящего и для крадящего». Увы, но вряд ли она помогла в годы продразверстки, когда количество крадящих намного превышало количество трудящих.

                                      * * *

Казалось бы на вопрос – что такое культура? – ответ давно получен, всем всё разъяснили. Но с перемещением в социальные сети большинства человечества этот термин требует дополнительного осмысления. Культура – это способность сдержаться и не послать куда подальше любителей писать гадости в комментариях, не называть эти комментарии дурацкими (хотя явно видно, что писал дурак, но нынче дураки всех мастей не дураки, а носители другой точки зрения). Одним словом, культура – это когда ты не обижаешь даже тех, кого не знаешь, в глаза никогда не видел и не увидишь, но с кем неожиданно столкнулся на просторах всеобщих посиделок в сети.

                                      * * *

Никогда не понимала людей, мечтающих о славе, ещё меньше – к ней активно стремящихся. Публичность – прежде всего невозможность принадлежать самому себе. Это как быть блохой под микроскопом: каждый твой жест, взгляд, слово разбираются с маниакальной тщательностью. Тебе отказано быть больным, слабым, пьяным, глупым. Твой удел – бессмысленное обожание вначале или злая насмешка после. Это ежечасное перемывание твоих бедных костей и охота папарацци. Это невозможность похоронить ближнего своего без того, чтобы тебя пристально не разглядывали, оценивая глубину твоей скорби. Единственная слава, которая кажется мне хоть как-то допустимой, это широкая известность в узких кругах. Хотя там своя атмосфера и свой террариум единомышленников. А потому самый лучший вариант – это посмертная слава. И жизнь без лишних нервов прожита, и потомки знают. Вот как жизнь Эмили Дикинсон. Или Вивиан Майер. Но тщеславные натуры не согласятся на это никогда.

                                      * * *

Только наличие своих детей выявляет сущность человеческой натуры. Оскорбить или ударить чужого ребёнка постесняешься, своего – никогда. Поэтому судить о том, какой человек, надо по его отношению не к чужому ребёнку, а к своему.

                                      * * *

На самое краткое содержание шекспировского «Короля Лира» наткнулась в «Саге о Форсайтах». Про что пьеса? – спросил один из молодых Форсайтов, располагаясь в ложе. Второй ответил: про отца, дочерей и наследство. И вот пусть кто-то докажет, что это не точно и не исчерпывающе.

                                      * * *

Материться в присутствии детей считается некомильфо, вылетевший при ребёнке мат осуждается и пресекается тут же. Между тем, к подростковому возрасту большинство детей свободно и в немалом объёме владеет обсценной лексикой. Спрашивается, откуда они её знают при такой стеснительности взрослых? Яркий пример человеческой мимикрии: за закрытыми дверьми одно, в публичном пространстве другое.

                                      * * *

Когда-то прочла о двух удивительных фактах: 1) Качество роялей «Стейнвей» зависит от травы, где паслись овцы, из шерсти которых сделан фетр на ударяющих по струнам молоточках. 2) Самый дорогой рояль в мире – рояль Сваровски, изготовленный для шейха Катара. Рояль усыпан кристаллами ручной огранки и стоит более полумиллиона долларов. Трава и кристаллы как единица измерения: стремление к совершенству в первом случае и уникальной безвкусице – во втором.

                                      * * *

В искусстве наличие стиля, узнаваемость стиля – непременное (или очень желательное) для художника условие (успеха в том числе). Но это же и поводок, лишающий разнообразия. Художника – приёмов, зрителя – восприятия. Если смотреть подряд даже самые первоклассные картины или фотографии, выполненные в одной манере, то дистанция от восстоженного – ух, ты! до спокойного – хорошо… сокращается стремительно. Мозг очень быстро привыкает к единообразию. Как выйти за пределы собственного стиля, оставаясь оригинальным, неожиданным и при этом узнаваемым, – вот задача.

                                      * * *

«Прав в любви тот, кто больше виноват». Не могу постичь этой парадоксальной логики Цветаевой. Может быть, это о неосознанной правоте. Скажем, люди расстаются по причине бесперспективности отношений, и кто-то делает первый шаг к разрыву, в большинстве случаев причиняя боль, значит, он виноват. Но тем самым он освобождает обоих, и, значит, в конечном итоге прав. Однако виноватым останется навсегда.

                                      * * *

Произведения художника, его же изображения, он же в реальной жизни – это три разных человека. Исключения очень редки. И дело даже не в том, что талант может быть крупнее личности, или личность крупнее таланта, а лицо вообще как будто случайно подобранное. Беда в том, что человек не может отделить одно от другого. И потому часто разочаровывается в кумире. Ожидание и даже требование совершенства от художника – вот извечная ошибка обывателя. А, возможно, это не ошибка, а мечта. Кто-то же должен быть безупречен в этом ужасном мире. Поруганная мечта – что может разочаровать сильнее?

                                      * * *

Вроде бы банальное клише – во всём есть своя хорошая сторона. Что ж, сейчас поищу. Про плохие стороны не буду – они известны.

Одиночество. Хорошее: не с кем ругаться и выяснять отношения; можно ходить хоть голышом по дому – некого стесняться, дверь в ванную тоже можно не закрывать; не надо отчитываться, куда идёшь, зачем и когда вернёшься; промискуитет может быть кредо жизни и при этом не надо врать родне; не видишь, как меняется, и часто не в лучшую сторону, тот, с кем делишь всё; невозможность быть брошенным; редкий гость на похоронах. Но чем ближе старость, тем это хорошее всё больше скукоживается, доходя наконец до пресловутого стакана воды.

Нелюбовь. Хорошее: не сходишь с ума от страсти и ревности, не являешься собственником для кого-то и никто не собственник для тебя; спокойно спишь ночью, не боишься потерять то, чего не имеешь.

Смерть. Казалось бы, тут-то что может быть хорошего? Но: это может быть избавлением от постылой жизни или от измучившей болезни; преждевременная смерть – отсутствие старости и её последствий, за гробом идет ещё приличное количество людей; не успеваешь совершить много скверного и превратиться чёрте во что.

Война. Ограничусь только известной поговоркой: если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой.

Старость. Хорошее: и красавицы и не очень перестают переживать о внешности и лишних килограммах; на старость можно многое свалить; можно чудить и не встречать изумленные взгляды; легко притворяться бестолковым и беспамятным; позволять себе то, чего не позволяли целую жизнь; любить и забавляться с внуками, но не нести за них полную ответственность; плевать на чужое мнение, оно уже не имеет никакого значения; не бояться быть уволенным и, стало быть, не терпеть начальственную дурость; пить мало, спать сколько хочешь; больше ценить оставшихся друзей – на новых уже нет сил и нет желания их искать. А ещё можно нести свою старость как привилегию – мне должны: в частности, уважать, почитать. Впрочем, пожалуй, к хорошему это не очень относится. Заслужить уважение в старости намного сложнее, чем в молодости, так что требовать уважения по причине преклонных годов – это уже старческий каприз.

                                      * * *

Более противоположных натур, чем Цветаева и Ахматова, найти трудно. Но, быть может, самая главная разница: Цветаева записала свою биографию, день за днем, а Ахматова биографию создала. Цветаева почти всё рассказала о себе сама, об Ахматовой мы знаем в основном от других. Осуждать Цветаеву намного проще, потому что она подставилась гораздо сильнее Ахматовой. Откровенность и выворачивание души наизнанку всегда более уязвимо, чем скрытность.

                                      * * *

Для меня один из признаков того, что общество больно, – это когда медиа платформы, сообщив о смерти (или ещё хуже, убийстве) известного политика, вынуждены закрыть комментарии к этой печальной новости. Почему? Потому что начинается безудержный шабаш и пляска на костях. Читать страшно, как будто свора голодных обезумевших псов кидается терзать мёртвого льва. И дело не в том, что о покойнике надо или хорошо или ничего. Даже самый последний негодяй заслуживает того, чтобы его сначала закопали. А потом уже воздали по делам его. Но куда там. Ты можешь быть хоть трижды мучеником, но если ты не нравишься черни… Радостная нетерпеливость перед лицом смерти – дайте плюну прямо сейчас, не дожидаясь могилы, – отвратное зрелище, не просто одурение, но полный духовный распад. Как известно, на закате даже карлики отбрасывают длинные тени. Но тень всё же означает наличие света, а когда солнце уходит, пропадают и тени. Тогда наступает тьма. И многие вещи становятся не важны: зачем нужна книга, если нельзя читать, любовь, если не видны глаза, зачем дорога, когда не видно направления? Во тьме доступен только звук. И каким будет этот звук? Одичалый вой и смех гиены?

О фотографии и провинциальной жизни

Из цикла «Фоторазмышления»

Часто, рассматривая снимки фотографов ещё советской школы, думаю о природе ностальгии. Почему на фотографиях, снятых, условно, в странах третьего мира, мы первым делом замечаем бедность, грязь, запустение, и только потом, кто понимает, сюжет, композицию и прочее? И замечаем отстраненно, без особых эмоций. А над снимками из своего бедного советского детства и юности – сплошное умиление узнаваемости. Ой, и у меня были эти белые гольфы с помпончиками по бокам. И колготки, в которые одевали поголовное большинство детсадовских. И хэ-бэшные треники с пузырями на коленях, и застиранные фланелевые рубашки, и шапки с ушами, и варежки на резинке. Кургузые пиджаки и ситцевые платья. Дворовые шатания дворовых же детей, полузаброшенных вечно замотанными родителями. Одни на всех, во всех городах страны одинаковые пивные ларьки, бочки с квасом, полупустые прилавки с толстыми розовощёкими продавщицами с пилоткой на голове, непременно Клавами и Машами. А у честного фотографа можно увидеть и валяющихся пьяных, и убогость деревенских домов, и мясные туши, которые мясник в грязном халате кромсает прямо на заднем дворе магазина, и грустные глаза неухоженных коров в полуразрушенных коровниках, и плакаты, плакаты. Правильной дорогой идём, товарищи, народ и партия – едины, мир, труд, май… И полная пустота за этими плакатами. А ещё нетрезвые застолья с крутящимися под столом кошками, собаками и детьми. И каждый вспоминает, что и у него хранятся такие карточки с семейных праздников. И никаких интеллигентских разговоров, задушевных бесед, а вместо них пляски до сотрясения стен, до судорог в уставших пальцах гармониста-аккордеониста, и песни с непременным – Шумел камыш… И ругань, иногда переходящая в дружественный мордобой. А всё равно щемящее царапанье в душах. Мать, отец, ещё не старые, а может, и вовсе молодые, товарищи по тайному курению в туалете, мелким безобразиям в виде нацарапанных непристойностей в облезлом подъезде. И первые девочки, с которыми неловко целовались, обнимались, а то и согрешили впервые. Может быть, потому и царапает, что, глядя на эти любительские снимки, вдруг осознаешь, что многих уже нет на свете? И за каждым уходом своя история и своя боль. И вся бедность, грязь, запустение отступают перед настырной, лукавой ностальгией. Говорят, это ностальгия прежде всего по молодости. Думаю, не только. Если это вообще ностальгия. А вдруг благодарный оборот на саму жизнь? Могли погибнуть и не погибли, умереть – и выжили, и драмы не переросли в трагедии, как у тех, с карточек. Вот два друга, одноклассники, которые в восьмом классе носили за тобой портфель, как же давно нет ни того, ни другого. И сосед, смотрящий пьяным глазом прямо в камеру, через год сгорит от непотушенной сигареты в собственной постели. А уж жизнь деревенских пестрит такими историями повсеместно. Этот угорел, этот утонул вместе с трактором в реке, куда на спор попёрся пьяный, на этого упало дерево, этот замерз зимой на крыльце чужого дома, этот подался в город, где попал под машину, этого убили на очередной войне. И несть числа российским преждевременным смертям. А ты жив, пережил всё, что только в человеческих силах пережить. Но тревога и пустота сидят внутри прочно, бог его знает, что будет завтра. А тут старые-старые фотографии, пожелтевшие, поцарапанные, и на них ты с перепачканной мороженым физиономией смеёшься во весь щербатый рот, или играешь в фантики и в ножичек, прыгаешь через скакалку, или стоишь такой развязно-расхлябанный, только что дембельнувшийся – свобода. Или пусть не твои фотографии, а известных фотографов, и на них чужие, незнакомые тебе люди, это неважно, они всё равно свои, в таком же плаще болонье, какое было и у тебя, и белый фартук на коричневой форме толстой шерсти такой же, и так же было жарко ближе к лету в этой шерстяной броне. И узнаваемые дома, мебель в этих домах, вещи в шкафах. И что тебе до бедности и застиранности в других краях, это их жизнь и их мыши.

                                      * * *

В фотографию каждый приходит своим путём. Кто-то долгим и кружным, с ранней юности, но в силу разных причин отложив камеру на годы. И фотография покорно ждёт, пока внутри внезапно не задрожит непреодолимое желание вновь взглянуть на окружающее через призму объектива. А кто-то напротив, впервые ощущает потребность запечатлеть не себя в мире, а мир в себе, будучи совсем взрослым человеком. Но в любом случае фотография оказывается тем наркотиком, от которого уже трудно избавиться. В сущности, то, что мы видим запечатлённым на снимках, и есть слепок души человека, его обстоятельств жизни, накопленных эмоций, его мечтаний и страхов, детских травм, явных и тайных желаний. И порой удивляешься тому, как брутальный мужчина с нежностью снимает бабочек, траву в росе, птицу на ветке, а хрупкая женщина шокирует общество натуралистическими съемками людской боли или распада. Но часто внутреннее состояние фотографа равно пространству его существования, и тогда поэт и романтик снимает величественные фасады и ажурные решётки, а мизантроп погружает зрителя в мрачные бездны подворотен и подвалов. Одного и того же города. Ибо genius loci (гений места, дух-покровитель) столь же сложен и разнообразен, как и человеческая природа, и именно соединение гения места и души делают фотографию предметом искусства и непрекращающихся споров.

                                      * * *

Когда есть желание поснимать, но не хочется выползать на улицу, и ещё больше не хочется копаться с сооружением натюрморта, можно просто побродить по дому в поисках сюжета. И если день солнечный, вдруг заметить рубашку, висящую на стуле, рукав которой старательно, высунув кончик языка от усердия, обрисовывает контурный свет, делая неодушевлённое одушевлённым, как ветер, наполняя воздухом паруса, придаёт им форму и осмысленность; или порадоваться за стеклянный колокольчик с длинной ручкой, который отбрасывает на стену тень Эйфелевой башни, готовый радостно затренькать от этого неожиданного преображения, не зная, что радость будет короткой, и через пару минут солнце сместится, заинтересовавшись иным объектом; а то можно утром подойти к окну и увидеть медленно падающий снег, первый снег в этом году, и куст с ещё не склёванными ягодами, как будто подкрашенными ярко-красной губной помадой. И никакой природной старости с поджатыми, бледными, потрескавшимися на морозе губами. Это будет позже, месяца через два, а пока зима молода и не сурова, вытряхивает, как из пуховой перины, лёгкий сухой снег, и все довольны: и куст, и снег, и я, побежавшая за камерой. Это же не тяжело, просто открыть окно, прицелиться и оставить на матрице сочетание белого, красного и зеленого цветов, и ещё чуточку того, что называется настроением, а иногда даже чудом, но это если очень повезёт, если всё сойдётся в одном месте, в одно мгновенье. А пока просто то, на что упал взгляд, когда очень не хотелось выходить из дома.

                                      * * *

Часто думаю об условности фотографии. В живописи эта условность тоже есть, но там её создаёт сам художник, визуальное изображение изначально придумано. Фотография же уникальна тем, что в ней фотофиксация события может придавать ему совершенно иной смысл. Фотография, как ничто другое, – это двуликий Янус, где одна сторона – слепок с реальности, а вторая – большой обман. Разница между событием и отпечатком этого события на снимке порой как разница между моськой и слоном.

                                      * * *

О чёрно-белой фотографии. Что остаётся от пейзажа, лишённого цвета? Быть может, только линии, пятна, какой-то первичный хаос, взгляд дальтоника или собаки. В любом случае нечто иное.

                                      * * *

Иногда хочется снять что-то натюрмортное или даже сюжетное, у старого окна, где широкий подоконник и рамы с облупившейся краской, толстые такие чешуйки, сколько раз тебя красили и перекрашивали, скажи, окно? И чтобы не особо чисто, и паутина лёгкая, и луч солнца, зацепившись за ошкурки краски, подсвечивает подоконник, и утварь потёртая, простая, непритязательный стакан с розой, раковина, пара книг, всё как бы случайно подсмотренное фотографом, вот как стояло, так и снял. Как у Судека, например. Но все предметы давно разобраны алкающими того же: яйца, чёрный хлеб, вилки и ножи, целая и битая посуда, кривые перцы и морковки-мутантки, яблоки и виноград, и мятые кастрюли, и разношенные ботинки, и трёхлитровые банки с чем-то плавающим внутри. А селёдка? Боже, сколько тонн селёдки и прочего рыбного пошло на стол фотографам. И как тут не повториться? А ведь ещё этот божественный свет Судека надо где-то раздобыть.

Или вот взять и пойти, как Диана Арбус, туда, где бродят маргиналы и отвергнутые обществом личности, где уродство – это норма жизни и даже стиль, снимать их долго и тщательно, без отвращения, с болью и состраданием, и ткнуть потом это дно в рожи сытых буржуа – смотрите, здесь тоже жизнь и тоже люди. Но дна поблизости нет, а искать его боязно, и боязно, вдруг не хватит твоего сострадания на них, и отвращение таки захлестнёт душу, и получатся не кричащие портреты, а очередной проект. Не хочется так-то уж.

Или как было бы хорошо оказаться в гуще революционных исторических событий, как Куделка, и снимать поднятые вверх кулаки борцов с оккупантами – но пасаран. Или, стоя на балконе, сфотографировать часы на запястье, с застывшим временем вторжения, а на заднем плане пустой проспект, и всё, и это означает билет в вечность. Но из борцов в ассортименте только феминистки, параллельно верующие и недовольные Трампом. События, как ни крути, никак не эпохальные. Была возможность, да и та мимо: революция в Египте 2011 года случилась спустя неделю после возвращения оттуда, и в архиве теперь навсегда останутся портреты Мубарака, пришпиленные по всем убогим окрестностям. А борцы ещё только ждут эффекта домино, который докатится из Туниса.

Или бесконечно снимать своих детей, запечатлевая каждый миг их беззаботного голопопого детства, как Салли Манн, и плевать на возмущения пуритан и моралистов. Но детё в доме только одно, и то взрослое, отмахивается от тебя, как от комара – не люблю я это. И вот голопопость и беззаботность навеки упущена, и не вернуть. А снимать чужих голопопых детишек – это же потом и не показать никому без того, чтобы тебя не обвинили во всех тайных пороках.

А ведь есть ещё утончённость моделей Лилиан Бассман, грустные проститутки и улыбающиеся уличные мальчишки Брессона, наполненные юмором картинки Дуано, вызывающие портреты Аведона, парящие Сальвадор Дали, стул и коты Халсмана, душевные метания Франчески Вудман. И прочие, и прочие. Грустно, брат, после них жить на свете, скучно.

Но потом, отпечалившись по этому поводу, ты берёшь в руки камеру и уходишь бродить по пустынным улочкам, вдруг натыкаясь на тень от дерева, бронзовую ручку, отполированную до зеленоватого блеска, собаку, развалившуюся у покосившегося забора, гвоздь, торчащий из этого забора, дырку в нём же, сквозь которую можно заглянуть в божий мир с другой стороны, словом, оборачиваешься на никому не нужный, кроме тебя, хлам (Что другим не нужно – несите мне… Цветаева знала, о чём говорила). Или достаёшь покрытые пылью стекляшки, сооружаешь из них нечто и начинаешь ловить свет, ждать его, как ждёт любовник молодой минуты верного свиданья. Так рождается твой собственный мир, который, быть может, тоже никому не нужен, кроме тебя, но он есть, он существует, и без всякой оглядки на другие имена.

А всё-таки как же притягателен импрессионизм Сары Мун, подумаешь ты завтра, не оглядываясь и не сравнивая, просто из любви к фотографии.

Вишневое варенье

В нашем раю с сегодняшнего дня открыли сезон по сбору вишни и черешни, любезно сообщив об этом присланной открыткой, благодаря чему мы впервые попали на это мероприятие вовремя, а не под занавес, когда ты в лучшем случае можешь рассчитывать на потрескавшихся, истекающих соком сирот, которые оказались интересны только пчёлам, осам и мухам.

Так, вот, увидела я эти вишнёвые деревья, усыпанные ярко-красными точками, как будто природа взяла кропило и щедро побрызгала, благословляя на урожайность в этом году, и почувствовала, как древний инстинкт собирательства вдруг восстал во мне и вцепился намертво. За десять минут ведро вишни было собрано без малейших усилий, то есть, настолько без малейших, что запугивание всевышнего, мол, в поте лица будете добывать хлеб свой, показалось просто детской страшилкой. Я жаждала ещё и не хотела внимать голосу разума. Голос в мужнином лице пытался вразумить: больше не съесть, она испортится. Не успеет, парировала я, сварю варенье, то самое, русское варенье, вон, Фирс знает. Ты же не ешь варенье – следующий аргумент. Буду. Но сахар – это же белый яд. Пусть. Но диета. Плевать. Ну, а черешня как же? Этот вопрос заставил меня немного остыть. В самом деле, как? Черешню я люблю меньше, чем вишню, но всё ж таки. В холодильник это богатство не влезет даже в виде варенья. После долгих препирательств сошлись на ведре вишни и ведре черешни.

Дух собирательства во мне проснулся, а нормальной хозяйки как-то не очень, а потому поставила я вишню с сахаром на огонь, а сама уселась читать очередной очерк о Греции замечательно талантливой Екатерины Федоровой, которая пишет об этой стране так, что хочется немедленно бросить все дела, домочадцев, и даже вишню, чёрт с ней, и мчаться в аэропорт, чтобы часов через пятнадцать припасть к стопам несравненной Эллады. Ну, вот, сижу читаю, как два грека на рынке размышляют о том, что ели олимпийские боги (что пили, уже было выяснено), не в смысле, что амброзию, это понятно, а что собой представляла эта самая амброзия. И только я снисходительно хмыкнула, мол, что тут думать, вот как раз я эту самую амброзию и варю, как за спиной раздалось громкое змеиное шипение, и я резко обернулась, уже понимая, что произошла катастрофа. Бело-розовая пена вишнёвого Везувия пополам с красной лавой изверглась из кастрюли, и Геркулануму пришёл кирдык. Это вам не сбежавший бульон, вытер тряпкой, делов-то, это расплавленная лава сахара, тут же превратившаяся в обугленные куски, намертво приставшие к раскалённой плите. Ну, кто ж так варит варенье? Где неусыпное внимание, где слежение за собирающимися пузырьками в центре медного таза (таза! да ещё медного, не кастрюли), где ложка наготове в одной руке и блюдце в другой, чтобы бережно собирать выступающую на поверхность пену, где это всё? О, Фирс, лучше бы я эту вишню насушила, да возами в Москву, в Москву…

Всё-таки надо избавляться от привычки гневить богов. Ах, тебе греческие байки милее вожделенной вишни? Ну, так получай. Кушай не обляпайся.

И, кстати, те базарные греки решили, что амброзия у богов – это был барашек на углях. Вот так вот. Промахнулась я. И ещё дзадзики. Но я от расстройства даже забыла, что это вообще такое. И вспоминать не хочу. Обиделась.

Из цикла «Города и веси»

Нью-Йорское

Будучи как-то в Нью-Йорке, мы вдруг подумали, что чадо наше до сих пор не отметилось на Кони-Айленде и, стало быть, не видело знаменитое колесо обозрения, давно ставшее символом южного побережья Бруклина. Символом до крайности затёртым, подобно Эйфелевой башне, то есть, почти пустым местом. И тем не менее. Сели поехали. Макс, как почуяв, что будет дальше, скис первым. Серо-пыльные улицы, расчерченные словно по линейке, какие-то обречённые в своем унылом однообразии, тянущиеся нескончаемыми кварталами по обеим сторонам от поезда в основном надземного метро; нежилые постройки с торчащими во все стороны железными прутьями и расписанные граффити, с обильным вкраплением китайских иероглифов; одинаковые дома, которым даже в разноэтажности было отказано, дабы скрасить эту бесфантазийность; редкие машины и ещё более редкие прохожие. Всё это урбанистическое недоразумение так давило на психику, что уже никакого обозрения не хотелось. Но мы таки доехали до конца, как оказалось, затем, чтобы испить чашу собственной глупости до дна. Глупость заключалась в том, что лето и субботний тёплый вечер не были приняты во внимание, а зря. Выйдя из подземелья и подойдя к перекрёстку, мы поняли, что вляпываемся в Вавилон, но тут же развернуться и бежать назад к метро было тоже не особо умно. Ну, я же говорю, испить так испить. И мы решили всё же доковылять до океана в надежде, что он залижет наши травмированные души, ошибочно настроенные на лирическое. Вместо лирики мы пробирались сквозь толпы полуголых вавилонян всех цветов и оттенков, гомонящих, как на восточном базаре. Чуть поодаль вопили во все легкие любители аттракционов, которых кидало вверх, вниз и по кругу на каруселях; от приторного запаха попкорна, сладкой ваты в перемешку с запахом жареного мяса слегка подташнивало, а от грохота разнокалиберной попсовой музыки, надрывающейся из каждого ларька, стало совсем нестерпимо. Но на лицах окружающих, однако, никакого страдания от этой музыкальной пытки вовсе не читалось, напротив, они были веселы, беззаботны и беспечны, в сланцах и с полотенцами на шеях шлёпали к воде, падали на горячий песок, и гори огнем все проблемы зелёного яблока и прочих мировых предместий.

Мы растерянно озирались по сторонам: я не помню, чтобы чуждость человечьих роёв ощущалась где-то сильнее, чем здесь; снова тащиться вдоль рифлёных жестяных заборов к метро было выше сил, и мы решили выбрать компромиссный вариант: пройтись по деревянной набережной, да вдоль океана, к Брайтон-Бич, благо от колеса обозрения до русской обители что-то с километр будет, оптимально для того, чтобы успокоить нервы и не успеть начать думать о второй глупости за вечер. Первые сто метров всё по-прежнему грохотало и клубилось, потом миновали дискотеку 80-х, которую устроили чернокожие, самозабвенно толкаясь плечами на крохотном пятачке, сажая на эти плечи детей, которые не менее самозабвенно и в такт с восторгом били пятками по отцовским грудям; ещё через десяток метров взгляд споткнулся об одинокого человека, сидевшего верхом на железной ограде, заплетя ноги узлом между перекладинами, немного бомжеватого вида, татуированного сверху донизу, с лицом, что пьеса: если и не трагедия, то уж драма точно. В глазах же была нечеловеческая тоска одиночества. Праздника не получилось, видать, и здесь. А дальше наступила неожиданная тишина, как отрезало, как Рубикон перейдён, как дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Другая сторона оказалась тихо прогуливающимся шелестом, щебетом пенсионеров, преимущественно на русском, с нечастыми вкраплениями английского и польского. Говорили о пенсиях, о неблагодарных зятьях, о соседях. Мимо проходивший королевский дог с крупного телёнка спровоцировал рассказ про бешеного пса и покусанного ребёнка. Ну, пародайс же. И дискотека 80-х была своя, специфическая. – Владимирский централ, ветер северный… – душевно выводила троица с гитарами, и двое мужичков, устроившихся рядом на лавочке, старательно подпевали.

И вдруг за спиной зазвучало проникновенно:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —
Всё в облике одном предчувствую Тебя.
Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,
И молча жду, – тоскуя и любя…

Я оглянулась, замерев. Позади шла пара. Она тихая такая, кроткая, похожая на буфетчицу из профсоюзной столовой позднего застоя, он – вальяжный, самоуверенный, эдакий Дон Жуан в отставке. Подслушивать, конечно, нехорошо, но надо же было как-то компенсировать этот дурацкий вечер, и потом, волны плещут вдалеке, стихи на родном языке, он и она… Да любой суд меня оправдал бы.

– Ну, кто это? – между тем спрашивал кавалер, держа даму под локоток.

Дама явно тяготилась незнанием, и великодушный собеседник подсказал:

– Да это же Блок. Не узнали? А о чём эти стихи?

Дама напряглась сильнее. Мне вдруг стало её ужасно жалко, показалось, что этот экзамен тянется за ними по всей длине пляжа, как собака на поводке.

– Ну же, Маша, – не унимался спутник, – что вы так долго думаете, я больше не буду подсказывать, ну, быстрее.

– О женщине, – полувопросительно полуутвердительно ответила Маша как-то обречённо.

– А вот хрена, – удовлетворённо воскликнул любитель Блока громче, чем этого требовал интимный разговор о поэзии, – не про женщину это, мне Иван Петрович давно всё рассказал, и про стихи эти и про самого Блока.

Думаю, Блок бы поперхнулся.

И тут меня позвали. Как во сне, прервали на самом интересном месте. Пришлось ускорить шаги. Последнее, что я увидела, обернувшись ещё раз, так это как Маша, вытащив руку из полукольца спутника, быстро стала отходить в сторону, а кавалер растерянно восклицал: – Маша, вы куда?

Задрал, значит, стихами, подумала я, радуясь лопнувшему терпению женщины.

А послезакатье между тем медленно переходило в темноту, мы двигались к метро, читая по пути местные вывески: skovorodka, kalinka gifts, домашняя кухня – пирожки, чебуреки, самса, дом книги Чёрное море, рыба-fish, push – толкай от себя, специалист по болям, полный jazz, свежее мясо с фермы. Два мира, два шапиро. Смесь французского с нижегородским здесь прижилась прочно, возможно, навсегда.

Вообще, не зря съездили. Взгляд в себя одинокого человека, сидящего на заборе, как на насесте, и энергичное «хрена» после «Предчувствую тебя» того стоил. Если бы не три пересадки с выходом на поверхность и заходом обратно в чистилище, то и вообще было бы хорошо. Не выношу нью-йорскую подземку.

О Вашингтоне

Я так давно вернулась из Вашингтона, что кажется, будто и вовсе там не была. Очень долго не могла подступиться к фотографиям, потому что первое впечатление было – совершенно ничего не получилось. Насколько мне понравился сам город, настолько же не понравились его изображения. Быть может, для меня он оказался самым трудным городом для съёмок, не знаю, почему.

Когда-то Аксёнов своё желание жить в Вашингтоне объяснил тем, что город чем-то напоминает ему Москву. Увидев в этот раз Вашингтон намного подробнее, чем когда-то, могу подтвердить: Аксенов был прав, это один их самых европейских городов в Штатах (после Сан-Франциско, как выяснится позже). Не отдельными улицами или кварталами, а целиком. Вашингтон вообще тяготеет в моём восприятии к этому определению – «самый», оставляя тем не менее пространство для «но» и «без». Самый чистый город, совершенно не по-американски, но в меру, без фанатизма; самый парадный, но без помпезности и гигантомании; самый государственный, но без лишних фанфар; самый беловоротничковый, что придаёт городу сходство с одной огромной компанией, где начисто отступает такое понятие, как рассовость. Когда во время ланча весь центр в едином порыве шагает по улицам в костюмах, галстуках, деловых платьях с одинаковыми пакетами с едой из ближайших кафе и ресторанов, ты перестаёшь отмечать белых, чёрных; деловой костюм необыкновенно уравнивает всех, и начинаешь прежде всего видеть лица, а не цвет кожи. И чувство уважительного удивления наполняет тебя, ибо непредставимо, как можно в дикую жару каждый день напяливать на себя офисный дресс-код и при этом выглядеть свежо.

Кстати, о цвете. Вашингтон так же не бросок в цвете, как и его деловой костюм. Из ярких цветов в основном красный, и то только потому, что в Вашингтоне такси красного цвета (в противоположность жёлтым нью-йоркским) и пожарные машины и станции, откуда они выезжают. Остальные цвета центра редки, как всполохи зарницы. Немного жёлтого, много зелёного, что летом вообще не воспринимается, как цвет, белёсое голубое небо, ну, и так, по мелочи. Цвет начинает проявляться постепенно, по мере удаления от центра, как круги на воде от брошенного камня – чем дальше, тем круги шире. На границе Джорджтауна – один из районов города – цвет наконец вырывается на свободу, как моряк, истомившись от долгого воздержания, шатающийся в хмельной радости по портовым тавернам. Собственно, портовым и был Джорджтаун 250 лет назад. Отсюда рыбные рестораны и разлитый в воздухе запах воды. И особняки буржуа, и драные джинсы студентов, неутомимость шопингистов и туристическая праздность. Словом, не офисом единым жив Вашингтон.

От того, что цвет – не самая большая фишка города, я, быть может, впервые половину картинок перевела в чб без всякого сожаления. И снова отложила на время, не в силах понять, что меня всё же не устроило в этой поездке в смысле фотографии.

P.S. Будучи уже в Вашингтоне, неожиданно узнала, что в десяти минутах ходьбы от места, где мы жили, есть Общество дикой природы, с которым в своё время сотрудничал Ансель Адамс, и которому в последний год жизни он подарил 75 своих работ. Понеслась смотреть. Я оказалась там единственным посетителем, может быть, потому, что было утро, но почему-то мне кажется, и в иные часы там не паломничество. Впрочем, одинокий просмотр таких же одиноких пейзажей Адамса – самое оно. Ничего более прекрасного я не видела никогда. Теперь понятно, почему именно Адамсу принадлежит зонная теория. Он её разработал, и он же применял. Необыкновенная градация серого, тончайшие переходы, потрясающая по качеству и красоте печать, с каким-то неповторимым отливом в малахит, едва проступающий. Часа полтора бродила среди этого чуда, хотя посмотреть всё можно за 15 минут. Теперь я знаю, что такое фотосовершенство, наряду с «Пьетой» Микеланджело и «Обнажённой Махой» Гойи, и что оценивать можно только оригиналы, копии нужны лишь для знания того, о чём идет речь. Почему-то считается, что фотографию можно смотреть на компьютере, в лучшем случае в альбомах, и этого достаточно. Непреходящее заблуждение.

О Париже

Если говорить о географии, то, наверное, у каждого человека есть своя маленькая, частная мечта, где бы он непременно хотел побывать. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что у европейцев (а, возможно, не только у них) это будет Париж – город-праздник, город-любовь. Уверена, на земле нет другого такого города, о топографии которого мы так много знаем ещё до того, как впервые в нём оказываемся. И неважно, что в жизни всё не так романтично, и что в Париже есть всякое – мечта же. Я не знаю, как в других языках выражается эта мечта, знаю, как в русском: увидеть Париж и умереть. Масштаб просто мифологический, как жизнь за ночь с Клеопатрой. Какой же недоступной была эта мечта для русского человека, если так отчаянно – смерть за один только взгляд – она отразилась в языке. Ни с одной страной у нас не случилось такого романа, как с Францией. Это в общем. А в моём личном: ни один город я не вспоминаю с такой ностальгией, как Париж. Может быть, потому, что ни в одном я не жила так долго (целых две недели). Или потому, что жизнь наша протекала в самом сердце Парижа, в Латинском квартале, в пяти минутах ходьбы от Нотр-Дама, к которому по вечерам стекались все народы мира, и эта весёлая, праздная, беззаботная карусель была самым убедительным доказательством того, что пока нас не натравливают друг на друга, мы вполне можем быть просто людьми, без дополнительных опознавательных признаков. В любом случае Париж оказался абсолютно равен нашему о нём представлению.

Прошло без малого двадцать лет, а, кажется, я до сих пор помню шуршание мелкой гальки под ногами в Люксембургском саду, тень под мостом Александра III, когда проплывали под ним на кораблике, аромат цветов и духов, разлитый по всем центральным улицам. И даже вывеску маленького ателье, уже закрытого, в витрине которого был выставлен такой умопомрачительный брючный костюм, что я не поленилась и приехала туда на следующий день, желая его примерить. Моего размера не оказалось, купила что-то попроще, но облик этого портновского совершенства сохранился в памяти навсегда. И именно после парижского сырного раблезианства, обалдевшая от того, что сыра может быть такое разнообразие, которого с головой хватит на целый магазин, я полюбила сыр, до этого практически его не евшая. Полюдила не как продукт даже, я по-прежнему могу без него легко обходиться, а как понятие, как золото-бриллианты, например, к которым я совершенно равнодушна, но к которым испытываю почтение за их способность подчинять себе миллионы.

А как забыть наши блуждания по Сент-Женевьев-де-Буа, куда мы отправились вдвоём, совершенно непонятые нашими американскими родственниками, которые только пожали плечами, что, мол, у вас за страсть таскаться на кладбища? И не объяснить. В самом деле – зачем? А шишка с могилы Бунина, которая долго пылилась на полке в московской квартире (ну, допустим), а потом с нами отправилась в эмиграцию вместе с каштаном, подобранным тогда же на каком-то парижском бульваре. Для чего? Мы достаточно легко относимся к материальным потерям, денежным в том числе, но пропади эта шишка, огорчение будет очень сильным. Что за странный литературно-исторический фетишизм.

А впервые попробованная в Париже фуагра? А официанты, похожие на полковников, разжалованных в сержанты: чин снизился, но надменность осталась? А день взятия Бастилии, когда армия братается с народом, и твоё удивление, глядя на это, – а что, так можно? Не просто можно, а нужно, и вот уже маленький Макс, замурзанный от поедания солдатского пайка, с восторгом перебирает в бронетранспортере всякое военное, пока не натыкается на автомат и не всовывает его мне в руки: мама, давай фотографируйся. Я пытаюсь отнекиваться, но кто меня слушает. Так и стою на фото с голыми плечами, но с автоматом, глупо улыбаясь. И такая худая… эх…

Пишу и думаю, что вот это – мне в Париж по делу срочно – как-то сильно, почти болезненно схватило за руку и не отпускает. Довольно давно. Может быть, пора туда вернуться, даром, что в мире, да что в мире, в Европе ещё столько всего не посмотреного. Вернуться, пока сходство, по ехидному замечанию всё того же Макса, с гисантом, скажем, Екатерины Медичи или Марии Австрийской в Базилике Сен-Дени не стало окончательным и уже неизменным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Экстремистская организация, запрещенная в РФ

Вернуться