Сангхаракшита (Деннис Лингвуд)
История моего обращения к Прибежищу

Об авторе

Сангхаракшита (Деннис Лингвуд) родился в южном Лондоне в 1925 году. Занимаясь большей частью самообразованием, он рано проявил интерес к культуре и философии востока, и осознал себя буддистом в возрасте 16 лет.

Вторая мировая война застала его в качестве призывника в Индии, где он остался и впоследствии принял буддийское монашество под именем Сангхаракшита («защитник духовной общины»). На протяжении нескольких лет он совершенствовался под руководством ведущих учителей основных буддийских направлений, после чего начал сам учить и много писать.

Сангхаракшита сыграл ключевую роль в возрождении буддизма в Индии, особенно благодаря его работе среди последователей доктора Б.Р. Амбедкара.

После 20-ти лет, проведенных в Индии, он вернулся в Англию и основал Буддийскую Общину «Триратна» в 1967 году, а в 1968 – Буддийский Орден «Триратна». Опыт и ясность мышления Сангхаракшиты как посредника между Востоком и Западом, между традицией и современностью, между принципами и практикой становятся широко признанными во всем мире. Он всегда подчеркивал важность решительного посвящения себя духовной жизни, незаменимость духовной дружбы и общины, неразрывную связь религии и искусства и необходимость построения «нового общества», которое поддерживает духовные ценности и идеалы.

Сейчас Буддийская Община «Триратна» представляет собой международное буддийское движение с центрами в шестнадцати странах. В последние годы Сангхаракшита передал большую часть своих обязанностей старшим руководителям Ордена. Теперь, находясь в своей резиденции «Адхистхана» в Великобритании, он посвящает свое время личным контактам и писательской деятельности.

Предисловие ко второму изданию

Эта тоненькая книга с непритязательным переводом изобилует духовным озарением и учением. В ней Сангхаракшита прослеживает свое растущее понимание сущностной природы того, что значит жить буддийской жизнью и практиковать ее. Обращенная к основам, эта книга универсальна и применима в любое время, в любой культуре и при любом образе жизни отдельного человека: это акт обращения к Прибежищу в Будде, Дхарме и Сангхе.

Но что такое обращение к Прибежищу? По сути, это движение: движение к тому, что обладает ценностью, от того, что ограничивает нас, движение, которое отражает еще более фундаментальный процесс жизни и роста. Растения и деревья тянутся к солнцу и свету; одна форма жизни развивается в другую; когда-то неясные намеки и порывы в нас самих – в то, что становится для нас более осмысленным и значительным. Сангхаракшита повсюду описывает принцип обращения к Прибежищу как «позволение себе отдаться притяжению к тому самому благому и высокому, с чем он лично взаимодействует».

В то время, когда Сангхаракшита посвятил первые двенадцать мужчин и женщин в Западный буддийский орден (теперь Буддийский орден «Триратна»), я была студенткой-младшекурсницей в университете на севере страны и изучала философию. Вопросы о смысле жизни пробудились во мне рано. Меня воспитывали атеистически, так что Бог и общепринятая религия не несли для меня истины. Мои родители развелись, когда я была еще ребенком, так что брак и семья вряд ли могли стать ответом. Социализм, казалось, предлагал иное решение, но кубинский кризис в годы моей юности и вполне реальная угроза ядерного уничтожения еще больше поставили под вопрос и его. Философия, по крайней мере, непосредственно обращалась к вопросам смысла и истины, и я подумала, что здесь я хотя бы смогу найти основу для обретения верного направления в жизни. Я погрузилась в учебу с естественным энтузиазмом молодой британки конца шестидесятых, перед которой открывался весь мир, и с уверенностью, что я доберусь до сути.

Я помню тот момент разочарования, когда «утешений философии» оказалось недостаточно, помню даже мое положение на семинарском занятии, угол поворота моего стула. Это был семинар по Виттгенштейну, и я чувствовала возбуждение, удовольствие и – нужно сказать – гордость следования за философскими суждениями необычайно острого ума, как вдруг встретилась взглядом через стеклянную перегородку с одной из уборщиц, проходящей по коридору со шваброй. Я почувствовала совершенную неспособность передать эти философские истины в какой бы то ни было форме, чтобы они обрели значение для ее жизни или для жизней миллионов других, и возвышенное ощущение их значимости исчезло вместе с моим возбуждением и гордостью.

Спустя неделю после получения степени я продала почти все свои учебники и большую часть вещей и отправилась жить с друзьями на запад Ирландии, в коммуну, собравшуюся «вернуться к земле». Когда спустя пару лет коммуна распалась, я отправилась по суше в Индию – подобно многим из моего поколения, ища истину во внешне более духовной культуре. Повзрослев на год и сбросив двенадцать килограммов, по возвращении я испытала неожиданный шок новой встречи с Западом и ощущение отчужденности по отношению к собственной культуре. Стимул зарождающегося феминистского движения, группа по пробуждению сознания и работа с обездоленными детьми спасли меня от депрессии.

Не могу сказать, чтобы меня привлекло «самое лучшее и возвышенное» в моем опыте в те годы, но я, несомненно, находилась в поисках смысла, была наделена определенной решимостью и нуждалась в прибежище. Прошло пять лет, прежде чем я встретилась с Драгоценностями Дхармы и Сангхи, и еще девять, прежде чем мое собственное обращение к Прибежищу в Трех Драгоценностях было засвидетельствовано церемонией посвящения.

Потребность в прибежище вытекает из нашей экзистенциальной ситуации, нашего человеческого существования. Жизненный опыт – это смесь боли и удовольствия, иногда вводящая в замешательство, смесь страдания и потери, любви и красоты. Находясь в этом водовороте, мы испытываем глубокое стремление, более или менее сознательное, к некоторой безопасности, стремление к смыслу, истине, руководству, что-то, что поможет нам проложить курс посреди превратностей жизни. В одном из первых буддийских текстов, «Дхаммападе», так преподносится эта дилемма:

«Многие люди, пребывая в страхе, стремятся за прибежищем в священные холмы, леса, рощи, к деревьям и святилищам. На самом деле все это – не безопасное прибежище. Уход в такое прибежище не освобождает от всех страданий».

«Священные рощи» наших дней выглядят по-другому. На ум приходит культура селебрити, отрицание процесса старения, излишнее богатство, совершенные отношения, «пиковые» переживания – все это «ложные прибежища», поскольку они не работают с подспудной тревогой человеческого существования.

«Тот, кто обращается к прибежищу в Просветленном, в Истине и Духовной Общине… Вот истинное прибежище, лучшее прибежище. Обратившись к такому прибежищу, освобождаешься от всех страданий».

Будда, Дхарма и Сангха предлагают подлинное прибежище, поскольку они едины с Реальностью и с тем, чем мы можем стать: всегда присутствующим в нас потенциалом роста, истиной существования и глубиной человеческой и духовной связи с другими. В них также есть тот отзвук чего-то глубоко интуитивного, а не сознательно постигаемого, который часто описывают как «возвращение домой». Это может быть чувство сострадания, пробужденное образом Будды, услышанным учением Дхармы, которое кажется неопровержимым, или просто встреча с Сангхой, живой общиной. Это интуитивное ощущение потребности обрести связь с чем-то, что выходит за пределы наших собственных ограничений и все же каким-то образом находится в созвучии с нашей глубочайшей природой.

Традиционно три Прибежища повторяются перед каждой сессией духовной практики:

Буддам саранам гаччами

Дхаммам саранам гаччами

Сангхам саранам гаччами

Я обращаюсь к Прибежищу в Будде

Я обращаюсь к Прибежищу в Дхарме

Я обращаюсь к Прибежищу в Сангхе

Мы не обращаемся к Прибежищу раз и навсегда, только по случаю церемонии – мы обращаемся к нему снова и снова. Это становится образом жизни: мы становимся «существами, обращающимися к Прибежищу», что отражает творческую и радикальную природу этой деятельности.

В этом творческом процессе что-то рождается, обретает форму, проясняется посредством выражения в действии. Наше понимание и ощущение трех Прибежищ развивается в этом «обращении», в движении к ним. Одновременно это действие оказывает воздействие на наше существование: мы, по крайней мере, на мгновение, становимся менее эгоистичными, и наша мотивация, в свою очередь, очищается. Если перефразировать Юнга, не Шекспир творит Лира, но Лир – Шекспира. То, что может начаться как желание «стать счастливым», становится стремлением к более глубокому отождествлению себя с радостями и печалями других. То, что начинается с жажды искусственной «равностности», своего рода неуязвимости, становится признанием ценности более полного проживания любого опыта. Побуждение «помогать другим» становится подтверждением потребности изменить себя. Желание достичь совершенства становится признанием нашей человечности и, следовательно, более глубокого ощущения сочувствия к другим. Момент движения в направлении Трех Драгоценностей Прибежища продолжается, но необходимые изменения в этом движении проясняются и становятся более подлинными.

Обращение к Прибежищу радикально, поскольку оно не устанавливает никаких ограничений относительно того, как далеко может зайти наша практика; даже уровень «абсолютного» Обращения к Прибежищу, Просветление как таковое, – не конец, а непрестанный расцвет творческого ума. Оно радикально, поскольку оно идет дальше любых культурных приращений, накопленных буддийской традицией и способных препятствовать подлинной духовной практике, и открывает нам в незамутненной простоте и красоту, и глубину. Только Я могу обратиться к Прибежищу, никто не может действовать как посредник от моего имени. Это сознательное стремление, подразумевающее действие и перемену. Нельзя «принять» Прибежище, несмотря на то, что это действие иногда и описывают подобным образом. Используемый глагол – «гаччами», «я иду». Это активный процесс, а не нечто, что мы можем присвоить. В то же самое время, он служит постоянным источником руководства. В каждом мгновении есть Драгоценность Будды (наше желание расти), Драгоценность Дхармы (следующий шаг) и Драгоценность Сангхи (возможность общения и обретения связи).

В своей «Истории» Сангхаракшита преподнес нам замечательный дар – ясную перспективу буддийской традиции в целом. Он дает ясно понять, что «нет более высоких учений, есть только более глубокиe уровни понимания». Обращение к Прибежищу – не просто предварительная практика, предшествующая более «продвинутым»; мы продолжаем обращаться к Прибежищу на все более глубоких уровнях понимания и опыта и, можно сказать, в равной мере с большей и большей устремленностью и преданностью к Трем Драгоценностям Прибежища. Его подчёркнутое внимание к центральной роли акта Обращения к прибежищу привело к возникновению его уникального изложения уровней этого акта, которое снабжает последовательный маршрут духовного путешествия – путешествия, которое просто начинается с начального отклика на притяжение к ценностям Будды, его учениям и обществу практикующих людей. Непрестанная преданность этим ценностям и жизнь согласно им может преобразить нас, дать начало Проникновению в природу существования и достичь высшей точки в активном сострадании и мудрости Просветления. В этот момент мы становимся этими Прибежищами. Акт Обращения к Прибежищу становится неэгоистическим потоком духовной энергии, направляемой на благо всех существ.

Объяснение Сангхаракшитой Прибежища как «центрального и определяющего акта буддийской жизни» и «того, что делает буддиста буддистом», обладает той простотой и элегантностью истины, проникновения в суть вопроса, которые присущи необычайно творческому, исключительному уму. Удивительно наблюдать, как это понимание раскрывается в особенностях его собственного духовного путешествия: начальном Озарении в момент прочтения «Алмазной Сутры» относительно того, что он буддист и всегда им был, стремлении и решимости посвятить себя в полной мере буддийской жизни путем посвящения в монахи, «подчинении» своему учителю в том, чтобы остаться в Калимпонге «на благо буддизма», непрестанной самостоятельной практике во времена разочарования и борьбы. И удивительна синхронность, с которой он встретил в те времена своих учителей тибетской Махаяны и Ваджраяны и познакомился с великим доктором Амбедкаром, который первоначально обратился к молодому монаху с примечательной просьбой провести церемонию обращения в буддизм для сотен тысяч индийских далитов, бесчеловечно притесняемых кастовой системой.

На протяжении всех этих лет Сангхаракшите приходилось испытующе спрашивать себя: что значит быть буддистом и вести жизнь буддиста? Что значит практиковать Дхарму? Каков смысл «обращения» в буддизм? Из этих глубоких размышлений, а также встреч с различными буддийскими традициями и выдающимися личностями, рождается его на первый взгляд простое, но всеобъемлющее учение о центральной роли обращения к Прибежищу.

И одно последнее слово от Сангхаракшиты на эту тему может только усилить наше очарование этим глубоким и непосредственным актом: что Обращение к прибежищу – это не менее чем ключ к тайне существования.

Майтрейи

Тиратаналока,

апрель 2010 года

Открыть то внутри себя, чему я должен покоряться, обрести некоторое понимание закона, который действует в органическом целом внутреннего мира, почувствовать этот внутренний мир как органическое целое, воплощающее всю свою судьбу согласно некому тайному жизненному принципу, постичь, какие действия и слова освобождают от препятствий и придают силу, признать тайные склонности, которые нельзя отвергнуть без оскудения и голода, – значит действительно овладеть собственной душой, и это нелегко ни сделать, ни объяснить.

Джон Миддлтон Мерри (1889-1957)

1 Введение

Сегодня мы отмечаем двадцатый юбилей существования Западного буддийского ордена (переименованного в Буддийский орден «Триратна» в 2010 году), который появился на свет в воскресенье, 7 апреля 1968 года, когда в ходе церемонии, проведенной в «Центр Хаус» в Лондоне, девять мужчин и три женщины вручили себя Пути Будды, публично «приняв» от меня Три Прибежища и Десять наставлений в традиционной манере. Таковы скупые строки дневника, который я вел первые три с половиной месяца того года и который недавно увидел свет:

«Прибыл в «Центр Хаус» в 10.15. Обнаружил, что ничего не готово. Убрал и украсил комнату, установил алтарь и т. д. Начали приходить люди, включая бхиккху. Начали в 11.15. Приветствие Джека (Остина). Пообедали с бхиккху и Джеком, пока Майк Роджерс проводил первую медитацию. Эмили Бойн очень волновалась, поскольку индийцы, которые взяли на себя подготовку обеда, сильно задерживались. В 12 часов прочитал лекцию об «Идее Западного буддийского ордена и посвящении упасаки». Затем, пока другие обедали, разговаривал с прессой. Сделали много фотографий. Провел групповое обсуждение. Медитация. Чай. Еще журналисты и еще фотографы. В 5.30 прочитал лекцию об «Обете Бодхисаттвы». В 7 часов провел церемонию посвящения, которая длилась до 8.15. Майк Риккетс, Майк Роджерс, Сара [Бойн], Эмили [Бойн], Терри О’Риган, Стивен [Парр], Маргарета [Кан], Джоффри [Вебстер], Джон Хипкин, Рой Брюер, Пенни [Нейлд-Смит] и Дэвид Уоддел получили свои [публичные] посвящения. Все прошло очень гладко и успешно. Все были очень довольны».

Еще одно, зримое свидетельство этого события – четыре цветных снимка, сделанные моим другом Терри Деламаром. Первый снимок – верх алтаря крупным планом, в центре которого – бронзовое изображение сидящего Амитаюса, Будды Бесконечной Жизни, а по бокам – меньшие изображения Авалокитешвары, Бодхисаттвы Сострадания, и Манджугхоши, Бодхисаттвы Мудрости. Позади этих изображений – миниатюрная японская ширма из белой шелковой парчи, а на переднем плане – букет из белых гвоздик, ирисов, лилий и нарциссов. На втором и третьем снимке я читаю ту или другую из лекций, а на четвертом я собираюсь возложить белое кеса Ордена на шею Сары Бойн (Суджаты), которая стоит на коленях на подушке передо мной, соединив ладони. Поскольку семь других членов Ордена, присутствующих на снимке, не имеют кеса, Сара, вполне возможно, прошла посвящение первой.

Сразу после церемонии я поспешно разобрал алтарь и вместе со Стивеном (Анандой) сел на поезд на 9.50 до Хаслмира, где мы провели четыре спокойных дня в полузаброшенном доме среди обширных земель Квотермейна и где я работал над мемуарами и написал несколько «китайских» стихотворений. Одно из этих стихотворений гласило:

За пустынным выгоном, за темным лесом,

Перед нашим уединенным домиком – мокрые полоски зеленого и коричневого.

Созерцая, как благовония курятся в этой тихой комнате,

Мы забыли о течении дней и часов.

Однако у нас не получилось забыть о них надолго. На четвертый день вечером Ананда должен был вернуться в Лондон, к работе инженера звукозаписи в Буш-хаусе, а я – отправиться в Кеффолдс, еще одно владение «Окенден Венче» в Хаслмире, и провести пасхальный ретрит ДЗБО. Этот ретрит посетили некоторые из новых членов Ордена, и кое-кто из них действительно приносил пользу самым разнообразным образом. Западный буддийский орден не только начал существование, но и стал функционировать.

Но чем был этот Западный буддийский орден – или Трайлокья Бауддха Махасангха, как он стал впоследствии известен в Индии – который примерно за год подготовки внезапно расцвел, подобно цветку лотоса, среди грязи мегаполиса? По сути, это была группа людей, которые обратились к Прибежищу в Будде, Дхарме и Сангхе, которые, благодаря своей общей духовной устремленности, теперь составили духовную общину – общину, на мирском уровне символизировавшую ту же запредельную Духовную Общину или Сангху, что была третьей из тех самых Трех Драгоценностей, которые они избрали в качестве Прибежища. Более того, люди, которые составили Западный буддийский орден, не только обратились к Прибежищу в Трех Драгоценностях: они «приняли» Прибежища и Наставления от меня или, другими словами, получили от меня посвящение. Их понимание того, что значит обратиться к Прибежищу, следовательно, совпадало с моим, по крайней мере, в некоторой степени. Тогда в каком же смысле я сам обратился к Прибежищу? Как я понимал этот центральный и определяющий акт буддийской жизни, как я пришел к этому пониманию? В такие дни, как этот, когда мы собрались в (относительно) большом количестве, чтобы отпраздновать двадцатый юбилей духовной общины, которая составляет духовное ядро нового буддийского движения, начатого нами, несомненно, будет уместно оглянуться на различные этапы жизни, которые помогли мне прояснить смысл, значение и важность обращения к Прибежищу. Несомненно, будет уместно попытаться проследить историю моего обращения к Прибежищу, и, сделав это, я поделюсь с вами некоторыми из моих теперешних мыслей по поводу моего собственного отношения к Ордену и отношения самого Ордена к остальному буддийскому миру.

Прослеживая историю моего обращения к Прибежищу, я не просто прослежу ряд логических заключений, из которых возникло (или даже все более и более широким практическим применением которой является) понятие или принцип, воспринимаемый во всей полноте, со всеми вытекающими, с самого начала. Мое продвижение здесь скорее напоминало путь бабочки Йейтса, а не его печальной хищной птицы. На самом деле, чтобы прояснить все последующее или, по крайней мере, избежать недопонимания, в этот момент я должен сказать несколько слов о моей личной психологии. Несколько лет назад друг-астролог начертил мою натальную карту, и согласно этой карте большинство планет были ниже горизонта, что, видимо, означало, что влияния этих планет скорее осуществлялись не в поле сознания, а под ним¹. Хотя я никогда не относился к астрологии слишком серьезно или, что точнее, никогда действительно не интересовался этим предметом, поразмышляв над этим фактом, я, тем не менее, пришел к выводу, что направление моей жизни определялось скорее импульсом и интуицией, нежели разумом и логикой, и что для меня не имеет смысла сначала прояснять идею или понятие, а затем действовать согласно ей. Идея или понятие прояснялись в процессе следования им. Именно это случилось в случае с моим обращением к Прибежищу. Полнота смысла этого необычайно важного действия открылась мне только постепенно, по мере того, как с годами я действовал согласно несовершенному представлению об обращении к Прибежищу, которое у меня уже было. И пока мое представление о нем прояснялось до некоторой степени, я снова и снова действовал согласно ему, и оно снова прояснялось – и действие становилось более адекватным по отношению к идее, по мере того, как прояснялась сама идея, а идея становилась яснее по мере того, как действия становились более точными. Следовательно, обращаясь к истории моего обращения к Прибежищу, я прослежу историю процесса открытия, которая изложена довольно отрывочно и, кроме того, состоит в ряде медленных, иногда почти неуловимых развитий, среди которых нет драматических прорывов, за исключением, пожалуй, в самом начале. На самом деле, некоторые из этих изменений происходили столь медленно и столь незаметно, что их едва можно уловить, так что хорошо, что кое-какие из них нашли отражение – сразу или какое-то время спустя – в некоторых из моих работ, лекций и семинаров. В случае с первым из нескольких этапов постижения смысла, значения и важности обращения к Прибежищу такие «памятные записки» не нужны. И спустя более чем сорок пять лет это ощущение столь же свежо во мне, по крайней мере, когда я вспоминаю и размышляю о нем.

2 «Алмазная сутра» и «Сутра Вей Ланга»

Переживание, с которого началась моя история обращения к Прибежищу, посетило меня в конце лета или начале осени 1942 года, когда мне было шестнадцать или семнадцать лет, в результате чтения «Алмазной сутры» и «Сутры Вей Ланга (Хуэйнена)», особенно последней. Я описал этот ключевой опыт в своих воспоминаниях о том периоде, написанных в конце пятидесятых, и, поскольку не могу улучшить данное тогда описание, я просто процитирую первую его часть2. Говоря о моей первой реакции на «Алмазную сутру», я написал: «Хотя эта книга воплощает столь возвышенное и утонченное учение, что даже Архаты, святые, достигшие личной нирваны, как говорят, впадают в замешательство и страх, услышав ее впервые, я сразу радостно принял ее с безоговорочным доверием и согласием. Для меня истина, преподанная Буддой в «Алмазной сутре», не была нова. Я знал это, верил этому и понимал это уже давным-давно, и чтение сутры как таковой пробудило меня к существованию чего-то, что я позабыл. Я сразу осознал, что я буддист и, по-видимому, всегда им был, что быть им – самое естественное место в мире, и что я никогда не был никем другим». Дав два возможных объяснения тому чувству, что я всегда был буддистом, я перешел к описанию опыта встречи с «Сутрой Вей Ланга», которая, как я написал, погружала меня в «своего рода экстаз» при каждом прочтении. Истина, преподанная Буддой в «Алмазной сутре» и, в более ограниченном виде, Шестым Патриархом в «Сутре Вей Ланга», конечно, была высочайшей истиной буддизма (насколько ее можно выразить словами), истиной Шуньяты или «пустотности», истиной, так сказать, того, что феномены существования в конечном счете неотделимы от Абсолютной Реальности, а Абсолютная реальность в конечном счете неотделима от феноменов существования. Поэтому тот факт, что я откликнулся положительно и непредвзято на это учение, означал, что мое око Дхармы было открыто, по крайней мере, до некоторой степени, и что в результате прочтения «Алмазной сутры» и «Сутры Вей Ланга» я на самом деле обратился к Прибежищу в Дхарме, второй из Трех Драгоценностей.

Обратился ли я также к Прибежищу в первой и третьей из Трех Драгоценностей в результате чтения этих двух сутр, и, если это так, обратился ли я к Прибежищу в них одновременно со второй – другой вопрос. Я, конечно, понимал, что истина, преподанная в «Алмазной сутре», преподана Буддой, и что, хотя ее непосредственным адресатом был Архат Субхути, на самом деле она была адресована собранию монахов и Бодхисаттв, представляющих собой Духовную Общину или Сангху. Я даже понял, что в «Сутре Вей Ланга» шестой патриарх призывал своих слушателей принять прибежище в Трех Драгоценностях «сущности их ума» (как перевел это Вонг Моу Лам). Тем не менее, я был столь потрясен тем, что сама «Алмазная сутра» называет «влиянием Дхармы», что в то время я остался почти безучастным к существованию Будды и Сангхи. На самом деле, если бы не тот факт, что и Будда, и Сангха в конечном счете неотделимы от Шуньяты, можно было бы сказать, что для меня первую и третью из Трех Драгоценностей поглотила Пустота!

Но, хотя в то время я забыл о существовании первой и третьей из Трех Драгоценностей, долгое время меня восхищала жизнь и личность Будды. За три или четыре года до встречи с «Алмазной сутрой» и «Сутрой Вей Ланга» я даже написал «Жизнь Сиддхартхи Гаутамы Будды», как я это назвал. Это маленькое сочинение я составил главным образом из «Детской энциклопедии» и «Краткой истории мира» Г. Уэллса, и, по-видимому, примечательно то, что, помимо школьных сочинений, это была моя первая завершенная письменная работа. Примерно в то же время я купил в лавке древностей в Брайтоне маленькую латунную статуэтку Будды Камакуры, в которой – в верхушке головы, где для этих целей было отверстие – я регулярно воскурял палочки благовоний. Этот акт почтения сам по себе не приравнивается, конечно, к обращению к Прибежищу, как и написание мною «Жизни Сиддхартхи Гаутамы Будды», но, по крайней мере, я выказал к Будде чувство, которого у меня определенно не было по отношению к Сангхе или Духовной Общине. На самом деле, после осознания мною того, что я буддист, прошло примерно два года, прежде чем я лично встретился с другими буддистами, и два года и несколько месяцев, прежде чем я формально обратился к Прибежищу во всех Трех Драгоценностях.

3 У Титтила и Паншил

Эти другие буддисты, с которыми я встретился лично зимой 1943-1944 годов, были членами Буддийского общества, основанного в Лондоне в 1924 году Кристмасом Хамфрисом в Буддийской ложе Теософского общества. К тому времени, как я с ними связался, меня призвали в армию, но я посещал собрания, по возможности, и завел знакомство с несколькими людьми. На одном из таких собраний (может быть, это была встреча на праздник Весак, но я не уверен) я застал себя за «принятием Паншила», как это называлось, от фигуры в оранжевой робе, сидящей за столом в дальнем конце комнаты. «Паншил» было сингальским искажением палийского «Панча Шила» или «Пять наставлений», и человек «принимает Паншил», повторяя Пять наставлений, а до этого Три Прибежища, за любым, кто проводит церемонию. Хотя многие обстоятельства этого собрания мной были позабыты, я ясно помню, как я сам и еще пятнадцать-двадцать других людей стояли на своих местах с карточками с Паншилом в руках, в большей или меньшей мере сомневаясь в произношении незнакомых палийских слов, и повторяли их вслед за четко и уверенно говорящим их Кристмасом Хамфрисом, который руководил ответными репликами. Яснее всего – воспоминание о том, как я подсматриваю в карточку с Паншилом, которую я держу двумя руками. И сейчас у меня перед глазами продолговатая белоснежная карточка, на которой Прибежища и Наставления были напечатаны на пали и на английском. И сейчас я слышу голос Кристмаса Хамфриса, произносящего «дутиямпи» и «татиямпи» из формулы обращения к Прибежищу так, что моему непривычному уху это казалось совсем непохожим на напечатанные слова.

Фигурой в оранжевом одеянии, от которой я «принял Паншил» и чьи горловые ноты были для меня слишком низки, чтобы я уловил их, был бирманский монах У Титтила. Он был первым буддийским монахом, увиденным мною и, принимая в расчет некоторые перемены, которые много лет спустя случились в моей собственной жизни и мышлении в качестве буддиста, примечательно, что именно он, а не более «ортодоксальный» представитель восточного буддизма, провел церемонию, где я впервые прочитал формулу, которая, будучи публично произнесена вслед за ведущим-буддистом, составляет «обращение» к буддизму и формальное принятие в буддийскую общину. Примечательно, что именно У Титтила провел церемонию, потому что, хотя по этому случаю он одел робу тхеравадинского монашеского ордена, к которому он принадлежал, он не всегда носил ее. В менее формальных случаях, к примеру, уезжая по делам АРП, он надевал любую западную одежду соответственно ситуации. Годы спустя, будучи сам «в робе», я понял, что такое «неортодоксальное» поведение не у всех вызывает одобрение. Как я написал в своих неопубликованных мемуарах, «ограниченные строгой формой бирманские буддисты жестоко критиковали его за предполагаемый проступок – ношение обычного европейского одежды в то время, когда он не исполнял свои религиозные обязанности. Английские буддисты видели это в несколько другом свете. Все это время «Лондонский блиц» У Титтила работал санитаром-носильщиком и несколько раз, рискуя жизнью, спасал людей из-под обрушившейся кладки. Поняв, что многочисленные складки его робы сковывают движения, он резонно сменил ее на более практичное одеяние. Люди, знавшие его, говорили, что его вера не расходится с делом». Что касается меня, я всегда радовался тому, что я впервые принял Прибежища и Наставления от этого тихого и скромного человека, для которого, как бы мы сказали теперь, «приверженность была первичной, образ жизни вторичным», – человека, который, был ли он одет в оранжевую робу или в синюю спецовку, в сердце был ни монахом, ни мирянином, а просто буддистом.

4 Двигаясь дальше

Между «принятием Паншила» от У Титтилы и «дальнейшим продвижением» прошло три года. За это время подразделение войск связи, к которому я был приписан, было отправлено за океан, я побывал в Дели, Коломбо, Калькутте и Сингапуре, познакомился с китайскими и сингальскими буддистами, вернулся в Индию (навсегда, как я считал), связался с различными религиозными организациями и группами, буддийскими и индуистскими, и занялся регулярной практикой медитации. Теперь я был готов вступить на следующий этап прояснения смысла, значения и важности обращения к Прибежищу. И 18 августа 1947 года (через три дня, после того, как британский флаг перестал развеваться над Индийским субконтинентом, и спустя восемь дней после моего двадцать второго дня рождения) в Кашаули, в Восточном Пенджабе, я отказался от жизни домохозяина и решился на жизнь бездомного скитальца. Непосредственной причиной такого резкого шага было разочарование от мирской жизни, в особенности от мирской жизни в представлении организованной религии. По возвращении в Индии мы вместе с другом-бенгальцем работали в Миссионерском институте культуры «Рамакришна» и в обществе «Маха Бодхи». Впоследствии я включился в проект восстановления «Дхарма Виджая Вахини», организации, занимающейся пропагандой буддизма в Индии. Ее много лет назад организовал старый ученый, с которым мне довелось встретиться на межрелигиозном собрании в Ахмедабаде. Все эти организации, а также группа, сформированная вокруг известной женщины-аскета, меня разочаровали, как и моего друга. Работа с такими предприятиями скорее, по-видимому, была преградой, а не поддержкой духовному развитию. Они естественным образом скатывались к упадку, и единственный путь, который нам оставался, – разорвать нашу связь не только с ними, но и с миром. Как об этом рассказывается в той части моих воспоминаний, которая была опубликована в 1976 году под названием «Тысячелепестковый лотос», мы, следовательно, покрасили свое одеяние охрой, согласно традиции, раздали свои мирские вещи, попрощались с друзьями и на следующее утро – утро 18-го – отправились пешком по дороге, которая вела из Кашаули на равнины.

В этом «уходе» мы, конечно, следовали древней индийской традиции – традиции, которой последовал сам Будда примерно двадцатью пятью веками ранее. На самом деле, и до, и после того, как мы с товарищем бросились в океан духовной жизни вместо того, чтобы колебаться и сидеть на берегу (если изменить метафору), я очень хорошо понимал, что, сменив жизнь мирянина на жизнь бездомного, мы следуем личному примеру самого Будды, а также многих его ближайших последователей, и осознание этого вдохновляло и возвышало меня. «Уход» самого Будды был закончен у подножия Дерева Бодхи, когда он достиг Высочайшего Просветления, которое последние шесть лет было предметом его «благородных исканий». Что касается его последователей (которые «ушли из мира» либо до встречи с ним, либо после обращения к Прибежищу в Трех Драгоценностях, услышав его учение), некоторые достигли Просветления, а другие нет, в зависимости от того, насколько верно они следовали указанному им Пути. С течением времени, и особенно после паринирваны или «Великой кончины» Будды, обращение к Прибежищу, «уход» и даже «монашество» в более узком, формальном смысле стали все больше отождествляться друг с другом (как все более и более отождествлялись друг с другом Сангха или Духовная Община и монашеский орден). То, как это случилось, – долгая история, и сейчас у меня нет времени об этом рассказывать. Я упомянул об этом лишь потому, что я хочу подчеркнуть, что на этом этапе истории моего обращения к Прибежищу я еще не прояснил для себя подобные вещи. Несмотря на то, что я принял Паншил от У Титтилы, я не осознал, что обращение к Прибежищу – центральный, решающий шаг буддийской жизни (человек не обращается к Прибежищу, потому что он буддист, а становится буддистом, потому что обратился к Прибежищу), и что «уход» и «принятие монашества» имеют духовное значение и ценность лишь в той мере, в которой они являются выражением обращения к Прибежищу. Я не осознал, что «уход» далек от простого отказа от семейной жизни, на деле он состоит в выходе личности – осознающего себя, эмоционально позитивного и ответственного человеческого существа (если называть лишь некоторые из характеристик) – из матрицы группового, чисто коллективного существования.

Поскольку я не осознал этот последний момент, для меня, как и для многих буддистов на Востоке, следующий шаг после «ухода» (который в любом случае формально подтверждается посвящением шраманеры или «послушника») заключался не столько, как это на самом деле должно было случиться, в поиске и присоединении к (духовной) общине тех, кто обратился к Прибежищу и совершил «уход», сколько в принятии посвящения бхикшу и, следовательно, полном вступлении в монашеский орден. Так что неудивительно, что мой друг и я, совершив «уход», не только хотели изучать буддизм, но также хотели получить посвящение бхикшу. Первоначально мы собирались изучать буддизм и, если возможно, получить посвящение на Цейлоне, и по прибытии в Дели мы, соответственно, тут же отправились на юг. Но в Коломбо, однако, нам отказали во въезде в Цейлон и вынудили нас вернуться в Южную Индию, где, после некоторых интересных приключений, мы поселились в заброшенном ашраме в окрестностях города Муваттупужа, в штате Траванкор, где оставались пятнадцать месяцев.

Спустя годы трудно не ощутить, что провал нашего первоначального плана, на самом деле, был примером того самого «скрытого благословения», поскольку крайне маловероятно, что мы бы нашли в Цейлоне нужные условия для нашего духовного развития. Во время нашего пребывания в Муваттупуже мы большую часть времени обучались, медитировали и размышляли, и так я пришел к более ясному пониманию Дхармы, в особенности представленной учениями о зависимом происхождении (обусловленном совозникновении), Четырех благородных истинах и Трех характеристиках обусловленного существования, а также более четко осознал тот факт, что являюсь буддистом. Это более ясное понимание моего духовного положения, если это можно так назвать, частично появилось в силу того, что во время пребывания на юге Индии я был окружен индуистами различных каст и сект (нескольких индийских христиан вряд ли можно принимать в расчет) и совсем не общался с буддистами – поскольку мой товарищ, будучи по рождению брахманом, еще не полностью освободился от своих индуистских ограничений. На самом деле, я вообще не общался ни с какими буддистами с отъезда из Общества «Маха Бодхи» примерно двумя годами ранее. Несмотря на столь длительную духовную изоляцию, моя верность буддизму, однако, оставалась непоколебимой. Она лишь стала более крепкой и укоренилась глубже, чем когда бы то ни было, так что к тому моменту, как наше пребывание в Муваттупуже подошло к концу, я вновь подумывал о посвящении, серьезнее, чем когда бы то ни было, как и мой друг. Тем не менее, хотя и думал о посвящении, я все еще воспринимал его не как поиски духовной общины и принятие ее, а как принятие посвящения бхиккху и присоединение к ордену монахов. Другими словами, я так и не понял, что для буддиста сам акт «ухода» является переходом от группового или чисто коллективного существования, представленного мирской жизнью, к выходящему за рамки коллектива, но совместному существованию в духовной общине. Я не осознал этого, потому что на этом этапе у меня не было ясного понимания разницы между группой, состоящей из простых членов группы, и духовной общиной, состоящей из личностей в обозначенном мною смысле. Поскольку я не осознал ясно это крайне важное различие, я не мог предположить возможности того, что, став монахом и вступив в монашеский орден, я стану не «членом» духовной общины, а лишь членом еще одной группы

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.