# Разговор в «Соборе»

Марио Льоса

Марио Варгас Льоса (1936–2025) – перуанский писатель, один из выдающихся представителей латиноамериканской прозы, лауреат Нобелевской премии по литературе 2010 года, премии Сервантеса и других авторитетных премий, член Французской академии, кавалер ордена Почетного легиона.
В дешевом питейном заведении встречаются двое: Сантьяго Савала, сын богатого перуанского буржуа Фермина Савалы, и негр Амбросио, когда-то работавший у них шофером. Бывший господин и слуга; когда-то их разделяла пропасть, а сегодня они сошлись в убогой забегаловке с претенциозным названием «Собор». Стоит ли удивляться? Ведь они живут в стране равных возможностей, где каждый имеет шанс – шанс скатиться на обочину жизни. По собственной воле или по воле злодейки-судьбы…

Mario Vargas Llosa

CONVERSACIÓN EN LA CATEDRAL

© Mario Vargas Llosa, 1969

© Перевод. А. Богдановский, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Дизайн обложки В. Воронина

* * *

> Чтобы стать истинным романистом, надо исследовать жизнь всего общества, ибо роман – это частная история народов.

> Оноре де Бальзак


## Часть первая[1]

### I

Из дверей редакции Сантьяго глядит на проспект Такны, и во взгляде его нет любви: тонущие в тумане серенького дня машины, разнокалиберные блеклые фасады, каркасы неоновых реклам. Когда же это так испаскудилась его страна, его Перу? На проспекте Вильсона меж замерших перед светофором машин с криками мечутся мальчишки-газетчики, а он медленно шагает к Кольмене. Понурившись, сунув руки в карманы, идет он словно под конвоем прохожих – все в одну сторону, к площади Сан-Мартин. Он сам, Савалита, – вроде Перу, с ним тоже в какой-то момент случилась непоправимая пакость. В какой же это момент? – думает он. У дверей отеля «Крийон» к ногам его жмется, лижет ему башмаки бездомная собака. Пошла вон, может, и ты бешеная? И с Перу, думает он, и с Карлитосом, и со всеми. Выхода нет, думает он. На автобусной остановке – длинный хвост, он пересекает площадь и видит за столиком бара «Села» – здорово, старина! – Норвина – присаживайся, старина, – плотно облапившего высокий стакан, подставившего ногу чистильщику ботинок – выпей со мной. Норвин вроде бы еще не пьян, и Сантьяго садится, показывает чистильщику, чтоб занялся и его башмаками. Сейчас, сеньор, сделаем в лучшем виде, сеньор, в лучшем виде, как зеркало будут.

– Сто лет не виделись, – говорит Норвин. – Ну что, передовицы-то легче писать? Доволен? Не жалеешь, что бросил хронику?

– Возни меньше, – пожимает он плечами – а не в тот ли день и час случилось это, когда его вызвал главный редактор – и заказывает пива похолодней – и предложил ему место Оргамбиде, ведь он учился в университете и справится с редакционными статьями. А, Савалита? Не тогда ли, Савалита? Тогда, тогда, думает он. – Прихожу пораньше, получаю тему, зажимаю нос, и часа через два-три все уже готово и меня спускают с поводка.

– Ни за что на свете не согласился бы передовые мастерить, – говорит Норвин. – Информации нет, а в нашем деле информация – это все, понимаешь, Савалита? Так и сдохну, наверно, на уголовной хронике. Да, кстати: правда, что Карлитос умер?

– Да нет, он пока еще в клинике, скоро выпишут, – говорит Сантьяго. – Клянется, что на этот раз завяжет намертво.

– А правда, что он уже чертей ловил? – говорит Норвин.

– Правда, – говорит Сантьяго. – Стал спать ложиться, откинул простыню, тут на него и посыпались крысы, пауки, тарантулы. Он завопил, конечно, выскочил на улицу в чем мать родила.

Норвин смеется, а Сантьяго закрывает глаза: корпуса квартала Чоррильос – бетонные кубы с зарешеченными окнами, растрескавшиеся норы, в которых копошится замшелое отребье, заживо гниющее старичье в шлепанцах на узловатых венозных ногах. А между корпусами мечется человечек, и от истошных его воплей содрогается маслянистая рассветная полумгла, и еще яростней гонятся за ним скорпионы, тарантулы, муравьи. Что ж, – думает он, – тоже утешение, белая горячка лучше медленной смерти. Ничего, Карлитос, каждый отбивается от Перу чем и как может.

– В один прекрасный день и я допьюсь до зеленых чертей. – Норвин с любопытством рассматривает свой стакан, усмехается. – Однако непьющих репортеров не бывает, Савалита. Надо же в чем-то черпать вдохновение. – Чистильщик покончил с ним и теперь, посвистывая, наводит глянец на башмаки Сантьяго. – Ну, как дела в «Ультима Ора», что слышно у этих бандитов? Обижаются на тебя, Савалита, зазнался, говорят, никогда теперь не зайдешь, не то что раньше. У тебя же, Савалита, времени теперь вагон. Чем же ты занят? Или еще где-нибудь подрабатываешь?

– Книжки читаю, сплю после обеда, – говорит Сантьяго. – Может, все-таки восстановлюсь на юридическом, получу диплом.

– Ну, брат! – Норвин явно огорчен. – Хронику бросил, теперь еще и диплом хочешь получить? Передовицы – это край. С дипломом можешь ставить крест на журналистике. Буржуем становишься, как я вижу.

– Мне только что исполнилось тридцать, – говорит Сантьяго. – Поздно буржуем становиться.

– Всего тридцать? – задумывается Норвин. – Мне тридцать шесть, а по виду я тебе в отцы гожусь. Ничто так не измочаливает человека, как уголовная хроника.

Над столиками – мутноглазые мужские лица, протянутые к пепельницам и стаканам руки. Ну и сброд, прав был Карлитос. Что со мной сегодня? – думает он. Чистильщик взмахами щеток отгоняет двух собак: вывалив языки, они бродят между столами.

– Долго еще «Кроника» будет с бешенством бороться? – говорит Норвин. – Осточертело. Сегодня опять – целая полоса.

– Моя работа, – говорит Сантьяго. – Да ну, лучше уж про бешенство, чем про Кубу с Вьетнамом. Ладно. Очереди нет, пойду на автобус.

– Пошли пообедаем, я угощаю, – говорит Норвин. – Забудь ты жену хоть ненадолго, Савалита. Тряхнем стариной, вспомним золотые времена. – Огненное жаркое, ледяное пиво, «Уголок Кахамарки» на Бахоэль-Пуэнте, ленивая вода Римака, текущего мимо сопливых скал, кафе «Гаити», вечеринка у Мильтона, коктейль и душ у Норвина, и полуночный апофеоз – поход в бордель, где, спасибо Бесеррите, им отпустят со скидкой, а потом – тяжелый сон, а наутро – головная боль, чувство вины, похмельная тоска. Не тогда ли, не в золотые ли времена? Очень может быть.

– Ана приготовила сегодня на обед чупе[2] с креветками, этим я пожертвовать не могу, – говорит Сантьяго. – В другой раз, старина.

– Ага, боишься, боишься жену, – говорит Норвин. – У-у, Савалита, до чего ж ты испаскудился.

Вот это верно, да только дело тут не в жене. Норвин расплачивается с официантом и чистильщиком, жмет Сантьяго руку. Он возвращается на остановку, лезет в автобус «Шевроле», где гремит радио. «Инка-Кола» утолит жажду, а потом вальс, реки и ручьи, сработавшийся голос Хесуса Васкеса. В центре – еще пробки, но на проспектах Республики и Арекипи машин мало, автобус может набрать скорость, и снова вальс, у жительниц нашей столицы… Почему у нас что ни вальс, то такая мерзость? Он думает: что со мной сегодня? Он повесил голову, подбородок уперт в грудь, глаза полузакрыты, словно он созерцает свой живот. Черт бы тебя взял, Савалита, стоит только сесть, как под пиджаком – словно арбуз. Когда он в первый раз выпил пива? Пятнадцать лет назад? Двадцать? Уже месяц не виделся с мамой, с Тете. Кто бы мог подумать, что Попейе станет преуспевающим архитектором, а ты, Савалита, будешь сочинять передовицы о вспышке бешенства. Он думает: скоро придется на тачке брюхо возить. Надо ходить в турецкие бани, надо играть в теннис, согнать вес, растрясти жирок, будешь стройным, как пятнадцатилетний. Встряхнуться, победить лень, воспарить. Он думает: спорт – единственный выход. Миновали парк Мирафлорес, Кебраду, Малекон, вот здесь, на углу Бенавидеса, пожалуйста. Он вылезает и, сунув руки в карманы, понуро бредет к Порте, да что со мной сегодня такое? Небо по-прежнему затянуто тучами, день все так же пасмурен и сер, комариной лапкой, паутинной лаской пробегает по коже мельчайшая изморось. Нет, что-то еще более беглое, мимолетное, неприятное. В этой стране даже дождь сволочной какой-то, нет чтоб хлынуло как из ведра. Что сегодня в «Калине», в «Монтекарло», в «Марсано»? Он пообедает, потом прочтет через пень-колоду главу «Контрапункта», мозги его отуманятся, и он с книгой Хаксли в руках погрузится в вязкий послеобеденный сон, – это если крутят детектив вроде «Рифифи» или вестерн вроде «Рио-Гранде». Но Ана наверняка уже высмотрела в газетке какую-нибудь мелодраму, да что со мной сегодня целый день? Он думает: если бы цензура запретила мексиканские картины, мы бы с Аной реже ссорились. Ну, выпью вермута, а потом? Потом погуляют по Малекону, покурят под бетонными зонтиками парка Некочеа, слыша, как ревет в темноте море, вернутся, взявшись за руки, домой, что-то часто мы стали спорить, милая, часто ссоримся, милая, а потом, одолевая зевоту, – еще страничку Хаксли. Обе комнаты – в чаду и вони горелого масла, хочешь кушать, милый? А утром – трель будильника, холодный душ, автобус, потом в толпе конторских служащих пешком до Кольмены, голос главного: «Что предпочитаешь, Савалита: забастовку банковских служащих, кризис рыбодобычи или Израиль?» Может быть, стоит поднапрячься немножко и все-таки получить диплом. Дать задний ход, думает он. Он видит обшарпанные оранжевые стены, красные крыши, слуховые оконца, забранные черными прутьями. Дверь в квартиру открыта, но почему-то навстречу не вылетает простодушная, игривая и забавная собачка Батуке. Что ж ты, милая, пошла к китайцу в лавку, а двери настежь? Нет, он ошибся, Ана дома, встрепанная, глаза красные, заплаканные. Что стряслось? – Батуке увели.

– Вырвали поводок прямо из рук, – рыдает Ана. – Какие-то гадкие негры. Вырвали и бросили в фургон. Его украли, украли!

Он целует ее в висок – успокойся, успокойся, – гладит по щеке – как это случилось? да не плачь, глупенькая, – взяв за плечо, ведет в комнату.

– Я звонила в «Кронику», но тебя уже не было. – Губы у Аны дрожат, лицо искажено. – Какие-то негры с каторжными мордами. Он был на поводке, как полагается. Поводок у меня вырвали, а Батуке схватили и бросили в фургон.

– Подожди, вот пообедаю и схожу за ним, – снова целует ее Сантьяго. – Я знаю, куда везут отловленных собак. Ничего с Батуке не случится, не плачь.

– Он так сучил лапами, вилял хвостом, – Ана краешком передника вытирает глаза, вздыхает, – словно все понимал, бедненький. Бедная моя собачка.

– Говоришь, прямо из рук вырвали? Вот сволочи. Ладно, я им устрою. – Он снимает со стула пиджак, делает шаг к двери, но Ана удерживает его: сначала поешь, перекуси на скорую руку. Голос ее нежен, на щеках ямочки, глаза грустные, бледная.

– Наверно, остыло, – улыбается она дрожащими губами. – Я тут обо всем забыла, прости, милый. Бедненький Батукито.

Обед проходит в молчании, стол придвинут к окну, а окно выходит в патио: земля кирпичного цвета, как теннисные корты в Террасасе, извивается посыпанная гравием дорожка, вокруг кусты герани. Чупе и вправду холодное, по краю тарелки – каемка застывшего жира, креветки точно жестяные. Она пошла к китайцу в Сан-Мартин уксусу купить, и вдруг рядом затормозил грузовик, оттуда выскочили двое негров, рожи совершенно бандитские, ну просто беглые каторжники, один оттолкнул ее в сторону, второй вырвал из руки поводок, а когда она пришла в себя, их уже и след простыл. Бедный, бедный песик.

Савалита встает: эти негодяи за все ответят. Ана снова плачет: «Даже он понял, что его хотят убить».

– Ничего с ним не будет. – Он целует Ану в щеку, ощутив на мгновение воспаленную от слез солоноватую кожу. – Скоро приведу, вот увидишь.

Рысцой к аптеке на углу Порты и Сан-Мартин, просит разрешения позвонить и набирает номер «Кроники». Трубку снял Солорсано, судебный репортер: ты совсем сбрендил, Савалита, откуда я знаю, где живодерня?!

– У вас собачку увели? – Аптекарь с готовностью вытягивает шею. – Это не очень далеко, на Пуэнте-дель-Эхерсито. Вот у моего крестника так погибла чау-чау, такая славная псина.

Рысцой к Ларко, в автобус, прикидывая, сколько стоит такси от проспекта Колумба до Пуэнте-дель-Эхерсито. В бумажнике сто восемьдесят солей. К воскресенью опять будем на мели, зря все-таки Ана ушла из клиники, кончать надо с этими кино каждый вечер, бедный Батуке, больше ни единого слова про бешенство не напишу. Вылезает, на площади Болоньези ловит такси, но шофер не знает, где живодерня. Мороженщик с площади Дос-де-Майо указывает им путь: все время прямо, на набережной увидите вывеску «Муниципальный отдел по отлову бродячих животных», это она и есть. Здоровенный пустырь за кирпичным забором мерзкого вида и цвета дерьма – цвета Лимы, думает Сантьяго, цвета Перу – а на пустыре – несколько хибарок, которые в отдалении сливаются воедино, превращаясь в лабиринт циновок, кровель, цинка. Тихий сдавленный скулеж. У ворот – жилое строеньице с табличкой «Администрация». Лысый человек в очках, без пиджака, дремлет за письменным столом, заваленным бумагами, и Сантьяго с ходу стучит по этому столу кулаком: у меня украли собаку, у жены прямо из рук поводок вырвали – лысый вздрагивает от неожиданности – это безобразие, эту подлость я терпеть не намерен!..

– Вы не кричите, – говорит лысый, протирая изумленные глаза, кривя рот, – и выбирайте выражения, не дома.

– Если с моей собакой что-нибудь случилось, я этого дела так не оставлю, – Сантьяго снова лупит кулаком по столу, достает журналистскую карточку. – А сволочи, которые напали на мою жену, сильно поплатятся за свою наглость!

– Да успокойтесь вы, – лысый, зевая, рассматривает карточку, досада у него на лице сменяется выражением кроткой тоски. – Вы говорите, часа два назад забрали вашу собачку? Ну, так она еще жива, только привезли. Зачем же принимать все так близко к сердцу, а еще журналист, тут никто не виноват. – Голос у него вялый и сонный, как взгляд, горький, как складка у губ: тоже уделан жизнью. – У нас платят с головы, вот наши иногда и усердствуют чрезмерно, что с ними поделаешь, кушать всем надо. – Сквозь стены просачиваются звуки глухих ударов, визг и вой. Лысый, криво и принужденно улыбаясь, покорно встает на ноги, выходит из кабинета, что-то бормоча. Они пересекают пустырь, останавливаются перед воняющим мочой бараком. Там два ряда клеток, битком набитых собаками: они трутся друг о друга, подскакивают на месте, обнюхивают проволоку, ворочаются и ворчат. Сантьяго останавливается перед каждой клеткой, вглядывается в мешанину морд, спин, напряженно отставленных или виляющих хвостов – нет, здесь моей нет, и здесь тоже. Лысый, с потерянным видом, тащится следом.

– Вот, можете сами убедиться, нам негде их держать, – вдруг взрывается он. – А ваша газета нам житья не дает. Муниципалитет выделяет крохи, крутись как знаешь. Разве это справедливо?

– Дьявол, – говорит Сантьяго, – и здесь нет.

– Найдется, – вздыхает лысый. – Еще четыре барака.

Они снова на пустыре. Изрытая земля, жухлая трава, кал, зловонные лужи. Во втором бараке одна из клеток ходуном ходит, проволочная сетка дрожит: за ней барахтается, выныривает и вновь тонет что-то похожее на клубок белой шерсти. Ну-ка, ну-ка. Краешек морды, кусочек хвоста, красные слезящиеся глаза… Батукито. На нем еще ошейник, и поводок не отстегнули – да что же это за безобразие, какое право они имели! Но лысый успокаивает Сантьяго: не шумите, сейчас его вытащат. Он медленно удаляется и вскоре приводит приземистого самбо[3] в голубом комбинезоне: Панкрас, достань-ка вот того, беленького. Он открывает дверцу клетки, отшвыривает других собак, хватает дрожащего Батуке за холку, передает его Сантьяго, но он тут же отпускает его, шарахается назад, отряхиваясь.

– Это всегда так, – смеется самбо. – Обязательно обделаются: они этим показывают, до чего рады выйти на волю.

Сантьяго опускается на колени, чешет Батуке за ухом, а тот лижет ему руку, дрожит, шатается как пьяный и только на пустыре начинает играть, кидать лапами землю и носиться вокруг хозяина.

– Пойдемте-ка, я вам покажу, в каких условиях мы работаем. – Лысый с кислой улыбкой берет Сантьяго под руку. – Напишите про это в газету, попросите, чтоб муниципалитет увеличил нам бюджет.

Вонючие полуразвалившиеся бараки, мусор, свинцово-серое небо, пропитанный влагой воздух. В пяти шагах от них кто-то с неразличимым лицом пытается запихнуть в рогожный мешок дворняжку, а та отчаянно бьется и лает – неожиданно для такой крохи зычно и свирепо. Помоги ему, Панкрас. Приземистый мулат подбегает, растягивает горловину мешка, а его товарищ запихивает в него собачонку. Мешок тотчас завязывают, опускают наземь, а Батуке вдруг начинает скулить, рваться с поводка – да что с тобой? – испуганно глядит, хрипловато лает. А у людей в руках уже появились палки, и под счет «раз-два» они колотят по мешку, а мешок подпрыгивает, дергается из стороны в сторону, словно в сумасшедшей пляске, и отчаянный вой несется из него, «раз-два» в такт ударам хрипят мужчины. Ошеломленный Сантьяго закрывает глаза.

– Мы как в каменном веке живем. – Кисло-сладкая улыбка всплывает на лице лысого. – Посмотрите, можно в таких условиях работать?

Мешок замолк и застыл, и люди, ударив еще по разу, бросают палки, утирают взмокшие лбы.

– Раньше мы их убивали, как Господь заповедал, по-человечески, – жалуется лысый, – а теперь денег нет. Вот напишите-ка об этом, раз вы журналист.

– А знаете, сколько мы тут получаем? – размахивает руками Панкрас и поворачивается к товарищу. – Расскажи ему, он в газете служит, пусть продернет наши власти.

Тот повыше, помоложе своего напарника. Он выступает вперед, и Сантьяго видит его лицо. Да быть не может! Сантьяго выпускает поводок, Батуке с лаем набрасывается на него. Быть не может!

– Один соль с головы, – говорит он. – А ведь потом еще надо везти дохлятину на свалку, ее там сожгут. Один соль за все про все.

Не может быть, это не он, все цветные похожи один на другого. А почему бы и не он, думает Сантьяго. Самбо нагибается, взваливает мешок на плечо – он! он! – несет его на край пустыря, швыряет на груду других окровавленных мешков, возвращается, покачиваясь на длинных ногах, утирая лицо рукавом. Он! он! Панкрас толкает товарища локтем в бок: ступай, поешь, притомился.

– Это тут они плачутся, а как выедут на ловлю – куда там! – ворчит лысый. – Короли! Зачем сегодня утром схватили собаку этого сеньора, скоты? Она была на поводке и с хозяйкой.

Самбо всплескивает руками – это он! – они вообще утром не ездили, они тут были, кончали отловленных, верьте слову, дон! Он, думает Сантьяго. И голос, и лицо, и фигура, только старше кажется лет на тридцать. Та же плутовская рожа, приплюснутый нос, курчавые волосы. Только раньше не было под глазами лиловатых мешков, морщин на шее, зеленовато-желтого налета на лошадиных зубищах. Зубы у него были белые-белые, думает Сантьяго. Как изменился, как постарел. Тощий, грязный, старый, но медленная, с развальцем походка все та же, и ноги, тонкие и по-паучьи длинные, – те же. Руки покрылись узловатой корой мозолей, в углах губ запеклась слюна. Они уже вернулись в контору, Батуке жмется к ногам Сантьяго. Не узнал меня, думает он. Не стану говорить, ничего не скажу. Да и как он мог тебя узнать, Савалита? Сколько тебе тогда было? Шестнадцать? Восемнадцать? А сейчас уже четвертый десяток пошел. Лысый, заложив копирку, убористо выводит на листе бумаги округлые буковки. Самбо, привалившись к притолоке, облизывает губы.

– Вот тут вот распишитесь, друг мой. Серьезно, помогите нам, пусть ваша «Кроника» напишет, чтобы нам увеличили бюджет. – Он взглядывает на самбо. – Чего ж ты не идешь обедать?

– Нельзя ли малость вперед? – Он шагает к столу и непринужденно объясняет: – Поиздержался.

– Пять солей, – зевает лысый. – Больше не могу.

Самбо, не взглянув, прячет бумажку в карман, и они выходят вместе с Сантьяго. Поток грузовиков, автобусов и машин льется по Пуэнте-дель-Эхерсито. Как он воспримет это? Гроздья домишек на Фрай-Мартин-де-Поррес – может, убежит? – тонут в тумане, вырисовываются смутно, как во сне. Сантьяго ловит его взгляд и пытается улыбнуться.

– Если бы вы прикончили мою собаку, я б, наверно, вас всех тут поубивал. – Нет, Савалита, он тебя не узнает. Слушает внимательно, но взгляд почтительно-отстраненный, туманный взгляд. И постарел, и одичал. Тоже вытрепан на славу.

– Сегодня утром, говорите, подобрали этого мохнатенького? – Неожиданная искорка вспыхивает у него в глазах. – Значит, это работа Сеспедеса, ему все равно, кого хватать. Он и в сад может залезть, и поводок обрезать, на что хотите пойдет, лишь бы урвать свое.

Они стоят у лестницы, ведущей на проспект Альфонса Угарте; Батуке роется в земле, лает в свинцовое небо.

– Амбросио? – Сантьяго улыбается сначала неуверенно, потом все шире. – Ты – Амбросио?

Нет, он не убегает, ничего не произносит в ответ. Тупо и уныло смотрит на Сантьяго, и вдруг какое-то безумное выражение мелькает в его глазах.

– Ты забыл меня? – улыбается Сантьяго неуверенно, потом все шире. – Я – Сантьяго, сын дона Фермина.

Руки его взлетают – ниньо[4] Сантьяго, это вы? – и замирают, словно Амбросио не знает – обнять или задушить – сын дона Фермина? Голос охрип от волнения или от неожиданности, глаза моргают как от слепящего света. Ну конечно, старина, это я, не узнал? А вот Сантьяго его сразу узнал. Руки вновь приходят в движение – ах, чтоб меня! – рассекают воздух – боже ты мой милостивый, ну совсем взрослый стали! – хлопают Сантьяго по плечам и по спине, а глаза наконец смеются: до чего ж я рад, ниньо!

– Глазам своим не верю – совсем взрослый мужчина! – Он ощупывает Сантьяго, всматривается в него, улыбается ему. – Не верю и не верю! Теперь-то, конечно, признал, как не признать? Похожи очень на отца, ну, и на матушку, на сеньору Соилу тоже. А как барышня Тете? – Руки мелькают – от волнения или от испуга? – А сеньор Чиспас? – И снова шарят по спине и плечам Сантьяго, и взгляд становится нежным, припоминающим, и сам он очень старается, чтобы голос звучал естественно. Вот ведь как бывает! Вот где довелось встретиться! А сколько лет прошло, так их!

– От этих передряг в горле пересохло, – говорит Сантьяго. – Пойдем выпьем чего-нибудь. Есть тут поблизости где посидеть?

– Есть, – говорит Амбросио, – есть забегаловка, мы там обедаем, «Собор» называется, но, боюсь, вам не понравится, больно убогая.

– Если пиво холодное, понравится, – говорит Сантьяго. – Пойдем, Амбросио.

Вот ведь как: уже пиво пьете, смеется Амбросио, показывая зеленовато-желтые зубы, как время летит, чтоб его. Они поднимаются по лестнице. За складами, тянущимися вдоль первого квартала проспекта Альфонса Угарте, – белые автомастерские «Форда», а от поворота налево громоздятся выцветшие, посеревшие от неумолимой грязи пакгаузы Центральной железнодорожной станции. Там, внутри, под цинковой крышей теснится за колченогими столиками горластая и прожорливая орава посетителей. Двое китайцев из-за стойки зорко всматриваются в медные лица, в разбойничьи острые черты тех, кто жует и глотает; паренек в драном фартуке разносит тарелки дымящегося супа, бутылки, блюда с рисом. Разноцветная радиола надрывается о любви, поцелуе и ласке, а в глубине, за пеленой табачного дыма, пропитанного запахами еды и винными парами, за стеной шума и гама, за танцующими в воздухе роями мух видно окошечко, а в нем – камни, лачуги, полоска реки, свинцовое небо, и ширококостная женщина, оплывая потом, шурует котелками и кастрюлями у разбрасывающей искры плиты. Свободный столик – у самой радиолы, на изрезанной ножами столешнице можно различить пробитое стрелой сердце, можно прочесть женское имя – Сатурнина.

– Я уже пообедал, заказывай себе, – говорит Сантьяго.

– Два «Кристалл» похолодней! – сложив руки рупором, кричит Амбросио. – Порцию рыбного супа, хлеб и менестрас[5] с рисом.

Не надо было с ним идти, Савалита, не надо было заговаривать, ты ж не совсем еще спятил. Опять начнется этот кошмар, думает он. И виноват будешь ты, Савалита. Бедный отец, бедный старик.

– Тут шоферы собираются, работяги с окрестных заводиков, – Амбросио словно извиняется. – Приходят даже с проспекта Аргентины: кормят здесь сносно, а главное – дешево.

Паренек приносит пиво, Сантьяго наполняет стаканы – за ваше здоровье, ниньо, за твое, Амбросио! – и какой-то сильный нераспознанный запах ослабляет волю, кружит голову, тащит наружу воспоминания.

– Что же это за работенку ты себе отыскал, Амбросио? Давно ты на живодерне?

– Месяц. И то спасибо бешенству, мест-то нет. Да уж, работенка аховая, на износ. Только когда на ловлю едешь, можно дух перевести.

Здесь пахнет потом, луком и едким перцем, мочой и плотно слежавшимися отбросами, и знакомая музыка, пробившись сквозь гул голосов, рычание моторов и вой автомобильных гудков, становится неузнаваемой, вязко забивает уши. Бродят между столами, облепляют стойку, толпятся у входа остроскулые, опаленные солнцем люди, и глаза у них не то сонные, не то посоловевшие. Сантьяго достает сигареты, Амбросио закуривает, а докурив, швыряет чинарик на пол, растирает его подошвой. Он шумно хлебает суп, жует рыбу, обсасывает кости до блеска, а сам слушает, или отвечает, или спрашивает и отламывает кусочки хлеба, большими глотками пьет пиво и вытирает пот со лба: да, ниньо, время летит – не угонишься. Чего я тут сижу, думает Сантьяго. Надо уходить, думает Сантьяго и требует еще пива. Наливает пиво, обхватывает пальцами свой стакан и, говоря, вспоминая, грезя наяву, думая, не сводит глаз с шапки пены, где словно из распяленных в приступе рвоты пастей извергаются, вздуваются и опадают в желтой жидкости, уже согревшейся от тепла его ладоней, красные пузыри. Он пьет, отрыгивает, тянется за сигаретой, наклоняется погладить Батуке: все позади, собачка, наплевать и забыть. Он говорит, и говорит Амбросио, нижние веки его набрякли и посинели, ноздри раздуты, как будто он бегом бежал и запыхался, он сплевывает после каждого глотка, провожает тоскующим взглядом мух, он слушает, улыбаясь, хмурясь, смущаясь, а в глазах у него по временам мелькают то гнев, то страх, а то вдруг исчезает всякое выражение. Иногда он кашляет. Курчавые волосы уже кое-где поседели; поверх комбинезона на нем пиджак, бывший когда-то голубым, имевший когда-то пуговицы, высокий воротник наглухо застегнутой рубашки удавкой впивается в шею. Сантьяго глядит на его огромные башмаки – грязные, корявые, стоптанные, уделанные временем. Голос его звучит с неуверенной запинкой, иногда совсем пресекается, становится предупредительно молящим, потом снова крепнет – сокрушенный, или тревожный, или почтительный, но это всегда – голос побежденного: какие там тридцать лет?! Амбросио постарел на все сорок, а может, и на сто. Он не только состарился, одичал и опустился – его, должно быть, догладывает чахотка. Да, жизнь задолбала его в тысячу раз крепче, чем Карлитоса, чем тебя, Савалита. Пора идти, думает он и заказывает еще пива. Ты напился, Савалита, сейчас расплачешься. В нашей стране жизнь с человеком не цацкается, ниньо, с тех пор как я от вас ушел, столько всякого повидал – ни в каком кино не покажут. Жизнь и с ним тоже круто обходится – и Сантьяго заказывает еще пива. Тошнит его, что ли, блевать тянет. Острая, обволакивающая вонь – запах жареного, запах подмышек и потных ног – колышется над косматыми и гладкими головами, над напомаженными коками, над стесанными затылками в брильянтинных зализах и перхоти, а музыка то громче, то тише, то громче, то тише, и вдруг, явственней и непреложней довольных лиц, квадратных ртов, смуглых гладких щек выплывает из памяти какая-то гнусь. Еще пива! Ну, вот скажите, ниньо, разве не в психушке мы живем, ведь это ж не страна, а какая-то адская головоломка? Ну, как могло получиться, что одристы и апристы[6], которые так друг друга ненавидели, будут теперь заодно? Что сказал бы дон Фермин, доведись ему дожить до такого? Они разговаривают, и время от времени Сантьяго слышит робкую почтительную просьбу набравшегося храбрости Амбросио: пора мне, ниньо. Он стал совсем маленьким и безобидным, отодвинулся невесть в какую даль, за широченный, заставленный бутылками стол, и глаза у него совсем пьяные и испуганные. Тявкает Батуке – раз и еще сто раз. Внутри, где-то в самой глубине нутра, что-то бешено крутится, словно бурлит, и время остановилось и пропиталось вонью. Они говорят? Замолкает и снова начинает греметь радиола. Плотная струя запахов разлилась на отдельные ручейки – дыма, пива, немытой кожи, объедков, – и все они витают в духоте «Собора», пока их не поглощает, вбирая в себя, совсем уже нестерпимое зловоние – нет, папа, мы с тобой оба оказались не правы – так пахнет поражение. Люди входят, едят, смеются, рычат, уходят, и только за стойкой – размытый сдвоенный силуэт китайцев. Говорят, молчат, пьют, курят, а когда над ощетинившимся бутылками столом нависает паренек в фартуке, оказывается, что соседние столики уже пусты, радиола замолкла, не гудит плита и только тявкает Батуке. Паренек считает, загибая испачканные пальцы, и Сантьяго видит обеспокоенное лицо Амбросио, склоненное к нему: вам нехорошо? Да нет, голова немного болела, сейчас прошла. Слабый ты стал, думает он, много выпил, Хаксли, вот тебе твой Батуке, целый и невредимый, приятеля встретил, потому и задержался. Милая, думает он. Перестань, Савалита, хватит, думает он. Амбросио лезет в карман, Сантьяго останавливает его: очумел, что ли, я заплачу. Он пошатывается, Амбросио и паренек в фартуке поддерживают его: пустите, сам пойду, я ж в полном порядке. Он медленно, нога за ногу, продвигается к двери между пустыми столами, колченогими стульями «Собора», не отрывая глаз от вспухающего нарывами пола: все уже, все прошло, оклемался. Голова проясняется, рассеивается пелена перед глазами, ноги уже не такие ватные. Однако видения не исчезли. Батуке нетерпеливо лает у него в ногах.

– Хорошо, хоть денег хватило. Вам правда получше?

– Голова тяжелая, но я не пьян, на меня пиво не действует. Голова от мыслей кругом идет.

– Четыре часа просидели, я уж и не знаю, что буду врать в собачнике. Могут ведь и вон выкинуть, как вы в толк не возьмете? Но все равно спасибо. Спасибо за пиво, за обед, за разговор. Может, и я вам чем-нибудь пригожусь.

Они стоят на тротуаре, паренек в фартуке запер деревянную дверь, загораживавший вход грузовик уже уехал, туман окутывает фасады, а в стальном свете дня мчит через Пуэнте-дель-Эхерсито ровный давящий поток машин, грузовиков, автобусов. Поблизости – никого, прохожие – где-то в отдалении, фигурки без лиц скользят в клубящемся тумане. Сейчас простимся, думает Сантьяго, и все, больше ты его не увидишь. А я его и не видел, думает Сантьяго, я с ним не говорил, приму душ, лягу спать и не вспомню даже.

– Отошли, ниньо? Может, проводить?

– Это тебе, а не мне надо отходить, – не шевеля губами, говорит он. – Все четыре часа тебе было ох как скверно.

– Да ну что вы, я, знаете, какой крепкий на это дело, – говорит Амбросио и, выждав секунду, смеется. Он так и застывает с полуоткрытым ртом, схватившись за подбородок, словно окаменел. Неподвижно стоит в шаге от Сантьяго, воротник пиджака поднят, а Батуке навострил уши, ощерился, поглядывает то на Сантьяго, то на Амбросио и беспокойно, настороженно, испуганно кидает задними лапами землю. В «Соборе» грохочут стульями – наверно, собрались мыть пол.

– Ты отлично понимаешь, о чем я толкую, – говорит Сантьяго. – Кончай придуриваться.

Он не хочет, он не может тебя понять, Савалита, он по-прежнему неподвижен, и глаза его все так же упрямо незрячи и налиты вязкой жестокой тьмой.

– Может, все-таки проводить? – бормочет Амбросио, опуская глаза, понизив голос. – Или такси найти?

– В нашей газете есть место вахтера. – Сантьяго тоже говорит тише. – Это полегче, чем на живодерне. Я поговорю с кем надо, тебя возьмут без документов. Там тебе будет гораздо лучше. Только, пожалуйста, не валяй дурака.

– Хорошо, хорошо. – А тревога в глазах все сильней, и голос, кажется, вот-вот сорвется на визг. – Только я не понимаю, какая муха вас укусила, с чего вы так на меня.

– Я отдам тебе свое месячное жалованье. – У Сантьяго срывается голос, но он не плачет: стоит, напряженно выпрямившись, широко раскрыв глаза. – Три с половиной тысячи. За эти-то деньги ты сможешь, правда?

Он замолкает, опускает голову, и тотчас, словно наступившая тишина отключила безупречный механизм, Амбросио отшатывается, вжимает голову в плечи, прикрывает живот руками, словно готовясь нанести или принять удар. Батуке рычит.

– Да что вам – пиво в голову ударило? – хрипло, с трудом выговаривает он. – Что с вами творится? Чего вам надо-то?

– Мне надо, чтоб ты перестал придуриваться. – Сантьяго закрывает глаза, глубоко вздыхает. – Чтоб рассказал мне начистоту про Музу, про моего отца. Это он тебе приказал? Теперь это уже неважно, но я хочу знать. Это он приказал? Отец?

У него снова срывается голос, и Амбросио отступает еще на шаг, и Сантьяго видит, как он съеживается, как расширяются от страха или от ярости его глаза. Амбросио машет кулаком – не то угрожает, не то прощается.

– Я лучше пойду, чтоб вам не пожалеть о том, чего вы тут наговорили, – жалобно хрипит он. – Не надо мне вашей газеты, и благодеяний не надо, и денег я не возьму. Не заслужили вы такого отца, вот и весь сказ. Шли бы вы… знаете куда.

– Ладно, ладно, не заводись, – говорит Сантьяго. – Подойди ближе. – У ног его слышится короткое рычание: Батуке смотрит туда же, куда и он, – темная фигурка удаляется, проходит мимо пакгаузов и складов, освещается огромными окнами фордовских автомастерских, исчезает на лесенке Пуэнте-дель-Эхерсито.

– Ладно, ладно, – плачет Сантьяго. Наклонившись, он треплет собаку по настороженной мордочке – хвост напряжен и отставлен. – Пойдем и мы, Батукито.

Он выпрямляется, прерывисто вздыхает, платком вытирает глаза и так стоит несколько мгновений, прислонившись к дверям «Собора», и лицо его мокро от слез и от измороси. Батуке жмется к его ногам, лижет башмаки, тихо поскуливает, задрав к нему морду. Сунув руки в карманы, он медленно идет к площади Дос-де-Майо, и Батуке семенит рядом. У подножия памятника сгрудились люди, а вокруг – кучи окурков, скорлупы, шелухи, какого-то бумажного мусора; на углу пассажиры штурмуют автобусы, и те исчезают в клубах пыли за углом; полицейский ругается с бродячим торговцем, лица у обоих полны угрюмой ненависти, и голоса звучат сдавленно, оттого что бесплодной злобой перехвачено горло. Сантьяго огибает площадь и на углу Кольмены останавливает такси: ваша собачка мне сиденье не испачкает? Не испачкает, не беспокойся, жми в Мирафлорес, на улицу Порта. Он влезает, устраивает Батуке у себя на коленях, боже ты мой, ну и брюхо у меня. Надо играть в теннис, плавать, качать штангу или накачиваться, как Карлитос, оглушать себя чем-нибудь. Он смыкает веки, откидывает голову на спинку, рука его перебирает собачьи уши, гладит хребет, холодный нос, подрагивающий живот. Ты спасся от живодерни, Батукито, а тебя, Савалита, кто будет спасать, никто, завтра навещу Карлитоса в больнице, снесу ему какую-нибудь книжку, только не Хаксли. Такси мчится по улицам, из слепой тьмы долетают голоса, рев моторов, свистки. Жалко, что не пошел обедать с Норвином. Амбросио собак убивает дубиной, а ты, Савалита, – передовицами, думает он. Он лучше, чем ты. Тебе платят больше, долбят сильней. Бедный папа, думает он. Таксист сбрасывает скорость, и он открывает глаза: перед лобовым стеклом косо пролетает бурлящая потоками машин, подмаргивающая огнями реклам серебряная улица Диагональ. Туман выбелил парковые деревья, колокольня тает в полумраке, подрагивают кроны, вот здесь тормозни, будь добр. Он расплачивается, а Батуке начинает лаять. Он открывает дверцу, и собачка пулей летит по улице. Он поправляет пиджак и галстук, слышит крик Аны, представляет, какое у нее сейчас лицо. Он входит во двор, почти во всех окнах свет, Ана тискает Батуке в объятиях, где же ты пропадал столько времени, милый, я чуть с ума не сошла, какая ты трусиха, милая.

– Пойдем, а то эта зверюга перебудит весь квартал. – Он касается губами ее щеки. – Заткнись, Батуке.

Он запирается в ванной, моет лицо и руки, слыша, как Ана приговаривает над Батуке, играя с ним, – видишь, песик, в какую переделку ты попал, слава Богу, все обошлось, – и радостное повизгиванье собаки. Он выходит, Ана сидит с Батуке на руках. Он садится рядом, целует ее в висок.

– Ты выпил? – Она берет его за лацкан пиджака, смотрит с шутливым отвращением. – От тебя пахнет пивом, милый. Не отпирайся, говори: пил?

– Встретил одного старого знакомого, мы с ним сто лет не виделись, ну и завернули, посидели. Никак не мог от него отвязаться.

– Ты накачиваешься пивом со своими дружками, а я тут места себе не нахожу, – слышится ее жалобный, ласковый, нежный голос. – И не мог позвонить хотя бы?

– Да неоткуда было звонить, милая, мы сидели в жуткой забегаловке, там нет телефона. – Сантьяго зевает, потягивается, улыбается. – И неудобно все время беспокоить эту полоумную немку. Мне очень скверно, голова прямо разламывается.

– Так тебе и надо за то, что заставил меня так переживать, я весь день как на иголках. – И она гладит Сантьяго по лбу, глядит на него с улыбкой и треплет за ухо, тихо приговаривая: – Так тебе и надо, будешь знать, как меня мучить. – Он целует ее. – Я задерну занавески, поспишь немного?

– Да, хорошо бы. – Он встает и грузно валится на кровать, а Ана с Батуке носятся вокруг друг за другом, играют.

– Плохо, что я еще и все деньги потратил. Не знаю, как мы дотянем до понедельника.

– Ничего, как-нибудь дотянем. Китаец с Сан-Мартина мне верит в долг, есть у нас такой замечательный китаец.

– Плохо, что мы остались без кино. Сегодня идет что-нибудь стоящее?

– В «Колине» что-то такое с Марлоном Брандо. – Голос Аны отдаляется, звучит словно из-под воды. – Детектив, ты такие любишь. Хочешь, одолжим денег у немки?

Она не сердится, Савалита, она все тебе простила, раз ты привел Батуке. Сейчас она счастлива, думает он.

– Займу у нее денег, мы пойдем в кино, только ты дай мне честное слово, что не будешь пить пиво со своими дружками, не предупредив меня. – Смех Аны все дальше и дальше.

Обещаю, думает он. Угол шторы прилег неплотно, и с кровати Сантьяго виден клочок темнеющего неба. Можно догадаться, что там, на улице, над домом, над районом Мирафлорес, над городом Лима висит проклятый всегдашний, пропитанный влагой туман.

### II

Попейе Аревало все утро провел на пляже в Мирафлоресе. Смотри, глаза проглядишь, говорили ему девчонки, Тете сегодня не придет. И правда, в то утро Тете купаться не пришла. Обескураженный Попейе побрел домой, и когда поднимался по склону Кебралы, вдруг въяве увидел носик, и челку, и глазки, и взволновался до крайности: когда же, Тете, удостоюсь я твоего внимания? Когда он пришел домой, рыжеватые волосы еще не успели высохнуть, веснушчатое лицо горело от солнца. Сенатор уже поджидал его: иди-ка сюда, Конопатый, есть разговор. Они заперлись в кабинете: не передумал? Твердо намерен стать архитектором? Нет, папа, не передумал. Вот только экзамены очень трудные, все рвутся туда, а принимают очень немногих. Но он от своего не отступится, из кожи вон вылезет, а поступит. Сенатор был доволен, что сын окончил колледж без единой переэкзаменовки, стал к нему заметно ласковей и еще в январе начал выдавать ему на карманные расходы не пять солей, а десять. Но все равно Попейе не ожидал такого оборота: сенатор сказал, что раз уж так трудно поступить на архитектурный, то лучше в этом году не рисковать, позаниматься как следует на подготовительных курсах, чтоб на следующий год пройти наверняка. Как ты на это смотришь, Конопатый? Замечательная мысль, папа, и даже глаза у него заблестели, и лицо вспыхнуло еще сильней. Он будет сидеть над учебниками день и ночь, заниматься как зверь и на будущий год точно поступит. Попейе боялся этого каторжного лета – ни на пляж, ни в кино, ни на вечеринку, корпи над математикой, физикой и химией, а потом окажется, что все жертвы были напрасны, он не поступит, а каникулы пошли псу под хвост. А теперь ясно, как на американской цветной кинопленке, увидел он пляж Мирафлореса, волны Эррадуры, бухту Анкона, залы «Монтекарло», «Леуро» и «Колины», и дансинги, где он с Тете будет отплясывать болеро. Доволен, спросил сенатор, а он в ответ: ну, еще бы! Как славно все складывается, думал он, пока они шли в столовую, а сенатор ему сказал: ну вот кончится лето, возьмешься за ум, обещаешь мне, Конопатый? И Попейе пообещал. За обедом сенатор все подшучивал над ним: ну, что, дочка Савалы еще не снизошла до тебя, Конопатый? А Попейе, заливаясь краской, отвечал: немножко снизошла, папа. Мал еще такими глупостями заниматься, сказала мать, рановато начинаешь. Вот еще, отвечал сенатор, он уже взрослый, а Тете и вправду – хорошенькая на загляденье. Только не позволяй, чтобы она тобой командовала, Конопатый, а то, знаешь, женщины любят, чтоб их просили-умоляли, чего мне стоило добиться благосклонности твоей мамаши, а мамаша тут же скисла от смеха. Тут зазвонил телефон, и дворецкий доложил: это вас, ниньо, ваш друг Сантьяго. Слышь, Конопатый, надо срочно повидаться. В три в «Крим-Рика», пойдет? Ровно в три, Конопатый. Смотри, он тебе веснушки-то ототрет, если не оставишь его сестрицу в покое, улыбнулся сенатор, а Попейе подумал, что отец сегодня необычайно хорошо настроен. Да ну что вы, мы ж с ним закадычные, но мать поморщилась и сказала: этот мальчик, что называется, с приветом. Тебе не кажется? Попейе взял ложечку мороженого – это кто вам сказал? – и еще кусочек меренги – лучше было бы мне уговорить Сантьяго, чтоб пришел сюда, пластинки бы послушали, и Тете позови, хилячок, просто посидим, поговорим. Кто сказал? Сама Соила и сказала, когда мы во вторник, как всегда, играли в бридж. Она сказала, что в последнее время их Сантьяго совсем от рук отбился, они с Фермином просто не знают, что с ним делать, ссорится с Тете и с Чиспасом, не слушается, дерзит. Чего им еще от него надо, возмутился Попейе, он и так первый ученик.

– В Католический университет не желает, – сказала сеньора Соила. – Только в Сан-Маркос. Так и заявил Фермину, прямо огорошил.

– Не вмешивайся, Соила, я сам его приведу в чувство, – сказал дон Фермин. – Это возраст такой козлиный, с ними надо обращаться умеючи. Скандалами тут только напортишь.

– Ему бы подзатыльник хороший, а не увещевания, быстро бы опомнился, – сказала сеньора Соила. – Ты сам ничего не смыслишь в воспитании.

– Вышла замуж за того мальчика, который приходил к нам, – говорит Сантьяго. – Попейе Аревало. Конопатый Аревало.

– Он, понимаете, расходится с отцом во взглядах, – сказал Попейе.

– Это какие же взгляды у такого сопляка? – рассмеялся сенатор.

– Сначала выучись, получи диплом, стань адвокатом, тогда можешь лезть в политику, – сказал дон Фермин.

– Его бесит, что дон Фермин помог Одрии свалить Бустаманте[7], – сказал Попейе. – Он против военных.

– Так он бустамантист? – сказал сенатор. – А Фермин, значит, считает его надеждой семьи? Зря. Видно, Бог ума не дал, если восхищается слюнтяями вроде Бустаманте.

– Он, может быть, и слюнтяй, но достойный, порядочный человек и умел быть тактичным, – сказала мать. – А ваш Одрия – грубый солдафон. И чоло[8].

– Не забудь, ты разговариваешь с тем, кто представляет в сенате партию Одрии, – засмеялся сенатор. – Так что умерь-ка пыл.

– Он говорит, что будет поступать в Университет Сан-Маркос потому, что не любит церковников и собирается быть ближе к народу, – сказал Попейе. – Но все дело-то в том, что ему лишь бы наперекор предкам. Скажут ему: поступай в Сан-Маркос, тут же отнесет документы в Католический.

– Соила совершенно права: в Сан-Маркосе он оборвет все связи, – сказала мать Попейе. – На хорошую дорогу можно выйти только с дипломом Католического.

– Ну, положим, и там полно индейцев, – сказал Попейе.

– Фермин, якшаясь с Кайо Бермудесом, загребает такие деньжищи, что его сыну можно не беспокоиться о связях, – сказал сенатор. – Ну, ладно, Конопатый, отправляйся.

Попейе встал из-за стола, почистил зубы, причесался и вышел. Уже четверть третьего, давно надо было идти. Сантьяго, ты мне друг? Ну, так помоги, замолви за меня словечко перед Тете. Жмурясь от ослепительного солнца, он поднялся по Ларко, остановился перед витриной «Каса Нельсон»: с ума сойти, вот эти бы замшевые мокасины, эти коричневые брючки, эту желтую сорочку. Он первым пришел в «Крим-Рику», уселся за столик, чтобы видеть весь проспект, заказал молочно-ванильный коктейль. Если не удастся уговорить Сантьяго послушать пластинки, пойдут к кому-нибудь в гости или к Теленку, перекинутся в картишки. Тут и вошел Сантьяго – лицо опрокинутое, глаза лихорадочно блестят: знаешь, Конопатый, мои предки выперли вон Амалию. В «Банко де Кредита» кончился обеденный перерыв, и Попейе из окна кафе было видно, как открывшиеся двери заглотнули шумную толпу, ожидавшую на тротуаре. Палило солнце, проносились битком набитые «экспрессы», на углу мужчины и женщины пререкались, кому первому садиться в автобус. Почему ж они так долго терпели ее у себя в доме, хилячок? Сантьяго в ответ пожал плечами: они его, видно, совсем за дурака считают, думают, он не понимает, что расчет ей дали из-за той ночи. Сейчас он казался еще более щуплым: на лице – скорбь, темные волосы падают на лоб. Подошел официант, и Сантьяго показал на стакан Попейе:

– Ванильный?

– Ванильный. Ну, чего уж так убиваться, – стал утешать его Попейе, – устроится куда-нибудь, найдет службу, горничные всюду нужны.

Сантьяго окрысился:

– Амалия – вот такая баба, чего только она ни наслушалась от меня, от Тете и Чиспаса, сколько раз мы на ней зло срывали, и никогда родителям не настучала.

Попейе покрутил соломинкой коктейль: как же сделать, чтоб ты пригласил меня к себе, шурин ты мой? Отхлебнул пену.

– Твоя мамаша жаловалась на тебя моей насчет Сан-Маркоса, – сказал он.

– Да пусть хоть Господу Богу жалуется, – сказал Сантьяго.

– Ну а если им так поперек горла Сан-Маркос воткнулся, подай документы в Католический, – сказал Попейе. – Чего ты уперся? Или там спрашивают строже?

– Им наплевать, где как спрашивают, – сказал Сантьяго. – Сан-Маркос их не устраивает потому, что туда принимают простонародье и все занимаются политикой.

– Что-то тебя не туда заносит, – сказал Попейе. – Ссоришься с родителями, прешь против течения да еще и принимаешь все близко к сердцу. Не усложняй себе жизнь, послушай моего совета.

– Шел бы ты со своими советами, – сказал Сантьяго.

– Умней всех хочешь быть? – сказал Попейе. – Котелок у тебя варит, конечно, но это ж не значит, что все остальные – полные кретины. Ты вчера вечером так обошелся с Кока, что я б на его месте не стерпел.

– Да неужели же мне всерьез растолковывать этому пономарю, почему я не хочу ходить к мессе? – сказал Сантьяго.

– Ах, ты теперь еще и атеист? – сказал Попейе.

– Никакой я не атеист, – сказал Сантьяго. – Если меня воротит от попов, это еще не значит, что я не верю в Бога.

– А дома-то как к этому относятся? – сказал Попейе. – Тете, к примеру, что говорит?

– Эта история с горничной меня прямо пришибла, – сказал Сантьяго.

– Да выбрось ты это из головы, не сходи с ума, – сказал Попейе. – А кстати, почему Тете сегодня на пляж не пришла?

– Она с девчонками пошла в Регатас, – сказал Сантьяго.

– Рыженький такой, с веснушками? – говорит Амбросио. – Сынок сенатора Эмилио Аревало? Как же, как же. Так она за него, значит, вышла?

– Терпеть не могу ни рыжих, ни конопатых, – скривила губы Тете. – А он и то и другое вместе. Фу, гадость какая.

– И ведь самая-то гнусь в том, что ее из-за меня рассчитали, – сказал Сантьяго.

– Не столько из-за тебя, сколько из-за Чиспаса, – утешил его Попейе. – Ты ж ведь и не знал, что такое приворотное зелье.

Брата Сантьяго теперь звали просто Чиспасом, а в те времена, когда он баловался штангой в Террасас, – Чиспасом-Тарзаном. В военно-морском училище пробыл лишь несколько месяцев, потом его оттуда вышибли (по его словам, за то, что дал по морде одному мичману), и он слонялся без дела, пил, играл в карты, задирался со всеми встречными. Захаживал и в Овало-де-Сан-Фернандо, грозно обращался к Сантьяго, показывая на Попейе, Тоньо, Кок и Лало: ну-ка ты, академик, с кем из них хочешь помериться силами? Однако с тех пор, как его устроили в контору дона Фермина, притих и взялся за ум.

– Да знал я, только никогда не видел сам, – сказал Сантьяго. – Ты правда думаешь, что все бабы от этого зелья шалеют?

– Я думаю, что Чиспас наврал, – понизил голос Попейе. – Оно лишает рассудка женщин?

– Да. А может и жизни лишить, если не соразмерить, – сказал Амбросио. – Я в такие дела не суюсь, ниньо Чиспас. Не дай бог, дойдет до папеньки, мне влетит по первое число.

– Неужели одной ложечки довольно, чтобы любая бросилась тебе на шею? – прошептал Попейе. – Брехня, по-моему.

– Надо будет проверить, – сказал Сантьяго. – Хотя бы для того, чтобы узнать, брехня это или нет.

Он не договорил, охваченный приступом нервного смеха. И Попейе засмеялся. Придя в возбуждение, раскрепостившись, они толкали друг друга локтями – не на ком проверять – вот в чем вся штука-то – и столик зашатался, и заплескался в стаканах коктейль. Интересно, что говорил ей Чиспас, когда угощал этим снадобьем? Чиспас и Сантьяго вечно жили как кошка с собакой: то Чиспас устраивал хилячку какую-нибудь пакость, то Сантьяго вытворял над старшим братом какую-нибудь каверзу. Боюсь, он тебя разыграл. Нет, Конопатый: Чиспас, поднабравшись однажды после крупного выигрыша на бегах, вломился к нему в комнату, чего никогда еще не было, и стал говорить, что, мол, пора тебе бабу и как, мол, тебе не стыдно – такой дылда, а еще этой сласти не пробовал, и даже дал закурить. Ну, нечего ломаться, сказал Чиспас, девчонка у тебя имеется? Сантьяго соврал, что да, имеется, а Чиспас озабоченно ему сказал: пора, хилячок, пора терять невинность.

– Я же тебя просил свести меня в бордель, – сказал Сантьяго.

– Ага, тебя засекут, а старик меня убьет, – сказал Чиспас. – Это во-первых. А во-вторых, мужчинам стыдно платить денежки за любовь. Ты вот уверен, что всю премудрость превзошел, нос задираешь, а в этом деле ты дурак дураком.

– Ничего я не задираю, – сказал Сантьяго, – на меня нападают, вот я и защищаюсь. Ну, Чиспас, своди меня.

– А почему ты тогда вечно устраиваешь перепалки со стариком? – сказал Чиспас. – Все делаешь ему наперекор, а он огорчается.

– Я просто не люблю, когда он защищает Одрию и военных, – сказал Сантьяго. – Ну, Чиспас.

– А почему это ты против военных? – сказал Чиспас. – И что тебе, черт побери, за дело до Одрии? Чем он тебе не потрафил?

– Они силой захватили власть, – сказал Сантьяго. – Одрия полстраны пересажал.

– Сажает он только апристов и коммунистов, – сказал Чиспас. – И еще пусть спасибо скажут, я бы их всех к стенке поставил. При Бустаманте в стране царил хаос, порядочному человеку работать спокойно не давали.

– Ну, значит, ты – не порядочный, – сказал Сантьяго. – При Бустаманте ты груши околачивал.

– Сейчас схлопочешь, – сказал Чиспас.

– У нас с тобой просто разные взгляды на вещи, – сказал Сантьяго. – Ну, Чиспас, своди меня.

– Нет, в бордель не поведу, – сказал Чиспас. – А бабенку обработать помогу.

– А в аптеках-то это зелье продают? – спросил Попейе.

– Нет. Этим торгуют из-под полы, – сказал Сантьяго. – Продажа запрещена.

– Подмешай чуточку в кока-колу, подсыпь в хот-дог, – сказал Чиспас, – и жди, когда подействует. А вот когда ее начнет разбирать, не теряйся, тут уж все от тебя зависит.

– А с какого возраста можно его давать, Чиспас? – спросил Сантьяго.

– Ну, ты ж не такой кретин, чтоб десятилетней подсыпать, – засмеялся Чиспас. – В четырнадцать можно, только немного. Если сам не оплошаешь, все будет в лучшем виде.

– Слушай, неужели это правда? – спросил Попейе. – Может, он тебе дал щепотку соли или сахарного песку?

– Я взял на кончик языка, – сказал Сантьяго. – Ничем не пахнет, а по вкусу кисленькое такое.

Народу на улице прибавилось, люди лезли в переполненные автобусы. Никакой очереди не соблюдалось, просто стояла толпа, взлетали в воздух руки, но сине-белые «экспрессы» даже не останавливались. Внезапно в гуще толпы мелькнули две одинаковые фигурки, два темных «конских хвоста» – сестры-двойняшки Вальерриестра. Попейе отодвинул штору, помахал им, но они то ли не заметили его, то ли не узнали. Они притопывали от нетерпения, их глянцевито-свежие личики то и дело поворачивались к уличным часам на стене банка: знаешь, хилячок, они явно опаздывают на дневной сеанс. Каждый раз, когда подкатывал микроавтобус, они бросались вперед с самым решительным видом, и каждый раз их оттирали.

– Одни идут, ей-богу, – сказал Попейе. – Пошли с ними.

– Ты же без Тете жить не можешь, – сказал Сантьяго. – При чем же тут двойняшки?

– Да, я без Тете жить не могу, – сказал Попейе. – Если бы ты вместо кино позвал меня к себе слушать музыку, я бы не думая согласился.

Сантьяго вяло мотнул головой: он раздобыл немного денег и отнесет их Амалии, она живет тут неподалеку, в Суркильо. Попейе вытаращился на него – Амалия? – и захохотал – ты ей отдашь свои карманные, потому что ее выгнали? Это не карманные, – Сантьяго разорвал соломинку надвое, – я вытащил двадцать пять солей из копилки. – Попейе покрутил пальцем у виска: точно, рехнулся. – Ее рассчитали из-за меня, я ей подарю пять фунтов, что ж тут плохого? – Да, может, ты в нее влюбился? – Не сходи с ума, пять фунтов – это ж черт знает сколько, мы можем двойняшек пригласить в кино. – Но в эту самую минуту сестры вскочили наконец в зеленый «Моррис». – Эх, опоздали. Сантьяго закурил.

– Я не верю, что Чиспас подсыпал зелье своей невесте, все он наврал, а ты и уши развесил, – сказал Попейе. – Вот ты, скажем, мог бы так поступить?

– Невесте – нет, – сказал Сантьяго, – а дешевке какой-нибудь – запросто.

– Ну, так что ж ты с этим порошочком будешь делать? – зашептал Попейе. – Неужели выбросишь?

– Да я, Конопатый, хотел было выбросить, – Сантьяго тоже понизил голос, покраснел, – а потом передумал, – он стал запинаться, – и тут пришла мне в голову одна мысль. Понимаешь, просто чтобы проверить, как оно действует.

– Идиотство чистой воды, – сказал Попейе. – На пять фунтов не знаю что можно сделать. Ну, смотри, дело хозяйское.

– Пошли вместе, – сказал Сантьяго, – это тут поблизости, в Суркильо.

– Ладно, но потом к тебе, пластинки слушать, – сказал Попейе, – и Тете позовешь.

– До чего же ты, скотина, корыстный, – сказал Сантьяго.

– А если твои предки узнают, – сказал Попейе. – Или Чиспас?

– Родители уехали в Анкон, до понедельника не вернутся, – сказал Сантьяго. – А Чиспас за городом, в имении у своего приятеля.

– А если ей плохо станет? – спросил Попейе. – Если она у нас в обморок брякнется?

– Да мы немножко, – сказал Сантьяго. – Не трусь, Конопатый.

Искорка вспыхнула в глазах Попейе: помнишь, мы в Анконе подглядывали, как Амалия купалась? С чердака? Столкнувшись головами, они прильнули к слуховому оконцу, замерли, а внизу – затушеванный силуэт, черный купальник – хороша штучка ваша горничная. Пара, сидевшая за соседним столиком, поднялась; Амбросио показывает на женщину: эта девица целый день сидит в «Соборе», клиентов караулит. Парочка вышла на Ларко, свернула за угол, на улицу Шелл. На остановке никого больше не было. «Экспрессы» и микроавтобусы ехали полупустые. Они подозвали официанта, расплатились, поровну разделив счет, а откуда ты знаешь, Амбросио? Да ведь «Собор» – не только бар-ресторан – там, за кухней, есть комнатенка, ее сдают по два соля в час. Они шли по Ларко, разглядывая встречных женщин: девчонок, выходивших из магазинов, мамаш, которые везли коляски с орущими детьми. В парке Попейе купил «Ультима Ора», вслух прочел сплетни, проглядел спортивную хронику. На проспекте Рикардо Пальмы смяли газету и выбросили, и прошли вперед, а она осталась лежать далеко позади на углу, в квартале Суркильо.

– Здорово будет, если Амалия разозлится и выставит нас в шею, – сказал Сантьяго.

– Да ты что? – воскликнул Попейе. – За пять фунтов можешь рассчитывать на королевский прием.

Они оказались возле кинотеатра «Мирафлорес», перед скоплением палаток, павильончиков, лотков: торговали цветами, фруктами, керамической посудой, доносились выстрелы, бешеный стук копыт, боевой индейский клич, восторженный ребячий вой. Они остановились у афиши: «Смерть в Аризоне», ковбойский боевик.

– Чего-то мне не по себе, – сказал Сантьяго. – Ночь не спал, наверно, поэтому.

– Вовсе не поэтому, а просто кишка у тебя тонка, – ответил Попейе. – Меня уговариваешь, что ничего не случится, «не трусь, Конопатый», а как дошло до дела – боишься. Пошли лучше в кино.

– Да ладно, все прошло, – сказал Сантьяго. – Подожди, посмотрю, предки отвалили уже или нет.

Машины не было, и они двинулись. Вошли через сад, миновали выложенный изразцовой плиткой фонтан, а если она уже спать легла? Значит, мы ее разбудим. Сантьяго отворил дверь, щелкнул выключатель, и из сумрака выступили картины, зеркала, ковры, столики с пепельницами, люстры. Попейе хотел было присесть, но Сантьяго не дал: пошли прямо ко мне. Патио, кабинет, лестница с железными перилами. На площадке Сантьяго оставил Попейе: иди ко мне, заведи какую-нибудь музыку, я ее сейчас приведу. Вымпелы – награда за прилежание, – фотография Чиспаса, фотография Тете, снятая в день первого причастия, какая хорошенькая, подумал Попейе, широкорылая ушастая свинка-копилка на шкафу. Попейе сел на кровать, включил радио в изголовье, вальс Фелипе Пингло – и сразу же шаги: все в порядке, Конопатый. Она еще не спала, я сказал, чтобы принесла мне кока-колы, и оба засмеялись: тсс, идет, это она? Она остановилась на пороге, глядя на них удивленно и недоверчиво, потом молча шагнула от двери. На ней была розовая кофточка. Узнать нельзя, подумал Попейе, куда девалась та, в голубом передничке, которая с подносом или с метелочкой из перьев сновала по дому. Растрепанная – добрый вечер – в мужских башмаках и заметно испугана – привет, Амалия.

– Мама мне сказала, ты от нас уходишь, – сказал Сантьяго. – Очень жалко.

Амалия отделилась от притолоки, взглянула на Попейе – как поживаете, ниньо? – который приветливо улыбался ей с мостовой, и повернулась к Сантьяго: не по своей воле она уходит, сеньора Соила дала ей расчет. Да за что же, сеньора, а сеньора ей: так мне хочется, собирай свои вещи и чтоб духу твоего тут не было. Амалия говорила и приглаживала волосы, поправляла блузку. Видит бог, ниньо, она сама нипочем бы не ушла, она так просила-умоляла сеньору Соилу, чтоб оставила ее.

– Да поставь ты поднос, – сказал Сантьяго. – И не уходи, давай музыку послушаем.

Амалия, явно заинтересовавшись, поставила поднос со стаканами и бутылочками кока-колы перед портретом Чиспаса, замерла у шкафа. Белое форменное платье, туфли без каблуков, но ни передничка, ни наколки. Чего ты стоишь, садись, места много. Как это так «садись», она хихикнула, сеньора Соила не позволяет заходить в комнаты мальчиков, а то вы не знаете? Глупая, мамы нет, и голос Сантьяго вдруг изменился, стал напряженным, а они с Попейе ее не выдадут, пусть не боится. Амалия снова хихикнула: да, это он сейчас так говорит, а чуть что не так, мигом нажалуется, а сеньора Соила ей такую взбучку даст. Да честное слово, Сантьяго тебя не выдаст, сказал Попейе, садись, умолять тебя, что ли. Амалия взглянула на него, потом на Сантьяго, села на краешек кровати, лицо ее стало серьезным. Сантьяго поднялся, направился к столику с подносом. Не перестарался ли он, подумал Попейе и посмотрел на нее: нравится, как поют, – он кивнул на радио, здорово, правда? Очень нравится, так красиво поют. Амалия сидела, неловко выпрямившись, положив руки на колени, полуприкрыв глаза, словно для того, чтобы лучше слышать музыку: это «Северные трубадуры», Амалия. Сантьяго разливал кока-колу по стаканам. Попейе беспокойно наблюдал за ним. А что Амалия умеет танцевать? Вальсы, болеро, гуараче? Амалия улыбнулась, потом чуть нахмурилась, потом снова улыбнулась: нет, ничего не умеет. Она уселась поудобней, подвинувшись на кровати, скрестила руки на груди. Движения ее были неловки, словно платье ей жало или кусало спину; тень ее на паркете лежала неподвижно.

– Вот, – сказал Сантьяго, – купи себе что-нибудь.

– Это мне? – Амалия смотрела на кредитки, не прикасаясь к ним. – Но ведь сеньора Соила мне все заплатила.

– Да при чем тут мама! – воскликнул Сантьяго. – Это я тебе дарю.

– Как же я могу принимать такие подарки, ведь это ж ваши деньги. – Она смущенно глядела на Сантьяго, на круглых щеках вспыхнули красные пятна.

– Бери, бери, – настаивал Сантьяго. – Ну, бери же, Амалия.

Он подал ей пример: отпил из своего стакана. Попейе открыл окно: сад, деревья, залитые светом уличного фонаря на углу, ртутно-блестящая, неподвижная поверхность воды, посверкивание изразцов, ох, хоть бы с ней ничего не случилось. Ну, ладно, ниньо, за ваше здоровье, и Амалия сделала большой глоток, перевела дыхание, отнеся от губ полупустой стакан: чудно, холодная такая. Попейе придвинулся к кровати.

– Хочешь, мы тебя научим танцевать? – спросил Сантьяго. – Когда заведешь жениха, будешь с ним ходить на все праздники смело.

– А у нее, наверно, уже есть жених, – сказал Попейе. – Ну, признавайся, Амалия, есть?

– Видишь, Конопатый, она смеется, – взял ее за руку Сантьяго. – Конечно, есть жених, вот мы и раскрыли твой секрет.

– Есть, есть. – Попейе опустившись рядом с нею на кровать, схватил Амалию за другую руку. – Смеешься, разбойница, значит, мы угадали. – Амалия, заходясь от смеха, пыталась высвободиться, но они держали ее крепко – какой еще жених? никого у меня нет – пихала их локтями, Сантьяго обхватил ее за талию, Попейе положил руку ей на колено, но она тут же хлопнула его по ладони: нет уж, пожалуйста, без этого, рукам воли не давайте. Но Попейе не смутился и все твердил свое: разбойница, плутовка, конечно, она умеет танцевать, а им наврала, пусть признается. Ладно, уговорили. Она взяла кредитки, смяла их, сунула в карман кофточки. И не жалко ему, ведь теперь и в кино не на что будет сходить.

– Ничего, – сказал Попейе, – мы все скинемся ему на билет.

– Друга, значит, в беде не оставите, – и Амалия широко раскрыла глаза, словно вспоминая что-то. – Ну, заходите, только ненадолго, чем богаты, тем и рады. – Не дав им времени отказаться, она со смехом вбежала в дом, они вошли следом. Грязь и копоть, несколько стульев, картинки на стенах, две незастеленные кровати. Мы ненадолго, Амалия, у нас еще дела. Она кивнула, вытерла подолом юбки стол, стоявший посередине, на минутку, не больше. Лукавый огонек сверкнул в ее глазах: вы тут пока поговорите, а она сбегает кое за чем, сейчас вернется. Сантьяго и Попейе изумленно переглянулись: совсем другой человек, она словно слегка сбрендила. Смех ее звучал на весь дом, лицо было мокро от пота, а глаза полны слез, от движений ее дрожала и лязгала пружинами кровать. Теперь она тоже хлопала в такт музыке: умеет, умеет. Ее однажды пригласили в «Агуа-Дульсе», там играл настоящий оркестр, там она и танцевала. Ну, точно, спятила, подумал Попейе. Он выключил радио, поставил пластинку, вернулся на кровать. Теперь я хочу посмотреть, как ты танцуешь, ишь, как разошлась, разбойница, пойдем, но поднялся Сантьяго: она со мной будет танцевать. Сволочь, подумал Попейе, пользуется тем, что это его горничная, а вдруг Тете появится, и от этой мысли ноги стали ватными и захотелось сейчас же удрать.

Амалия встала и вслепую, неуклюже двигалась по комнате, натыкаясь на стулья, что-то вполголоса напевая, крутясь на месте, пока не оказалась в объятиях Сантьяго. Попейе откинул голову на подушку, вытянул руку и погасил лампочку. Стало темно, только отблеск уличного фонаря чуть освещал фигуры танцующих. Попейе видел, как они колышутся в кругу, слышал пронзительный голос Амалии. Он сунул руку в карман, ну, теперь убедились, что я умею танцевать? Когда пластинка кончилась, Сантьяго снова уселся на кровать, а Амалия осталась у окна; она смеялась, повернувшись к ним спиной; ей-богу, Чиспас не наврал, посмотри, как ее разбирает. Она говорила без умолку, пела и смеялась, словно была в дым пьяна, и как будто не замечала их, даже ни разу не покосилась в их сторону, а Сантьяго вдруг забеспокоился: как бы она не вырубилась. Ничего, шепнул ему Попейе, голос у него был решительный и торопливый – она даст тебе, хилячок, – встревоженный и густой – а тебе, Конопатый? И мне. Сейчас разденем, пощупаем, протянем. Амалия, перегнувшись через подоконник, в сад, медленно покачивалась из стороны в сторону, что-то бормотала, и Попейе видел ее силуэт на фоне темного неба: ставь еще пластинку, ставь! Сантьяго поднялся, вступили скрипки, а за ними зазвучал голос Лео Марини, чистый бархат, подумал Попейе, и увидел, что Сантьяго идет на балкон. Две тени слились, сам втравил меня в это дело, а теперь мне смотреть, как они лижутся, погоди же, сволочь, я тебе это припомню. Тени замерли, горничная точно окаменела, притулившись к Сантьяго, он услышал его голос – тихий, сдавленный, словно слова выговаривались с трудом: ты не устала, может, приляжешь? – сейчас приведет ее сюда, сообразил он. Теперь они были перед ним, закрыв глаза, Амалия двигалась в танце как сомнамбула, а руки хилячка поднимались, опускались, исчезали у нее за спиной, и Попейе не мог различить их лиц, целуются, а его оставили с носом, сволочь Сантьяго, угощайтесь, молодые люди.

– Я вам даже эти соломинки принесла, – сказала Амалия. – Вы ведь с ними привыкли?

– Зря ты, ей-богу, – сказал Сантьяго. – Нам уже скоро уходить.

Она протянула им кока-колу и соломинки, подтащила стул, уселась перед ними – успела причесаться, перехватить волосы ленточкой, застегнула блузку и кофточку – и стала смотреть, как они пьют. А сама даже не пригубила.

– Глупая, что ж ты на нас деньги тратишь? – сказал Попейе.

– Да это не мои, это мне ниньо Сантьяго принес, – засмеялась Амалия. – Надо ж вас угостить чем-нибудь?

Дверь на улицу осталась открыта, уже смеркалось, где-то в отдалении слышался время от времени звон трамвая. По тротуару шли люди, раздавались голоса и смех, кое-кто останавливался, заглядывал в дверь.

– На фабрике смена кончилась, – сказала Амалия. – Жалко, что лаборатория, куда меня дон Фермин устроил, так далеко: до проспекта Аргентины – на трамвае, а потом еще автобусом.

– Ты будешь работать в лаборатории? – спросил Сантьяго.

– Разве вам папа ваш не говорил? – сказала Амалия. – С понедельника начинаю.

Она как раз выходила тогда от них с чемоданом, а тут навстречу – дон Фермин: хочешь, говорит, устрою тебя в лабораторию, а она: ну, конечно, дон Фермин, я куда угодно рада, а он тогда позвал сеньора Чиспаса, велел ему позвонить Каррильо и чтобы тот принял ее на службу. Вот тебе раз, подумал Попейе.

– Замечательно, – сказал Сантьяго. – В лаборатории тебе уж точно будет лучше.

Попейе вытащил свой «Честерфилд», протянул пачку Сантьяго, а потом, секунду поколебавшись, – Амалии. Нет, ниньо, спасибо, я не курю.

– Ты говорила, что и танцевать не умеешь, помнишь, тогда? – сказал Попейе. – Не куришь небось так же, как не танцуешь.

Он увидел, как она побледнела, услышал, как она, запинаясь, что-то стала бормотать, почувствовал, как заерзал на стуле Сантьяго: зря я это ляпнул, подумал он. Амалия опустила голову.

– Да я пошутил, – сказал он, и щеки его вспыхнули. – Чего ты застеснялась-то, глупенькая?

Кровь прихлынула к ее лицу, голос окреп: я и вспоминать-то не хочу об этом. Ей отродясь еще так скверно не бывало, наутро все было как в тумане, все в голове смешалось, руки ходуном ходили. Она вскинула голову, поглядела на них робко, завистливо, восхищенно: а у них от кока-колы никогда ничего не случалось? Попейе взглянул на Сантьяго, Сантьяго – на Попейе, и оба – на Амалию. Всю ночь ее рвало, в рот больше не возьмет эту гадость. Пиво пила – и ничего, лимонад – ничего, пепси – тоже ничего, а тут такое вот. Может, она испорченная была? Попейе прикусил язык, вытащил носовой платок, трубно высморкался. Нос заложило, а живот был прямо как барабан: пластинка кончилась, вот теперь пора, и он вырвал руку из кармана. Те двое по-прежнему колыхались в полумраке, да погодите, посидите минутку, и он услышал голос Амалии: так ведь музыка, ниньо, кончилась, и голос звучал как бы через силу – а зачем же ваш дружок свет погасил? ну, чего дурака-то валять? и голос продолжал бессильно жаловаться, словно угасая от непреодолимой сонливости или отвращения – не хочу в темноте, в темноте мне не нравится. Танцующие стали бесформенным пятном, слитной тенью среди других теней этой комнаты. Он встает, спотыкаясь, приближается к ним – Конопатый, выйди в сад – а он стукнулся обо что-то – сволочь! сам выйди, никуда не пойду, на кровать ее, на кровать, пустите меня, ниньо. Голос Амалии почти срывается на крик – да что с вами?! – она в ярости, но теперь Попейе нащупал ее плечи – пустите меня, как бы не так, да как вы смеете, да как вам не стыдно?! – но глаза ее закрыты и дышит она часто, горячо, и вот наконец вместе с ними она на кровати. Есть! Она засмеялась – ой, щекотно, – но продолжала отбиваться руками и ногами, засмеялся тоскливо и Попейе: уйди ты отсюда. Конопатый, дай мне. Чего это я пойду, сам иди, и Сантьяго отпихнул Попейе, а Попейе – Сантьяго, никуда не пойду, расстегнутая одежда и взлохмаченные волосы, мелькание рук и ног, сбитое одеяло. Вы меня задушите сейчас, мне дышать нечем: ах, ты смеешься, плутовка. Да отпустите меня, слышится задавленный ее вскрик, прерывистое звериное дыхание, и вдруг – тсс! и опять толчки и вскрики. Тсс, – зашипел Сантьяго, тсс, – это уже Попейе, – дверь! Это Тете! подумал он и весь обмяк. Сантьяго подскочил к окну, а он не мог пошевелиться: Тете! Тете! – Ну, Амалия, нам пора, – Сантьяго поставил бутылку на стол. – Спасибо за угощение.

– Вам спасибо, ниньо, – сказала Амалия. – Спасибо, что навестили и за подарок спасибо.

– Ты приходи к нам как-нибудь, – сказал Сантьяго.

– Конечно, приду, – сказала Амалия. – Кланяйтесь от меня барышне.

– Да выметайся же отсюда, чего ждешь? – сказал Сантьяго. – А ты, кретин, заправь рубашку, причешись.

Вспыхнул свет. Попейе приглаживая волосы, заправляя рубашку в штаны, испуганно глядел на него: да выйди же из комнаты. Но Амалия по-прежнему неподвижно сидела на кровати, им пришлось силой поднять ее, и она, тупо глядя перед собой, наткнулась на тумбочку, пошатнулась. Живо, живо! Сантьяго натягивал сбившееся покрывало, Попейе выключил проигрыватель, да выйди же, идиотка! Она не трогалась с места, глядела на них непонимающе и удивленно, выскальзывала из рук, но тут открылась дверь, и они отпрянули: здравствуй, мамочка! Попейе увидел сеньору Соилу и попытался выдавить из себя улыбку – она была в брюках, а на голове темно-красный тюрбан – добрый вечер, сеньора, а сузившиеся улыбкой глаза сеньоры остановились на Сантьяго, потом на Амалии, и улыбка стала гаснуть, гаснуть, пока не исчезла вовсе: здравствуй, папа! Попейе увидел за плечом сеньоры Соилы полнощекое усатое смеющееся лицо в седоватых бакенах, лицо дона Фермина: привет, Сантьяго, твоей маме не понра… а, Попейе, здорово, и ты здесь? Дон Фермин в рубашке без воротничка, в летнем пиджаке, в легких мокасинах вступил в комнату, протянул руку Попейе: добрый вечер, дон Фермин.

– Ты, Амалия, почему не спишь? – спросила сеньора Соила. – Уже первый час.

– Мы страшно проголодались, я ее разбудил, чтобы принесла нам сэндвичи, – сказал Сантьяго. – А вы же решили ночевать в Анконе?

– Твоя матушка забыла, что у нас завтра к обеду гости, – сказал дон Фермин. – Семь пятниц на неделе, как всегда.

Краем глаза Попейе видел Амалию: с подносом в руках, глядя в пол, она шла к дверям, слава Богу, прямо и не шатаясь.

– Тете осталась у Вальярино, – сказал дон Фермин. – Вот и накрылся мой чудный план отдохнуть хотя бы этот уик-энд.

– Как, уже первый час? – сказал Попейе. – Убегаю, мы засиделись, я-то думал, всего часов десять.

– Ну, как поживает наш сенатор? – спросил дон Фермин. – Все в трудах? В клубе даже не показывается.

Она проводила их, вышла вместе с ними на улицу, а там Сантьяго похлопал ее по плечу, а Попейе сделал ручкой: пока, Амалия, и они двинулись к трамваю. В «Триумфе», где уже не протолкнуться было от пьяных и бильярдистов, купили сигарет.

– Пять фунтов псу под хвост, – сказал Попейе. – Выходит, это подарочек от чистого сердца, раз дон Фермин уже нашел ей хорошее место.

– Ничего, мне не жалко. Мы с ней по-свински тогда поступили, – сказал Сантьяго.

Они шагали вдоль трамвайных путей, спустились на проспект Рикардо Пальмы и, покуривая, шли под деревьями, мимо припаркованных на тротуарах машин.

– Смешно было, правда, когда она спросила про кока-колу? – засмеялся Попейе. – Я чуть не описался со смеху. Что она, правда дура или так, вид делает?

– Я хочу тебя спросить, – говорит Сантьяго. – У меня очень несчастный вид?

– А я тебе вот что скажу, – сказал Попейе. – Она ведь неспроста сбегала за кока-колой, а? Это приманка была: думала, все будет как тогда.

– Совсем спятил, – сказал Сантьяго.

– Да что вы, ниньо! – говорит Амбросио. – Вовсе нет.

– Ну, ладно, я спятил, а твоя Амалия – святая, – сказал Попейе. – Пойдем к тебе, пластинки слушать.

– Ты ради меня это сделал? – сказал дон Фермин. – Ради меня? Отвечай, негр, отвечай. Бедолага ты, дурень ты дурень.

– Клянусь вам, ниньо, клянусь, что нет, – смеется Амбросио. – Вы, наверно, шутите?

– Тете дома нет, – сказал Сантьяго. – Она в гостях.

– И все ты врешь, – сказал Попейе. – Ведь врешь, скажи? А ведь обещал. Врун несчастный.

– Это значит, Амбросио, что не всегда у несчастных вид несчастный, – говорит Сантьяго.

### III

Лейтенант всю дорогу говорил без умолку, не закрывая рта, объясняя сержанту, сидевшему за рулем джипа, что теперь, когда революция совершилась, а Одрия взял власть, апристам солоно придется, – и беспрерывно курил вонючие сигареты. Из Лимы выехали на рассвете и остановились только раз, когда в Сурка дорожный патруль, проверявший все машины, заставил предъявить пропуск. В Чинчу прибыли в семь утра. Революция здесь не очень-то чувствовалась: дети шли в школу, а солдат совсем не было видно. Лейтенант выскочил из машины, вошел в кафе-ресторан «Родина», послушал все то же, перебиваемое бравурными маршами, сообщение, которое передавали по радио и вчера и позавчера. Он спросил у хмурого парня в футболке, знает ли тот здешнего коммерсанта Кайо Бермудеса. Вы его что, вскинул глаза парень, арестовать хотите? А разве ж он априст? Вот уж нет, он в политику не суется. Оно и правильно: политика – это для тех, кому делать нечего, а кто работает, тому не до политики. Нет, лейтенант к нему по личному делу. Здесь вы его не найдете, он здесь не бывает. Живет вон в том желтом домике за церковью. Желтый домик был только один, остальные – белые или серые, а вот еще и коричневый. Лейтенант постучал в дверь, и подождал, и услышал шаги и голос: кто там?

– Тут проживает сеньор Бермудес? – спросил он. Дверь заскрипела, отворилась, на пороге появилась женщина – индеанка, лицо смуглое, все в родинках, дон. Тамошние говорят, ее прямо не узнать, день и ночь, дон, до того переменилась. Волосы растрепаны, на плечах свалявшаяся шерстяная шаль.

– Тут, только его дома нет, – она глядела искоса и боязливо. – А в чем дело? Я его жена.

– Вернется не скоро? – Не позволите ли обождать?

Она отодвинулась от двери, пропуская его внутрь. Лейтенанта замутило, когда он оказался в комнате, заставленной массивной мебелью. Вазы без цветов, швейная машинка, обои продраны, испачканы, засижены мухами. Женщина открыла окно, скользнул солнечный луч. Слишком много вещей, и все какое-то ветхое, старое. В углах коробки и ящики, груды газет. Женщина, чуть слышно проговорив «с вашего позволения…», исчезла в черном зеве коридора. Лейтенант слышал: где-то засвистала канарейка. Вы спрашиваете, дон, правда ли она его жена? Законная жена, перед Богом и людьми, от этой истории вся Чинча с ума сходила. Как началось, дон? Да уж давно началось, много лет назад, когда все семейство Бермудесов уехало из имения де ла Флор. А семейство это – сам Коршун, жена его, донья Каталина, набожная такая была особа, и сынок, который потом стал доном Кайо, а в ту пору еще пеленки пачкал. Коршун служил в имении управляющим, и ходили слухи, будто он не своей волей ушел, а был выгнан – проворовался. В Чинче он сразу же стал давать деньги в рост. Дело ясное: нужно кому денег достать, идет к Коршуну, так и так, выручай, а что под залог оставишь? вот колечко, вот часы, а не выкупишь к сроку – пиши пропало, а проценты он драл бессовестные, до нитки людей раздевал. Многих до петли довел, его и прозвали Коршуном потому, что он стервятиной кормился. Ну, очень скоро он разбогател, а тут как раз генерал Бенавидес начал сажать и ссылать апристов: субпрефет Нуньес отдавал приказ, капитан Скребисук – так его прозвали – уводил человека в каталажку, конфисковывал имущество, и его тут же прибирал к рукам Коршун, а потом уж они все делили на троих. С деньгами-то он вылез наверх, стал даже алькальдом Чинчи, и на всех парадах стоял в котелке, как порядочный, на площади, надувался и пыжился. Спесь в нем взыграла. Почему? Потому, что сынок его босиком перестал бегать и возиться с цветными, много стал о себе понимать. Когда мальчишками были, играли в футбол, лазали по чужим садам, Амбросио запросто ходил к ним в дом, и Коршун ничего против не имел. Ну, а когда деньги завелись, вся дружба врозь пошла, и дону Кайо строго-настрого наказали с ним не водиться. Слуга? Да нет же, дон, он был самый его закадычный дружок, правда, когда оба под стол пешком ходили. А у негритянки той, мамаши его, лоток стоял как раз на углу, и дон Кайо с Амбросио вечно учиняли какие-нибудь шкоды. Но жизнь их развела, дон, верней сказать, Коршун постарался. Дона Кайо отдали в коллеж Хосе Пардо, а Амбросио с Перепетуо ихняя мамаша, устыдясь той истории с Трифульсио, отвезла в Молу, а уж когда они вернулись в Чинчу, дон Кайо не отлипал от своего одноклассника, Горцем его прозвали. Амбросио повстречал друга как-то на улице и на «ты» уже обратиться не посмел. На всех торжественных актах в коллеже дон Кайо выступал, речи говорил, на парадах нес школьный флаг. Этот паренек прославит Чинчу, говорили все, он далеко пойдет, у него большое будущее, а сам Коршун прямо захлебывался, когда речь заходила про его сынка, высоко, говорил, взлетит. Так ведь оно и вышло, правда, дон?

– Как по-вашему, он скоро придет? – лейтенант раздавил в пепельнице окурок. – Где он, не знаете?

– Я тоже женился, – говорит Сантьяго. – А ты – нет?

– Иной раз он задерживается допоздна, – тихо отвечала женщина. – Может, что передать надо, так скажите мне.

– И вы тоже? – говорит Амбросио. – Такой молоденький?

– Да нет, я лучше подожду, – сказал лейтенант. – Будем надеяться, скоро придет.

Он уже тогда в выпускном классе был. Коршун собирался его в Лиму отправить учиться на адвоката, дон Кайо ведь, все говорили, для того прямо и рожден. А Амбросио жил на самой окраине Чинчи, на выезде из города, на том месте, где теперь Гросио-Прадо. Там-то дон Кайо ее и углядел, она корову пасла. Набросился на девчонку? Нет, дон, просто уставился безумными глазами. Стал прятаться, подсматривать, караулить. Бросит свои книжки наземь, станет на колени и вылупится на ее дом, а Амбросио все его спрашивал, кого, мол, ты высматриваешь? А звали ее Роса, дон, Роса, дочка Тумулы-молочницы. Так, девчонка как девчонка, ничего особенного, замухрышка, хоть похожа больше на белую, а не на индеанку. Некоторые страшненькими рождаются, а потом хорошеют, вот и Роса эта сначала была ни то ни се, а потом расцвела. В ту пору она была смазливенькая, но не более того, из тех, знаете, посмотрел, да и забыл. Грудки уже обрисовались, ну, фигурка складная, и больше ничего. Но уж до чего грязна была! Она, сдается мне, и по большим-то праздникам не умывалась. Она молоко продавала: навьючит осла бидонами и бродит по всей Чинче. Дочка Тумулы-молочницы и сын Коршуна! Вот ведь какой скандал, дон. Коршун к тому времени уже открыл скобяную торговлю, была у него и бакалейная лавка, люди слышали, он говорил, что вот вернется сын из Лимы с дипломом, дела мои еще не так пойдут. Донья Каталина все, бывало, в церкви, водила дружбу с падре, устраивала всякие лотереи в пользу бедных, знаете, «Католическое действие» и всякое такое. А сынок стал клинья подбивать к этой девчонке, мыслимое ли дело? Однако так все и было, дон. Походочкой она его своей взяла или еще чем, не знаю, некоторых ведь так в навоз и тянет, а от чистого воротит. Он, верно, думал ее, как говорится, поматросить да бросить, а она, не будь дура, смекнула, что этот белый паренек прикипел всерьез, пусть поматросит, а бросить не дам. Вот наш дон Кайо и влип, вот как было дело, дон, чем могу служить? Лейтенант открыл глаза и проворно вскочил на ноги.

– Извиняюсь, сморило меня, – он потер ладонью лицо, откашлялся. – Вы – сеньор Бермудес?

Подле ужасной женщины стоял теперь мужчина лет сорока, с брюзгливо-неприязненным выражением лица. Он был без пиджака, в одной сорочке, под мышкой держал маленький чемоданчик. Широченные брюки закрывали носы башмаков. Вот так клеши, успел подумать лейтенант, как у моряка или у рыжего в цирке.

– К вашим услугам, – промолвил этот человек как бы досадуя. – Давно ждете?

– Собирайте-ка скоренько свое барахлишко, – радостно сказал лейтенант, – повезу вас в Лиму.

Его слова не произвели ожидаемого действия. Человек не улыбнулся – глаза его не выразили ни удивления, ни тревоги, ни радости, а продолжали смотреть на лейтенанта с прежним безразличием.

– В Лиму? – медленно повторил он, все так же тускло глядя на лейтенанта. – Кому это я там понадобился?

– Самому полковнику Эспине! – В голосе лейтенанта зазвенела триумфальная медь. – Министру нового нашего правительства, не больше и не меньше. – Женщина открыла рот, но Бермудес глазом не моргнул. Все то же отсутствующее выражение было на его лице, потом подобие улыбки на секунду согнало с него сонную досаду, и тотчас оно стало опять скучливо-брюзгливым.

«Видно, у него печенка не в порядке, – подумал лейтенант, – раз ему жизнь не в радость, еще бы – тащить на горбу такую бабу».

Бермудес бросил на диван свой чемоданчик.

– Да, я слыхал вчера по радио, что Эспина стал членом хунты. – Он достал из кармана пачку «Инки», без особой любезности предложил сигарету лейтенанту. – А не говорил вам Горец, зачем я ему?

– Нет, не говорил, только приказал срочно вас доставить. – «Что еще за Горец такой?» – подумал лейтенант. – Велел привезти вас к нему хоть под дулом пистолета.

Бермудес сел на стул, положил ногу на ногу, выпустил целое облако табачного дыма, закрывшее его лицо. Когда же дым рассеялся, лейтенант увидел: улыбается, словно одолжение мне делает или глумится надо мной.

– Сегодня мне совсем не с руки уезжать из Чинчи, – сказал он с обескураживающей вялостью. – У меня тут еще дельце в одном имении поблизости, надо бы его довести до конца.

– Дельце можно и отложить, раз министр вызывает, – сказал лейтенант. – Прошу вас, сеньор Бермудес.

– Два новых трактора, отличная сделка, – пояснил Бермудес, обращаясь к мушиным разводам на стене. – Мне совсем не до поездок нынче.

– Тракторы? – Лейтенант не справился с нахлынувшим раздражением. – Вы, пожалуйста, думайте, что говорите, и не будем больше терять времени.

Бермудес затянулся, полузакрыв холодные глаза, медленно выпустил дым.

– Человеку в таком бедственном положении, как я, только о тракторах и следует думать, – сказал он, словно ничего перед этим и не видел и не слышал. – Передайте Горцу, я приеду как-нибудь на днях.

Сбитый с толку, позабавленный, растерянный, лейтенант воззрился на него: ну, теперь, сеньор Бермудес, и правда пришла пора доставать пистолет и тащить вас в Лиму силком, вот теперь все будут потешаться над ним. Но он, представьте себе, как ни в чем не бывало вместо уроков являлся в поселок, и все женщины пальцем в него тыкали, гляди-ка, Роса, кто пришел, перешептывались и хихикали. Ну а Росита как на крыльях летала: еще бы, сын самого Коршуна к ней ходит, таскается в такую даль. Нет, она с ним не разговаривала, ломалась, убегала к своим подружкам, хохотала с ними, кокетничала, словом, как могла. Но его такой прием ничуть не охлаждал, а вроде бы, наоборот, раззадоривал. Ох, она и сметлива была, дон, девчонка эта, в кино такой не увидишь, а уж на мамаше ее, на Тумуле-молочнице, и вовсе пробы негде ставить. Всякий бы понял, что дело нечисто, а он – нет. Он все подкарауливал, выжидал, бродил вокруг: вот увидишь, негр, моя она будет, мне достанется, а достался-то он им. Как вы не видите, дон Кайо, что у нее к вам – никакой благодарности, только чванится тем, что вы ее заметили? Пошлите ее подальше, дон Кайо, лучше будет. Но его как будто опоили чем, не мог от нее отлипнуть, и вот пошли слухи да толки. Очень много судачат про вас, дон Кайо. А он: да плевал я на все пересуды, он ведь делал, только что его левая нога захочет, а левая нога ему велела непременно Росу улестить и с нею переспать. Ладно. Казалось бы: что тут такого – присох белый к индеаночке, желает добиться своего, кому какое дело, кто его упрекнет, верно, дон? Но он-то преследовал ее по-настоящему, словно и впрямь рехнулся. А еще большее безумие – то, что Роса позволяла себе кобениться, пренебрегать им. Верней сказать, делать вид, что пренебрегает.

– Мы уже заправились, и я обещал вернуться в Лиму к половине четвертого, – сказал лейтенант. – Можем ехать, как только будете готовы.

Бермудес переменил сорочку, надел темно-серый костюм. В руке он держал свой чемоданчик, на голове – измятая шляпенка, на носу – темные очки.

– Это все ваши вещи? – спросил лейтенант.

– Нет, в багаже еще сорок чемоданов, – буркнул Бермудес сквозь зубы. – Поехали, я хочу сегодня же вернуться в Чинчу.

Женщина смотрела на сержанта, проверявшего уровень масла. Передник она сняла, тесное платье туго обтягивало отвисший живот, расползшиеся бедра. Простите, сеньора, – подал ей руку лейтенант, – что приходится похищать вашего супруга. Она не улыбнулась его шутке. Бермудес уселся на заднее сиденье джипа, а она смотрела на него так, подумал лейтенант, словно ненавидела или прощалась навеки. Он тоже забрался в машину, увидел, как Бермудес вяло помахал женщине, и сержант тронул с места. Пекло солнце, улицы были безлюдны, тошнотворное испарение поднималось с мостовой, сверкали оконные стекла.

– Давно не бывали в Лиме? – попытался завязать светскую беседу лейтенант.

– Я езжу туда раза два-три в год, по делам, – отвечал тот, и в его медленном металлическом голосе не было ни оживления, ни ответной учтивости, а одно только недовольство всем на свете. – Представляю там несколько агротехнических компаний.

– У меня тоже была жена, хотя обвенчаться мы с нею не успели, – говорит Амбросио.

– Дела, должно быть, хорошо идут? – сказал лейтенант. – Здешние помещики – богатеи, наверное, а? Много хлопка?

– Была? – говорит Сантьяго. – Поругались, что ли?

– Раньше было недурно, – ответил Бермудес, и лейтенант подумал: нет, он, конечно, не самый противный человек в Перу, потому что полковник Эспина еще жив-здоров, но уж после полковника – на первом месте. – А теперь, когда ввели контроль за ценами, они перестали зарабатывать на хлопке прежние деньги, и нынче в три узла завяжешься, пока сумеешь всучить им хотя бы лампочку.

– Да нет, ниньо, померла она у меня в Пукальпе, – говорит Амбросио. – Остался я с дочкой.

– Вот-вот, для того-то мы и свершили революцию, – благодушно воскликнул лейтенант. – Весь этот хаос позади. Теперь, когда за дело взялась армия, мы выберемся на верную дорогу. Вот увидите, как славно заживем при Одрии.

– Вы так считаете? – зевнув, ответил Бермудес. – В нашей стране меняются только правительства, а прочее остается в прежнем виде.

– Да неужели вы газет не читаете, радио не слушаете? – улыбчиво напирал лейтенант. – Уже начались чистки. Всех апристов, коммунистов и прочее жулье – за решетку. Всех крыс выловим, всех до единой!

– А что ж ты делал в Пукальпе? – говорит Сантьяго.

– Этих выловите – явятся другие, – сухо сказал Бермудес. – Чтобы очистить Перу, надо бы взорвать над нею пару бомб и стереть нас с лица земли.

– Как что делал? Работал, – говорит Амбросио. – Верней сказать, искал работу.

– Это вы шутите или всерьез? – спросил лейтенант.

– А папа знал, что ты там? – говорит Сантьяго.

– Я к шуткам не склонен, – сказал Бермудес. – Я всегда говорю серьезно.

Джип пересекал долину, в воздухе запахло моллюсками, вдали показались красноватые песчаные холмы. Сержант, зажав в углу рта сигарету, крутил руль, лейтенант пониже нахлобучил фуражку; пойдем, негр, пивка попьем, потолкуем. Потолковали, дон, по-дружески, я ему зачем-то нужен, понял Амбросио, и очень скоро речь зашла о Росе. Он уже раздобыл крытый грузовичок и уговорил своего дружка. Горца этого. Но ему потребовался еще и он, Амбросио, на всякий случай. На какой еще случай, хотелось бы знать? Ведь у нее ни отца, ни братьев? Нет, только мать, Тумула, она не в счет. Да он бы с дорогой душой помог, Тумулы он, конечно, не боится, и соседей тоже, но как ваш папенька на это посмотрит, вот штука-то в чем? А он ничего и не узнает, он едет в Лиму на три дня, а к его возвращению Роса уже будет дома. Амбросио развесил уши, дон, согласился помочь, потому что его обдурили. Согласитесь, одно дело – украсть девчонку на одну ночь, подержать и отпустить, и совсем другое – жениться на ней. Этот дон Кайо обвел вокруг пальца и его, Амбросио, и Горца. Всех обманул, всех. Кроме Росы и мамаши ее. Вся Чинча судачила о том, какое счастье привалило дочке Тумулы-молочницы: то молоко на ослике развозила, а то вдруг стала настоящей сеньорой и снохой самого Коршуна. Вот она-то и оказалась в выигрыше, все прочие проиграли. И дон Кайо, и его родители, и даже Тумула, потому что дочки-то она лишилась. Вот какие обнаружились у Росы министерские мозги. Кто б мог подумать, что эта пигалица вытянет такой счастливый билет? Вы спрашиваете, дон, что должен был делать он, Амбросио? К девяти прийти на площадь, там прогуливаться и ждать, а те его подберут на машине. Покрутились по городу, а когда народ спать лег, подогнали свой грузовичок к дому Маурокруза, глухого как пень. Дон Кайо сговорился с Росой встретиться там в десять. Разумеется, она пришла, еще бы ей не прийти. А когда пришла, дон Кайо вышел ей навстречу, а те остались в машине. То ли он ей сказал что-то, то ли она сама догадалась – так или иначе, кинулась бежать, а дон Кайо кричит: «Держи ее!» Ну, Амбросио – вдогонку, поймал, схватил, принес, посадил в грузовичок. Вот тут-то и выяснилось, дон, что попались они на ее удочку: не пискнула, не крикнула, только отбивалась, царапалась и брыкалась. Чего же проще было – подай голос, позови на помощь, из всех дверей повыскакивают люди, полпоселка сбежится. Как по-вашему? Она хотела, чтоб ее похитили, она надеялась, что ее похитят. Вот ведь тварь, а? Вы скажете, что она перепугалась до смерти, дара речи лишилась. Ага. А ведь она отчаянно отбивалась, пока Амбросио ее волок, а в грузовичке сразу стихла, закрыла лицо руками, вроде как заплакала, но Амбросио видел, что она и не думала плакать. Горец запер кузов, и машина понеслась напрямик, срезая путь. Приехали на место, дон Кайо вылез, а за ним и Роса – сама, заметьте, вытаскивать ее не пришлось. Амбросио пошел спать, раздумывая, что будет, если Роса расскажет Тумуле, а та – его матери, и какую выволочку она ему устроит. Но он и представить себе не мог, как повернется дело. А повернулось так, что ни Роса не вернулась на следующий день, ни дон Кайо. Не вернулись ни наутро, ни к вечеру, никогда, короче говоря, они не вернулись. В поселке, где жила Тумула, стоял плач и стон, в Чинче донья Каталина устроила то же самое, и Амбросио просто не знал, куда деваться. На третий день приехал из Лимы Коршун, сразу сообщил в полицию, и молочница тоже. Вы представьте, дон, какие слухи и толки ходили по городу. Встречаясь на улице, Горец и Амбросио делали вид, что знать друг друга не знают, у Горца тоже душа в пятках была. Появились те двое только через неделю, дон. Никто его не принуждал жениться, никто не приставлял дуло к виску: пойдешь под венец или в фоб ляжешь. Он по своей воле нашел священника. Рассказывали, как они вышли из автобуса на Пласа-де-Армас, он вел Росу под ручку, и таким вот манером явились в дом Коршуна, словно с прогулки. Вы представьте, представьте себе, как вытянулось лицо у Коршуна, когда дон Кайо и Роса предстали перед ним, и сынок достал из кармана брачное свидетельство и сказал: мы поженились.

– Это что, они так крыс ловят? – скупо усмехнувшись, Бермудес показал в сторону Университетского парка. – Что там происходит, в Сан-Маркосе?

На всех четырех углах стояло оцепление – солдаты в касках, штурмовые гвардейцы и конная полиция. «Долой диктатуру!» – кричали плакаты со стен университета, – «Только АПРА спасет Перу!» Центральный вход в университет был закрыт, на балконах покачивались траурные полотнища, и на крыше фигурки, казавшиеся снизу, с земли, крошечными, следили за действиями солдат. Доносился многоголосый гул, взрывавшийся время от времени рукоплесканиями.

– Кучка апристов сидит здесь с двадцать седьмого октября, – сказал лейтенант, подзывая к себе полицейского прапорщика, командовавшего оцеплением на проспекте Абанкай. – Им хоть кол на голове теши.

– А почему бы не открыть огонь? – спросил Бермудес. – Так-то армия начинает чистку?

Командир патруля подошел к джипу, откозырял и стал изучать пропуск, протянутый ему лейтенантом.

– Ну-с, как наши смутьяны? – осведомился тот, кивнув на Сан-Маркос.

– Орут, – ответил прапорщик. – Камнями кидаются. Можете следовать, господин лейтенант.

Полицейские развели «рогатки», и машина поехала по Университетскому парку. Ветер пошевеливал черные креповые полотнища с белыми надписями: «Мы оплакиваем нашу демократию!», кое-где были намалеваны череп и кости.

– Я бы давно всех перестрелял, – сказал лейтенант, – но полковник Эспина хочет взять их измором.

– А как дела в провинции? – спросил Бермудес. – Воображаю, что творится на севере. Апристы всегда были там сильны.

– Да нет, все спокойно. Не верьте басне, будто АПРА пользовалась в стране поддержкой, – ответил лейтенант. – Чуть началось, ее главари кинулись по посольствам просить убежища. Небывало бескровная революция, сеньор Бермудес. Ну, а с этими горлопанами из Сан-Маркоса можно было бы в пять минут покончить, но начальству виднее.

На центральных улицах войск не было, и только на площади Италии вновь замелькали каски. Бермудес вылез из машины, сделал, разминая ноги, несколько шагов, нерешительно потоптался у входа, поджидая лейтенанта.

– Вы никогда не бывали в министерстве? – подбодрил его тот. – Не смотрите, что такой обшарпанный фасад, кабинеты там роскошные. У полковника там и картины, и все.

Вошли они, значит, и тут, буквально через две минуты, вылетели обратно, дон Кайо и Роса, а за ними – сам Коршун, разъяренный до последней степени, ну просто в бешенстве, орет и ругается страшными словами. К Росе-то он ничего не имел, он ее вроде даже и не заметил, а вот сыну досталось по первое число. Он его сшибал с ног, пинками поднимал и так вот прогнал до самой Пласа-де-Армас. Убил бы, если б не отняли. Не мог он согласиться, что этот молокосос женился, да как женился и, главное, – на ком! Так и не простил никогда, и велел дону Кайо на глаза ему не показываться, и денег не давал. Пришлось ему самому и себя кормить, и Росу. А он и коллеж не успел кончить, а ведь какие надежды подавал, какую карьеру ему Коршун прочил. Если бы они не обвенчались, а просто зарегистрировали брак у алькальда, Коршун в два счета обтяпал бы это дело, но ведь с Господом Богом сговориться трудно. Верно, дон? Да и донья Каталина чересчур была рьяная и ревностная, она бы не позволила. Они, конечно, спросили у священника, как им быть, а тот сказал, что тут уж ничего не попишешь, таинство есть таинство, и только одна смерть может их разлучить. Было Коршуну от чего в отчаяние прийти. Говорили, что он даже отколотил того падре, который обвенчал дона Кайо, и на него за это наложили епитимью и заставили за свой счет выстроить колокольню для новой церкви в Чинче. Так что святая наша матерь и тут своего не упустила. Парочку эту Коршун больше никогда не видел. Кажется, уже перед смертью он спросил, есть ли внуки. Может, если б были, он бы простил сына с невесткой, но Роса мало того, что страшна стала как смертный грех, оказалась еще и яловой. Еще говорили, Коршун, чтобы ничего дону Кайо не досталось, принялся швырять денежки на ветер, пропивать и прогуливать и без конца жертвовать на бедных все, что имел, и что, если бы Господь его не прибрал в одночасье, не видать бы им и того домика за церковью. Он бы и его отдал, да не успел. Вы спрашиваете, дон, как же это Кайо прожил столько лет с нею? Все в один голос твердили Коршуну, утешали его: пройдет у него дурь, он опомнится, свезет Росу к матери и вернется к вам. Как бы не так. А вот почему, не знаю. Дело тут не в религии, дон Кайо в церковь не ходил. Может, хотел досадить отцу? Вы говорите, он его ненавидел? В отместку за те надежды, которые тот на него возлагал? Залезть в дерьмо по уши, только чтобы позлить отца? Плохо верится, дон. Так надругаться над своей жизнью, чтобы отец страдал? Я не знаю, дон, не уверен. Ну-ну, дон, что это вы? Вам нехорошо? Как вы сказали? Вы не про Коршуна и дона Кайо, а про себя и про ниньо Сантьяго? Так? Молчу. Вы не со мной разговариваете. Понял. Не сердитесь, дон, я же ничего не сказал такого.

– Ну и как там, в Пукальпе? – говорит Сантьяго.

– Да ну, паршивый городишко, – говорит Амбросио. – Не приходилось бывать?

– Всю жизнь мечтал путешествовать, а сам только раз доехал до восьмидесятого километра, – говорит Сантьяго. – Ты, по крайней мере, хоть мир повидал.

– В недобрый час я туда отправился, – говорит Амбросио. – Одни несчастья мне Пукальпа принесла.

– Ну, значит, фортуна тебе не улыбнулась, – сказал полковник Эспина. – Пожалуй, преуспел меньше всех из нашего выпуска: денег не скопил, закис в провинции.

– Я как-то не сравнивал себя со всем выпуском, – спокойно ответил Бермудес; он глядел на полковника без вызова, без подобострастия. – Времени не хватило. Но ты-то, конечно, достиг большего, чем мы все, вместе взятые.

– Ты же был первым учеником: светлая голова, могучий интеллект, – сказал Эспина. – Помнишь, Дрозд всегда говорил: «Бермудес будет президентом, а Эспина – его министром». Помнишь?

– Да, ты уже тогда мечтал стать министром, – с неприятным смешком сказал Бермудес. – Ну вот и добился своего. Доволен?

– Видит бог, я ничего не просил и не добивался. – Полковник Эспина развел руками, как бы покорствуя судьбе. – Меня назначили на этот пост, и я выполняю свой долг.

– В Чинче говорили, ты горой стоял за апристов, ходил на коктейли к Айа де ла Торре, – улыбаясь и словно размышляя вслух, продолжал Бермудес. – А теперь отлавливаешь своих единомышленников, как крыс. Так мне сказал лейтенантик, которого ты за мной отправил. Да, кстати, позволь уж мне узнать, почему я удостоился такой чести?

Дверь кабинета отворилась, вошел человек с бумагами под мышкой, сдержанно поклонился – разрешите, господин министр? – но полковник остановил его – потом, доктор Альсибиадес, проследите, чтобы нам не мешали. Тот снова поклонился и исчез.

– Господин министр! – расхохотался Бермудес, отчужденно оглядываясь по сторонам. – Не верится. Не верится, что мы с тобой тут сидим и что нам обоим уже под пятьдесят.

Полковник Эспина ласково улыбнулся ему. Он уже довольно сильно облысел, но ни на висках, ни на затылке, где волосы еще оставались, седина не проглядывала, и медная кожа была свежей и гладкой; он медленно обвел взглядом морщинистое, словно выдубленное временем, с застывшим выражением безразличия лицо Бермудеса, его щуплую, старчески сгорбленную фигуру, вжавшуюся в красный бархат просторного кресла.

– Погубил ты себя этой женитьбой нелепой, – сказал он с покровительственной, нежной укоризной. – Это была величайшая ошибка в твоей жизни. А ведь я тебя предостерегал, помнишь?

– Ты меня вытребовал в Лиму, чтобы поговорить о моей женитьбе? – спросил Бермудес, ничуть не сердясь, не повышая голоса, звучавшего как всегда – монотонно и обыденно. – Еще слово, и я уйду.

– Ты все такой же, чуть что – и обиделся, – засмеялся Эспина. – Как Роса-то поживает? Детей, я знаю, вы не завели.

– Перейдем к делу, если не возражаешь, – проговорил Бермудес. Дымка усталости заволокла его глаза, угол рта нетерпеливо дернулся. В окне за спиной полковника плыли низкие грузные тучи, превращаясь то в островерхие купола, то в плоские крыши с узорчатыми карнизами, то в кучи мусора.

– Мы с тобой редко видимся, но ты по-прежнему – мой лучший друг, – чуть погрустнел полковник. – Как я тобой восхищался в детстве, Кайо. Я тебе чуть ли не завидовал. Не то что ты – мне.

Бермудес невозмутимо глядел на него. Сигарета, зажатая между пальцев, догорела, столбик пепла обломился и упал на ковер, клубы дыма наплывали на его лицо, словно волны – на бурый утес.

– Когда я стал министром в правительстве Бустаманте, у меня перебывали все наши одноклассники. Все – кроме тебя. Почему? Ведь мы с тобою были как братья. Дела твои шли неважно, я бы мог тебе помочь.

– Прибежали, как собачки, лизать тебе руки, просить, чтобы замолвил слово, устроил выгодный заказ, – сказал Бермудес. – А про меня ты, должно быть, подумал: ну, или разбогател, или уже на том свете.

– Нет, я знал, что ты жив и бедствуешь, – сказал Эспина. – Пожалуйста, не перебивай меня, дай договорить.

– Ты все такой же тугодум, – сказал Бермудес, – цедишь в час по чайной ложке, в точности как в школе.

– Я хочу чем-нибудь быть тебе полезным, – пробормотал полковник. – Скажи, как я могу тебе помочь?

– Отправь меня поскорее в Чинчу, – со вздохом ответил Бермудес. – Дай машину или прикажи купить билет на автобус – все равно. Твой вызов в Лиму может мне дорого обойтись: лопнет очень интересная сделка.

– Значит, ты доволен своей судьбой и не горюешь от того, что стал старым грибом из захолустья и что денег у тебя нет, – сказал Эспина. – Раньше подобная гордыня не была тебе свойственна.

– И раньше, и теперь это не гордыня, а гордость, – сухо ответил Бермудес. – Я не люблю покровительства и одалживаться тоже не люблю. Все?

Полковник глядел на него изучающе, словно пытался отгадать таившуюся в его собеседнике загадку, и радушная улыбка, все время скользившая по его губам, вдруг погасла. Он стиснул ладони, переплел пальцы с отполированными ногтями, вытянул шею.

– Ну, что, поговорим начистоту? – с внезапно проснувшейся энергией произнес он.

– Знаешь, мне пора, – Бермудес раздавил в пепельнице окурок. – Я устал от изъявлений любви и дружбы.

– Одрии нужны надежные люди, – раздельно произнес полковник так, словно его самоуверенная вальяжность вдруг оказалась под угрозой. – Все нас поддерживают, и ни на кого нельзя положиться. «Ла пренса» и Аграрное общество хотят только, чтобы мы отменили контроль за котировкой и охраняли свободу торговли.

– Вы же действуете к полному их удовольствию, – сказал Бермудес. – В чем же дело?

– «Комерсио» называет Одрию спасителем отчизны лишь потому, что ненавидит апристов. Им от нас нужно, чтобы мы оттеснили АПРУ, и больше ничего.

– Сделано, – сказал Бермудес. – Опять же, не вижу проблемы.

– «Интернешнл», «Серро» и прочие компании мечтают о твердой руке, которая взяла бы за глотку профсоюзы, – не слушая его, продолжал полковник. – Каждый тянет одеяло на себя.

– Экспортеры, антиапристы, американцы и армия, – сказал Бермудес. – Деньги и сила. Одрии жаловаться не приходится. Чего ему еще? Большего и желать нельзя.

– Президент превосходно знает умонастроение этих сволочей, – сказал полковник Эспина. – Сегодня они за тебя, а завтра вонзят нож в спину.

– В точности как вы это проделали с Бустаманте, – улыбнулся Бермудес, но полковник на улыбку не ответил. – Будут поддерживать режим, пока он их устраивает. Потом найдут другого генерала, а вас – коленом под зад. У нас в Перу спокон века так.

– На этот раз будет по-другому, – сказал Эспина. – На этот раз мы им спину не подставим.

– Очень правильно поступите, – подавив зевок, сказал Бермудес. – Я только все никак не пойму, зачем ты мне это все рассказываешь.

– Я говорил о тебе с президентом, – предвкушая впечатление, которое произведут его слова, сказал полковник, но Бермудес даже бровью не повел: сидел как сидел, опершись на подлокотник и обхватив щеку ладонью, слушал молча. – Мы прикидывали, кому доверить Государственную канцелярию, тасовали колоду, и тут у меня с языка сорвалось твое имя. Глупо? – Он замолк, рот его скривился, глаза сузились – от усталости? досады? сомнения? сожаления? Несколько мгновений он где-то витал, а потом уперся глазами в лицо Бермудеса, но оно сохраняло прежнюю безразлично выжидательную мину.

– Должность не очень видная, но крайне важная для нашей безопасности, – добавил полковник. – Ну, что, большого дурака я свалял? Меня предупредили: там нужен человек, которому бы ты доверял как самому себе, второе «я», правая рука. Я и подумать не успел, как твое имя само у меня выговорилось. Видишь, я с тобой как на духу. Очень глупо?

Бермудес вытащил новую сигарету и закурил, жадно всосал в себя дым, потом закусил губу. Он глядел на тлеющий кончик сигареты, на струйку дыма, в окно, на мусорную кучу крыш перуанской столицы.

– Я знаю, ты, если захочешь, будешь таким человеком, – сказал полковник Эспина.

– Вижу, ты питаешь доверие к былому однокашнику, – сказал наконец Бермудес так тихо, что полковник подался вперед. – Большая честь для жалкого провинциала, не преуспевшего в жизни и к тому же без всякого опыта, стать твоей правой рукой, Горец.

– Не юродствуй! – полковник пристукнул по столу. – Отвечай, согласен ты или нет.

– Такие вещи с маху не решают, – сказал Бермудес. – Дай мне дня два на размышление.

– И получаса не дам, отвечай немедленно, – сказал Эспина. – В шесть часов я должен быть у президента. Согласишься – поедешь со мной во дворец, я тебя представлю. Нет – катись в свою Чинчу.

– Обязанности свои я в общем виде представляю, – сказал Бермудес. – А жалованье какое положите?

– Жалованье довольно приличное, да еще представительские, – сказал Эспина. – Тысяч пять-шесть. По моим понятиям, не очень много.

– Если не роскошествовать, протянуть можно, – скупо улыбнулся Бермудес. – А поскольку запросы у меня скромные, мне хватит.

– Тогда – все! – сказал полковник. – Но ты ведь мне так и не ответил. Глупо я поступил, назвав твое имя?

– Время покажет, – снова полуулыбнулся Бермудес.

Вы спрашиваете, дон, правда ли, что Горец всегда делал вид, будто не узнает Амбросио? Когда Амбросио был шофером дона Кайо, он тысячу раз открывал перед Эспиной дверцу, тысячу раз возил его домой. Так, надо думать, Эспина его превосходно узнавал, но никогда этого не показывал. Горец ведь в ту пору еще был министром и стеснялся, что Амбросио знал его, когда он пребывал в ничтожестве, ну, и, конечно, ему не нравилось, что тот помнит про его участие в истории с Росой. Понимаете, он его выбросил из головы, просто смыл из памяти, чтобы это черное лицо не наводило на печальные воспоминания. Он обходился с Амбросио так, словно в первый раз этого шофера видит. Здравствуй – до свиданья, вот и весь разговор. Теперь вот что я вам скажу, дон. Да, конечно. Роса очень сильно подурнела, пятнами вся покрылась, но мне ее все-таки жалко. Как-никак она его законная жена, верно? А он ее оставил в Чинче, когда стал важной персоной, и ни крошечки ей не перепало. Как она жила все эти годы? Ну, как жила: жила в своем желтеньком домике и сейчас еще, наверно, живет, скрипит помаленьку. Дон Кайо с нею поступил по-порядочному, не как с сеньорой Ортенсией – назначил ей содержание, а ведь ту совсем без средств оставил. Он часто говорил Амбросио: напомни мне послать Росе денег. Чем она занималась? Кто ж ее знает, дон. Она и раньше-то жила замкнуто – ни подруг у нее не было, ни родных. Как вышла замуж, так больше никого и не видела из своего поселка, даже с Тумулой, с мамашей своей, не встречалась. Я-то уверен, это дон Кайо ей запрещал. И Тумула на всех углах проклинала дочку, что та ее в дом не впускает. Да дело даже не в том: ее, Росу то есть, не принимали в порядочном обществе, да и смешно было бы на это надеяться – кто ж станет водить дружбу с дочкой молочницы, даже если она и вышла замуж за дона Кайо, и носит теперь башмаки, и мыться научилась. Все ведь помнили, как она тянула своего ослика за узду, как развозила молоко по городу. И Коршун вдобавок не признал ее невесткой. Что тут будешь делать? Одно и остается – затвориться в четырех стенах, в той квартирке за госпиталем Святого Иосифа, которую дон Кайо нанимал, и жить монашкой. Она носу оттуда не высовывала, потому что на улицах в нее пальцем тыкали, стыдно было, да и Коршуна она побаивалась. А потом уж привыкла. Амбросио иногда встречал ее на рынке, видел, как она, бывало, вытащит корыто на улицу и стирает, на колени вставши. Не помогли ей ни сметка ее, ни упорство – захомутала белого, ну и чего добилась? Получила фамилию, перешла в другое сословие, зато потеряла всех подруг и при живой матери жила сиротой. Дон Кайо? Ну, дон Кайо сохранил всех своих приятелей, пил с ними по субботам пиво в «Седьмом небе», играл на бильярде в «Раю» или в заведении с девочками, и говорили, что берет он в номера всегда двух сразу. Нет, с Росой он нигде не показывался, даже в кино ходил один. Что он делал? Служил в бакалее Крузов, в банке, в нотариальной конторе, потом стал продавать трактора окрестным помещикам. Годик они прокантовались в той квартирке за госпиталем, потом, когда дела получше пошли, наняли другую, в квартале Сур, а Амбросио к тому времени работал уже шофером на междугородних перевозках, в Чинче бывал редко, и вот в один из своих приездов узнал, что Коршун помер, а дон Кайо с Росой перебрались в отчий дом, к донье Каталине. Она скончалась одновременно с правительством Бустаманте. Когда же у дона Кайо все так круто переменилось и он при Одрии пошел в гору, все стали говорить, что вот, мол, теперь Роса выстроит собственный дом, заведет прислугу. Ничего подобного, дон. В местной газетке появились фотографии дона Кайо с подписями «наш прославленный земляк», и вот тут-то мало кто не пошел к Росе на поклон – подыщите местечко для моего мужа, выбейте стипендию для сына, моего брата пусть назначат учителем сюда, а моего – префектом – туда. Приходили родственники апристов и сочувствующих, плакались: пусть дон Кайо прикажет выпустить моего племянника, пусть дядюшке разрешат вернуться в страну. Вот тогда-то Роса сполна отыгралась на них за все, тут-то она с ними расквиталась, да еще с процентами. Рассказывали, она всех встречала на пороге, дальше дверей не пускала, выслушивала с самым идиотским видом: вашего сыночка забрали? Ах, какая жалость! Местечко для вашего пасынка? Что ж, пусть прокатится в Лиму, поговорит с мужем, а засим до свиданьица. Но все это Амбросио знал понаслышке, он тогда тоже уже обосновался в Лиме, разве вы не знали? Кто его уговорил разыскать там дона Кайо? Мамаша его, негритянка, Амбросио-то не хотел, говорил, что, по слухам, тот всех своих земляков, о чем бы они ни просили, посылает подальше. Его, однако же, не послал, ему-то он помог, и Амбросио ему обязан по гроб жизни. Да, не любил он свою Чинчу и земляков ненавидел, бог его знает за что, ничего для города не сделал, паршивенькой школы не выстроил. Время шло, и когда люди стали бранить Одрию, а высланные апристы – возвращаться, субпрефект распорядился даже поставить у желтого домика полицейского, чтоб кто не вздумал свести с Росой счеты, так что, сами видите, дон Кайо любовью земляков не пользовался. Глупость, конечно, беспримерная: все знали, что он, как вошел в правительство, с ней не живет и не видится, и если ее убьют, он только спасибо скажет. Потому что он ее мало сказать не любил – он ее ненавидел за то, что стала такой страхолюдиной. Вам так не кажется?

– Видишь, как он тебя принял? – сказал Эспина. – Видишь теперь, что это за человек, наш генерал?!

– Мне надо прийти в себя, – пробормотал Бермудес. – Голова кругом.

– Отдыхай, – сказал Эспина. – Завтра я тебя представлю министерским, введу в курс дела. Ну, скажи хоть: доволен ты?

– Не знаю, – отвечал Бермудес. – Я как пьяный.

– Ну ладно, – сказал Эспина, – я уже привык к твоей манере благодарить.

– Я приехал в Лиму вот с этим чемоданчиком, – сказал Бермудес, – ничего с собой не взял, думал, это на несколько часов.

– Деньги нужны? – спросил Эспина. – Кое-что я тебе сейчас одолжу, а завтра устроим так, что ты получишь часть жалованья вперед.

– Какое же несчастье стряслось с тобой в Пукальпе? – говорит Сантьяго.

– Пойду в какой-нибудь отельчик поблизости, – сказал Бермудес. – Завтра, с утра пораньше, явлюсь.

– Для меня, для меня? – сказал дон Фермин. – Или для себя ты это сделал, для того, чтоб держать меня в руках? Ах ты, бедолага!

– Да один малый, которого я считал другом, послал меня туда, посулил золотые горы, – говорит Амбросио. – Поезжай, говорит, негр, там заживешь. Надул он меня, все брехня оказалась.

Эспина проводил его до дверей, и там они попрощались. Бермудес, держа в одной руке свой чемоданчик, в другой – шляпу, вышел. Вид у него был сосредоточенный и важный, взгляд невидящий. Он не ответил на приветствие дежурного офицера. Что, уже кончается рабочий день? Улицы заполнились людьми, стали оживленными и шумными. Он вошел в толпу как зачарованный, ее течение завертело и понесло его по узким тротуарам, и он покорно двигался вперед, только время от времени останавливаясь на углу, у фонаря, чтобы прикурить. В кафе он попросил чаю с лимоном, очень медленно, маленькими глотками выпил его и оставил официанту в полтора раза больше, чем полагалось. В книжном магазинчике, спрятавшемся в глубине проулка, он пролистал несколько книжек в ярких обложках, проглядел, не видя, замусоленные страницы, набранные мелким мерзким шрифтом, пока наконец не наткнулся на «Тайны Лесбоса», и тогда глаза его на мгновение вспыхнули. Он купил ее и вышел. Непрерывно куря, зажав свой чемоданчик под мышкой, неся измятую шляпу в руке, он еще побродил немного по центру. Уже смеркалось и опустели улицы, когда он толкнул дверь в отель «Маури» и спросил, есть ли свободные номера. Ему дали заполнить бланк, и он помедлил, прежде чем в графе «профессия» написать – «государственный служащий». Номер был на третьем этаже, окна выходили во двор. Он умылся, разделся и лег. Полистал «Тайны Лесбоса», скользя незрячими глазами по переплетенным фигуркам. Потом погасил свет. Но сон еще много часов не шел к нему. Он неподвижно лежал на спине, трудно дыша, устремив взгляд в черную тень, нависавшую над ним, и сигарета тлела в его пальцах.

### IV

– Значит, ты пострадал в Пукальпе по милости этого Иларио Моралеса, – говорит Сантьяго. – Стало быть, можешь сказать, когда, где и из-за кого погорел. Я бы дорого дал, чтобы узнать, когда же именно со мной это случилось.

Вспомнит она, принесет книжку? Лето кончается, еще двух нет, а кажется, что уже пять, и Сантьяго думает: вспомнила, принесла. Он как на крыльях влетел тогда в пыльный, выложенный выщербленной плиткой вестибюль, сам не свой от нетерпения: хоть бы меня приняли, хоть бы ее приняли, и был уверен, что примут. Тебя приняли, думает он, и ее приняли, ах, Савалита, ты был по-настоящему счастлив в тот день.

– Молодой, здоровый, работа у вас есть, женились вот, – говорит Амбросио. – Отчего вы говорите, что погорели?

Кучками и поодиночке, уткнувшись в учебники и конспекты – интересно, кто поступит? интересно, где Аида? – абитуриенты вереницей бродили по университетскому дворику, присаживались на шершавые скамьи, приваливались к грязным стенам, вполголоса переговаривались. Одни метисы, только чоло. Мама, кажется, была права, приличные люди туда не поступали, думает он.

– Когда я поступил в Сан-Маркос, еще перед тем, как уйти из дому, я был, что называется, чист.

Он узнал кое-кого из тех, с кем сдавал письменный экзамен, мелькнули улыбки, «привет-привет», но Аиды все не было, и он отошел, пристроился у самого входа. Он слышал, как рядом вслух и хором подзубривали географию, а какой-то паренек, зажмурившись, нараспев, как молитву, перечислял вице-королей Перу.

– Это тех, что ли, что богачи курят?[9] – смеется Амбросио.

Но вот она вошла; в том же темно-красном платье, туфлях без каблуков, что и в день письменного экзамена. Она шла по заполненному поступающими дворику, похожая на примерную и усердную школьницу, на крупную девочку, в которой не было ни блеска, ни изящества, как на ресницах не было туши, а на губах – помады, и вертела головой, что-то ища, кого-то отыскивая глазами – тяжелыми, взрослыми глазами. Губы ее дрогнули, мужской рот приоткрылся в улыбке, и лицо сразу осветилось, смягчилось. Она подошла к нему. Привет, Аида.

– Я тогда плевал на деньги и чувствовал, что создан для великих дел, – говорит Сантьяго. – Вот в каком смысле чист.

– В Гросно-Прадо жила блаженная, Мельчоритой звали, – говорит Амбросио. – Все свое добро раздает, за всех молится. Вы что, вроде нее хотели тогда быть?

– Я тебе принес «Ночь миновала», – сказал Сантьяго. – Надеюсь, понравится.

– Ты столько про нее рассказывал, что мне до смерти захотелось прочесть, – сказала Аида. – А я тебе принесла французский роман – там про революции в Китае.

– Мы там сдавали вступительные экзамены в Университет Сан-Маркос, – говорит Сантьяго. – До этого у меня были, конечно, увлечения – девицы из Мирафлореса, – но там, на улице Падре Херонимо, в первый раз по-настоящему.

# Notes

1

Читателю следует иметь в виду, что в первой части романа диалоги из разных сюжетных линий время от времени переплетаются друг с другом, однако внутренняя логика каждой сюжетной линии сохраняется. –Примеч. ред.

2

Чупе – блюдо из сыра, картофеля и яиц. –Здесь и далее примеч. пер.

3

Самбо – метис от брака индеанки и негра.

4

Ниньо – вежливое обращение к сыну хозяина: «барчук».

5

Менестрас – тушеные овощи с ветчиной.

6

Сторонники генерала М. Одрии, удерживавшего власть в Перу с 1948 по 1956 год, и сторонники АПРА (Американского народно-революционного альянса).

7

X. П. Бустаманте – президент Перу с 1945 по 1948 г.

8

Чоло – слово, которым обозначают метисов или коренных жителей, имеет уничижительно-оскорбительный оттенок.

9

«Вице-король» – марка дорогих сигарет.