Владислав Мартинович Зубок
Неудавшаяся империя
Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева

© В.М. Зубок, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие к новому изданию

Эта книга появилась на английском языке в США в 2007 году и уже имеет собственную историю. С тех пор была переведена с английского на испанский, польский, китайский и корейский языки. Появилась она и в России: в 2011 году издательство РОССПЭН опубликовало русский перевод (М. Ш. Мусиной) в серии «История сталинизма». К сожалению, издательство выпустило книгу малым тиражом и допечатывать не стало: теперь она библиографическая редкость. Автор благодарен издательству АСТ, прежде всего Татьяне Чурсиной и Алене Колесниковой, за то, что эта книга получает в России как бы второе рождение.

Это второе издание является дополненным и прошло дополнительную авторскую редакцию. Иначе и быть не могло. Между первым и вторым российскими изданиями пролегла целая эпоха: мир разительно изменился, Запад и Россия опять в жестком конфликте, в СМИ говорят о холодной войне 0.2. К сожалению, это делает книгу еще более актуальной, чем рассчитывал автор, когда ее писал. Перечитав ее верстку, я не мог удержаться от вставок в текст, в отдельных случаях добавил ясности и уточнил формулировки. В то же время я принципиально не менял текст книги, не подгонял ее выводы и фактуру под новые обстоятельства. Была когда-то популярна песня со словами: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир…» Книга состоялась и изменению не подлежит. Пусть меняются лишь ее читатели.

Второе издание читается по-другому и другими глазами, чем много лет назад. Само время ставит новые вопросы, на которые не просто найти ответы. В 2011 году мне казалось, что холодная война целиком принадлежит прошлому – не то сегодня. Уже ясно для многих в России и за ее пределами, что новые международные конфликты, прежде всего в Европе и на Ближнем Востоке, выросли из неудовлетворенности, порожденной победой Запада в 1989–1991 году. Троцкому приписывают афоризм: «Вы можете не интересоваться войной, но война обязательно заинтересуется вами». Знание о холодной войне вряд ли само по себе поможет избежать будущих ошибок, опасностей и потрясений – они неизбежны. Но по крайней мере даст читателям в России дальний исторический обзор, возможность сопоставить прошлое и настоящее, продраться через пелену вымысла и пропаганды.

Без ложной скромности замечу, что у этой книги почти нет конкурентов. В предисловии к первому изданию автор писал, что в современной России, к сожалению, проводится мало серьезных исследований о многолетнем противостоянии Советского Союза с Западом. С тех пор ситуация если и изменилась, то к худшему. Люди, которые пережили холодную войну и писали о ней в начале 1990-х годов – прежде всего советские ветераны дипломатии и разведки, военные и политики, – ушли в мир иной. В книжных магазинах – в основном переводная литература или пропагандистские и публицистические сочинения на эту тему. Книга уникальна и по своему размаху, от первых залпов конфронтации до распада СССР. Она также уникальна в силу того, что автору повезло быть свидетелем нескольких эпох: конфронтации и железного занавеса, разрядки, возвращения к конфронтации после ввода советских войск в Афганистан и правления Михаила Горбачева. Все эти эпохи можно оценивать не наспех и под влиянием преходящих эмоций, а на громадной дистанции и с учетом прошедших с тех пор десятилетий. В течение своей профессиональной жизни автор встречался с очень многими участниками событий, в том числе многими, кто работал в высшем эшелоне советского политического руководства, внешней политики, обороны и разведки. После гибели СССР все эти люди делились своими воспоминаниями и мыслями с такой степенью откровенности, которую сегодня немыслимо представить. С 2007 года, когда книга была закончена, в России открылись новые данные о холодной войне, стало гораздо больше рассекреченных архивов. Разумеется, я учитывал это, когда редактировал второе издание. В то же время мне стало особенно ясно другое: та бесценная «живая история» людей, которых я расспрашивал, уже успела погрузиться в реку забвения вместе с ее носителями. Те уникальные детали, которые они успели передать мне, я бережно передаю читателю книги.

Читатель, который видит в истории горы статистики и фактов, в книге этого не обнаружит. История – не точная наука, а прежде всего отчет о прошедшем времени, диалог с другими по поводу этого времени и способ (пусть ограниченный) передать опыт и уроки прошлых поколений будущим. Мне же хотелось бы, чтобы читатели, добравшиеся до последней страницы, согласились со мной в главном: конфликты не начинаются и не заканчиваются сами по себе, их творят и завершают люди, обладающие властью и политической волей. И с таких людей история рано или поздно спросит сполна, по их заслугам, ошибкам и преступлениям.

Владислав Зубок,

Москва, лето 2024 г.

Предисловие

Эта книга посвящена изучению мотивов и интересов Советского Союза в холодной войне – глобальном противостоянии с Соединенными Штатами и их союзниками. В России и других странах бывшего «социалистического содружества» рассекречен большой массив ранее недоступных архивных документов. Возникла возможность изучать те моменты советского прошлого, которые долгое время были окутаны тайной. Количество и разнообразие источников, проливающих свет на политическую, общественную и культурную жизнь в СССР, поражает воображение. Сегодня можно, даже не выходя из дома, по Интернету, изучать записи заседаний Политбюро, читать шифротелеграммы, которыми обменивались руководители компартий; анализировать процесс преобразования импульсов из Кремля в политику на местах, и даже читать личные дневники сотрудников аппарата ЦК. Книжные полки заполнены мемуарами бывших коммунистических лидеров и их помощников, дипломатов, разведчиков и военных. Создан большой задел «устной истории» – записей детальных интервью с участниками событий и конференций, где они отвечают – с большей или меньшей откровенностью – на перекрестные вопросы историков. Эти записи, наряду с дневниками, доносят до сегодняшнего дня эмоции, нравственный контекст, человеческий акцент давно ушедших лет.

Мне повезло: в 1990-е гг. я оказался вовлечен в ряд проектов «устной истории» и работал во многих архивах, что позволило скорректировать и дополнить сухой язык документов разговорами с ветеранами, видными дипломатами, военными, политиками. В результате возникла идея и возможность написать не просто о фактической стороне конфронтации двух великих держав и гонке смертельно опасных вооружений. За любым историческим событием стоят люди – их амбиции, надежды, порывы и преступления, заблуждения и ошибки. За большинство решений и действий советского государства кто-то из этих людей нес непосредственную ответственность, кто-то являлся исполнителем. К тому же СССР вел холодную войну на многих направлениях и во многих измерениях. Линия фронта могла быть зримой и незримой; она проходила и через КПП «Чарли» между Восточным Берлином и американской зоной Западного Берлина, и через московскую кухню, где собирались диссиденты и стукачи и велись разговоры о «социализме с человеческим лицом». Водоразделы проявлялись всюду: от заседаний Политбюро в Кремле до посиделок в студенческих общежитиях. Холодная война была войной нервов и материальных ресурсов, но также это была борьба идей и ценностей, смыслов и образов[1].

Глобальность этой борьбы предполагает ее международное, междисциплинарное исследование. Такое изучение вопроса стало возможным лишь после окончания конфронтации. Исследования последних десятилетий дают возможность взглянуть на политику и поведение СССР в годы противостояния более широко – гораздо шире, чем позволяет формат дипломатических переговоров или двухсторонних отношений – в контексте истории социалистической империи. Историки убедились, что вне этого контекста нельзя объяснить многие действия руководителей Кремля: советская политика, поставив целью строительство, а затем и удержание имперского пространства, нередко оказывалась заложницей поведения союзников и сателлитов СССР – заложницей их собственных мотивов, их ошибок, их слабости. Наиболее поразительные находки в новой историографии о холодной войне говорят о сложнейшем взаимодействии Советского Союза и Китайской Народной Республики, Северной Кореи, Восточной Германии, Афганистана и других стран, попавших в советскую орбиту[2].

Открывшиеся горизонты, новые источники и методологические находки повлияли на написание этой книги. Хочу упомянуть и о других обстоятельствах. Я родился и получил образование в Советском Союзе, там я начал формироваться как профессиональный историк. Но затем жизнь превратила меня в «космополита»: с начала 1990-х я живу и работаю в США. Последние пятнадцать лет моей жизни я сновал между Москвой и Вашингтоном, Санкт-Петербургом и Филадельфией, интенсивно работал в российских, американских, британских и восточноевропейских архивах, участвовал в многочисленных международных научных конференциях, обменивался информацией с коллегами, приобрел многих друзей, единомышленников и критиков. Работая одним из основных консультантов в 24-серийном телевизионном проекте компании CNN, посвященном истории холодной войны, я задумался о громадной роли СМИ в формировании наших зрительных образов, коллективных представлений и коллективной памяти, о том, как прошедшее транслируется в «историю». Наконец, преподавательская деятельность в ряде университетов, и прежде всего в Университете Темпл (Филадельфия), месте моей постоянной работы, убедила меня в том, что уроки прошлого и знания о нем не переходят к последующим поколениям автоматически, а требуют непрерывных усилий ученых и преподавателей. Каждое поколение усваивает и осмысливает историю как бы заново. Еще я понял, что если постоянно не изучать, не обсуждать и не переосмысливать события еще недавнего прошлого, то оно превращается в параграфы учебника – далеко не всегда качественные – или в сухую статистику. Прошло всего лишь два десятилетия после окончания холодной войны, а она уже основательно подзабыта. Былое поросло травой, а сорняки – искажения, мифы, упрощенные трактовки – растут и множатся с пугающей быстротой. Между тем без понимания того, что происходило в то время, с 1945 по 1991 год, невозможно понять, как и почему возник тот мир, в котором мы живем сегодня, и почему в этом мире нет Советского Союза.

Настоящая книга является продолжением исследования, которое я начинал совместно с Константином Плешаковым еще в начале 1990-х гг.[3]. Основная концепция, предложенная уже тогда для объяснения мотивов и поведения советского руководства, остается прежней – речь идет о революционно-имперской парадигме. Сталин и его преемники главными целями государственной политики считали укрепление безопасности и усиление могущества СССР. Соперничая с целым миром, советские вожди всеми доступными средствами отстаивали интересы советского государства. Вместе с тем мотивацию внешнеполитической деятельности Сталина и его преемников невозможно отделить от их образа мыслей и от понимания того, что это были за люди. Руководители СССР как, собственно, и вся советская элита, а также миллионы советских граждан являлись наследниками великой и ужасной революции, опрокинувшей царскую Россию и поднявшей на щит мессианскую идеологию о бесклассовом обществе. Для того чтобы объяснить мотивы и действия СССР в холодной войне, необходимо, по меньшей мере, попытаться понять, как советские вожди, партийно-государственная номенклатура и народ воспринимали окружающий мир и самих себя в этом мире. Один из способов приблизиться к истине – обратить взгляд на господствовавшую идеологию. Другой способ понять этих людей – это принять во внимание невероятную трагедию народа, особенно испытания, пережитые им во время войны, которая стала для десятков миллионов советских граждан Великой Отечественной. Есть и третий способ – изучить жизнь и мышление советских руководителей и представителей высшей номенклатуры, социокультурные факторы, способствовавшие их формированию.

Книга состоит из десяти глав, каждая из которых посвящена наиболее важным внешнеполитическим событиям и действиям советского руководства на том или ином этапе холодной войны. Первая глава посвящена огромному наследию, оставленному Второй мировой войной, влиянию войны на советскую партийную номенклатуру и общество в целом. Глава объясняет, как из опыта войны вырастало желание обеспечить гарантии безопасности государству, режиму личной власти И. В. Сталина, но также достичь геополитического господства и создать мировую империю. Вторая глава разъясняет, почему сталинская внешняя политика, с таким успехом распространившая геополитическое влияние СССР в Европе и Азии, помогла подорвать хрупкое послевоенное сотрудничество между великими державами и способствовала началу холодной войны. В третьей главе, на примере политики СССР в послевоенной оккупированной Германии, показано, как расчеты Кремля сталкивались с реальностью и динамикой «советизации» послевоенной Центральной и Восточной Европы. В четвертой главе анализируется поворот в советской внешней политике после смерти Сталина, который был вызван не только сменой идеологических и геополитических акцентов, но и внутрипартийной борьбой за власть и идеологической риторикой. В главе пятой исследуется влияние термоядерной революции и создания межконтинентальных баллистических ракет на представления руководства СССР о безопасности. Особое внимание в этой главе уделено уникальному «вкладу» Хрущева в возникновение самого опасного кризиса за всю историю холодной войны и последующую за этим гонку вооружений.

Глава шестая чрезвычайно важна, так как поднимает тему социально-культурных изменений в советских элитах и обществе, тему десталинизации структур и сознания – актуальную для России по сей день. В ней дается оценка романтического, оптимистического периода «оттепели»; анализируются первые серьезные трещины на фасаде послесталинского «единодушия», появление разномыслия и инакомыслия среди молодых людей, которые зачастую причисляли себя к «шестидесятникам». Все эти явления мощным эхом отзовутся четверть века спустя – при М. С. Горбачеве. Седьмая глава знакомит читателей с политикой разрядки, проводимой СССР, особое внимание в ней уделено личности Леонида Ильича Брежнева как главного инициатора и творца этой политики. В восьмой главе описываются причины, которые привели политику разрядки к закату, а советские войска – в страны Африки, а потом в Афганистан. Девятая глава повествует о том, как происходил переход верховной власти от кремлевской «старой гвардии» к Михаилу Сергеевичу Горбачеву и его единомышленникам из поколения «шестидесятников». В десятой главе главное внимание сосредоточено на различных интерпретациях событий, связанных с окончанием холодной войны и распадом СССР. В ней я предлагаю и собственную их оценку, основанную, прежде всего, на исключительной роли личности Горбачева, его мессианской, оптимистической идеологии «нового мышления», пришедшей на смену революционно-имперской парадигме.

Разумеется, невозможно в рамках одной книги исчерпывающе осветить все события холодной войны, которыми был так насыщен этот исторический период. Хочу заранее извиниться за возможные упущения и адресовать читателя к обширному списку авторитетных книг и научных статей, в которых, благодаря скрупулезному труду историков из различных стран, можно найти ответы на многие сложные вопросы по истории холодной войны. Отсутствие многих деталей и вынужденная краткость в изложении ряда тем в этой книге перекрываются, на мой взгляд, ее панорамным характером и хронологическим охватом. Мне хотелось остановиться на том, что я считаю самым важным и существенным, не превышая при этом разумных рамок книжного формата. Все же я с огорчением вынужден признать, что главной проблемой для меня стала нехватка источников и литературы с глубоким анализом финансово-экономической истории СССР. Из заключительных глав книги становится очевидным, что недуги, преследовавшие советскую экономику в эпоху брежневского застоя и последующий период (1970–1980-е гг.), породили серьезные финансовые перекосы, постоянные дефициты и скрытую инфляцию. Неумение и нежелание партийного руководства справиться с этими недугами, отсутствие в Кремле ясных стратегических приоритетов, грубое нарушение баланса между целями и средствами привело к тому, что СССР начал жить не по средствам, тратил слишком большие ресурсы на то, чтобы доказать всему миру свое величие и, в конце концов, надорвался. В экономике и финансах кроется важнейшая причина крушения советской империи. Кроме того, более глубокое изучение вопросов, связанных с военным строительством и оборонной промышленностью СССР, несомненно, помогло бы мне подкрепить некоторые из моих гипотез и прийти к более обоснованным заключениям в отношении тех или иных внешнеполитических шагов советского государства. Видимо, лучшая книга – это всегда та, которую еще предстоит написать.

Глава 1
Сталин и советский народ – между войной и миром, 1945

Рузвельт думал, [что русские] придут поклониться.

Бедная страна, промышленности нет, хлеба нет, – придут и будут кланяться. Некуда им деться.

А мы совсем иначе смотрели на это. Потому что в этом отношении весь народ был подготовлен и к жертвам, и к борьбе.

В. Молотов, июнь 1976 г.

Нами руководит не чувство, а рассудок, анализ, расчет.

И. Сталин, 9 января 1945 г.

24 июня 1945 г. на Красной площади лил сильный дождь. Но десятки тысяч офицеров и солдат Советской армии не замечали непогоды. Войска стояли по стойке «смирно», готовые пройти торжественным маршем по главной площади страны в ознаменование триумфальной победы над Третьим рейхом. На трибуну Мавзолея Ленина вышли руководители Советского Союза: первым, в отдалении от всех, на Мавзолей поднялся И. В. Сталин. Ровно в десять часов под бой курантов из ворот Спасской башни Кремля верхом на белом коне выехал маршал Георгий Жуков. По его сигналу Парад Победы начался. Кульминация торжества наступила, когда воины с боевыми наградами стали бросать к подножию Мавзолея знамена и штандарты разгромленных немецких дивизий. Пышность и размах парада впечатляли, но и вводили в заблуждение. Советский Союз праздновал победу, однако силы этого великана были подорваны. «Сталинская империя победила за счет запасов народной крови», – делает вывод британский историк Ричард Овери[4]. До сих пор военные историки и демографы не могут сойтись на том, сколько именно крови было пролито ради победы. На Западе многие считали, что людские ресурсы Советского Союза безграничны, но это было не так. В конце Второй мировой войны советская армия нуждалась в резервах не меньше германской. Неудивительно, что советское руководство и специалисты, которые подсчитывали размер ущерба, нанесенного советской экономике за время фашистской оккупации, побоялись обнародовать данные о человеческих потерях. В феврале 1946 г. Сталин сказал, что СССР потерял убитыми 7 миллионов человек. Никита Хрущев в 1961 г. уже говорил о 20 миллионах. С 1990 г., когда состоялось дополнительное официальное расследование, считается, что потери в войне составили 26,6 млн, включая 8 668 400 личного состава вооруженных сил. Впрочем, судя по заявлениям некоторых российских ученых, и это число еще не является окончательным[5]. С высоты прошедших десятилетий становится ясно, что победа Советского Союза над фашистской Германией оказалась пирровой.

Огромные потери на полях сражений и среди гражданского населения явились результатом нашествия Германии и злодеяний нацистов, но также результатом вопиющих ошибок, безответственности и неумелости советского политического и военного руководства. Советский подход к ведению войны с начала и до конца отличался ужасающим безразличием к человеческой жизни. Для сравнения: общие потери США в живой силе в армии и на флоте на двух театрах военных действий, в Европе и на Тихом океане, не превысили 293 тысячи человек за почти четыре года войны.

Факты, ставшие доступными после распада Советского Союза, подтверждают данные, полученные американской разведкой в 1945 г.: советская экономика была катастрофически ослаблена[6]. Согласно официальным советским данным, общий размер экономического ущерба оценивался в 679 млрд рублей. Эта сумма, заключали советские эксперты, «превосходит национальное богатство Англии или Германии и составляет треть всего национального богатства Соединенных Штатов». Более поздние советские расчеты, которые включали в цену войны «продуктивную стоимость» потерянных человеческих жизней, дали астрономический результат – 2,6 триллиона рублей[7].

Новейшие исследования показывают, что подавляющее большинство в советских верхах и простой народ не желали конфликта с Западом и хотели вернуться к мирной жизни. Вместе с тем поведение советского государства в мировой политике, особенно в Восточной Европе, было жестким и бескомпромиссным. На Ближнем и Дальнем Востоке Советский Союз действовал силовыми методами, добиваясь сфер влияния, военных баз и доступа к нефти. Все это, наряду с идеологической риторикой, породило столкновение между СССР, с одной стороны, и ее западными союзниками, Соединенными Штатами и Великобританией – с другой. Противоречие между устремлениями советских людей и внешним поведением советского государства очевидно. Не ясно только, каким образом удалось поднять измученную и разрушенную страну на противостояние с могущественным Западом, что двигало Советским Союзом на международной арене, и каковы были долгосрочные цели и замыслы Сталина.

Триумф и похмелье

Война против фашистской Германии, несмотря на ее ужасы, раскрепостила советский народ[8]. Во время повального государственного террора в довоенные годы границы между добром и злом непрерывно размывались: любой человек, мужчина или женщина, еще сегодня считавшийся «советским гражданином», назавтра мог стать «врагом народа». Паралич, охвативший общество в результате Большого террора 30-х гг., сошел на нет в суровых испытаниях войны, и многие люди снова обрели способность самостоятельно мыслить и действовать. В траншеях и окопах ковались узы воинского братства, и сослуживцы вновь могли доверять друг другу. Так же, как в странах Европы во время Первой мировой войны, в СССР за годы Великой Отечественной сформировалось целое поколение фронтовиков или, как их называли, «поколение победителей». Те, кто принадлежал к этому сообществу, именно на фронте утоляли свою потребность в дружбе, сплоченности и взаимовыручке – в тех человеческих отношениях, которых им часто недоставало дома в мирное время. Для некоторых фронтовиков это переживание стало самым главным воспоминанием на всю оставшуюся жизнь[9].

Война глубоко повлияла и на многое другое. Бездарность и грубые ошибки высших и местных властей, безответственность и беспардонная ложь, проявившиеся в полной мере в ходе катастрофического отступления советских войск в 1941–1942 гг., подорвали авторитет государственных и партийных органов, многих советских руководителей. А «освободительный поход» Красной армии в Восточную и Центральную Европу в 1944–1945 гг. позволил миллионам людей вырваться за пределы окружающей советской действительности и впервые увидеть собственными глазами, как живут люди в странах, где нет советской власти. Военное лихолетье придало жертвенную силу романтическому идеализму, с которым шли на фронт лучшие представители молодой советской интеллигенции. Вдохновленные идеей справедливой антифашистской войны, с опытом всего того, что они увидели в заграничном походе, идеалисты в шинелях мечтали о смягчении политической и культурной обстановки в собственной стране. Они мечтали о том, что союз с западными демократиями даст шанс на появление в Советском Союзе гражданских свобод и соблюдение советским режимом конституционных прав[10]. Эти мечты разделяли даже люди с большим жизненным опытом, казалось бы, не питавшие особых иллюзий на этот счет. В разговоре с Ильей Эренбургом писатель Алексей Толстой размышлял: «А что будет после войны? Люди теперь не те…» Анастас Микоян, входивший в ближайшее окружение Сталина, позже вспоминал, что миллионы советских людей, вернувшиеся из Европы домой, «стали другими людьми – с более широким кругозором, с другими требованиями. Это создавало благоприятные условия для дальнейшего развития нашей страны и было препятствием для произвола». Повсюду царило неведомое раньше ощущение того, что народ заслужил лучшую жизнь, и власть должна это учитывать[11].

В 1945 г. некоторые наиболее образованные и нравственно развитые офицеры Советской армии испытывали те же чувства, что некогда ощущали декабристы, вернувшиеся в Россию после победы над Наполеоном. Один из таких ветеранов вспоминал: «Мне казалось, что за Отечественной войной непременно последует бурный общественный и литературный подъем – как после войны 1812 года – и я торопился принять во всем этом участие». Молодые интеллигенты-фронтовики ждали от государства награды за их жертвы и страдания. Они хотели большего доверия и права на активную общественную роль, а не только «бесплатных билетов на проезд». Среди этих фронтовиков были будущие вольнодумцы, участники общественно-культурной «оттепели» после смерти Сталина, сторонники реформ Михаила Горбачева[12].

Война перекроила национальное самосознание советских людей так, как ни одно другое событие со времен революции 1917 года. Главным образом это касалось русских, чье национальное самоощущение прежде подавлялось советским режимом и проявлялось не столь сильно, по сравнению с другими этническими группами, проживавшими на территории СССР[13]. Еще со второй половины 1930-х гг. основная масса партийных работников и государственных чиновников была этнически русской, а в основу новой доктрины официального патриотизма легла история русского государства. В фильмах, учебниках истории, художественной литературе Советский Союз изображался наследником Российской империи. В советском пантеоне героев и образцов для подражания вместо деятелей «международного пролетариата» появились князья и цари – «собиратели земли русской». Вторжение Германии не только довершило эту трансформацию исторической памяти, но и сделало ее необратимой. Русские люди вновь обрели чувство национального единства[14]. Николай Иноземцев, будущий директор Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, служивший в годы войны сержантом в артиллерийской разведке, написал в своем дневнике в июле 1944 года: «Русские – самый талантливый, самый одаренный, необъятный своими чувствами, своими внутренними возможностями народ в мире. Россия – лучшее в мире государство, несмотря на все наши недостатки, перегибы в разные стороны. Русь – основа нашего государства, и не надо стыдиться об этом говорить. Родина, наша замечательная русская родина – выше всего». Он же записал в день Победы: «Сердца всех наполнены гордостью и радостью: „Мы, русские, – все можем!“. Теперь об этом знает весь мир. И это лучшая гарантия нашей будущей безопасности»[15].

Вместе с тем война также проявила и уродливые, отталкивающие черты советского общества, отразившиеся, прежде всего, на поведении Советской армии в Европе. В советской системе люди легко превращались из жертв в палачей. Сталинизм унижал и оскорблял человеческое достоинство, поощрял подлость и проповедовал насилие. Многие из призванных в Советскую армию бойцов выросли среди уличной шпаны, ничего не знали, кроме жизни в трущобах и фабричных бараках. Их нравственные представления, и без того шаткие, рухнули, как только они обрели власть победителей над побежденными[16]. Тысячи советских солдат и офицеров, пересекшие границы Польши, Румынии, Болгарии и Югославии с бешеным упоением стали предаваться мародерству и пьянству, уничтожать имущество граждан этих стран, убивать мирных жителей, зверски насиловать женщин. Безжалостное насилие над мирным населением, беспощадный погром домов и имущества опустошили Пруссию и, волна за волной, обрушились на занятые Советской армией территории Третьего рейха[17]. В конце войны советский военный корреспондент Григорий Померанц был потрясен тем «сколько мерзости может вылезть из героя, прошедшего от Сталинграда до Берлина. И как равнодушно все смотрят на эту мерзость. Если бы русский народ так захотел гражданских прав!»[18]

Новоявленный патриотизм порождал в победителях чувство превосходства и оправдывал жестокость в отношении к побежденным. Кровавая битва за Берлин стала венцом нового русского культа жертвенной войны и народного величия[19]. Пропаганда Победы вытесняла из памяти миллионов подробности этого завершающего войну побоища (излишнего с военной точки зрения, так как Третий рейх был обречен), как и жестокого обращения победителей с немецкими женщинами. Культ Сталина принял массовый характер, широко распространившись как среди русских, так и среди людей других национальностей, населявших СССР. Ветеран войны, писатель Виктор Некрасов вспоминал: «Увы! Мы простили Сталину все! Коллективизацию, тридцать седьмой год, расправу с соратниками, первые дни поражения»[20]. Многие годы спустя фронтовики, ветераны Великой Отечественной войны, продолжали отмечать День Победы как общенародный праздник, и многие из них пили за Сталина как за своего верховного главнокомандующего.

В наступившей мирной жизни положительные и отрицательные последствия войны смешались, утратив свои очертания. Трофеи в виде всевозможных безделушек, нарядных платьев, наручных часов, фотоаппаратов, которые солдаты привозили домой из Европы, производили то же впечатление, что и американское продовольствие, поставляемое по ленд-лизу. Советские люди, военные и трудящиеся, а также члены их семей, постепенно стали догадываться, что они живут не в самом лучшем обществе в мире, как это им внушалось государственной пропагандой[21]. Немало солдат в оккупационных зонах уходило в самоволку. Другие, пользуясь военными пропусками, колесили по всей оккупированной «срединной Европе», сходились с местными женщинами и, переодевшись в гражданское платье, растворялись среди населения. Возвращаться на Родину, нищую и разоренную, им явно не хотелось. Те же самые ветераны войны, которые изводили грабежами гражданское население Европы, стали с пренебрежением относиться к сотрудникам НКВД и «Смерша», этих всесильных органов террора. Фронтовики вступали в споры с официальными пропагандистами и не думали отмалчиваться на партийных собраниях. Согласно многочисленным рапортам, красноармейцы и офицеры конфликтовали с местным начальством, и даже распространяли листовки с призывами «свергнуть власть несправедливости». Особисты из «Смерша» доносили о высказываниях некоторых командиров, считавших, что «надо взорвать этот социалистический бардак ко всем чертям». Особенно широко подобные разговоры ходили среди военнослужащих в частях Советской армии, расквартированных в Австрии, Западной Германии и Чехословакии[22].

Мятежные настроения так и не переросли в мятеж. После невероятного напряжения в прошедшей войне большинство ее участников погрузились в состояние общественного оцепенения, с трудом приспосабливаясь к повседневной жизни. Фронтовики вспоминали, что многие демобилизованные солдаты и офицеры потеряли тогда силу воли, которая помогала им на войне, и стали, как ветошь, которой можно вытирать пол. Рухнуло братство отношений, сложившееся под огнем, вспоминал один из фронтовиков-интеллектуалов, «и все мы, со своими орденами, медалями и нашивками за ранения, стали ничем». В сельской местности, в провинциальных городках и поселках бывшие фронтовики спивались, тунеядствовали и воровали. В Москве, Ленинграде и других крупных городах молодые люди, прошедшие войну и способные к руководящей работе, обнаружили, что желаемых целей в общественно-политической жизни страны можно достичь, лишь двигаясь по партийной лестнице. Кто-то из них пошел по этому пути. Много было тех, кто с головой ушел в учебу, желая получить образование, но, конечно, многие просто жили, встречались с женщинами и догуливали оборванную войной молодость[23].

Подобная пассивность в значительной мере была вызвана тем состоянием эмоционального потрясения и огромной физической усталости, которое испытывали многие участники войны по возвращении домой. Как-то раз, вскоре после демобилизации из армии, Александр Яковлев, в будущем крупный партийный работник и соратник Горбачева, стоял на железнодорожной платформе своего родного городка, наблюдая за шедшими мимо эшелонами, в которых перевозили советских военнопленных из немецких концлагерей в Сибирь, в лагеря уже советские, и внезапно он осознал, что происходит вокруг. «Деревню продолжали грабить до последнего зернышка. В городах сажали в тюрьму за прогулы и опоздания на работу. Не хотелось верить, но все очевиднее становилось, что лгали все – и те, которые речи держали, и те, которые смиренно внимали этим речам»[24]. Еще один ветеран войны, философ Александр Зиновьев, вспоминал: «Положение в стране оказалось много хуже того, как мы его представляли по слухам, живя за границей в сказочном благополучии [в частях Советской армии за границей]. Война все-таки вымотала страну до предела»[25]. Особенно тяжкий урон понесли деревни и села России, Украины и Белоруссии: в некоторых регионах колхозы потеряли больше половины трудоспособного населения, в основном мужчин[26].

В отличие от американских солдат, которые возвращались в благополучную страну, получали от государства бесплатное образование в университетах и находили хорошую работу, большинство советских ветеранов сталкивалось на родине с неустройством и разрухой. Их ждали бесчисленные трагедии, страдания искалеченных людей, разбитые жизни миллионов вдов и осиротевших детей. Около двух миллионов человек, имевшие физические увечья или психические расстройства, официально считались инвалидами. Даже здоровых с виду ветеранов войны подкашивали необъяснимые болезни, и госпитали были забиты молодыми пациентами[27].

Советские люди истосковались по мирной жизни, им хотелось покоя, стабильности. Чувство душевной усталости от войны и всего, что с ней связано, пронизывало общество – это ощущалось повсеместно, как в городе, так и на селе. Исчезли настроения шапкозакидательства и наивный, романтический патриотизм, так вдохновлявшие учащуюся молодежь в конце 1930-х[28]. В то же время советскому народу не хватило энергии и общественной солидарности, чтобы закрепить результаты той «стихийной десталинизации», которая началась было в годы Великой Отечественной войны. Удивительный подъем народного духа в военное время так и не стал, в особенности среди русских людей, той почвой, на которой могло вырасти самоуважение отдельной личности, способной отстаивать свои интересы в обществе. Многие боготворили Сталина более чем когда-либо раньше, почитая его как великого вождя[29]. Для многих слоев советского общества победа во Второй мировой войне стала навсегда ассоциироваться с понятиями великодержавной мощи, «народной славы» и ритуальной скорби по погибшим[30]. Культивируемая сталинской системой подозрительность ко всему иностранному, страх враждебного окружения продолжали бытовать в сознании широких масс. Многие простые граждане, несмотря на новый социальный опыт, все еще были склонны верить официальной пропаганде, которая всю вину за отсутствие незамедлительного улучшения жизни и неудовлетворительные итоги войны перекладывала с советской власти на западных союзников. С началом холодной войны подобное состояние умов в народе весьма пригодились Сталину. Он учитывал его, когда намечал послевоенную внешнюю политику и стал искоренять недовольство и инакомыслие внутри страны.

Соблазны «социмпериализма»

В советских высших кругах понимали, что победа в войне стала возможной в результате героических усилий всего народа, а не только благодаря руководству Сталина. На роскошном приеме в Кремле 24 мая 1945 г., устроенном в честь военачальников Красной армии, подобные умонастроения буквально витали в воздухе, и Сталин, казалось, с ними считался. Как вспоминал Павел Судоплатов, сотрудник НКВД и организатор партизанского движения в годы войны, «Мы чувствовали себя его детьми и наследниками. Подчеркнутое внимание Сталина к молодым генералам и адмиралам показывало, что будущее страны он связывал с нашим поколением». Казалось, что Сталин согласится управлять страной совместно с этим новым классом советской номенклатуры. Именно на них он опирался в годы войны[31].

В то же время победа над фашистской Германией, а также триумф советской мощи в Европе укрепили доверие между советской партийной и военной элитой и Сталиным. Микоян вспоминал, как он радовался новой атмосфере товарищества, которая возникла вокруг Сталина в годы войны. «Я вновь почувствовал доверие и дружеское отношение к Сталину…» Микоян был убежден, что жестокие чистки 30-х гг. никогда не вернутся, и «начнется процесс демократизации в стране и партии»[32]. Большинство гражданских и военных чиновников, этнические русские и обрусевшие, боготворило Сталина не только как военного полководца, но и как вождя русского народа. С официальных трибун в период войны вновь зазвучало слово «держава». На свет появлялись кинофильмы и романы, в которых восхвалялись русские князья и цари, строившие сильное Российское государство – на страх врагам внешним и внутренним. На том же приеме, который описывал Судоплатов, Сталин произнес тост «За здоровье русского народа!» Вождь сказал: «Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение». По словам вождя, русский народ в годы самых тяжелых поражений продолжал доверять своему руководству, и это доверие «оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу». Вождь, не жалевший русских крестьян ни во время коллективизации, ни на полях сражений, теперь цинично величал русский народ «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза»[33].

На новых советских пограничных территориях, особенно в Прибалтике и на Украине, а также на Северном Кавказе осуществлялась политика русификации местного населения. Это означало не только подавление нерусских культур на местах, но и депортацию сотен тысяч латышей, литовцев, эстонцев и западных украинцев в Сибирь и Казахстан. На место депортированных прибыли десятки тысяч переселенцев из России, Белоруссии и русскоязычной Восточной Украины. Органы НКВД, действуя совместно с Московской патриархией Русской православной церкви, восстановленной Сталиным, начали борьбу с влиянием Ватикана на католические приходы, а также на приходы Униатской украинской церкви, расположенные на западных территориях Советского Союза[34].

На наиболее важные и ответственные должности в государственных структурах назначались этнические русские. В то же время в госаппарате начались, первоначально без шума и огласки, чистки, направленные против «инородцев», прежде всего евреев. Во время войны Сталин и его аппарат сделали, по мнению историка Юрия Слезкина, неожиданное открытие: «…советские евреи оказались не только национальностью, но и этнической диаспорой», с множеством родственников по всему свету. Также Сталин пришел к выводу, что советская интеллигенция, значительная часть которой состояла из евреев, тоже «была не вполне русской – а значит не полностью советской». Советские войска обнаружили нацистские лагеря смерти в Польше, но в средствах массовой информации редко появлялись материалы о массовом истреблении еврейского населения фашистами. Упорно замалчивались и факты героизма евреев, сражавшихся на фронте. Александр Щербаков, секретарь ЦК ВКП(б), в годы войны – начальник Главного политического управления РККА и Совинформбюро, по личному указанию Сталина развернул негласную кампанию по «очистке» органов пропаганды от евреев. Антисемитизм вырос и в низах: многие советские граждане смотрели на евреев как на тех, кто предпочитает отсиживаться в тылу, избегая передовой. Массовый антисемитизм разрастался подобно лесному пожару, при явном попустительстве и завуалированной поддержке официальных властей. В послевоенное время практика плановой «чистки» государственного аппарата от евреев быстро распространилась на все советские учреждения и организации[35].

Использование традиционной русской символики и потворство антисемитизму, с одной стороны, помогали манипулировать массами, но с другой стороны, порождали неизбежное противодействие и в долгосрочном плане заключали в себе серьезную угрозу для режима. В то время как русские люди восхваляли великого вождя, представители других национальностей, к примеру украинцы, чувствовали себя уязвленными и даже оскорбленными. Противоречие между идеологией «пролетарского интернационализма» и откровенно националистической пропагандой порождало сомнения. Проявления государственного антисемитизма пошатнули веру многих руководителей и общественных деятелей, евреев и неевреев, в мудрость власти. Чем больше Сталин манипулировал национальными чувствами людей, тем больше появлялось скрытых очагов напряжения в советской бюрократии и обществе. Разрушительные последствия этого для коммунистической власти проявились значительно позже[36].

Еще один фактор скреплял узы, связывавшие кремлевского вождя с советскими руководящими кадрами: это был великодержавный шовинизм и поддержка внешней экспансии. После победы под Сталинградом Советский Союз стал играть ведущую роль в коалиции великих держав, и эта роль вскружила головы многим представителям советской номенклатуры. Даже старые большевики, видные дипломаты Иван Майский и Максим Литвинов заговорили на языке имперской экспансии. В своих служебных записках они строили планы расширения сфер влияния СССР и завоевания стратегически важных позиций на суше и море. В своей записке наркому иностранных дел Молотову по вопросам будущего мира и послевоенного устройства в январе 1944 г. Майский писал, что Советскому Союзу необходимо «стать столь могущественным, что ему уже больше не могла бы быть страшна никакая агрессия в Европе или в Азии. Более того, чтобы ни одной державе или комбинации держав в Европе или в Азии даже и в голову не могло прийти такое намерение». Майский писал о том, что после разгрома союзниками Японии СССР следует присоединить к себе Южный Сахалин и цепь Курильских островов. Кроме того, он предлагал заключить с Финляндией и Румынией долгосрочные пакты взаимопомощи с тем, чтобы СССР смог разместить в этих странах «необходимое количество баз – военных, воздушных и морских». Также Майский считал, что «СССР должно быть гарантировано свободное и удобное использование транзитных путей через Иран к Персидскому заливу»[37]. В ноябре 1944 года Литвинов направил Сталину и Молотову докладную записку, в которой указывалось, что в сферу советского влияния в послевоенной Европе (без уточнения характера этого «влияния») нужно включить Финляндию, Швецию, Польшу, Венгрию, Чехословакию, Румынию, «славянские страны Балканского полуострова, а равно и Турцию». В июне и в июле 1945 года Литвинов настаивал на том, что СССР следует добиваться своего присутствия на территориях, традиционно входящих в зону интересов Британии, как, например, территории в районе Суэцкого канала, Сирии, Ливии и Палестине[38].

Георгий Димитров, занимавший должность генерального секретаря Коминтерна до его роспуска в 1943 году, а затем назначенный завотделом международной информации ЦК ВКП(б), полагал, что Красная армия является более важным инструментом истории, чем революционные движения. В конце июля 1945 года, когда проходила Потсдамская конференция глав правительств СССР, США и Великобритании, Димитров и его заместитель, Александр Панюшкин, писали Сталину и Молотову: «Положение в странах Ближнего Востока, приобретающих все большее значение в современных международных условиях, настоятельно требует нашего пристального внимания, активного изучения обстановки в этих странах и организации соответствующих мероприятий в интересах нашего государства». Димитров и Панюшкин предлагали «увеличить штаты миссий в этих странах и полностью укомплектовать их подготовленным составом арабистов»[39]. Дух «социалистического империализма», витавший среди советских руководителей высшего и среднего звена, совпадал с намерениями и честолюбивыми замыслами самого Сталина. Подобные настроения оказались на руку кремлевскому вождю, и он в послевоенное время продолжил преобразование Советского Союза в военную сверхдержаву.

Сталин пустил в оборот тезис о том, что все славянские народы должны создать союз, дабы в будущем вместе противостоять немецкой угрозе. Эти слова находили громадный отклик среди большей части советской элиты. Нарком танковой промышленности Вячеслав Малышев слышал на приеме в Кремле в марте 1945 года, как Сталин назвал себя новым «славянофилом-ленинцем», и записал в своем дневнике: «Целая программа на многие годы». Новая трактовка идеи панславизма, заимствованной у царской внешней политики, находила большую поддержку среди русских должностных лиц. Генерал-лейтенант Александр Гундоров, возглавлявший Всеславянский комитет, организацию, созданную в годы войны для связи с антифашистскими движениями в оккупированных Германией славянских странах Европы, планировал созвать Первый Всеславянский конгресс в начале 1946 года. Он заверял Политбюро в том, что многочисленное «новое движение славянских народов» уже существует. Леонид Баранов, курировавший работу Всеславянского комитета в ЦК партии, называл русский народ «старшим братом» польского. Молотов до конца своих дней полагал, что русские – единственный народ с «каким-то внутренним чутьем», способный на то, чтобы строить социализм с «размахом, в мировом масштабе». В мышлении значительной части русских чиновников и военных стремление расширить границы советского государства и его влияние в мире все больше отдавало традиционным для царской России великодержавным шовинизмом[40].

Для большого числа советских военачальников и других высокопоставленных чиновных лиц, оказавшихся на занятых Советской армией территориях Европы, империализм обретал вполне зримое корыстное воплощение. Отбросив в сторону большевистский кодекс, предписывавший личную скромность и отвращение к частной собственности, они вели себя словно конкистадоры в погоне за военными трофеями. Дача маршала Георгия Жукова под Москвой была забита редкими мехами и фарфором, трофейной живописью, изделиями из золота, бархата и шелка. Маршал авиации Александр Голованов забрал себе все, что находилось на загородной вилле Геббельса, и самолетом отправил в Советский Союз. Уполномоченный НКВД в Германии Иван Серов, по некоторым данным, присвоил запрятанный нацистами клад, в котором находилась корона короля Бельгии[41]. Остальные советские маршалы, генералы и начальники спецслужб отправляли домой самолеты, заполненные дамским бельем, столовым серебром и мебелью, а также золотыми изделиями, антиквариатом и живописью. В течение первых месяцев, пока царила неразбериха, советские командиры и гражданские чиновники вывезли из Германии 100 тыс. железнодорожных вагонов с различными «строительными материалами» и «домашней утварью». Среди этой утвари было 60 тыс. роялей, 459 тыс. радиоприемников, 188 тыс. ковров, почти один миллион «предметов мебели», 264 тыс. настенных и напольных часов, 6 тыс. вагонов с бумагой, 588 вагонов с фарфором и другой столовой посудой. Сюда же входило 3,3 млн пар обуви, 1,2 млн единиц верхней одежды, 1 млн головных уборов, а также 7,1 млн курток, платьев, рубашек и предметов нижнего белья. Для советских начальников, тыловиков, и многих офицеров и солдат поверженная Германия превратилась в гигантскую барахолку, где они брали все, что хотели[42].

Даже те советские руководители, кто не отличался личной алчностью, считали, что огромные страдания и жертвы Советского Союза в войну должны быть в достаточной мере компенсированы Германией и ее союзниками. Иван Майский, возглавлявший специальную комиссию по военным репарациям, записал в своем дневнике, пока ехал в феврале 1945 года по территории России и Украины в Ялту, где проходила конференция лидеров стран коалиции: «Следы войны и вдоль всего пути: справа и слева разрушенные здания, исковерканные пути, сожженные деревни, поломанные водокачки, кучи кирпича, взорванные мосты». Во время переговоров с западными союзниками Майский ссылался на страдания советского народа как на один из аргументов в пользу того, чтобы брать с Германии более высокие репарации и вывезти немецкое промышленное оборудование в Советский Союз[43]. Некоторые советские граждане даже полагали, что СССР кровью миллионов купил себе право иметь сферы влияния и захватывать чужие территории. Так, например, секретные сотрудники органов безопасности в Ленинграде в своем донесении передают слова, сказанные одним профессором философии: «Я не шовинист, но вопрос о территории Польши и вопрос о наших отношениях с соседями очень меня беспокоит после всех потерь, которые мы понесли в войне». Позднее этот тезис станет весьма широко использоваться в качестве оправдания советского господства в Восточной Европе и территориальных претензий к соседним странам[44].

Историк Юрий Слезкин сравнил сталинский Советский Союз с «коммуналкой», где все «титульные» нации имеют в своем распоряжении отдельные «комнаты», а для «общего пользования» – армию, органы безопасности и внешнюю политику[45]. Руководители национальных республик СССР нередко вели себя как обитатели советских коммунальных квартир, пряча за демонстрацией приверженности духу коллективизма свои частные интересы. Победа во Второй мировой войне стала для руководства этих республик удобным моментом для расширения своих владений за счет соседей. Партийным лидерам Украины, Белоруссии, Грузии, Армении и Азербайджана не терпелось поживиться чужими территориями – их так же, как и начальство в Российской Федерации, вдохновляли националистические устремления. Среди партийной номенклатуры самую значительную по численности и влиятельности группу, после русских, составляли украинцы. Они ликовали, когда в 1939 году, после подписания пакта с нацистской Германией, Западная Украина вошла в состав СССР. В 1945 году Сталин аннексировал Карпатскую Украину у Венгрии и Северную Буковину у Румынии, присоединив их к Советской Украине. Несмотря на множество ужасных преступлений, совершенных сталинским режимом против украинского народа, украинское партийное руководство боготворило Сталина, считая его собирателем украинских земель. Кремлевский вождь сознательно поддерживал эти настроения. Однажды, разглядывая послевоенную карту СССР в присутствии руководителей разных республик, Сталин с удовлетворением отметил, что он «вернул» Украине и Белоруссии «их исторические земли», которые находились под иностранным владычеством[46].

Руководители Армении, Азербайджана и Грузии не имели возможности открыто лоббировать свои националистические интересы. Однако ничто не мешало им продвигать эти интересы в рамках задачи построения великой советской державы. После того, как советские войска достигли западных границ СССР и осуществили «воссоединение» Украины и Белоруссии, власти Грузии, Армении и Азербайджана начали вслух высказывать мысль о необходимости воспользоваться благоприятной возможностью и вернуть «земли предков», находящиеся во владении Турции и Ирана, чтобы объединиться со своими кровными братьями, живущими на этих территориях. Уже в 1970-е гг. Молотов вспоминал, что в 1945 году руководители Советского Азербайджана хотели «увеличить их республику почти в два раза за счет Ирана. У нас была попытка кроме этого потребовать район, примыкающий к Батуми, потому что в этом турецком районе было когда-то грузинское население. Азербайджанцы хотели азербайджанскую часть захватить, а грузины – свою. И армянам хотели Арарат отдать»[47]. Архивные материалы ясно свидетельствуют о том, что долгосрочные замыслы Сталина успешно сочетались с национальными устремлениями партийных лидеров и населения советских республик Закавказья (см. главу 2).

Экспансионистские и великодержавные настроения советских элит, как русских, так и нерусских, их планы расширения сфер влияния и захвата территорий порождали ту энергию, которая работала на сталинский проект послевоенного утверждения СССР в качестве мировой державы. Эта энергия при ином состоянии умов могла быть направлена на внутреннюю созидательную работу, на улучшение жизни людей. Чем больше партийные и государственные верхи поддерживали внешнюю экспансию и участвовали в разграблении Германии, тем легче было Сталину ими повелевать.

Советский Союз и Америка

Вторжение Гитлера в Советский Союз 22 июня 1941 года и нападение Японии на США 7 декабря 1941 года впервые в истории свели вместе две страны, столь далекие друг от друга. Советский Союз приобрел могучего и богатого союзника. Стратегическими партнерами Сталина в союзе против держав «Оси» стали Франклин Делано Рузвельт и его команда прогрессивных реформаторов, осуществивших «Новый курс». Никогда еще у советской власти не было таких щедрых партнеров. В самый тяжелый для страны момент войны, когда немецкие войска неумолимо продвигались к берегам Волги, Рузвельт пригласил Cоветский Союз совместно с Америкой участвовать в решении проблем послевоенной безопасности. Во время переговоров Молотова и Рузвельта в конце мая 1942 года американский президент сказал Молотову, что «для того, чтобы воспрепятствовать возникновению войны в течение ближайших 25–30 лет, необходимо создать международную полицейскую силу из 3–4 держав». После войны, продолжал Рузвельт, «победители – США, Англия, СССР – должны сохранить свое вооружение. Страны-агрессоры и соучастники агрессоров – Германия, Япония, Франция, Италия, Румыния, и даже больше того, Польша и Чехословакия – должны быть, во-первых, разоружены, а во-вторых, в дальнейшем необходимо, чтобы нейтральные инспекторы наблюдали за разоруженными странами и не давали бы им возможности секретно вооружаться, как это делала Германия в течение 10 лет». «Если этого окажется недостаточно, тогда четыре полицейских [США, Англия, СССР и Китай] будут бомбить эти страны». Конечно, заключил Рузвельт, «мы не можем объявить об этом открыто до окончания войны, но мы должны договориться по этому вопросу заранее». Это необычное предложение застигло Молотова врасплох, однако спустя двое суток Сталин дал своему наркому указание незамедлительно заявить Рузвельту о том, что советская сторона целиком поддерживает его идею о мировых державах-полицейских. Подводя итоги советско-американских переговоров 1942 года, Сталин выделил «договоренность с Рузвельтом о создании после войны международной вооруженной силы для предупреждения агрессии»[48].

Для того чтобы избежать огласки и критики со стороны антисоветски настроенных республиканцев и антикоммунистов в собственной демократической партии, президент Рузвельт, его доверенное лицо Гарри Гопкинс и другие члены администрации поддерживали не только официальные, но и неофициальные каналы связи с Кремлем. Позднее эти доверительные отношения станут объектом острой критики; враги Рузвельта будут утверждать, что в окружении президента гнездятся советские агенты влияния (подозрения пали и на Гопкинса)[49]. Несомненно, однако, что стремление членов окружения президента выстроить доверительные отношения с Советским Союзом, дружелюбие Рузвельта и его благосклонность к Сталину во время Тегеранской (28 ноября – 1 декабря 1943 г.) и особенно Ялтинской конференции (4–12 февраля 1945 г.) исходили из долгосрочных расчетов на то, что советско-американское партнерство сохранится и после войны.

У советских руководителей, представлявших различные органы государства, складывалось довольно сложное отношение к американскому союзнику. США уже давно заслужили уважение, и даже восхищение, у тех представителей советского аппарата, кто занимался вопросами техники и промышленности. Еще в 1920-е гг. большевики обещали модернизировать Россию, превратить ее в «новую Америку». Среди советских управленцев и инженеров были популярны «тейлоризм» и «фордизм» (практики, связанные с именами Фредерика Тейлора и Генри Форда, заложивших основы новейшей организации труда и управления масштабным производством в Америке)[50]. Сталин сам в это время призывал советских трудящихся соединить «русский революционный размах» с «американской деловитостью». В период индустриализации, с 1928 по 1936 год, сотни «красных директоров» и инженеров, включая члена Политбюро Анастаса Микояна, ездили в США, чтобы учиться организации массового производства и управлению современными предприятиями в различных областях, включая машиностроение, металлургию, мясомолочную промышленность и так далее. В Советский Союз оптом ввозились американские технические новшества, в том числе оборудование для производства мороженого, булочек «хот-дог», безалкогольных напитков, а также строились крупные универмаги по типу американского Macy’s[51].

Контакты с американцами в годы войны, и особенно американские поставки по ленд-лизу, подтверждали обыденные представления о Соединенных Штатах, как о стране, обладающей исключительной экономической и технической мощью[52]. Даже Сталин в узком кругу своих соратников признавался, что, если бы американцы и англичане «не помогли нам с ленд-лизом, мы бы не справились с Германией. Слишком много мы потеряли в первые месяцы войны»[53]. Основная часть одежды и других потребительских товаров, предназначавшаяся гражданскому населению, присваивалась чиновниками всех рангов. Но и то немногое, что доставалось остальным, вызывало восхищение. Вместе с пропагандистской кинохроникой военного времени, наряду с ленд-лизом, в советское общество стало проникать американское культурное влияние. Высшее руководство страны и члены их семей имели доступ к просмотру голливудских фильмов, скажем, знаменитой «Касабланки» с Хэмфри Богартом и Ингрид Бергман. Служащие некоторых советских учреждений, в том числе Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС), устраивали неформальные просмотры американского кино. Даже Джордж Кеннан, советник посольства США в Москве в 1945–1946 гг., скептически оценивавший способность Запада влиять на Россию, признавал, что «невозможно переоценить» то благосклонное расположение к Америке, которое порождали голливудские кинофильмы[54]. В период с 1941 по 1945 год тысячи советских руководителей из числа военных, торговых представителей и сотрудников спецслужб побывали в Соединенных Штатах. Динамизм, с которым развивалась эта страна, размах американского образа жизни вызывали у советских визитеров разноречивые чувства: идеологическую враждебность, восхищение, замешательство, зависть. Даже спустя много лет эти люди вспоминали свои поездки в Америку и делились своими впечатлениями с родственниками и детьми[55].

Восприятие советскими элитами Америки и американцев зависело от их культурного и идейного кругозора. Очень мало кто из советских руководителей, даже самого высокого ранга, понимал, как устроены американское общество и государственная власть. Первый посол СССР в США, Александр Трояновский, который до этого служил послом в Токио, недоумевал: «Если Японию можно было сравнить с роялем, то Соединенные Штаты представляли собой целый симфонический оркестр»[56]. Диалогу между советскими людьми и американцами мешало и то, что они разговаривали во всех смыслах на разных языках. Советский новояз был, впрочем, непереводим ни на один язык мира. Сказывались и нравы общества, где было принято демонстрировать «советскую гордость» по отношению ко всему иностранному[57]. Подавляющее большинство сталинских назначенцев испытывало раздражение от общения с американцами, которые казались им самонадеянными, развязными, уверенными в своем богатстве и превосходстве. Маршал Филипп Голиков, начальник советской военной разведки (ГРУ), возглавлявший советскую военную миссию в Соединенные Штаты, был взбешен манерой обращения с ним Гарри Гопкинса, помощника Рузвельта и в целом наиболее дружественного к СССР члена близкого окружения президента США. В своем дневнике Голиков написал, что Гопкинс «показал всем своим нутром распоясавшегося фарисея, предельно зазнавшегося и зарвавшегося прихвостня большого человека». Он возомнил, что «мы, люди Советского государства, должны перед ним держаться и чувствовать себя просителями: молча, терпеливо ждать и быть довольными крохами с барского стола». Гораздо позднее Молотов выразил схожие чувства в отношении уже самого президента США: «Рузвельт думал, [что русские] придут поклониться. Бедная страна, промышленности нет, хлеба нет, – придут и будут кланяться. Некуда им деться. А мы совсем иначе смотрели на это. Потому что в этом отношении весь народ был подготовлен и к жертвам, и к борьбе»[58].

Несмотря на огромную помощь, доставляемую американскими конвоями через Северную Атлантику, Иран и Чукотку в СССР, многие советские чиновники и военачальники пребывали в уверенности, что США преднамеренно откладывают наступательную операцию в Европе с тем, чтобы русские и немцы истощили друг друга как можно больше[59]. Советские власти воспринимали американскую помощь как законную плату за решающий вклад СССР в борьбу с гитлеровской Германией, как нечто само собой разумеющееся, не затрудняясь выражениями благодарности и любезности. Многие американцы этого не понимали и возмущались русской неблагодарностью. В январе 1945 года Молотов представил Министерству финансов США официальный запрос о предоставлении Советскому Союзу ссуды, составленный, скорее, в духе требования, чем просьбы о помощи. Это был очередной случай, когда Молотов отказался «клянчить крохи с барского стола». Кроме того, в советских высших кругах сложилось убеждение, что давать русским ссуду выгодно самим американцам – ведь на эти деньги потом будет закупаться американское оборудование, а в Москве были уверены, что после войны в США неизбежно наступит спад промышленного производства. Советские сотрудники, приезжавшие в США для обеспечения поставок по ленд-лизу, связанные, как правило, с разведкой, охотились за американскими промышленными и техническими секретами, в чем им помогало и немалое число тех американцев, которые симпатизировали «героической России». Советские представители вели себя бесцеремонно, подобно гостям, которые, после радушного приема и щедрого угощения, беззастенчиво прихватывают с собой ювелирные украшения хозяев[60].

Курс Рузвельта заключался в том, чтобы относиться к СССР как к равному партнеру и великой державе, и постепенно советские высшие круги привыкли принимать это как должное. В конце 1944 года Сталин попросил у Рузвельта согласия на восстановление «прежних прав России, нарушенных в результате вероломного нападения Японии в 1904 году», включая владение Южным Сахалином и Курилами, а также военно-морской базой в Порт-Артуре, торговым портом в Даляне, и Китайско-Восточной железной дорогой[61]. Рузвельт поддержал советские требования, не особенно вникая в детали. В июле 1945 г. министр иностранных дел Китая, д-р Сун Цзывэнь, попросил американского посла в СССР уточнить, какие именно уступки Рузвельт сделал Сталину на переговорах в Ялте. Аверелл Гарриман был вынужден признать, что никаких письменных следов их обсуждения и интерпретации не имеется. «Все было принято в буквальном виде, по тексту», представленному советской стороной. По свидетельству А. А. Громыко, тогдашнего советского посла в США, Сталин с удовлетворением заметил: «Америка заняла правильную позицию. Это важно с точки зрения наших будущих отношений с Соединенными Штатами»[62]. В Москве многие ожидали, что руководство США с таким же пониманием отнесется к советским планам в Восточной Европе. В конце 1944 года руководство советской разведки, вспоминал Павел Судоплатов, пришло к заключению, что «ни у американцев, ни у англичан нет четкой политики в отношении послевоенного будущего стран Восточной Европы. У союзников не существовало ни согласованности в этом вопросе, ни специальной программы. Все, чего они хотели, – это вернуть к власти в Польше и Чехословакии правительства, находившиеся в изгнании в Лондоне»[63].

Большинство советских руководителей верили в то, что американо-советское сотрудничество продолжится и после войны. Громыко в июле 1944 года пришел к выводу, что «несмотря на все возможные трудности, которые, вероятно, будут время от времени появляться в наших отношениях с Соединенными Штатами, существуют безусловные предпосылки для продолжения сотрудничества между нашими странами в послевоенный период»[64]. Литвинов видел главную задачу послевоенной внешней политики в том, чтобы предотвратить возникновение блока между Великобританией и США против Советского Союза. Он писал в секретных записках, что послевоенные отношения с Великобританией после войны могут строиться «на базе полюбовного разграничения сфер безопасности в Европе по принципу ближайшего соседства», в то время как Соединенные Штаты уйдут из Европы, вернувшись к своей обычной политике изоляционизма. Даже сам Молотов, на склоне лет мысленно возвращаясь в 1945 год, утверждал: «Нам было выгодно, чтоб у нас сохранялся союз с Америкой. Это важно было»[65].

В отсутствие общественных опросов невозможно сказать, насколько эту мысль разделяли тысячи советских руководителей среднего и низшего звена, не говоря уж о миллионах советских граждан. Многое, однако, говорит о больших симпатиях к Америке и американцам, распространившихся в народе. В 1945 году в советские газеты и центральные органы власти поступило немало писем с одним и тем же вопросом: «Будут ли Соединенные Штаты помогать нам также и после войны?»[66]

Ялтинская конференция, на которой Рузвельт продолжал поддерживать многие советские предложения, стала еще одной дипломатической победой Сталина. В советских бюрократических структурах царил оптимизм. Казалось, для советской послевоенной дипломатии открывались поистине безграничные горизонты. Комиссариат иностранных дел (НКИД) распространил среди советских дипломатов за рубежом циркуляр с информацией об итогах Ялтинской конференции со следующим мажорным заключением: «Общая атмосфера на конференции носила дружественный характер, и чувствовалось стремление прийти к соглашению по спорным вопросам. Мы оцениваем конференцию как весьма положительный факт, в особенности по польскому и югославскому вопросу, также по вопросу о репарациях». Американцы, вопреки опасениям Ставки, не воспользовались открывшейся им дорогой на Берлин, уступив славу (и потери) от взятия столицы рейха советским войскам. Сталин был очень доволен, и в своем ближнем окружении похвалил генерала Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего союзными силами в Европе, за его «благородство». В августе 1945 года Сталин даже оказал Эйзенхауэру и послу США А. Гарриману невиданную честь, пригласив их стоять рядом с ним на трибуне Мавзолея Ленина во время парада советских физкультурников[67].

Историки спорят, изменил ли Рузвельт незадолго до смерти свое благожелательное отношение к идее послевоенного сотрудничества с СССР или все-таки нет. Известно, что американский президент был встревожен доходившими до него известиями о поведении советских войск в Польше и других странах Восточной Европы, а также возмущен подозрениями Сталина в ходе «Бернского инцидента». Именно по этому поводу он направил Сталину необычно жесткую телеграмму[68]. Внезапная кончина президента Рузвельта 12 апреля 1945 года стала для Кремля полной неожиданностью. Оставляя свою запись в книге соболезнований в резиденции американского посла в Москве на Спасопесковской площади, Молотов «казался глубоко взволнованным и опечаленным». И даже Сталин, как отмечает один из его биографов, был, видимо, потрясен внезапным уходом из жизни Рузвельта[69]. Сталин потерял партнера по «Большой тройке», великого государственного деятеля, с которым можно было договариваться по-крупному о послевоенном мировом порядке. Новый президент, Гарри С. Трумэн, был величиной неясной, политиком из провинциального Миссури, и его высказывания в адрес Советского Союза не обещали Москве ничего хорошего. Понятно, почему советская сторона боялась испортить советско-американские отношения в то время, когда послевоенный торг только начинался. Опасения такого рода сказались на поведении Молотова во время его первой официальной встречи с Трумэном 23 апреля 1945 года. Новый хозяин Белого дома обвинил Советский Союз в нарушении Ялтинского соглашения по Польше и прервал встречу с советским министром, не дожидаясь его возражений. Громыко, который участвовал в этой встрече, позже рассказал дипломату О. А. Трояновскому, что Молотов был явно встревожен. «Он опасался, как бы Сталин не возложил на него ответственность за этот эпизод». Вернувшись в советское посольство, Молотов долго не мог найти нужных слов, чтобы написать отчет Сталину о встрече с Трумэном. «Наконец, он позвал Громыко, и они вдвоем принялись смягчать острые углы». В результате в этом отчете, ныне хранящемся в архиве МИД РФ, нет и следа нападок американского президента и растерянности Молотова[70].

Вскоре после смерти Рузвельта офицеры советской разведки, работавшие в Соединенных Штатах, стали сообщать центру об опасных тенденциях, указывающих на скрытую смену позиций в Вашингтоне в отношениях к Советскому Союзу. Для них не было новостью существование многочисленных антикоммунистически настроенных сил среди католиков и в профсоюзном движении, не говоря уже о широком спектре реакционных движений и организаций, боровшихся против «Нового курса» Рузвельта. Все эти силы выступали против союза с Москвой и обвиняли администрацию в «умиротворении» сталинского режима. Ряд высших американских военных (среди них генерал-майор ВВС США Кертис Лемэй, генерал армии Джордж Паттон и другие) открыто говорили о том, что после победы над «фрицами» и «япошками» надо «покончить с красными»[71].

Первый тревожный звонок отчетливо прозвучал в Москве в конце апреля 1945 года, когда администрация Трумэна без уведомления прекратила поставки СССР по ленд-лизу. Советской экономике грозило сокращение поставок оборудования, деталей и сырья на сумму 381 млн американских долларов – это могло нанести ощутимый удар по промышленному производству на исходе войны. Государственный комитет обороны (ГКО), государственный орган, фактически заменивший во время войны Политбюро ЦК КПСС, принял решение выделить 113 млн долларов из золотовалютного запаса страны, чтобы закупить недопоставленные по ленд-лизу детали и материалы[72]. После протестов, последовавших из Москвы, США возобновили поставки, сославшись на бюрократическую неразбериху. Но это объяснение не рассеяло подозрений советского руководства. Представители СССР в Соединенных Штатах, многие высокопоставленные чиновники в Москве, контактировавшие с американцами, выражали, правда, в сдержанной форме, свое возмущение. Они единодушно расценили этот эпизод как попытку администрации Трумэна использовать экономические рычаги для политического давления на Советский Союз. Однако высшее руководство реагировало несколько иначе. Молотов в своих инструкциях советскому послу в США приказывал: «Не клянчить перед американскими властями насчет поставок. Не высовываться вперед со своими жалкими протестами. Если США хотят прекратить поставки, тем хуже для них». Сдерживая эмоции, сталинское руководство ориентировало государственный аппарат на то, чтобы рассчитывать только на собственные силы[73].

В конце мая глава нью-йоркской резидентуры Народного комиссариата государственной безопасности (НКГБ, преемника НКВД) телеграфировал в Москву, что «экономические круги», которые прежде не имели никакого влияния на международную политику Рузвельта, в настоящее время предпринимают «организованные попытки изменить политику [Соединенных Штатов] в отношении СССР». От американских «друзей» – коммунистов и сочувствующих им – НКГБ узнал, что Трумэн водит дружбу с «ярыми реакционерами» в сенате Конгресса США, такими, как сенаторы Роберт Тафт, Бертон К. Уилер, Альбен Баркли и другие. В телеграмме сообщалось, что «реакционеры возлагают особые надежды на то, чтобы прибрать руководство внешней политикой [Соединенных Штатов] полностью в свои руки, отчасти потому, что [Трумэн] явно неопытен и плохо информирован в этой области». В заключение телеграмма сообщала: «В результате прихода [Трумэна] к власти следует ожидать значительной перемены во внешней политике [Соединенных Штатов], прежде всего в отношении СССР»[74].

Советские разведчики и дипломаты, работавшие в Великобритании, сигнализировали в Москву о недружественных настроениях, которые появились у Черчилля в ответ на действия Советского Союза в Восточной Европе, особенно в Польше. Посол СССР в Лондоне, Федор Гусев, докладывал Сталину: «Во время своей речи Черчилль говорил о Триесте и Польше с большим раздражением и нескрываемой злобой. По его поведению видно было, что он с трудом сдерживает себя. В его речи много шантажа и угрозы, но это не только шантаж. Мы имеем дело с авантюристом, для которого война является его родной стихией…в условиях войны он чувствует себя значительно лучше, чем в условиях мирного времени». В это же время ГРУ перехватило указание, переданное Черчиллем фельдмаршалу Бернарду Монтгомери, о необходимости собрать и сберечь немецкое оружие для возможного перевооружения германских военнослужащих, сдавшихся в плен западным союзникам. По словам высокопоставленного сотрудника ГРУ М. А. Мильштейна, это донесение отравило сознание кремлевских руководителей новыми подозрениями[75].

В июле 1945 года казалось, что зловещие прогнозы в отношении администрации Трумэна не сбываются. Самому Трумэну хотелось добиться от Сталина участия Советской армии в войне против Японии, и он старался убедить американскую общественность в том, что продолжает политику Рузвельта в отношении СССР. Гарри Гопкинс, уже смертельно больной, совершил свою последнюю поездку в Москву в качестве специального посланника Трумэна, и, проведя долгие часы в переговорах со Сталиным, привез в Вашингтон договоренности, которые, казалось, могли дать компромиссное решение польского вопроса и других острых проблем, которые разъедали единство союзников. В Кремле, в дипломатических и разведывательных кругах тревожные настроения пошли на спад. Первые дни Потсдамской конференции (проходившей с 17 июля по 2 августа 1945 года) давали повод для оптимизма и уверенности в будущем советско-американских отношений. Оказалось, однако, что это были последние дни «золотой поры» в существовании «Большой тройки». Американо-советское сотрудничество близилось к концу – напряженность в отношениях союзников после войны стала стремительно нарастать.

Роль Сталина

Советский дипломат Анатолий Добрынин в разговорах с Генри Киссинджером рассказывал, как в 1943 году Сталин, сидя в своем купе в поезде, ехавшем из Москвы в Баку (откуда он должен был лететь в Тегеран для участия в совещании «Большой тройки»), приказал оставить его одного. «В течение трех дней он не читал никаких донесений, никаких документов, а лишь смотрел в окно, собираясь с мыслями»[76]. Рассказ Добрынина вряд ли правдив (по дороге на Тегеранскую конференцию Сталин регулярно получал телефонограммы и шифровки), но прекрасно отражает ту ауру мистической тайны и величия, которая окружала Сталина и которая запомнилась начинающему дипломату. И в самом деле: о чем думал тогда Сталин, глядя на разрушенную страну, проплывавшую за окнами поезда? Вряд ли мы когда-либо об этом узнаем. Сталин предпочитал обсуждать вопросы устно, в узком кругу. На бумаге свои мысли он излагал лишь в тех случаях, если не было другого выхода – например, когда находился на отдыхе на побережье Черного моря и почти ежедневно посылал своим соратникам по Политбюро указания о том, как вести дипломатические переговоры и другие дела. Сталинские соратники – и в этом тоже был умысел вождя – должны были сами догадываться о его планах и намерениях. Сталин умел производить на людей впечатление, но умел также и сбивать с толку, вводя в заблуждение даже наиболее опытных экспертов и аналитиков.

Вождь СССР был человеком многих образов, с некоторыми из них он настолько сросся, что они органически вошли в его «я». Он родился и вырос на Кавказе, в этническом «котле», где традиции кровной мести соседствовали со скорыми революционными расправами. Жизненный опыт рано научил Сталина лицедейству[77]. Кем только не пришлось быть Сталину за свою жизнь! Он был и учеником семинарии, и грузинским «кинто» (великодушным разбойником в духе Робин Гуда), и скромным, преданным учеником Ленина, и «стальным» большевиком, и великим полководцем, и даже «корифеем всех наук». Сталин даже сменил свое национальное лицо, став из грузина – русским. На международной арене он играл роль политика-реалиста, с которым можно иметь дело, и ему удалось убедить в своем «реализме» своих заграничных партнеров. Аверелл Гарриман, посол США в Москве в 1943–1945 гг., вспоминал, что в то время он считал Сталина «более информированным, чем Рузвельт, и более прагматичным, чем Черчилль, – в некотором смысле самым эффективным политиком из всех руководителей воюющих держав». Генри Киссинджер в своем курсе международной политики, который он читал в Гарвардском университете, говорил и писал, что сталинский подход к внешней политике «строго соответствовал принципам „реальной политики“, которые были приняты в старой Европе» и царской России на протяжении столетий[78].

Был ли Сталин на самом деле «реалистом»? В телеграмме, которую он в сентябре 1935 года отправил в Москву, находясь на отдыхе у Черного моря, можно обнаружить одно из замечательных проявлений сталинских суждений о международных отношениях. В Германии Гитлер уже находился у власти два года, а фашистская Италия, бросив вызов Лиге Наций, готовилась к военному вторжению в Эфиопию. Нарком иностранных дел СССР Максим Литвинов был уверен, что для противостояния растущей угрозе со стороны складывавшегося тандема фашистской Италии и нацистской Германии, Советскому Союзу следует обеспечить собственную безопасность во взаимодействии со странами западной демократии – Великобританией и Францией. Литвинов (Макс Валлах), еврей из Белостока, большевик-интернационалист старой закалки, понимал, что Германия и Италия представляют главную опасность для СССР и для мира в Европе. В годы самых страшных сталинских чисток Литвинов привлек на сторону СССР немало друзей, выступая в Лиге Наций против агрессии фашистов и нацистов – в защиту коллективной безопасности в Европе[79]. Сталин, как уже давно предполагали некоторые историки[80], считал деятельность Литвинова полезной, однако резко возражал против его трактовки развития международных событий. В своей телеграмме, посланной с черноморской дачи Молотову и Лазарю Кагановичу, Сталин писал, что Литвинов не понимает международной обстановки: «Старой Антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две Антанты: Антанта Италии и Франции, с одной стороны, и Антанта Англии и Германии, с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем продавать хлеб и тем, и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе невыгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой»[81].

Сталин рассчитывал на затяжной конфликт между двумя империалистическими блоками – нечто вроде повторения Первой мировой войны, где Советский Союз оказался бы в стороне и в выигрыше. Мюнхенское соглашение между Великобританией и Германией в 1938 году убедило Сталина в том, что он правильно оценивал международную ситуацию[82]. Заключение пакта с нацистами в 1939 году было попыткой еще раз спровоцировать «драку» в Европе между двумя империалистическими блоками. Хотя состав этих блоков оказался совсем не тот, который представлялся ему в 1935 году, кремлевский стратег так никогда и не признал, что катастрофически просчитался относительно намерений Гитлера, а линия Литвинова оказалась верной.

Революционно-большевистская идеология с самого начала формировала представления Сталина о том, как следует вести себя в международных делах. В отличие от европейских и дореволюционных российских государственных деятелей, приверженцев «реальной политики», большевики оценивали соотношение мощи и силовых методов сквозь призму идеологического радикализма. Они пользовались дипломатическими уловками, чтобы сохранить за Советским Союзом роль оплота мировой революции[83]. Большевики верили в неминуемый крах свободной капиталистической системы. Они также верили, что, вооружившись знанием научной теории Маркса, получили огромное преимущество перед государственными деятелями и дипломатами буржуазных стран. Большевики высмеивали попытки Вудро Вильсона построить мир на принципах либерального сотрудничества, обуздать традиционную практику силовых игр и борьбы за сферы влияния. Для Ленина и его соратников «вильсонизм» был либо лицемерием, либо глупым идеализмом. Политбюро и Наркомат иностранных дел были не прочь заниматься, по выражению Л. Б. Красина, «втиранием очков всему свету», особенно буржуазным политикам и общественным деятелям западных демократий[84].

Нельзя сказать, однако, что взгляды Сталина на устройство мира лишь копировали большевистское мировоззрение. Его собственное видение международных отношений складывалось постепенно, питаясь из различных источников. Одним из таких источников стал внутриполитический опыт вождя. В 1925–1927 гг. Сталин вырабатывал свою собственную внешнеполитическую платформу в ожесточенной борьбе за власть против оппозиции, в полемике с Троцким, Зиновьевым и другими большевистскими вождями. К примеру, он возражал троцкистам, которые считали, что Коммунистическая партия Китая должна выйти из союза с Гоминьданом (Народной партией). После переворота Чан Кайши, едва не окончившегося полной гибелью китайской Компартии, Сталин не признал своей ошибки – это значило бы усилить оппозиционеров. С 1927 по 1933 год Сталин вместе со своими соратниками навязал мировому коммунистическому движению тезис о «третьем» периоде революционного развития мира. Этот тезис пророчил приближение нового тура революций и войн, который «должен потрясти мир гораздо глубже и шире, чем подъем 1918–1919 гг., и по размаху будет продолжением Октября 1917 года, приведя к победе пролетариата в ряде капиталистических стран»[85]. Эта доктрина прекрасно сочеталась со сталинской «революцией сверху» внутри СССР. Вместе с тем эта доктрина сделала невозможным единый антифашистский фронт в Германии и облегчила приход к власти Гитлера.

Годы борьбы за власть в Кремле, успешного устранения всех соперников и драматичных поворотов в строительстве большевистского государства приучили Сталина к терпению и выдержке. Он научился не упускать возможностей, реагировать на резкие перемены ситуаций и уходить от ответственности за ошибки и провалы. По замечанию одного политолога, Сталин «старался сохранить свободу рук и не обнаруживать своих намерений до тех пор, пока не появится уверенность в решительной победе». Сталин прекрасно чувствовал властную конъюнктуру и добился абсолютной власти, объединяясь с одними коллегами, чтобы разбить других, что позволило ему в итоге уничтожить всякую оппозицию его единовластию. Логично заключить, что и во внешнеполитических делах Сталин был склонен действовать по тому же сценарию[86].

Сталин обладал неординарным, но крайне жестоким умом, сильным, но мрачным, мстительным и подозрительным – на грани параноидальности – характером. Это наложило мощный отпечаток на его восприятие мира. В отличие от многих большевиков, свободных от национальных предрассудков и уверенных в светлом коммунистическом будущем для всего человечества, он был одержим идеей власти, ненавидел все иностранное и утопил большевистские иллюзии в мрачном цинизме[87]. Для Сталина внешний мир, как и жизнь партии и страны, были источником опасностей до тех пор, пока он не мог их контролировать. Молотов рассказывал позднее, что они со Сталиным «ни на кого не надеялись – только на собственные силы»[88]. В воображаемом Сталиным мире никому нельзя было доверять, любое сотрудничество рано или поздно оказывалось игрой с нулевым результатом. Опора на собственную силу и применение этой силы были для него гораздо более надежными факторами в международных делах, чем дипломатия и государственные соглашения. В октябре 1947 года Сталин изложил эти взгляды с предельной, обнаженной ясностью на встрече с группой просоветски настроенных британских парламентариев, членов Лейбористской партии, которых он пригласил на свою дачу на Черноморском побережье. «В международных отношениях, – вещал Сталин своим гостям, – господствует не чувство жалости, а чувство собственной выгоды. Если какая-нибудь страна увидит, что она может захватить и покорить другую страну, то она это сделает. Если Америка или какая-нибудь другая страна увидит, что Англия находится в полной от нее зависимости, что у нее нет других возможностей, то она ее съест. Слабых не жалеют и не уважают. Считаются только с сильными»[89].

В 1930-е гг. геополитическое наследие царской России, исторической предшественницы СССР, стало еще одним очень важным источником, питавшим взгляды Сталина на международную политику[90]. Много и внимательно читая историческую литературу, Сталин уверовал, что он является продолжателем геополитического проекта, начатого русскими царями. Особенно ему нравилось читать о российской дипломатии и международных делах в канун и во время Первой мировой войны. Он изучал труды Евгения Тарле, Аркадия Ерусалимского и других советских историков, которые писали о европейской «реальной политике», о коалициях великих держав, а также о территориальных и колониальных завоеваниях. Когда партийный теоретический журнал «Большевик» собрался напечатать статью Фридриха Энгельса, в которой классик марксизма оценивал внешнюю политику царской России как угрозу всей Европе, Сталин написал Политбюро пространную записку, где встал на сторону царской России и критиковал Энгельса за его антирусскую позицию[91]. Во время празднования годовщины большевистской революции в 1937 году Сталин сказал, что русские цари «сделали одно хорошее дело – сколотили огромное государство до Камчатки. Мы получили в наследство это государство». Мысль о том, что Советский Союз является наследником великой Российской империи, дополнила список тех идей, на которые опирались сталинская внешняя политика и пропаганда внутри страны. Сталин даже нашел время для того, чтобы критиковать и редактировать конспекты школьных учебников по истории России, выстраивая их в соответствии с его изменившимися убеждениями. В 1945 году, вспоминал Хрущев, «Сталин считал, что он, как царь Александр после победы над Наполеоном, может диктовать свою волю всей Европе»[92].

С первых же месяцев прихода к власти в России Ленину и членам большевистской партии приходилось балансировать между революционными амбициями и государственными интересами. Отсюда берет начало советская «революционно-имперская парадигма», в которой марксистская идеология оправдывала внешнюю экспансию. Сталин сместил в этой парадигме центр. В 1920-е гг. большевики видели в Советском Союзе прежде всего оплот мировой революции. Сталин увидел в нем «социалистическую империю». Все свое внимание он сосредоточил на вопросах безопасности СССР и расширении его границ и сфер влияния. Однако для решения этих задач требовалось, чтобы в странах, граничащих с Советским Союзом, в конечном счете произошла смена власти и общественно-экономической системы[93].

Сталин был убежден, что международные отношения определяются конкуренцией капиталистических стран и нарастанием кризиса капиталистической системы, что переход к социализму в мировом масштабе неизбежен. Из этой главной установки проистекали еще два его убеждения. Во-первых, западные державы, по мнению Сталина, могли сговориться между собой против Советского Союза. Во-вторых, Сталин считал, что если проявлять осторожность и выдержку, то СССР под его руководством переиграет лидеров капиталистических стран и любую из их комбинаций. В самые тяжелые времена нацистского нашествия Сталину удавалось задавать тон в дипломатической игре между членами «Большой тройки». Он сразу поставил вопрос о признании союзными демократиями территориальных приобретений СССР, включая часть Финляндии, Прибалтику, Западную Белоруссию, Западную Украину и Молдову, которых добился в годы союза с Гитлером. В то же время Сталин не спешил излагать свои планы на бумаге и уточнять послевоенные границы советских амбиций и сфер безопасности, справедливо полагая, что чем дальше и чем больше будет у СССР сил и международного признания, тем больше с ним будут считаться его партнеры.

В октябре 1944 года, когда Черчилль, в ходе своих переговоров в Москве, сам предложил Сталину наметить «в процентах» сферы преобладающего влияния СССР и Великобритании на Балканах, советский вождь пошел на это без колебаний. Советско-британское «процентное соглашение» было моментом, когда революционно-имперская парадигма Сталина встретилась с «реальной политикой» Черчилля в благоприятных для Москвы обстоятельствах. Британский премьер, в преддверии советского военного вторжения на Балканы, стремился договориться о границах советской экспансии в регионе на предельно откровенном языке раздела сфер влияния. Сталин визировал «процентное соглашение», но в дальнейшем это не помешало ему полностью вытеснить Великобританию из Восточной Европы и Северных Балкан. Там, где была Красная армия, там устанавливались просоветские коммунистические режимы. В то же время в одном пункте Сталин пошел навстречу Черчиллю: советская армия не пришла на помощь коммунистам в Греции, и та осталась в британской сфере влияния[94].

Во время бесед с югославскими, болгарскими коммунистами и коммунистами других стран Сталин с удовольствием облачался в мантию «реалиста», чтобы преподать урок-другой своим младшим партнерам. В январе 1945 года кремлевский вождь поучал югославских коммунистов: «В свое время Ленин не мечтал о таком соотношении сил, которого мы добились в этой войне. Ленин считался с тем, что все будут наступать на нас, и хорошо, если какая-либо отдаленная страна, например Америка, будет нейтральной. А теперь получилось, что одна группа буржуазии пошла против нас, а другая – с нами»[95]. Несколькими днями позже Сталин повторил ту же мысль в присутствии тех же югославов и бывшего главы Коминтерна Георгия Димитрова. В записи Димитрова он дополнил эту мысль пророчеством, достойным верного ленинца: «Сегодня мы сражаемся в союзе с этой группой буржуазии против другой, а в будущем мы будем сражаться и против этой группы»[96].

Выдавая себя перед своими приверженцами за осторожного «реалиста», Сталин обозначал и пределы того, что советская армия сможет сделать для коммунистов в Центральной Европе и на Балканах. Когда Василь Коларов, болгарский коммунист, работавший вместе с Георгием Димитровым над созданием просоветской Болгарии, предложил присоединить прибрежную часть Греции к Болгарии, Сталин ответил на это отказом. Молотов вспоминал позже: «Невозможно было…Я посоветовался в ЦК [т. е. со Сталиным], мне сказали, что не надо, неподходящее время. Пришлось помолчать. А Коларов очень напирал на это»[97]. Примерно так же Сталин отреагировал на надежды греческих коммунистов на то, что Красная армия поможет им прийти к власти в Греции: «Они ошибались, считая, что Красная армия может дойти до Эгейского моря. Мы не можем этого сделать. Мы не можем послать наши войска в Грецию. Греки совершили глупость». В другом документе Сталин добавил: «Если бы Красная армия туда пошла, конечно, там картина была бы иная, но в Греции без флота ничего не сделаешь. Англичане удивились, когда увидели, что Красная армия в Грецию не пошла»[98]. Сталин предпочел в этом пункте соблюдать «процентное соглашение» с Черчиллем, согласно которому Греция оставалась целиком в сфере влияния Великобритании. Кремлевский вождь решил, что будет «глупой ошибкой» выступить против Великобритании в Греции, пока Советский Союз не закрепил за собой другие завоеванные им позиции. Существовали приоритетные задачи, для решения которых требовалась поддержка британского правительства или, по крайней мере, его нейтралитет. Сталину нежелательно было раньше времени ссориться с одной из держав, входивших в союзную ему «группу буржуазии». Подобная тактика «услуги за услугу» прекрасно себя оправдала: в течение месяцев, вплоть до своей отставки в августе 1945 года, Черчилль воздерживался от публичной критики Советского Союза за его нарушения ялтинских принципов в Румынии, Венгрии и Болгарии.

Весной 1945 года превосходство Сталина над его западными партнерами в ведении международных дел казалось несомненным. Советская армия, действуя совместно с югославскими, болгарскими и албанскими коммунистами, вихрем прошлась по Балканам. Много лет спустя Молотов с удовольствием вспоминал: «Тут-то они просчитались. Вот тут-то они не были марксистами, а мы ими были. Когда от них пол-Европы отошло, они очнулись. Вот тут Черчилль оказался, конечно, в очень глупом положении»[99]. Самомнение и амбиции Сталина достигли апогея. Советский народ и руководство страны еще праздновали окончание войны, а Сталин уже вовсю занимался строительством «социалистической империи».

Строительство империи

Нет сомнений, что Сталин любой ценой намеревался удержать Восточную Европу в советских тисках. Кремлевский вождь рассматривал территорию Восточной Европы и Балкан сквозь призму своих стратегических замыслов – как возможную буферную зону перед западными границами СССР. В XX в. силы Европы вторглись в Россию с Запада дважды – в ходе двух мировых войн. Учитывая это, сама география Европы предписывала кремлевскому руководству контроль над двумя стратегическими коридорами: один – через Польшу в Германию, в самое сердце Европы, другой – через Румынию, Венгрию и Болгарию на Балканы и в Австрию[100]. Вместе с тем речь шла не просто о геополитических планах. Беседы Сталина с зарубежными коммунистами раскрывают идеологическую подоплеку того, как он понимал безопасность. Сталин исходил из того, что страны Восточной Европы можно удержать в сфере влияния Москвы только в том случае, если в них со временем будет создан новый общественно-политический порядок по образу и подобию Советского Союза[101].

Для Сталина два аспекта советской политики в Восточной Европе – построение системы безопасности и установление там нового строя – являлись сторонами одной медали. Вопрос заключался в том, как добиться выполнения обеих задач в оптимальном режиме. Некоторые советские руководители, среди них Никита Хрущев, надеялись, что после войны вся Европа может стать коммунистической[102]. Сталину этого тоже хотелось, но он знал, что баланс сил для этого недостаточно выгоден. Он был убежден: пока американские и британские войска находятся в Западной Европе, у французских или итальянских коммунистов нет ни малейшей надежды на приход к власти. Кремлевский «реалист» был намерен как можно дольше сохранять сотрудничество в рамках «Большой тройки» и выжать из своих временных капиталистических союзников максимум возможных уступок. Оптимальным сценарием для Сталина было бы, если бы конфликт между СССР и западными союзниками из-за Восточной Европы не разразился слишком рано и не разрушил преждевременно сотрудничество великих держав.

Именно поэтому, как вспоминал Молотов, в феврале 1945 года на Ялтинской конференции Сталин придавал огромное значение «Декларации об освобожденной Европе». Рузвельт при разработке этого документа стремился учесть опасения американцев польского происхождения и других выходцев из Восточной Европы, критиковавших президента за сотрудничество со Сталиным. В Ялте Рузвельт продолжал считать, что США сможет добиться большего от Сталина, обращаясь с ним как с партнером, несмотря на репрессии советских властей в Восточной Европе. Кроме того, президент надеялся, что подпись Сталина на Декларации будет удерживать советские власти от явного насилия, особенно в Польше[103]. Сталин, со своей стороны, расценил подписание Декларации, как косвенное признание Рузвельтом права Советского Союза на зону влияния в Восточной Европе. Американский президент уже признал советские стратегические интересы на Дальнем Востоке. Молотов был обеспокоен тем, что американский проект декларации содержал формулировки, которые предполагали присутствие союзных представителей на территории стран, оккупированных Красной армией, а также демократическое самоопределение этих стран. Сталин ответил: «Ничего, ничего, поработайте. Мы можем выполнять потом по-своему. Дело в соотношении сил»[104]. Советский вождь рассчитывал, что сохранение сотрудничества с США не помешает, а, скорее, поможет ему в осуществлении его целей.

Советский Союз и его коммунистические соратники в Восточной Европе действовали по двум направлениям. Первое, широко афишируемое направление, – общественно-политические реформы, уничтожение традиционных имущих классов (многие представители этих классов уже бежали из стран, занятых советскими войсками, опасаясь репрессий и обвинений в сотрудничестве с нацистской Германией), раздача земель крестьянам, национализация промышленности, а также создание многопартийной парламентской системы. Все это в советском лексиконе получило название «народной демократии». Второе, негласное, направление – аресты и репрессии, подавление вооруженного подполья, деятельность советских органов безопасности и армейских структур по строительству институтов власти, которые позднее могли бы вытеснить многопартийную «народную демократию» и подготовить установление коммунистических режимов советского образца. В рамках второго направления советские агенты внедрялись в руководство служб безопасности, полиции и вооруженных сил, просоветские лица и коллаборационисты ставились на ключевые позиции в политических партиях. Одновременно политические активисты и журналисты, которые придерживались некоммунистических и антикоммунистических взглядов, всячески дискредитировались и устранялись из политической жизни, а позднее и ликвидировались физически[105].

Сталин намечал общие контуры этой политики и ее детали во время личных встреч и в шифрованной переписке с коммунистами Восточной Европы, а также через своих помощников. Ежедневный контроль над осуществлением политических предписаний был возложен на людей из сталинского окружения: Андрей Жданов действовал в Финляндии, Клемент Ворошилов – в Венгрии, и Андрей Вышинский – в Румынии. В партийном аппарате на них смотрели как на «проконсулов» в новых имперских владениях[106]. В Восточной Европе «проконсулам» и другим советским должностным лицам помогали советские военные власти, органы безопасности, а также коммунисты-экспатрианты, многие из них евреи, прибывшие в свои родные страны из Москвы в арьергарде Красной армии[107].

Всеобщая неразбериха, послевоенная разруха и разгул национализма, а также коллапс «старого порядка» в Восточной Европе помогли Сталину и советским властям достигать поставленных целей. С приходом советских войск в Венгрию, Румынию и Болгарию, невольных сателлитов нацистской Германии, в этих странах вырвались наружу давно зревшие там идейная борьба и социальные конфликты. В каждой из этих стран имелись острейшие этно-национальные проблемы, давние, иногда многовековые обиды на соседей. Многие в Польше и Чехословакии горели желанием избавиться от потенциально неблагонадежных национальных меньшинств, прежде всего от немцев[108]. Сталин умело использовал эти настроения в своих интересах. В своих беседах с политиками из Польши, Чехословакии, Болгарии и Югославии часто ссылался на угрозу, исходящую от Германии – «смертельного врага славянского мира». Он убеждал югославов, румын, болгар и поляков в том, что Советский Союз сочувствует их территориальным устремлениям и готов выступить арбитром в территориальных спорах. Он поддерживал политику этнических чисток в Восточной Европе, в результате которой со своих мест проживания было согнано 12 миллионов немцев и несколько миллионов венгров, поляков, и украинцев. Вплоть до декабря 1945 года Сталин подумывал о том, чтобы воспользоваться идеями панславизма и преобразовать Восточную Европу и Балканы в многонациональные конфедерации. Позднее советский вождь отказался от этого проекта. Причины этого отказа до сих пор до конца неясны. Возможно, Сталин посчитал, что ему будет легче иметь дело с малыми национальными государствами, чем с конфедерациями. Также, вероятно, сказалось растущее раздражение на Тито и югославских коммунистов, имевших свои амбиции на Балканах[109].

Решающим фактором для становления режимов «народной демократии» в Восточной Европе было присутствие там советских вооруженных сил и деятельность советских секретных служб. Польская Армия Крайова (АК) упорно сопротивлялась сталинским планам строительства просоветской Польши[110]. Во время Ялтинской конференции (и после нее), когда зашел спор по поводу будущего Польши, между СССР и западными союзниками вспыхнули первые искры раздора. В кулуарах конференции Черчилль заявлял, что учрежденное в Люблине просоветское правительство Польши «держится на советских штыках». И он был совершенно прав. Сразу же по окончании Ялтинской конференции генерал НКВД Иван Серов докладывал из Польши Сталину и Молотову о том, что польские коммунисты желают избавиться от главы польского правительства в изгнании Станислава Миколайчика. Сталин санкционировал арест шестнадцати руководителей Армии Крайовой, но Миколайчика приказал не трогать. Несмотря на предосторожность, западная реакция на аресты была очень резкой. Черчилль и Антони Иден выразили протест против «возмутительных» действий советских властей. Особенное неудовольствие Сталина вызвало то обстоятельство, что к британскому протесту присоединился Трумэн. Сталин, отвечая публично на эти обвинения, сослался на необходимость арестов, «чтобы обеспечить тылы Красной Армии». Аресты продолжились. К концу 1945 года 20 тысяч человек из польского подполья, значительная часть довоенных польских элит и государственных служащих, оказались в советских концлагерях[111].

Румыния также доставила немало проблем Москве. Политические элиты этой страны не скрывали своих антисоветских и антирусских настроений и открыто обращались за поддержкой к британцам и американцам. Премьер-министр Николае Радеску и руководители «исторических» партий – Национал-царанистской (крестьянской) и Национал-либеральной – не скрывали своего страха перед Советским Союзом. Румынские коммунисты, вернувшиеся в Бухарест из Москвы, где они находились в эмиграции, создали Национальный демократический фронт, куда вошли социал-демократы. При негласной поддержке советских властей они спровоцировали государственный переворот против Радеску, что в конце 1945 года поставило страну на грань гражданской войны. Сталин направил в Бухарест Вышинского, который в ультимативной форме потребовал от румынского короля Михая отставки Радеску и назначения премьер-министром просоветского деятеля Петру Гроза. Для убедительности ультиматума Сталин приказал двум дивизиям выдвинуться на позиции в окрестностях Бухареста. Союзные западные державы не стали вмешиваться. Однако представители США в Румынии, и среди них посланец государственного департамента США Бертон Берри и глава американской военной миссии Кортландт ван Ренслер Скайлер, пришли в ужас от советских репрессий. С этого момента они стали с гораздо большим сочувствием относиться к румынским страхам перед советской угрозой. Учитывая растущее недовольство Запада, Сталин решил пока оставить в покое короля Михая, так же как и руководителей обеих «исторических» партий. В то же время в соседней Болгарии, где давление созников было слабее, Сталин требовал нещадно преследовать и арестовывать всех, кто мешал советским ставленникам строить «народную демократию»[112].

К югу от Румынии, на Балканах, партнером Сталина и главным его союзником было коммунистическое руководство Югославии. В 1944–1945 гг. Сталин полагал, что идея создания конфедерации славянских народов, в которой ведущую роль возьмут на себя югославские коммунисты, станет хорошим тактическим ходом в построении просоветской Центральной Европы, к тому же отвлечет внимание западных держав от советских планов по преобразованию политических и социально-экономических режимов этих стран. Однако у победоносного командира югославских партизан, коммуниста Иосипа Броз Тито, имелись собственные далеко идущие планы. Он и другие югославские коммунисты требовали, чтобы Сталин поддержал их территориальные притязания к Италии, Австрии, Венгрии и Румынии. Они также рассчитывали на помощь Москвы в строительстве «великой Югославии», которая бы включала в себя Албанию и Болгарию. Какое-то время Сталин подавлял в себе раздражение, которое вызывали у него югославские амбиции. В январе 1945 года он предложил югославским коммунистам создать с Болгарией «двуединое государство по типу Австро-Венгрии»[113].

В мае 1945 года судьба итальянского города Триест и прилегающих к нему территорий Гориции-Градиски стала дополнительной больной темой в отношениях Советского Союза с Югославией. Италия и Югославия оспаривали эти земли еще с 1919 года. Югославские войска захватили Триест, но западные державы потребовали вернуть город Италии. Сталин не желал ссориться с союзниками и принудил югославов отвести войска, чтобы уладить этот вопрос с англо-американцами. Нехотя югославское руководство подчинилось Москве, однако Тито не смог сдержать чувства разочарования. В одной из публичных речей он сказал, что югославы не желают «служить разменной монетой» в «политике сфер влияния». Сталина это явно раздражало, но пока ему приходилось терпеть самостоятельность своего сателлита[114]. В течение всего 1946 года, пока шли тяжбы с западными державами по разработке мирных договоров с бывшими союзниками Германии, кремлевское руководство поддерживало территориальные претензии Югославии в Триесте[115]. Похоже, в этот период идея панславизма еще не выветрилась из умов советских руководителей. К тому же Италия, с точки зрения Сталина, бесповоротно отошла к западной сфере влияния, а Югославия заняла ключевое место на южном фланге советского периметра безопасности.

В Восточной Европе и на Балканах Сталин действовал, мало считаясь с западными союзниками и мог быть беспощадным. Тем не менее он взвешивал и рассчитывал свои шаги, делая тактические уступки, когда это требовалось, чтобы избежать преждевременного столкновения с западными державами и не поставить тем самым под угрозу достижение других важных внешнеполитических целей. Особенно важной среди этих целей была задача создания советского плацдарма в Германии (см. главу 3). Другой важнейшей целью была предстоящая война с Японией и утверждение советских позиций на Дальнем Востоке.

В течение нескольких месяцев после Ялтинской конференции у Сталина появилась великолепная возможность получить большие территориальные и геополитические приобретения с полного согласия США, как вознаграждение за вступление СССР в войну против Японии. В 1945 году Сталин и советские дипломаты считали, что Китай после войны будет целиком зависеть от США. В этой связи они намеревались расширить как можно больше сферу советского присутствия на севере этой страны, чтобы выстроить там геополитический противовес США – а возможно и возрожденной Японии. В частности, Сталин добивался включения китайской Маньчжурии в советский пояс безопасности на Дальнем Востоке[116]. 24 мая, на торжественном приеме в Кремле в честь Победы, Сталин сказал присутствующим: «Не забывайте, что хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте». Что означают эти слова на деле, Сталин продемонстрировал во время переговоров с правительством гоминьдановского Китая в Москве в июле – августе 1945 года[117]. Ялтинские соглашения с Рузвельтом и негласная поддержка американским президентом советских притязаний на Дальнем Востоке были подтверждены Трумэном, не менее заинтересованным в советской помощи в войне с Японией. Это дало Сталину громадную фору в дипломатической игре с Гоминьданом. День за днем Сталин наращивал давление на китайское правительство, добиваясь от него согласия рассматривать СССР в роли гаранта китайской безопасности против вероятной японской угрозы после войны. Когда в Москву для переговоров явился министр иностранных дел Китая (и родственник китайского диктатора) Сун Цзывэнь, Сталин без обиняков потребовал от него вернуть СССР базу Порт-Артур и КВЖД, а также отказаться от Монголии, которая была когда-то частью китайской империи. Эти требования, заключил кремлевский правитель, «объясняются необходимостью усиления наших стратегических позиций против Японии»[118].

У Сталина имелись мощные рычаги и в самом Китае, которые, как он прекрасно сознавал, должны были сделать Чан Кайши более сговорчивым. Кремль был единственным возможным посредником в китайской гражданской войне между Национальным правительством и Коммунистической партией Китая (КПК), которая контролировала северные китайские территории, прилегавшие к Монголии. У Советского Союза был еще один ресурс: уйгурское сепаратистское движение в Синьцзяне было создано на советские деньги и вооружено советским оружием. Во время переговоров в Москве Сталин предложил Китаю гарантию территориальной целостности, то есть возвращение суверенного контроля над Синьцзяном, если Чан Кайши подпишет договор на советских условиях. «Что касается коммунистов в Китае, – сказал Сталин Сун Цзывэню, – то мы их не поддерживаем и не собираемся поддерживать. Мы считаем, что в Китае есть только одно правительство. Мы хотим честных отношений с Китаем и объединенными нациями»[119].

Руководство Гоминьдана упорно противилось давлению Кремля, особенно в вопросе о признании независимости Монголии, которая с 1921 года находилась под советским протекторатом. Однако выбора у Чан Кайши и его министра иностранных дел не было. Им было известно, что через три месяца после окончания военных действий в Европе, по договоренности между СССР и США, планируется вторжение Красной армии в Маньчжурию. Они опасались, что в этом случае Советский Союз передаст власть в Маньчжурии в руки КПК. 14 августа 1945 года гоминьдановское руководство Китая подписало Договор о дружбе и союзе с СССР. Поначалу казалось, что Сталин держит свои обещания: Мао Цзэдун вынужден был подчиниться директиве из Москвы и вступить в переговоры с Гоминьданом об условиях перемирия в многолетней гражданской войне. Впоследствии Мао утверждал, что Сталин его предал и сорвал его революционные планы. Однако в тот момент он вынужден был признать, что в действиях Сталина присутствовала определенная логика: США поддерживали Гоминьдан, и вмешательство СССР на стороне КПК означало бы разрыв американо-советского партнерства. Пока же, хотя американцы и видели, как давит Сталин на их китайского союзника, у них не было интереса вступаться за Чан Кайши[120].

Весомое участие Советского Союза в Ялтинской и Потсдамской конференциях, во время которых члены «Большой тройки» совместно вырабатывали решения о послевоенном устройстве Европы и Дальнего Востока, не только сделало необратимым предстоящее вторжение СССР на территорию Маньчжурии, но и дало Москве основание заявлять о своих особых правах в этом регионе. Трумэн не имел возможности открыто возражать против советского влияния в Монголии и Маньчжурии, и лишь призывал к соблюдению там американских принципов «открытых дверей» для торговли и бизнеса. Гарриман неофициально уговаривал Сун Цзывэня не поддаваться давлению Сталина, но даже ему пришлось признать, что китайцам «никогда не удастся достичь соглашения на более благоприятных условиях со Сталиным». В итоге Сталин вырвал у Гоминьдана уступки, которые даже выходили за рамки того, что было обговорено с Рузвельтом в Ялте и до нее[121].

Далеко идущие планы вынашивались Сталиным и в отношении Японии. В ночь с 26 на 27 июня 1945 года Сталин собрал членов Политбюро и высших военачальников, чтобы обсудить с ними военные действия против Японии. Маршал Кирилл Мерецков и Никита Хрущев защищали план высадки советских войск на севере Хоккайдо, самого северного из основных японских островов. Против этого предложения выступил Молотов, доказывая, что подобная операция будет в глазах США грубым нарушением достигнутых в Ялте соглашений. Маршал Георгий Жуков назвал предложение о высадке десанта на Хоккайдо авантюрой. На вопрос Сталина, сколько потребуется войск, Жуков доложил: четыре полнокровные войсковые армии. Сталин закрыл совещание, и будущее показало, что он склонялся к осуществлению этого замысла. Он считал, что занятие Красной армией северной части Японии может позволить Советскому Союзу играть роль оккупационной державы в этой стране и, следовательно, повлиять на ее будущее. В глобальных планах Сталина контроль над Японией и недопущение ее ремилитаризации в будущем был такой же ключевой задачей, как и контроль над Германией[122].

27 июня 1945 года в газете «Правда» появилось сообщение о том, что Сталину присвоено высшее воинское звание – Генералиссимус Советского Союза. Вождь советских народов достиг пика величия и мирового признания. Спустя три недели открылась Потсдамская конференция, которая подтвердила основные положения Ялтинских соглашений о сотрудничестве, достигнутых между тремя великими державами. Формат «Большой тройки» был очень благоприятен для сталинской дипломатии и осуществления его замыслов. С первых дней работы конференции в Потсдаме делегация Великобритании, которой вначале руководил Черчилль (затем, после его поражения на выборах, эту работу продолжили новый премьер-министр, лидер партии лейбористов Клемент Эттли и министр иностранных дел Эрнст Бевин), последовательно выступала против советской делегации по всем основным пунктам обсуждения. В частности, британские руководители подвергли острой критике действия советских властей в Польше, а также отвергли претензии СССР на долю репараций в виде промышленного оборудования из Рурской области. Советники Трумэна, в числе которых был американский посол в Москве Аверелл Гарриман, склоняли президента и его нового госсекретаря Джеймса Бирнса, поддержать жесткую линию Великобритании. Однако Трумэн все еще нуждался в СССР в качестве союзника в войне против Японии, и он не спешил идти на поводу у англичан. Более того, Трумэн и Бирнс с пониманием отнеслись к требованию Сталина участвовать в распределении репараций из западных зон оккупации Германии и согласились с советским предложением создать единую союзную комиссию по управлению Германией. Реагируя на тревожные новости о произволе советских властей и их союзников в Восточной Европе и на Балканах, Трумэн внес было предложение назначить союзную комиссию для наблюдения за ходом выборов в Румынии, Болгарии, Венгрии, Греции и других странах. Сталин на это возразил, что американцы исключили Советский Союз из союзно-контрольной комиссии по Италии, после чего Трумэн быстро свернул обсуждение этой темы. После окончания Потсдамской конференции Молотов сообщил Димитрову, что «основные решения конференции были в нашу пользу». Западные державы, добавил он, подтвердили, что Балканы останутся в зоне влияния СССР[123].

Удар молнии

6 августа 1945 года первая атомная бомба, созданная в США, уничтожила Хиросиму; через три дня другая бомба испепелила Нагасаки. Ведущий советский физик-ядерщик Юлий Харитон вспоминал, что в Москве эти шаги расценили как «атомный шантаж против СССР, угрозу новой, еще более ужасной и разрушительной войны»[124]. От послевоенной эйфории в советских верхах не осталось и следа. На ее место вновь пришла гнетущая неопределенность. Английский журналист Александр Верт вспоминал, как многие советские руководители говорили ему, что победа над Германией, давшаяся СССР с таким трудом, теперь, можно считать, «пошла прахом»[125].

20 августа 1945 года для руководства атомным проектом Генералиссимус Сталин создал Специальный комитет с чрезвычайными полномочиями, заявив, что создание собственного атомного оружия – это дело, которое должна поднять вся партия. Состав Специального комитета был впечатляющим. В него вошли Л. П. Берия (председатель); секретарь ЦК КПСС Г. М. Маленков; председатель Госплана Н. А. Вознесенский; нарком (министр) сельскохозяйственного машиностроения Б. Л. Ванников; два замнаркома внутренних дел – А. П. Завенягин и В. А. Махнев; а также физики-ядерщики И. В. Курчатов и П. Л. Капица. При Спецкомитете был создан Технический совет, который включал в себя научные комиссии по изучению атомной энергии, а при Совете народных комиссаров СССР – Первое главное управление (ПГУ). По замыслу Сталина, атомный проект стал первоочередным для Советского Союза, и отвечать за его осуществление будет вся партийно-государственная номенклатура, как она отвечала в 1930-е гг. за коллективизацию и индустриализацию. Атомный проект стал первым проектом, потребовавшим тотальной мобилизации всех ресурсов страны в послевоенное время. Советская атомная бомба создавалась в обстановке повышенной секретности и ее цена не известна до сих пор. Но косвенные данные говорят о том, что атомный проект оказался невероятно дорогостоящим. Руководителям военной промышленности, таким как Дмитрий Устинов, Вячеслав Малышев, Борис Ванников, Михаил Первухин, и еще сотням других, пришлось вернуться к тому образу жизни, который они вели во время войны против Германии – без сна и отдыха. Многие участники проекта позже сравнивали свою работу с боями на фронтах Великой Отечественной войны. Как вспоминал один из очевидцев, «работы приняли грандиозный, сумасшедший размах». Вскоре были запущены еще два грандиозных оборонных проекта: по созданию ракетной техники и по строительству системы противовоздушной обороны[126].

Среди американских историков до сих пор ведутся споры о мотивах, побудивших Трумэна принять решение сбросить атомные бомбы на японские города. Ряд ученых соглашаются с оценкой, что Трумэн сделал это не столько для того, чтобы выиграть войну и сократить американские потери, сколько для того, чтобы поставить на место Советский Союз[127]. Как бы там ни было, атомная бомбардировка произвела неизгладимое впечатление на советское руководство. Все тревожные сигналы, поступавшие до сих пор в Кремль из-за океана, обрели теперь отчетливые контуры реальной угрозы. Соединенные Штаты все еще оставались союзником СССР, но кто мог гарантировать, что в ближайшем будущем они не станут опять его противником? Внезапный рассвет ядерной эры, наступивший в самый разгар советского триумфа, усугубил состояние неопределенности, царившее в умах советских людей. В советском руководстве и среди должностных лиц установился своего рода заговор молчания по поводу атомной бомбы, прежде всего в общении с иностранцами. В декабре 1945 г. Литвинов писал Молотову: «Я всегда считал и считаю, что, поскольку разговоры об атомной бомбе полезных нам результатов дать не могут, нам выгоднее всего проявлять полное безразличие к этой теме, не говорить и не писать о ней, пока нас не спрашивают»[128].

Хиросима заставила советских руководителей сомкнуть ряды вокруг вождя, пытаясь скрыть за фасадом показной бравады тревогу о будущем. Власть Сталина покоилась на революционных мифах и страхе большого террора, но также и на мистическом авторитете, который он один умел внушить советским бюрократам, военным и миллионам простых советских людей. Только Сталин мог защитить страну от новой угрозы извне. Правящая верхушка также надеялась, что под руководством Сталина Советский Союз не упустит плоды своей великой победы и сможет построить завоеванную жизнями миллионов «социалистическую империю». Что касается простых советских людей, обескровленных многолетней бойней и измученных нищетой и лишениями послевоенной мирной жизни, то им оставалось лишь верить в безграничную мудрость кремлевского вождя и молитвенно заклинать: «Лишь бы не было войны».

Глава 2
Сталин на пути к холодной войне, 1945–1948

Я считаю верхом наглости англичан и американцев,

считающих себя нашими союзниками, то, что они не захотели заслушать нас, как следует… Это говорит о том, что у них отсутствует элементарное чувство уважения к своему союзнику.

И. Сталин – В. Молотову, сентябрь 1945 г.

Не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду.

Ох, и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет.

Наш престиж падает, жутко просто.

За Советским Союзом никто не пойдет.

Из беседы советских генералов

В. Гордова и Ф. Рыбальченко,

Москва, декабрь 1946 г.

18 июня 1946 года корреспондент Си-би-эс Ричард Хоттлет брал интервью у Максима Литвинова в его московской квартире. Американец был поражен откровениями старого большевика, бывшего наркома иностранных дел СССР. Хоттлет тщательно записал все, что он услышал, и вскоре эти записи через посольство США были доставлены в Вашингтон, где с ними ознакомился Трумэн и высшие чиновники Госдепартамента. Кремлевское руководство, по словам Литвинова, следует отжившей концепции безопасности – за счет расширения контролируемой территории. Бывший нарком опасался, что это приведет СССР к столкновению с западными державами, к вооруженному противостоянию на грани войны[129].

Решения Ялтинской и Потсдамской конференций Большой тройки не только подтвердили границы советской сферы влияния в Восточной Европе и советское военное присутствие в Германии, но и придали законную силу советской экспансии на Дальнем Востоке, в Маньчжурии. Несмотря на растущее напряжение между западными державами и Советским Союзом, формат переговоров «Большой тройки» осенью 1945 года еще оставлял руководству Кремля надежды на возможность получения репараций из западных зон Германии, на американские займы и расширение торговых отношений. Однако одновременно с продолжением переговоров с союзниками Сталин перешел в ряде случаев границы ялтинско-потсдамских договоренностей, действуя в одностороннем порядке и испытывая на прочность терпение западных держав. Пессимизм Литвинова был оправдан: поведение Кремля вело мир к новому конфликту. Почему Сталин остановил свой выбор на «отжившей концепции безопасности»? Какими расчетами и мотивами он руководствовался? Был ли этот выбор неминуем, предопределен его идеологическим мировоззрением, потребностями его жестокого режима?

Против «атомной дипломатии» США

Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки опрокинула расчеты Сталина. Стало ясно, что США могут достичь победы над Японией без полномасштабной советской помощи. Опасаясь, что Япония может капитулировать до того, как СССР вступит в войну, Сталин отдал приказ советской армии ускорить нападение на Квантунскую армию Маньчжурии; атака началась на несколько дней раньше назначенного срока. Советские войска спешили: им надо было занять Маньчжурию и все острова Курильской гряды, включая «спорные» и по сей день Кунашир и Итуруп. Но именно советское вторжение привело к тому, что война на Тихом океане закончилась быстрее, чем хотелось бы кремлевскому вождю. Император Японии и его окружение опасались советской оккупации и поспешили принять американские условия капитуляции[130]. Эта поспешная капитуляция перечеркнула план Сталина оккупировать северную часть Японии. Уже после новости о капитуляции, 19 августа, Сталин направил письмо Трумэну, где просил его признать советскую оккупацию всей гряды Курильских островов. Он также просил «включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам северную половину острова Хоккайдо». Ссылаясь на историю японской оккупации Дальнего Востока в 1919–1921 гг., Сталин писал: «Русское общественное мнение было бы серьезно обижено, если бы русские войска не имели района оккупации в какой-либо части собственно японской территории». Трумэн признал за Советским Союзом право на Курилы, но решительно отказал Сталину в оккупации Японии. 22 августа генералиссимус был вынужден отдать приказ отменить высадку советских войск на Хоккайдо. Американские войска оккупировали всю Японию, и генерал Дуглас Макартур, убежденный противник сотрудничества с «Советами», фактически стал ее единоличным правителем[131].

Завершение войны на Дальнем Востоке, как и в Европе, обнажило разногласия между СССР и США по поводу устройства послевоенного мира. Вслед за Трумэном и Макартуром Госдепартамент США начал проявлять большую жесткость в отношении Москвы. Американские представители в Румынии и Болгарии получили указания от госсекретаря США Джеймса Бирнса, предписывающие им совместно с англичанами оказывать поддержку оппозиционным силам и протестовать против грубых нарушений «Декларации об освобожденной Европе» со стороны СССР. 20–21 августа американские и британские дипломаты поставили в известность короля Румынии, регента Болгарии и советских членов союзных контрольных комиссий в этих странах о том, что они не намерены признавать новые просоветские правительства в Бухаресте и Софии до тех пор, пока туда не войдут кандидаты от довоенных правящих партий. Это был первый случай, когда США и Великобритания выступили единым фронтом, настаивая на буквальном исполнении положений Декларации о совместных действиях трех союзных правительств в оккупированных странах. Получалось, что западные державы отнюдь не признали за Советским Союзом свободу действий на Балканском полуострове. На территориях, занятых советскими войсками, такое развитие событий возродило у местных элит надежды на помощь Запада и усложнило реализацию советских планов. От Латвии до Болгарии поползли слухи о том, что неизбежна война между США и СССР, что американцы сбросят на Сталина атомную бомбу и заставят его убраться из оккупированных европейских стран. Министр иностранных дел Болгарии, к большому неудовольствию коммунистов, объявил о том, что выборы в этой стране будут отложены до тех пор, пока не будут созданы условия для наблюдения за ними Союзной контрольной комиссии, состоящей из представителей всех трех великих держав. «Возмутительно! Капитулянтское поведение», – записал в своем дневнике Георгий Димитров. Советские источники в Софии сообщали Москве о сильном согласованном давлении со стороны англичан и американцев[132].

Озабоченность советских властей усиливало то обстоятельство, что Бирнс и британский министр иностранных дел Эрнст Бевин теперь действовали заодно, точно так же, как весной 1945 года Трумэн и Черчилль выступили по польскому вопросу. Сталин немедленно дал указание генералу Сергею Бирюзову, начальнику советских вооруженных сил в Болгарии: «Никаких уступок [западному давлению]. Никаких изменений в составе правительства». Вызванным срочно в Москву Димитрову, Коларову и Трайчо Костову Сталин выговаривал: «Вы перетрусили…перепугались и смутились. Никто не требовал от вас изменения состава правительства. Отсрочили выборы, ну и поставьте точку на этом». Вождь требовал от болгар поддерживать «нормальные отношения с Англией и Америкой» и стараться организовать карманную оппозицию, чтобы у Запада не было повода возмущаться. Сталин с презрением отзывался о правительстве лейбористов. Бевин, говорил он в узком кругу, «мясник, грубый, самоуверенный, малокультурный. А Эттли не имеет никаких особых качеств вождя. Дураки получили власть в большой стране и не знают, что делать с ней. Они эмпирики… своего плана по внешней политике не имеют»[133].

Тем не менее в глазах Сталина события на Балканах, а также в Японии могли, в случае советских уступок, стать началом политического контрнаступления Запада, особенно учитывая изменение мирового соотношения сил после Хиросимы. Многие из тех, кто входил в ближайшее окружение Сталина, а также представители военных и научных кругов, думали примерно так же. Это ощущение сходно с теми выводами, к которым много лет спустя пришли видные американские историки: американская дипломатия после Хиросимы приняла характер «атомной дипломатии» – США использовали монополию на атомное оружие как веский аргумент давления на СССР[134].

11 сентября в Лондоне открылась первая конференция министров иностранных дел держав-победительниц. Эта встреча стала, по выражению русского историка Владимира Печатнова, «первой серьезной пробой сил» в послевоенной дипломатической игре внутри «Большой тройки». Сталин неотступно следил за ходом переговоров, находясь на отдыхе на правительственной даче на Черном море. Он дал указание Молотову отстаивать Ялтинские соглашения, которые, по его мнению, закрепили принципы взаимного невмешательства великих держав в сферы влияния друг друга. Ожидая, что англо-американцы будут требовать уступок в отношении Румынии и Болгарии, Сталин писал Молотову шифротелеграммой: «Румыны чувствуют себя хорошо, будут держаться крепко и по всем данным махинации союзников будут разбиты. Необходимо, чтобы ты также держался крепко и никаких уступок союзникам насчет Румынии не делал». Вождь указывал Молотову на прецедент с оккупацией Италии, где западные союзники действовали без консультаций с Советским Союзом. Если западные державы будут упорствовать по Балканам, то Москва не подпишет мирный договор с Италией. Сталин рассуждал: «Может получиться то, что союзники могут заключить мирный договор с Италией и без нас. Ну, что же? Тогда у нас будет прецедент. Мы будем иметь возможность в свою очередь заключить мирный договор с нашими сателлитами без союзников. Если такой поворот дела приведет к тому, что данная сессия Совета министров окажется без совместных решений по главным вопросам, нам не следует опасаться и такого исхода»[135].

В первые же дни конференции Бирнс предложил пригласить Францию и Китай для обсуждения мирных договоров со странами – сателлитами Германии – Финляндией, Венгрией, Румынией и Болгарией. Молотов дал на это свое согласие, не запросив мнения Сталина. Он не придал значения этому предложению, полагая, что американцы просто хотят повысить статус постоянных членов Совета Безопасности ООН в мирных переговорах. Однако Сталин рассматривал любое начинание западных политиков как часть их коварного замысла, направленного на подрыв концепции особых сфер влияния – концепции, которая была легализована, по его мнению, Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями. Промашка Молотова привела его в ярость. Он приказал своему недальновидному наркому отозвать свое согласие на участие Китая и Франции в обсуждении договоров. Молотов признал, что совершил «крупное упущение», и немедленно выполнил сталинский приказ. В результате конференция застряла на обсуждении процедурного вопроса. Этот эпизод был поворотным и в отношении Сталина к Молотову: отныне он не мог избавится от подозрения, что его старый товарищ расслабился, утратил прежнюю закалку[136].

Даже если у Бирнса было намерение сыграть в Лондоне в «атомную дипломатию», он вовсе не желал стать в глазах общественности виновником срыва совещания. В США были еще велики надежды на послевоенное сотрудничество великих держав. 20 сентября американский госсекретарь предпринял попытку спасти конференцию, предложив Молотову заключить договор между США и СССР о демилитаризации Германии на срок от двадцати до двадцати пяти лет. В своем послании Сталину Молотов рекомендовал принять предложение Бирнса, «если американцы более или менее пойдут нам навстречу по балканским странам». Однако Сталин не собирался выводить советские войска из Германии и не верил в обещания американцев[137]. Кремлевский правитель объяснил Молотову и другим соратникам в Политбюро, что предложение Бирнса преследует четыре цели: «…первое – отвлечь наше внимание от Дальнего Востока, где Америка ведет себя как завтрашний друг Японии, и тем самым создать впечатление, что на Дальнем Востоке все благополучно; второе – получить от СССР формальное согласие на то, чтобы США играли в делах Европы такую же роль, как СССР, с тем, чтобы потом в блоке с Англией США взять в свои руки судьбу Европы; третье – обесценить пакты о союзе, которые уже заключены СССР с европейскими государствами; четвертое – сделать беспредметными всякие будущие пакты СССР о союзе с Румынией, Финляндией и т. д.»[138].

Сталинские разъяснения прекрасно отражают суть его мышления. Ощущение вечной угрозы и происков врагов соседствует здесь с расчетом на советскую гегемонию в Европе после ухода оттуда американских войск. В ответ на предложение Бирнса по Германии Сталин велел Молотову предложить американцам рассмотреть вопрос о создании Союзной контрольной комиссии по Японии, наподобие той, что была учреждена в Германии. Монопольная оккупация Японии американцами представляла, в глазах Сталина, не меньшую угрозу интересам СССР, чем американская атомная монополия. Когда Бирнс, поддержанный Бевином, отказался даже обсуждать встречное предложение СССР по Японии (направленное на ограничение монополии Макартура), Сталин был взбешен. В телеграмме Молотову он писал: «Я считаю верхом наглости англичан и американцев, считающих себя нашими союзниками, то, что они не захотели заслушать нас, как следует, по вопросу о Контрольном Совете в Японии. Один из союзников – СССР заявляет, что он недоволен положением в Японии, а люди, называющие себя нашими союзниками, отказываются обсудить наше заявление. Это говорит о том, что у них отсутствует элементарное чувство уважения к своему союзнику»[139].

Сталин был все еще заинтересован в сотрудничестве с США и старался избегать каких-либо знаков неуважения к Трумэну[140]. Эта сдержанность, однако, не распространялась на Бирнса, который и был, по мнению Сталина, творцом «атомной дипломатии». 27 сентября Сталин дал указание Молотову демонстрировать «полную непреклонность» и не думать ни о каких уступках Соединенным Штатам, пока американцы не согласятся вернуться к формату «Большой тройки». Он писал Молотову: «Союзники нажимают на тебя для того, чтобы сломить у тебя волю и заставить пойти на уступки». Вождь резюмировал: «Возможно и то, что совещание Совета кончится ничем, короче говоря – провалом. Нам и здесь нечего горевать. Провал конференции будет означать провал Бирнса, по поводу чего нам горевать не приходится»[141]. Молотов все еще сохранял надежду, что после нескольких дней жесткого торга американцы предложат компромиссные решения, которые всех устроят[142]. Однако Сталин не хотел компромиссов. Его тактика заключалась в том, чтобы блокировать конференцию. В результате международный форум завершился 2 октября, так и не выйдя из тупика.

Первоначально тактика Сталина принесла ему желаемый результат. Бирнс был действительно огорчен тем, что его международный дебют закончился провалом, и ему не удалось достичь соглашения с СССР. Его решимости противостоять советским проискам в Центральной Европе заметно поубавилось. Бирнс поручил американскому послу в Москве Авереллу Гарриману лично встретиться со Сталиным и найти выход из создавшегося тупика. Соратники Сталина в Кремле считали, что Гарриман должен подождать до возвращения вождя с отдыха, но сам Сталин понял, что американцы пошли на попятную. 24–25 октября вождь любезно принял Гарримана на своей черноморской даче в Гаграх. Во время этой встречи Гарриман заметил, что Сталин «все еще раздражен тем, что мы отказались дать разрешение на высадку советских войск на Хоккайдо». Советский руководитель пожаловался на то, что генерал Дуглас Макартур самостоятельно принимает решения, не считая нужным оповещать о них Москву. Он заявил, что Советский Союз не согласен играть роль «американского сателлита на Тихом океане». Видимо, размышлял вслух Сталин, Советскому Союзу следует устраниться и предоставить возможность американцам делать то, что они хотят. Лично он, Сталин, никогда не одобрял политику изоляционизма, но «видимо, теперь Советскому Союзу следует следовать этим курсом»[143].

Вернувшись в Москву, Гарриман сообщил в Вашингтон, что Сталин «к любым нашим действиям относится с крайней подозрительностью». Вместе с тем американский посол еще не считал Восточную Европу потерянной для США. По его мнению, этот регион еще можно было сохранить открытым для американских торгово-экономических интересов и культурного влияния[144]. Гарриман не осознавал, что для Сталина этот вопрос был уже решен – англосаксам не место ни в Восточной Европе, ни на Балканах. 14 ноября, принимая польских коммунистов на той же даче в Гаграх, Сталин сказал, что они должны «отвергнуть политику открытых дверей», которую навязывают им американцы. Он предупредил своих гостей о том, что англо-американцы стремятся «оторвать от СССР его союзников – Польшу, Румынию, Югославию и Болгарию»[145].

Хоть Сталин и решил закрыть Восточную Европу для западного влияния, это вовсе не означало, что он отказался от дипломатической игры с западными державами, в особенности с США. Бирнс вдруг стал для него излюбленным партнером. Решающим фактором в смене сталинского отношения к Бирнсу было то, что госсекретарь уступил требованию Советского Союза исключить Францию и Китай из процесса обсуждения условий мирных договоров в Европе. В своей телеграмме от 9 декабря, отправленной с Черноморского побережья в Кремль «квартету» из членов Политбюро, отвечающих за внешнюю политику (Молотов, Берия, Маленков и Микоян), Сталин писал: «Мы выиграли борьбу по вопросам, обсуждавшимся в Лондоне, благодаря нашей стойкости», заставив Соединенные Штаты и Великобританию отступить по вопросу об ООН и на Балканах. На этот раз он лишь пожурил Молотова за то, что тот поддался давлению и угрозам со стороны Соединенных Штатов. «Очевидно, что, имея дело с такими партнерами, как США и Англия, мы не можем добиться чего-либо серьезного, если начнем поддаваться запугиваниям, если проявим колебания. Чтобы добиться чего-либо от таких партнеров, нужно вооружиться политикой стойкости и выдержки»[146]. Вождь продемонстрировал своему ближнему окружению, что и после войны оно нуждается в его повседневном контроле и жестком руководстве.

В декабре Бирнс приехал на встречу министров иностранных дел «Большой тройки» в Москву, и Сталин принял его как почетного гостя. Правда, американцы так и не пошли навстречу советским требованиям о создании Союзной контрольной комиссии в Японии, однако Сталин, видимо, надеялся, что в сотрудничестве с Бирнсом советская дипломатия сможет добиться благоприятных результатов в вопросе о германских репарациях, а также в обсуждении мирных договоров с Германией и ее бывшими сателлитами. Бирнс не пытался разыгрывать атомную карту, не действовал в тандеме с англичанами и даже не поднял скользкую тему о советских действиях по расколу Ирана, которые уже тогда была предметом озабоченности в Лондоне и Вашингтоне. В общем, обе стороны вели переговоры в духе взаимных уступок и компромиссов. Сталин расценил это как еще один выигрыш и закрепление договоренности о разделении сфер влияния в мире[147].

Кроме того, Бирнс согласился признать правительства Болгарии и Румынии, образованные под сильным советским давлением. Советская сторона лишь должна была внести косметические изменения в составе этих правительств и заверить, что будет уважать политические свободы и права оппозиции. Сталин тут же вызвал к себе из Софии Георгия Димитрова, направленного туда в качестве «руки Москвы», и велел ему подобрать «пару представителей из оппозиции» и дать им «незначительные портфели» в правительстве Болгарии. Болгарские оппозиционеры пришли в отчаяние. Но Бирнс был доволен, а Гарриман отмечал, что с преодолением балканского кризиса «русских как будто подменили, и в дальнейшем не составляло труда работать с ними по многим другим мировым проблемам»[148].

Сталинская политика «увязки» между вопросом о Балканах и остальными договоренностями великих держав сработала вполне успешно. 7 января 1946 года Сталин поделился своим победным настроением с руководителями Компартии Болгарии: «Ваша оппозиция может убираться к черту. Она бойкотировала эти выборы. Три великие державы признали эти выборы. Разве это не ясно из решений Московского совещания о Болгарии?» «Этого наглеца [Николу] Петкова», лидера болгарской оппозиции, как считал Сталин, «надо поставить на место так, как поставили румынского короля». И пусть ответственность за это падет на СССР. «Вас могут обвинить в срыве Московских решений, а нас не могут, не посмеют. Главное в том, чтобы разложить оппозицию»[149]. Сталинские методы ведения дел на Балканах не изменились и после того, как 5 марта 1946 года Черчилль произнес свою знаменитую речь в Фултоне, штат Миссури, в которой он предостерег Соединенные Штаты о том, что вся Восточная Европа оказалась за «железным занавесом», под усиливающимся господством Москвы. Призыв Черчилля создать американо-британский союз для сдерживания СССР вызвал замешательство среди руководителей компартий восточноевропейских стран, в том числе у болгарских коммунистов. Узнав об этих колебаниях, Сталин только усилил давление. Он упрекнул Димитрова в излишней осторожности и приказал ему немедленно покончить с болгарской оппозицией[150].

Были и другие европейские страны в советской зоне влияния, с которыми Сталин вел себя деликатнее. Финляндии, несмотря на опасное соседство и общие границы с СССР, удалось избежать оккупации и последующей советизации. На встрече с финской делегацией в октябре 1945 года Сталин назвал политику СССР по отношению к Финляндии «великодушием по расчету». Он сказал: «Если мы будем обращаться с соседями хорошо, они ответят нам тем же». Расчетливое «великодушие» в отношении финнов, однако, имело четкие пределы: Андрей Жданов, назначенный главой Союзной контрольной комиссии по Финляндии, следил, чтобы эта страна заплатила СССР наложенные на нее военные репарации, в основном лесом и другим сырьем, до последней тонны[151]. С тем же «расчетом» Сталин делал вид, что Советский Союз учитывает обеспокоенность Великобритании и США ростом давления на оппозиционные группы в Польше. В мае 1946 года Сталин советовал польским коммунистам и представителям других просоветских партий, приехавшим на консультацию в Москву, действовать аккуратнее, не нарушая Ялтинских и Потсдамских соглашений. Он велел им не трогать лидера польской Крестьянской партии Станислава Миколайчика, хоть сам и считал, что тот делает «то, что ему прикажет английское правительство, волю которого он выполняет». Когда поляки упомянули о том, что Фултонская речь Черчилля вдохновила оппозицию, которая теперь ждет, что западные державы придут их «освобождать», Сталин заявил, что Соединенные Штаты и Великобритания не готовы к разрыву с СССР. «Они пугают и будут пугать, но если не дать запугать себя, то пошумят, пошумят и успокоятся». В заключение он заверил польских лидеров, опасавшихся, что Запад не признает новых границ Польши с Германией: «Англичане и американцы не смогут нарушить решение о западных землях Польши, поскольку с этим не согласится Советский Союз. Должно быть единство трех великих держав»[152].

Сталинское противостояние американской «атомной дипломатии» не ограничивалось Юго-Восточной Европой и северными Балканами – оно распространилось и на Дальний Восток. В октябре Кремль повел жесткую линию в отношениях с Гоминьданом и начал посылать обнадеживающие сигналы китайским коммунистам, готовым к войне против «буржуазного» национального правительства. Китайские историки связывают эту тактическую перемену в поведении кремлевского руководства с отказом Соединенных Штатов признать роль Советского Союза в делах Японии во время конференции министров иностранных дел в Лондоне[153]. Однако не только «атомная дипломатия» Бирнса подвигла Сталина на подобный шаг. В конце сентября Сталину доложили о том, что в Маньчжурии для оказания помощи Гоминьдану высаживаются американские морские пехотинцы[154]. По всей видимости, вождь увидел в этом угрозу изменения баланса сил на Дальнем Востоке в пользу американцев, что в дальнейшем грозило советским планам в Маньчжурии. Советские власти начали наращивать помощь оружием Народно-освободительной армии Китая (НОАК) в Маньчжурии. Сталин рассчитывал, что усиление китайских коммунистов на севере и востоке Китая станет хорошим противовесом американскому влиянию – и уроком Чан Кайши. Советский вождь знал, что согласно международным договоренностям советским войскам вскоре придется оставить Маньчжурию. По этой причине советские войска ускоренными темпами демонтировали и увозили из этого региона большое количество построенных здесь Японией промышленных предприятий.

В конце ноября 1945 года Трумэн направил прославленного военачальника, генерала Джорджа Маршалла с дипломатической миссией в Китай, чтобы разведать обстановку. Прибытие американского генерала в Китай совпало по времени с потеплением отношения Сталина к Бирнсу и ослаблением «курса стойкости и выдержки». Советские представители в Маньчжурии возобновили сотрудничество с местным руководством Гоминьдана и запретили китайским коммунистам захватывать крупные города. На Дальнем Востоке, как и в Европе, Сталин давал понять американцам, что он готов, как и прежде, сотрудничать в духе Ялты и Потсдама.

Глава Китайской Республики Чан Кайши понимал, что в руках Сталина остаются большие рычаги в борьбе за Северный Китай, включая Монголию, сепаратистов в Синцзяне и, главное, китайских коммунистов. В декабре 1945 – январе 1946 года Чан Кайши вновь попытался найти взаимопонимание с кремлевским правителем. На этот раз он послал на переговоры в Москву не проамерикански настроенного Сун Цзывэня, а своего собственного сына, Цзян Цзинго, который провел юность в Советском Союзе, вступил в свое время в ВКП(б) и смог вернуться в Китай лишь тогда, когда его отец стал союзником Сталина против японской агрессии[155]. В Москве миссию Цзяна встретили прохладно. Заместитель наркома иностранных дел Соломон Лозовский в своей докладной записке руководству писал, что Чан Кайши «пытается маневрировать между США и СССР». Это противоречило советским замыслам не допустить американского экономического и политического присутствия в Маньчжурии, вблизи советских границ. Лозовский резюмировал: «Если до войны хозяевами Китая были англичане и частично японцы, то сейчас хозяином в Китае будут Соединенные Штаты Америки. Соединенные Штаты претендуют на проникновение в Северный Китай и в Маньчжурию… Мы избавились от японского соседа на нашей границе, и мы не должны допустить, чтобы Маньчжурия стала ареной экономического и политического влияния другой великой державы». Сам Сталин не смог бы выразиться яснее. Лозовский предлагал решительные меры для сохранения советского экономического контроля над Маньчжурией[156]. Но при этом кремлевский вождь хотел, чтобы это произошло при сохранении ялтинских правил игры с американцами. И он был готов продолжать торг с Чан Кайши.

15 декабря Трумэн, посоветовавшись с Маршаллом, объявил, что Соединенные Штаты воздержатся от вмешательства в ход гражданской войны в Китае. Известие об этом было на руку Москве, так как ослабило позиции Чан Кайши как раз накануне переговоров со Сталиным. Цзян Цзинго сообщил генералиссимусу о том, что национальное правительство Китая готово пойти на «очень тесное» сотрудничество с СССР в обмен на помощь Кремля в восстановлении власти Гоминьдана на территории Маньчжурии и Синьцзяна. Кроме того, Чан Кайши соглашался на демилитаризацию советско-китайской границы и гарантировал СССР «ведущую роль в экономике Маньчжурии». Однако при этом Чан Кайши настаивал на том, что «политика открытых дверей», то есть присутствие американцев в Северном Китае, должна продолжаться, и дал понять Сталину, что не готов ориентироваться исключительно на Советский Союз[157].

Сталин предложил заключить соглашение об экономическом сотрудничестве на северо-востоке Китая, которое бы исключало американское присутствие. Но вождь вряд ли верил в то, что Гоминьдан пойдет на это. Целью Сталина был полный контроль над Маньчжурией. После неизбежного вывода советских войск легче всего его можно было установить, поддерживая вооруженные силы КПК в качестве противовеса национальному правительству Гоминьдана и американцам. По этой причине Сталин решительно отклонил просьбу Чан Кайши воздействовать на Мао Цзэдуна, заявив, что не может давать советов китайским коммунистам. Одновременно он рекомендовал китайским коммунистам до поры до времени вести себя сдержаннее и дислоцировать свои силы лишь в сельской местности и небольших городках Маньчжурии[158].

Сведения о возможном советско-китайском сближении, направленном против интересов США, дошли до Вашингтона, и американцы отреагировали жестко, в духе доктрины «открытых дверей». В феврале 1946 года правительство США вынудило Чан Кайши прервать двусторонние экономические переговоры с Москвой. Кроме того, они предприняли попытку дискредитировать китайско-советский Договор о дружбе и союзе, опубликовав секретные договоренности по Китаю, достигнутые Рузвельтом и Сталиным накануне Ялты. В ответ на это советские представители демонстративно отвергли «политику открытых дверей» на северо-востоке Китая. И хотя Москва объявила о полном выводе советских войск из Маньчжурии, Народно-освободительной армии Китая был дан сигнал занять основные города этого региона своими силами[159].

Борьба за влияние на Дальнем Востоке после окончания Второй мировой войны началась для Сталина успешно. Но попытка закрепить достигнутое обернулась для Москвы непоправимым сбоем в сотрудничестве между великими державами. Сталин стремился затянуть сроки вывода войск из Маньчжурии, вынудить Гоминьдан к экономическим уступкам СССР, а также препятствовать «политике открытых дверей» в этом регионе. Частично это ему удалось, но ценой передачи инициативы китайским коммунистам[160]. Несмотря на все интриги, Сталин не смог превратить Маньчжурию в зону советского влияния – во всяком случае надолго. В конце концов ему пришлось уступить эту территорию НОАК в обмен на обещания Мао Цзэдуна строить стратегическое партнерство с Советским Союзом.

Неудача экспансии на южных рубежах

Три месяца, с мая по начало августа 1945 года, были временем, когда перед Советским Союзом, казалось, открывались глобальные перспективы. Ощущение невиданных горизонтов было столь сильно, что даже атомная бомбардировка Хиросимы не заставила советского вождя отказаться от своих далеко идущих планов. Сталин создавал буферную зону безопасности в Центральной Европе и на Дальнем Востоке, а также предпринял попытки экспансии в Турции и Иране.

Столетиями русские цари мечтали получить контроль над турецкими проливами (Босфор и Дарданеллы), соединяющими Черное и Средиземное моря. В 1915 году, в разгар Первой мировой войны, в которой Турция выступала на стороне Германии и Австро-Венгрии, Великобритания и Франция пообещали поддержать притязания России на проливы Босфор и Дарданеллы, а также прибрежную зону Турции до Эгейского моря. Однако в ноябре 1917 года случился большевистский переворот, и это секретное соглашение утратило силу. В ноябре 1940 года, во время советско-германских переговоров в Берлине, Молотов, по указанию Сталина, настаивал, чтобы Болгария, турецкие проливы и весь регион Черного моря вошли в советскую сферу влияния. В ходе переговоров уже со своими западными партнерами по антигитлеровской коалиции Сталин вновь настойчиво выдвигал вопрос о проливах. Он настаивал на пересмотре Конвенции 1936 года о статусе проливов, подписанной в Монтрё, согласно которой Турции позволялось возводить оборонные сооружения на проливах и во время войны закрывать их для судов всех воюющих иностранных государств[161]. Сталин считал, что советский военно-морской флот должен иметь право выхода в Средиземное море в любое время, независимо от желания турецких властей. На Тегеранской конференции в 1943 году Черчилль и Рузвельт согласились с необходимостью пересмотра некоторых положений Конвенции Монтрё, а в октябре 1944 года, во время секретных переговоров со Сталиным в Москве, Черчилль на словах поддержал советские запросы[162].

В 1944–1945 гг. советские дипломаты, а также сотрудничавшие с НКИД ученые – историки и специалисты по международному праву – сошлись в едином мнении: настал уникальный момент, когда можно поднять вопрос о проливах и решить его раз и навсегда в пользу СССР. В ноябре 1944 года Литвинов писал Сталину и Молотову о том, что надо уговорить Великобританию включить проливы в «зону ответственности» Советского Союза. Другой специалист из комиссариата иностранных дел предположил, что лучший способ гарантировать интересы безопасности советского государства – это заключить «двустороннее советско-турецкое соглашение о совместном контроле над проливами»[163]. Эти предложения, несомненно, учитывали настроения наверху: в Кремле полагали, что после впечатляющих побед Советской армии Великобритания и США не смогут не признать преобладающее влияние СССР в Турции, хотя бы исходя из принципа «географической близости»[164].

Советская армия легко овладела Болгарией, и позже ходили слухи, что кое-кто из военачальников уговаривал Сталина вторгнуться на территорию Турции[165]. Однако, наученная горьким опытом Первой мировой войны, Турция хранила строгий нейтралитет и не пропускала германский флот через проливы. Следовательно, предлога для оккупации не было, и советские войска не могли силой оружия поддержать дипломатию Москвы. Тем не менее Сталин решил действовать в одностороннем порядке – без предварительных согласований с западными союзниками, в добрую волю которых он не верил. 7 июня 1945 года Молотов, по указанию Сталина, встретился с послом Турции в Москве Селимом Сарпером. Он отверг предложение Турции подписать новый договор о дружбе с Советским Союзом. Вместо этого Молотов потребовал от Турции, в нарушение Конвенции Монтрё, договориться о режиме совместной защиты проливов в мирное время. Советский Союз требовал предоставить ему право на строительство, совместно с турками, военных баз на Босфоре и Дарданеллах. Кроме того, Молотов, к удивлению и возмущению турецкой стороны, стал настаивать на возвращении Советскому Союзу «спорных» территорий восточных вилайетов, которые Советская Россия уступила Турции по условиям договора 1921 года[166].

Недавно открывшиеся документы свидетельствуют: Сталин рассчитывал внезапным натиском сломить турок, лишив их возможности маневрировать между Великобританией и Советским Союзом. Получение контроля над черноморскими проливами являлось первоочередной геополитической задачей для СССР, который в этом случае превращался в средиземноморскую державу. Территориальные претензии являлись второй по значению задачей, подчиненной решению первой.

Для того чтобы присоединить к СССР области Восточной Турции в районе Артвина, Карса и озера Ван, Сталин разыграл «армянскую карту». Во времена Османской империи в этих областях проживало свыше миллиона армян, которые в 1915 году подверглись жестокому избиению и насильственной депортации. Согласно Севрскому мирному договору, составленному при участии Великобритании в августе 1920 года, эти области должны были стать территорией суверенного «Армянского государства». Однако армяне, выступавшие в союзе с греками, не смогли противостоять турецкой армии, во главе которой стоял Мустафа Кемаль (Ататюрк). Большевистское правительство (куда входил и Сталин), заключило союз с кемалистской Турцией, и в советско-турецком договоре 1921 года отказалось от «армянских» областей. Весной 1945 года армяне всего мира связывали свои надежды на «восстановление исторической справедливости» согласно Севрскому договору. Организации армянской диаспоры, включая богатейшую из них, проживавшую в США, обращались к Сталину с коллективными прошениями организовать массовое возвращение армян в Советскую Армению – в надежде на то, что через некоторое время они смогут, с помощью СССР, вернуться на исторические земли, отторгнутые Турцией. В мае Сталин поручил руководству Советской Армении изучить возможности для массовой репатриации армян. По его расчетам, эта репатриация могла поколебать решимость западных держав защищать Турцию – советские требования получали благопристойное историческое и гуманитарное прикрытие[167].

Правительство Турции заявило Москве, что оно готово заключить двустороннее соглашение, однако отвергло территориальные претензии Советского Союза, как и требование о «совместной» защите черноморских проливов. Сталин, как вспоминал позднее Молотов, приказал ему продолжать давить на турок[168]. Накануне Ялтинской конференции Сталин заявил одному из руководителей болгарских коммунистов Василю Коларову, что «для Турции нет места на Балканах»[169]. Вероятно, кремлевский руководитель ожидал, что американцы, все еще заинтересованные в участии СССР в военных действиях на Тихом океане, займут позицию нейтралитета по турецкому вопросу. В Потсдаме представители Великобритании и Соединенных Штатов подтвердили свое безусловное согласие внести изменения в Конвенцию о контроле над проливами. Но Трумэн неожиданно выступил с контрпредложением открыть свободное и неограниченное судоходство по международным и внутренним водным путям, включая Дунай, и возражал против строительства каких-либо укреплений в зоне Босфора и Дарданелл. Несмотря на это, советское руководство оценило результаты Потсдамской конференции положительно, в том числе и в отношении советских шансов на проливы. 30 августа, непосредственно перед встречей министров иностранных дел в Лондоне, Сталин сказал болгарским коммунистам, что проблема турецких баз на Дарданеллах «обязательно будет решена на этой конференции». Он добавил, что в противном случае Советский Союз поднимет вопрос о приобретении баз на Средиземном море[170].

В Лондоне Молотов представил союзникам проект предоставления Советскому Союзу мандата на управление Триполитанией (частью нынешней Ливии), бывшей итальянской колонией в Африке. Этот план был не просто тактической уловкой, как долгое время полагали западные историки. За ним стояли амбиции Сталина превратить Советский Союз в средиземноморскую державу. Из шифропереписки Сталина с Молотовым следует, что советское руководство было обнадежено устным обещанием, данным госсекретарем администрации Рузвельта, Эдвардом Стеттиниусом еще в апреле 1945 года на конференции в Сан-Франциско, поддержать советский мандат на одну из бывших итальянских колоний в Северной Африке. Времена, однако, изменились, и американцы приняли сторону Великобритании, выступавшей против советского присутствия в Средиземном море. Узнав об этом, Сталин дал указание Молотову потребовать базу, по крайней мере, для торгового флота. И снова – дружный отпор западных держав. В конечном счете американо-британское сопротивление помешало Советскому Союзу добиться военно-морского присутствия в Средиземноморье[171].

Турецкое правительство, ощутив поддержку западных держав, также проявляло неуступчивость. Кто знает, если бы Сталин в июне 1945 года предложил турецкому правительству заключить двусторонний союз, гарантирующий безопасность и особые привилегии в проливах, но без строительства баз, возможно, Турция и пошла бы на такое соглашение[172]. Но угроза суверенитету и территориальные претензии со стороны СССР задели национальные чувства турок и вызвали у них реакцию, на которую не рассчитывали в Кремле. После смерти Сталина Хрущев так описал его замыслы на пленуме ЦК: «Разбили немцев. Голова пошла кругом… Давай напишем ноту, и сразу Дарданеллы отдадут. Таких дураков нет. Дарданеллы – не Турция, там сидит узел государств. Нет, взяли, ноту специальную написали, что мы расторгаем договор о дружбе, и плюнули в морду туркам»[173]. В эпизоде с давлением на Турцию амбиции Сталина вышли Советскому Союзу боком. Упование на силу, взявшее в этом случае верх над традиционной осмотрительностью вождя, вызвало сильное противодействие. Сталин не желал признавать поражения и не прекращал «войну нервов» против Турции, то ослабляя нажим, то его возобновляя.

Новые документы, найденные азербайджанским историком Джамилем Гасанлы в архиве Баку, дают ясное представление о сталинской тактике и методах. В конце 1945 – начале 1946 года Кремль использовал националистические настроения в Грузии и Армении в качестве орудия для политического нажима на Турцию[174]. Националистические страсти в этих республиках особенно обострились к концу войны, и Сталин умело ими манипулировал. Архивные документы показывают, что уже в 1945 году между армянскими и грузинскими коммунистами началась тайная борьба вокруг того, кому достанутся отнятые у Турции земли. Активность армянской диаспоры по всему миру и видная роль Армении в планах Сталина обеспокоили грузинское руководство, которое вынашивало собственный «национальный проект» в отношении восточных турецких вилайетов. Хрущев утверждал десять лет спустя, что Лаврентий Берия, совместно с руководителями Грузии, якобы уговаривал Сталина попробовать отобрать у Турции юго-восточную часть Черноморского побережья. В своих воспоминаниях об отце сын Берии также пишет об этом[175]. В мае – июне 1945 года грузинские дипломаты и историки получили в Москве задание «изучить вопрос» об исторических правах Грузии на турецкие земли в районе Трабзона (Трапезунта), населенные лазами, народностью, которая, предположительно, имеет общие этнические корни с древними грузинами. Дэви Стуруа, сын председателя Верховного совета Грузии, вспоминал много лет спустя, с каким нетерпением его семья и другие грузины предвкушали «освобождение» этих территорий. И если бы Сталину удалось захватить эти земли, то, по мнению Стуруа, он «стал бы богом в Грузии». В сентябре 1945 года руководители Грузии и Армении представили в Кремль записки с обоснованием притязаний на одни и те же области в Турции. Товарищи по партии, проповедующей интернационализм, не стеснялись в выражении откровенно националистических чувств как в отношении турок, так и в отношении друг друга[176].

2 декабря 1945 года в советской прессе было опубликовано решение Совнаркома СССР о начале репатриации зарубежных армян в Советскую Армению. 20 декабря советские газеты напечатали статью двух грузинских академиков-историков под названием «О наших законных претензиях к Турции». Эта статья (основанная на их собственных докладных записках, представленных ранее Молотову и Берии), содержала призыв к «мировой общественности» о помощи: вернуть грузинскому народу «земли предков», отнятые турками много лет назад. Среди народов Южного Кавказа пошли слухи, что Советский Союз готовится к войне с Турцией. В Болгарии и Грузии были замечены военные приготовления советских войск[177].

Слухи о готовящейся войне с Советским Союзом вызвали антисоветские настроения в Турции, вылившиеся в крупную антирусскую демонстрацию в Стамбуле в начале декабря 1945 года. Докладывая об этих событиях в Москву, советский посол С. А. Виноградов предложил представить их Вашингтону и Лондону как свидетельство «фашистской опасности» в Турции. Он также намекал, что «антисоветская фашистская демонстрация в Турции» может стать хорошим предлогом для разрыва дипломатических отношений с Турцией и для «принятия мер по обеспечению безопасности», иными словами, для приготовлений к войне. 7 декабря Сталин прислал Виноградову грозную отповедь, напоминая, что не дело посла планировать советскую внешнюю политику. «Вы должны понимать, что мы не можем делать турецкому правительству каких-либо официальных представлений по поводу роста фашизма в Турции, так как это является внутренним делом турок». Предложение посла использовать ситуацию для наращивания войск вдоль советско-турецкой границы, Сталин назвал «легкомысленным до мальчишества». Он писал: «Бряцание оружием может иметь провокационный характер… Нельзя терять головы и делать необдуманные предложения, которые могут привести к политическим осложнениям для нашего государства. Продумайте это и впредь будьте более рассудительными, к чему Вас обязывает Ваше ответственное положение и занимаемый Вами пост»[178]. Сталин не хотел признать, что давление на Турцию дает обратный результат, но при этом не собирался действовать опрометчиво.

Кремлевский вождь все еще надеялся, что он дождется, когда реакция западных держав на его притязания изменится. «Армянская карта» и письмо грузинских академиков были подготовлены ко времени проведения встречи министров иностранных дел стран «Большой тройки» в Москве 16–26 декабря 1945 года, чтобы повлиять на ход обсуждения этого вопроса. Сталину хотелось привлечь на свою сторону Бирнса, не спугнуть его. Чутье кремлевского правителя подсказывало ему, что нужно на время оставить Турцию в покое и нацелиться на Иран, где шансы на успех советской экспансии казались в то время весьма высокими.

Сталинская политика в отношении Ирана явилась еще одной попыткой достичь внешнеполитической цели, прикрываясь поддержкой национально-освободительных устремлений среди местного населения. С началом Второй мировой войны Иран стал втягиваться в орбиту нацистской Германии. В 1941 году, после нападения Гитлера на Советский Союз, советские войска вместе с британскими союзниками оккупировали Иран, который служил коридором для поставок ленд-лиза и был поделен на советскую и британскую зоны примерно так же, как в 1907 году Персия была поделена между Британской и Российской империями. По соглашениям, подписанным в Ялте и Потсдаме, после окончания войны Великобритания и СССР обязывались вывести все свои войска из Ирана в течение шести месяцев. Между тем в Политбюро было принято решение получить доступ к иранской нефти, а поскольку правительство в Тегеране не хотело предоставлять СССР нефтяные концессии, Сталин решил использовать население Южного Азербайджана (северо-западной части Ирана) для достижения этой цели. Первый секретарь Компартии советской республики Азербайджан Мир-Джафар Багиров неоднократно призывал Сталина воспользоваться военной обстановкой и присутствием советских войск в Иране для «объединения» советских и иранских азербайджанцев. По словам одного серьезного исследователя, в отношении Ирана Сталин использовал азербайджанский национализм в качестве козырной карты в «традиционной силовой игре, где он хотел сорвать максимальный куш, не рискуя разрушить отношений с западными союзниками»[179].

Иранская нефть, как и нефть вообще, чрезвычайно интересовала Сталина. Стремительный бросок механизированных частей гитлеровской армии по направлению к нефтеперегонным заводам и приискам в Грозном и Баку в 1942 году еще раз показал вождю важность «борьбы за нефть» в обозримом будущем. Бывший нарком нефтяной промышленности И. К. Байбаков вспоминал, как в 1944 году Сталин неожиданно спросил его: «Товарищ Байбаков, вы думаете, союзники нас раздавят, если увидят такую возможность раздавить?» Сталин пояснил, что если западным державам удастся помешать СССР получить доступ к запасам нефти, то все советское вооружение, все танки и самолеты, окажется бесполезным. «Нефть – это душа военной техники». Байбаков вышел из кабинета Сталина «с беспокойством в сердце: стране нужно много, очень много нефти, иначе они нас раздавят»[180].

Уже в 1943–1944 гг. Сталин занялся вопросами разработки нефтяных месторождений в Иране и вопросами разведки советских запасов нефти за Уралом, считая это важнейшей частью послевоенных экономических планов Советского Союза. Пока шла война и советские войска стояли в Иране, Кремль пытался узаконить свое право на добычу нефти в Северном Иране. Иранское правительство, не испытывавшее симпатий к коммунистам, как и подавляющее большинство в меджлисе (парламенте) страны, который склонялся в сторону британцев, с успехом отражало эти попытки. 16 августа1944 года Берия доложил Сталину и Молотову о том, что «англичане, а возможно, и американцы ведут скрытую работу по противодействию передаче нефтяных месторождений Северного Ирана для эксплуатации Советским Союзом». В докладе подчеркивалось, что «США активно начали добиваться нефтяных контрактов для американских компаний в иранском Белуджистане», и в заключение делается вывод, что «успех нефтяной политики США на Ближнем Востоке начал ущемлять британские интересы и привел к обострению англо-американскких противоречий». Берия советовал приложить усилия к заключению советско-иранского соглашения о нефтяных концессиях в Северном Иране и принять решение «об участии Советского Союза в англо-американских переговорах по нефти». Последнее предложение означало, что Советский Союз мог войти в «нефтяной клуб» трех великих держав в Иране[181].

Сталин оставил без внимания последнее предложение Берии, однако очень хорошо усвоил первое. В сентябре 1944 года в Тегеран была направлена правительственная комиссия во главе с С. И. Кавтарадзе, заместителем Молотова и давним товарищем Сталина по партии, с поручением заключить соглашение о нефтяной концессии. Несмотря на сильное давление, премьер-министр Ирана Мухаммед Сайд отказался вести переговоры с советской делегацией до окончания войны и полного вывода иностранных войск с иранской территории. В июне 1945 года политика Советского Союза в отношении Ирана вступила в новую и более агрессивную фазу. Посовещавшись с членами «тройки», состоявшей из Молотова, Кавтарадзе и Багирова, Сталин отдал приказ исследовать нефтяные месторождения на территории Северного Ирана (в Бендер-Шахе и Шахи) с тем, чтобы в конце сентября начать бурильные работы[182].

Стратегические планы Сталина в Иране были связаны не только с видами на иранскую нефть: им также двигало желание держать западные державы подальше от советских границ – в особенности это касалось США. Джордж Кеннан, поверенный в делах США в Москве, разгадал этот замысел. Английский консул в Мешхеде оказался столь же проницательным. В своих мемуарах он написал: «Прежде всего, именно действия [нефтяных компаний] “Стандард” и “Шелл” по закреплению за собой права на разведку нефти в Персии изменили поведение русских: вместо союзников в горячей войне они стали противниками в холодной войне»[183]. Критерии безопасности для Сталина в Северном Иране были теми же, что в Синьцзяне и Маньчжурии: советский контроль над стратегическими коммуникациями и полный запрет на деятельность западных предпринимателей, и даже просто на присутствие иностранных подданных в районах вдоль советских границ.

Между поведением СССР в Маньчжурии и его действиями в Иране можно обнаружить и другие параллели. Пока советская армия находилась в Иране, она оставалась самым главным фактором влияния Сталина в этой стране. В самом Иране у Кремля также имелись союзники, что позволяло ему воздействовать на иранское правительство. Некоторой поддержкой среди интеллигенции левого толка, прежде всего среди антизападно настроенных иранских националистов пользовалась Народная партия (Туде), организация марксистско-ленинского типа, созданная еще во времена Коминтерна. Тем не менее события 1944–1945 гг. доказали, что сил партии Туде недостаточно, чтобы можно было делать на них ставку. Сталин решил разыграть азербайджанскую национальную карту, создать в дополнение к Советской армии и Туде еще одну управляемую силу – сепаратистское движение в Северном Иране. В этом случае Сталин смог бы шантажировать иранское правительство – точно так же, как он поступал с Гоминьданом, используя китайских коммунистов в Маньчжурии и синьцзянских сепаратистов[184].

6 июля 1945 года Сталин одобрил секретное постановление «О мероприятиях по организации сепаратистского движения в Южном Азербайджане и других провинциях Северного Ирана». Это постановление имело своей целью начало подготовительной работы по образованию в составе иранского государства национально-автономной азербайджанской области с широкими правами, поддержку сепаратистских движений в Гиляне, Мазандаране, Горгане и Хорасане, а также «помощь» автономистскому движению иранских курдов. Постановление предусматривало снабжение сепаратистов оружием, печатными станками и деньгами. Ответственными за руководство операцией назначались замнаркома обороны СССР и член ГКО Н. А. Булганин и первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана и Бакинского горкома партии Мир Джафар Багиров. Повседневное практическое осуществление этого плана ложилось на плечи Багирова и группу советских советников в Тебризе и Тегеране, в основном этнических азербайджанцев. Орудием советской политики среди иранских азербайджанцев должна была стать Азербайджанская демократическая партия (АДП), созданная на советские деньги и с помощью советников из Баку и политуправления советских войск в Северном Иране[185]. В разговоре с глазу на глаз Сталин сообщил Багирову, что настало время для объединения советского и иранского Азербайджана. Багиров и партийные кадры Азербайджана с энтузиазмом взялись за выполнение поставленной задачи[186].

Даже британские и американские власти признавали, что для национально-освободительного движения в Северном Иране горючего хватало: Советскому Союзу оставалось только чиркнуть спичкой[187]. Лишь одно усложняло задачу Сталина: из-за внезапного окончания войны с Японией для проведения операции оставалось слишком мало времени. Одна британская исследовательница справедливо отметила: «Вряд ли случайным стечением обстоятельств было то, что создание АДП [Азербайджанской демократической партии] почти в точности совпало по времени с окончанием войны с Японией, а значит с началом шестимесячного периода», в течение которого Москва, Лондон и Вашингтон договорились полностью вывести свои войска из Ирана. В сентябре пошел отсчет времени, оставшегося до окончания этого срока[188].

С конца сентября по декабрь 1945 года при активном участии Багирова, советских военных и сотрудников НКВД были созданы новые властные структуры в Иранском Азербайджане. Тегеранское правительство практически полностью утратило контроль над северо-западными провинциями, а его органы управления в этих провинциях были распущены. Игнорируя ветеранов Туде, которые с болью в сердце протестовали против расчленения Ирана, советские операторы в командном порядке «слили» местные органы Туде с новыми структурами АДП, подчинив их, таким образом, контролю из Баку. Руководство Туде, куда еще входили коминтерновские кадры революционного движения 1920-х гг., мечтало сделать Иран авангардом антиколониальной борьбы на Среднем Востоке и в Южной Азии. Сталин и Багиров, разумеется, не собирались считаться с этими утопическими желаниями. Советское посольство в Тегеране дало указание руководителям Туде воздерживаться от революционной деятельности в главных иранских городах. Москве не хотелось, чтобы у англичан и американцев появился удобный предлог поддержать иранское правительство против «коммунистической угрозы». Между тем пока иранские революционеры-националисты негодовали, азербайджанское население Северного Ирана, и прежде всего торгово-купеческие слои, восторженно отозвалось на создание движения за азербайджанскую автономию. Казалось, розыгрыш национальной карты вот-вот принесет политическую победу Москве и поставит Тегеран на колени[189]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Различные трактовки рассмотрены в кн.: Таubmаn W. Khrushchev: The Man and His Era. N. Y.: W. W. Norton, 2003; Suri J. Power and Protest: Global Revolution and the Rise of Détente. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2003; Wittner L. S. Resisting the Bomb: A History of the World Nuclear Disarmament Movement, 1954–1970. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1997; и у того же автора Toward Nuclear Abolition: A History of the World Nuclear Disarmament Movement, 1971 to the Present. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2003.

Вернуться

2

На протяжении двух десятков лет CWIHP (Проект по международной истории холодной войны в Международном научном центре Вудро Вильсона, г. Вашингтон, США, руководитель проекта – Кристиан Остерманн) и NSArch (Архив национальной безопасности при Университете Джорджа Вашингтона, г. Вашингтон, США, директор архива – Томас Блантон, руководитель научно-исследовательских работ – Малкольм Бирн) координируют свои действия по проведению подобных международных конференций и симпозиумов. О влиянии на политику СССР его союзников и стран-клиентов из третьего мира см.: Harrison H. Driving the Soviets Up the Wall: Soviet-East German Relations, 1953–1961. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2003; Weathersby K. Soviet Arms in Korea and the Origins of the Korean War, 1945–1950: New Evidence from Russian Archives. // CWIHP. Working paper № 8 /Washington, D. C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, November 1993; Westad O. A. The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of Our Times. N. Y.: Cambridge University Press, 2005.

Вернуться

3

Zubok V. M., Pleshakov C. Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin to Khrushchev. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996.

Вернуться

4

Overy R. Russia’s War: A History of the Soviet War Effort, 1941–1945. N. Y.: Penguin, 1997. P. 287; Beevor A. The Fall of Berlin 1945. N. Y.: Viking, 2002.

Вернуться

5

В 1941 г. численность населения СССР составляла 196,7 млн человек; спустя пять лет при переписи обнаружилась убыль населения: 37,2 млн умерло, пропало без вести или выехало за пределы СССР. Основную ответственность за потери среди гражданских лиц несут нацисты, проводившие политику геноцида: 7,4 млн человек были преднамеренно истреблены на оккупированной территории СССР, 2,1 млн были угнаны в Германию, где погибли на принудительных работах и в немецких концлагерях. См.: Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Статистическое исследование / под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 2001; Sokolov В. V. The Cost of War: Human Losses for the USSR and Germany, 1939–1945 //Journal of Slavic Military Studies. Vol. 9. № 1 (March 1996). P. 172. Idem. The Cost of War: Human Losses for the USSR and Germany, 1939–1945 //The Journal of Slavic Military Studies. Vol. 9. № 1 (March 1996); Erickson J. Soviet War Losses: Calculations and Controversies // Barbarossa: The Axis and the Allies / ed. J. Erickson, D. Dilks. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1994. P. 256–258, 262–266; Korol V. E. The Price of Victory: Myths and Realities // Journal of Slavic Military Studies. Vol. 9. № 2 (1996). P. 417–424.

Вернуться

6

В послевоенные годы эксперты в ЦРУ считали, что «состояние советской экономики удерживает СССР от реализации своих агрессивных планов». См.: Assessing the Soviet Threat: The Early Cold War Years / Ed. W. J. Kuhns. Langley, Va.: Center for the Study of Intelligence, 1997. P. 82, 264.

Вернуться

7

Майский И. M. и Аркадьев Г. П. Руководящие принципы программы репараций СССР (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. Пап. 18. Д. 183. Л. 9–10); Н. Вознесенский – Сталину и Молотову (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. Пап. 18. Д. 181. Л. 51); Зубкова Е. Ю. Общество и реформы, 1945–1965. М., 1993; а также обновленный и дополненный вариант в английском переводе: Zubkova Е. Russia after the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945–1957 / Translated by Hugh Ragsdale. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 1998. P. 20; Симонов H. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М., 1996. С. 192.

Вернуться

8

Кондратьев В. Парадокс фронтовой ностальгии // Литературная газета. 1990, 9 мая. Цит. по: Сенявская Е. С. Психология войны в XX веке. Исторический опыт России. М., 1999. С. 188.

Вернуться

9

См.: The Impact of World War II on the Soviet Union / ed. S.J. Linz. Totowa, N. J.: Rowman and Allanheld, 1985; Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II. L.: Longman, 1991; Zubkova E. Op. cit. P. 14–19; Thurston R. W., Bonwetsch B. The People’s War: Responses to World War II in the Soviet Union. Urbana: University of Illinois Press, 2000. P. 137–184.

Вернуться

10

English R. D. Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals, and the End of the Cold War. N. Y.: Columbia University Press, 2000. P. 44.

Вернуться

11

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Собр. соч. В 8 т. М., 2000. Т. 7. С. 711. Т. 8. С. 23; Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999. С. 513.

Вернуться

12

Beevor A. Op. cit. Р. 421–423; Померанц Г. С. Записки гадкого утенка. М., 1998. С. 96–97; Barber J., Harrison M. Op. cit. P. 209; English R. D. Op. cit. P. 44–46.

Вернуться

13

Martin T. D. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2001.

Вернуться

14

Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian National Identity, 1931–1956. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002. P. 55; Agursky M. The Third Rome: National Bolshevism in the USSR. Boulder, Colo.: Westview, 1987.

Вернуться

15

Иноземцев H. H. Фронтовой дневник. M., 2005. С. 181, 227.

Вернуться

16

Историк Джон Л. Гэддис пишет, что «по вине Сталина и Гитлера» советские люди выросли в «обстановке жестокости, не имевшей прецедентов в современной истории. Жертвы жестокого обращения и экстремальных условий жизни, многие из них, не колеблясь, проявляли жестокость в обращении с другими» (Gaddis J. L. We Now Know: Rethinking Cold War History. N. Y.: Oxford University Press, 1996. P. 287).

Вернуться

17

Эта тема в исторических исследованиях вплоть до 1990-х была практически под запретом. См.: Naimark N. Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949. Cambridge Mass.: Harvard University Press, 1995; Beevor A. Op. cit. P. 28–31, 108–110; Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. M., 1995. С. 132–133, 191–192; Слуцкий Б. Из «записок о войне» // Огонек. 1995. № 17 (апрель); Письма с фронта Виктора Оленева // Завтра. 1997. № 19; Москва военная 1941–1945. Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 707.

Вернуться

18

Померанц Г. С. Указ. соч. С. 95, 202, 212.

Вернуться

19

Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. N. Y.: Basic Book, 1995. P. 88–89; личные наблюдения автора во время посещения Центрального музея Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. и Парка Победы на Поклонной горе в Москве в июле 2004 г.

Вернуться

20

Некрасов В. Трагедия моего поколения // Литературная газета. 1990. 12 сент. № 37 (5311). С. 8; Еригоренко П. Е. В подполье можно встретить только крыс. М., 1997. С. 288; Померанц Г. С. Указ. соч. С. 150; Aksyutin Y. Why Stalin Chose Confrontation Rather Than Cooperation with the Wartime Allies after the Victory? Some Socio-Psychological Aspects of the Cold War Origins. Paper presented at conference „The New Evidence on the Cold War.“ Moscow, January 12–15, 1993. P. 4; Zubkova E. Op. cit. P. 34.

Вернуться

21

Brodsky J. On Grief and Reason: Essays. N. Y.: Farrar, Straus, Giroux, 1995. P. 3–21; Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. // Новая и новейшая история. 2002. № 2. С. 137–151; Слуцкий Б. Указ. соч. С. 48–51.

Вернуться

22

Численность советских войск резко сократилась к сентябрю 1946 г. с максимального значения 12,5 миллиона человек до 4,5 миллиона. См.: Weekly Summary Excerpt, September 20, 1946, Effect of Demobilization on Soviet Military Potential // Assessing the Soviet Threat / ed. Kuhn. P. 83; Докладная записка секретаря ЦК ВЛКСМ H. M. Михайлова А. А. Кузнецову от 19 сентября 1946 г. «О некоторых недостатках политико-воспитательной работы в войсках, находящихся за рубежом СССР» // Советская жизнь. 1945–1953 / сост. Е. Ю. Зубкова и др. Сб. документов. М., 2003. С. 356–360; «Свергнуть власть несправедливости» // Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Т. 4. С. 468–475; Померанц Г. С. Указ. соч. С. 210; Зиновьев А. А. Русская судьба, исповедь отщепенца. М., 1999. С. 241.

Вернуться

23

См.: Черняев А. С. Указ. соч. С. 195, 208–210; Померанц Г. С. Указ. соч. С. 91, 154; Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 73.

Вернуться

24

Яковлев А. Н. Омут памяти. М., 2000. С. 50.

Вернуться

25

Зиновьев А. А. Указ. соч. С. 245.

Вернуться

26

Судьбы российского крестьянства / под ред. Н. А. Ивницкого. М., 1996. С. 420. По данным Зубковой, соотношение количества женщин и мужчин в колхозах в 1945 г. было 2,7:1. См.: Zubkova Е. Ор. cit. P. 21.

Вернуться

27

Гудков Л. Д. Отношение к США в России и проблема антиамериканизма //Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2002. № 2 (58). С. 42; Krylova А. «Healers of Wounded Souls»: The Crisis of Private Life in Soviet Literature and Society, 1944–1946 // Journal of Modern History 73 (June 2001). P. 307–331.

Вернуться

28

О патриотизме и милитаризме в довоенном советском обществе см.: Brandenberger D. Op. cit. P. 95–112; о настроениях в армии после войны см.: Черняев А. С. Указ. соч. С. 195.

Вернуться

29

Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 77–83.

Вернуться

30

Гудков Л. Д. Негативная идентичность. Статьи 1997–2002 годов. М., 2004. С. 34–37; Tumarkin N. Op. cit.

Вернуться

31

Sudoplatov P., Sudoplatov A., SchecterJ. L., and Schecter L. P. Spеcial Tasks: The Memoirs of an Unwanted Witness, a Soviet Spymaster. Boston: Little, Brown, 1995. P. 175; см. также расширенный вариант на русском языке: Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996. С. 206.

Вернуться

32

Микоян А. И. Указ. соч. С. 513, 514; Григоренко П. Г. Указ. соч. С. 288.

Вернуться

33

Stalin J. Works / Ed. R. H. McNeal. 15 vols. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1967. Vol. 2. P. 203.

Вернуться

34

Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2000. P. 188–191; WeinerA. Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2001; Miner S. M. Holy War: Religion, Nationalism, and Alliance Politics, 1941–1945. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003.

Вернуться

35

Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2004. P. 207. О мотивах политического преследования евреев в СССР см.: Kostyrchenko G. V. Out of the Red Shadow: Anti-Semitism in Stalin’s Russia. N. Y.: Prometheus Books, 1995. Издание этой книги на русском языке вышло в России в 1994 г.

Вернуться

36

Об этом см.: Григоренко П. Г. Указ. соч. С. 288–289; Miner S. M. Op. cit. P. 321.

Вернуться

37

Майский – Молотову. 11 января 1944 (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. Пап. 14. Д. 147. Л. 3–40; Источник. 1995. № 4. С. 124–144).

Вернуться

38

Литвинов М. М. О перспективах и вероятных основаниях для советско-британского сотрудничества (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. Пап. 14. Д. 143. Л. 53; Докладные записки Литвинова в 1945 г. АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. Пап. 17. Д. 175. Л. 26–44, 52–65, 109–146, 161–164); Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х годах. Документальные очерки. М., 2006. С. 239–257, 339.

Вернуться

39

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 717. Л. 90–97.

Вернуться

40

Например, см.: Обсуждение поездки группы советских должностных лиц в Чехословакию на заседании Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС) 29 июня 1945 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 748. Л. 110–140); Восточная Европа в документах российских архивов, 1944–1953 гг. В 2 т. Т. 1 / под ред. Т. В. Волокитиной, Т. М. Исламова, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носковой и др. М.; Новосибирск, 1997. С. 30–32; Дневник Малышева. 28 марта 1945 (Источник. 1997. № 5. С. 128); Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 90.

Вернуться

41

Montefiore S. S. Stalin: The Court of the Red Tsar. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2004. P. 548–552.

Вернуться

42

Кнышевский П. H. Добыча. Тайны германских репараций. 1994. С. 20.

Вернуться

43

Ржешевский О. А. Сталин и Черчилль. Встречи, беседы, дискуссии. Документы, комментарии. 1941–1945. М., 2004. С. 494, 498–499; Майский – Молотову и др. 18 июня 1945 (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. Пап. 18. Д. 182. Л. 32–35).

Вернуться

44

Brandenberger D. Op. cit. P. 229.

Вернуться

45

Slezkine Y. The USSR as a Communist Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. Vol. 53. № 2 (1994). P. 414–452.

Вернуться

46

Мгеладзе А. И. Сталин. Каким я его знал. Страницы недавнего прошлого. Тбилиси, 2001. С. 78–80.

Вернуться

47

Чуев Ф. Указ. соч. С. 103–104.

Вернуться

48

Запись беседы Молотова с Рузвельтом 29 мая 1942; Сталин – Молотову, телеграмма от 1 июня 1942; Сталин – Молотову, телеграмма от 4 июня 1942 (Ржешевский О. А. Указ. соч. С. 211–212, 244, 258–259; War and Diplomacy: The Making of the Grand Alliance: Documents from Stalin’s Archives / Ed. O. Rzheshevsky. Amsterdam: Harwood Academic, 1996. P. 94, 219).

Вернуться

49

На эту тему существует много публикаций, и их число продолжает расти. См.: Haynes J. E., Klehr H. Venona: Deciding Soviet Espionage in America. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1999; Weinstein A., Vasiliev A. The Haunted Wood: Soviet Espionage in America – The Stalin Era. N. Y.: Random House, 1999; Mark Ed. Venona’s Source 19 and the «Trident» Conference of May 1943: Diplomacy or Espionage? // Intelligence and National Security 13. № 2 (Summer 1998). P. 10–31.

Вернуться

50

Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N. Y.: Oxford University Press, 1989. P. 156–170; Fulop-Miller R. The Mind and Face of Bolshevism: An Examination of Cultural Life in the Soviet Union / Translated by F. S. Flint and D. F. Tait. N. Y.: Harper and Row, 1965. P. 49; Parks J. D. Culture, Conflict and Coexistence: America-Soviet Cultural Relations, 1917–1958. Jefferson N. C.: McFarland, 1983. P. 21–46.

Вернуться

51

Микоян А. И. Указ. соч. С. 300–315.

Вернуться

52

Согласно советским официальным статистическим данным, в 1944 г. по ленд-лизу в СССР было поставлено помощи на 45,6 млрд рублей, что составило 10 % от советского ВВП. Значимость американской помощи в важнейших областях была особенно высока. Например, ленд-лиз давал СССР 55 % грузовиков и легковых автомобилей, 20,6 % – тракторов, 23 % – металлообрабатывающих и прочих станков, 42 % – двигателей; кроме того, ленд-лиз покрывал 41 % потребности СССР в алюминии, 19 % – в цинке, 25 % – в никеле, 37 % – в ртути, 99 % – в олове, 57 % – в кобальте, 67 % – в молибдене, 24,3 % – в нержавеющей стали, 18 % – в авиационном бензине, 100 % – в природном каучуке, 23,3 % – в этиловом спирте и 38 % – в глицерине. К тому же поставки продовольствия, обуви и грузовиков-студебекеров помогли советской армии гораздо быстрее преодолеть путь от Сталинграда до Берлина. См.: Симонов Н. С. Указ. соч. С. 194.

Вернуться

53

Хрущев Н. С. Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990–1995. С. 81; Khrushchev Remembers: The Glasnost Tapes / Ed. J. L. Schecter, V. V. Luchkov. Boston: Little, Brown, 1990. P. 85.

Вернуться

54

Parks J. D. Op. cit. P. 86–87, 95–96.

Вернуться

55

Записная книжка маршала Ф. И. Голикова. Советская военная миссия в Англии и США в 1941 году // Новая и новейшая история. 2004. № 2; Из беседы автора с Игорем Семеновичем Александровым в Нью-Йорке, 30 марта 2002. Мать и отец Александрова работали в МГБ и выполняли ответственные задания в США в 1940-х гг.

Вернуться

56

Трояновский О. А. Через годы и расстояния. История одной семьи. М., 1997. С. 56, 76.

Вернуться

57

Pechatnov V. Exercise in Frustration: Soviet Foreign Propaganda in the Early Cold War, 1945–1947 // Cold War History I January 2001). P. 1–27.

Вернуться

58

О высокомерии американцев в отношении русских см.: Costigliola F. «Like Animals or Worse»: Narratives of Culture and Emotion by U. S. and British POWs and Airmen behind Soviet Lines, 1944–1945 // Diplomatic History 28 (November 2004). P. 752–753; Idem. I Had Come as a Friend: Emotion, Culture, and Ambiguity in the Formation of the Cold War. // Cold War History (August 2000). P. 103–128; Записная книжка маршала Ф. И. Голикова. С. 100.

Вернуться

59

Подобные умонастроения нашли свое отражение в книге И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (Собр. соч. В 8 т. Т. 7. М., 2000. С. 714).

Вернуться

60

Costigliola F. I Had Come as a Friend. О том, как советские представители охотились за американскими промышленными и техническими секретами, см.: Rhodes R. Dark Sun: The Making of the Hydrogen Bomb. N. Y.: Simon and Schuster, 1995. P. 94–102.

Вернуться

61

FRUS. 1945. Vol. 8. P. 896–897.

Вернуться

62

Navy cable, July 3, 1945, Harriman Collection, Special Files, box 180, LC; Громыко А. А. Памятное. В 2 т. T. 1. M., 1988. С. 188–190.

Вернуться

63

Судоплатов П. А. Указ. соч. С. 265. По сравнению с американским изданием под редакцией Джеральда и Леоны Шехтер, в книге на русском языке содержатся дополнительные сведения о подготовке советской стороны к Ялтинской конференции.

Вернуться

64

Pechatnov V. The Big Three after World War II: New Documents on Soviet Thinking about Postwar Relations with the United Nations and Great Britain // CWIHP working paper № 13. Washington, D. C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, July 1995; Zubok V. M., Pleshakov C. Op. cit. P. 38.

Вернуться

65

Дневник Майского (АВП РФ. Личный фонд Майского. Оп. 1. Пап. 2. Д. 9. Л. 69); цит. в кн.: СССР и германский вопрос, 1941–1949. Документы из Архива внешней политики Российской Федерации / сост. Г. П. Кынин, И. Лауфер. В 3 т. Т. 1. М., 2000. С. 701; протокол № 1 комиссии Литвинова (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. Пап. 14. Д. 141. Л. 23–24).

Вернуться

66

Aksyutin Y. Op. cit. P. 17.

Вернуться

67

Майский – Молотову. Черновик телефонограммы для послов и представителей СССР от 15 февраля 1945 (АВП РФ. Ф. 017. Оп. 3. Пап. 2. Д. 1. Л. 52–56) цит. в кн.: СССР и германский вопрос, Т. 1. С. 608.

Вернуться

68

Сталин связывал капитуляцию германских войск в Италии с секретными договоренностями между Германией и США, заключенными за его спиной, особенно с деятельностью Алена Даллеса, представителя УСС (Управления стратегических служб) в Берне (Швейцария). Подробнее см.: Smith В. F., Agarossi Е. Operation Sunrise: The Secret Surrender. N. Y.: Basic Books, 1979.

Вернуться

69

Montefiore S. S. Op. cit. P. 486.

Вернуться

70

Громыко не включил этот эпизод в свои мемуары, однако поделился воспоминаниями о нем со своими подчиненными. См.: Трояновский О. А. Указ. соч. С. 129–130; Семенов В. С. От Хрущева до Горбачева. Из дневника В. С. Семенова // Новая и новейшая история. 2004. № 3–4. С. 127. Семенов заметил огромные расхождения в изложении этого эпизода, когда в 1988 г. среди документов личного фонда Молотова в АВП РФ прочитал отчет о той встрече. Трактовку этого эпизода без учета свидетельств советской мемуаристики см.: Roberts G. Sexing up the Cold War: New Evidence on the Molotov – Truman Talks of April 1945 // Cold War History 3 (Summer 1991). P. 105–126.

Вернуться

71

Powers R. G. Not without Honor: The History of American Anticommunism. N. Y.: Free Press, 1995. P. 155–189; Hirshson S. P. General Patton: A Soldier’s Life. N. Y.: HarperCollins, 2002.

Вернуться

72

Микоян – Молотову. Проект решения ГКО от 24 июня 1945 (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. Пап. 45. Д. 702). Проект, составленный Микояном, был также передан Берии, Маленкову, Вознесенскому и Булганину. О бюджетном дефиците и военных расходах в СССР см.: Симонов H. С. Указ. соч. С. 187.

Вернуться

73

Инструкции Молотова см.: Pechatnov V. Averell Harriman’s Mission to Moscow // Harriman Review, № 14 (July 2003). P. 30.

Вернуться

74

Текст этой телеграммы был перехвачен и позже расшифрован специалистами американской контрразведки в рамках проекта «Венона», см.: The 1944–1945 New-York and Washington-Moscow KGB Messages // Venona Historical Monograph № 3 (Fort Meade, MD: National Security Agency, March 1996). P. 69–70. В телеграмме содержались имена других «реакционеров»: Джозефа Грю из Госдепартамента, сенаторов Артура Ванденберга и Тома Коннали, конгрессменов Чарльза Итона и Сола Блума, адмиралов Эрнста Дж. Кинга и Уильяма Д. Леги, генералов Брегона Сомервелла и Джорджа Маршалла. Кроме того, телеграмма характеризовала Аверелла Гарримана как «одного из самых ярых антисоветских пропагандистов». Кто-то из осведомителей МГБ слышал, как Гарриман говорил американским журналистам о том, что «СССР стремится к мировому господству и пытается занять главенствующее положение на [Потсдамской] конференции».

Вернуться

75

Гусев – в Москву из Лондона. 18 мая 1945. Цит. в кн.: Ржешевский О. А. Указ. соч. С. 524. План Великобритании на случай войны с СССР, датированный 22 мая 1945 г., был обнаружен в личном архиве Черчилля (PRO, CAB 120/161/55 911, 1–29); о том, как кремлевские руководители реагировали на донесения ГРУ, автор узнал от генерал-полковника Михаила Абрамовича Мильштейна в интервью, взятого 14 января 1990 г. в Москве.

Вернуться

76

Добрынин – Киссинджеру, в отчете о беседе от 20 июля 1970 г. (SCF, 486, PTF, D/K 1970, 1, NARA).

Вернуться

77

Rieber A. Stalin: Man of the Borderlands // American Historical Review 106 (December 2001). P. 1683–1690.

Вернуться

78

Harriman A. Special Envoy to Churchill and Stalin, 1941–1946. N. Y.: Random House, 1975. P. 46; Kissinger H. Diplomacy. N. Y.: Simon and Schuster, 1994. P. 398. Давид Холлоуэй пишет, что «политический курс, которым следовал Сталин, был курсом realpolitik». См.: Holloway D. Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1956. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1994. P. 168.

Вернуться

79

О роли Литвинова и внешней политике СССР в 1930-е гг. см.: Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933–1939. L.: Macmillan, 1984; Phillips H. D. Between the Revolution and the West: A Political Biography of Maxim F. Litvinov. Boulder, Colo.: Westview, 1992.

Вернуться

80

См.: Mastny V. The Cassandra in the Foreign Office //Foreign Affairs 54 (January 1976); Tucker R. C. Stalin in Power: The Revolution from Above. N. Y.: W. W. Norton, 1990.

Вернуться

81

Сталин – Кагановичу и Молотову. 2 сентября 1935 г. (Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / сост. О. В. Хлевнюк, Р. У. Дэвис, Л. П. Кошелева, Э. А. Рис, Л. А. Роговая. М., 2001. С. 545).

Вернуться

82

О поведении Сталина в период Мюнхенского соглашения см.: Lukes I. Czechoslovakia between Hitler and Stalin: The Diplomacy of Edward Benes in the 1930s. N. Y.: Oxford University Press, 1996. Лукеш считает, что советская политика во время чехословацкого кризиса прикрывала дипломатические махинации и агрессивные цели Кремля.

Вернуться

83

Wohlforth W. С. The Elusive Balance: Power and Perceptions during the Cold War. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1993. P. 33.

Вернуться

84

Чичерин – Ленину. 18 августа 1921 (Источник. 1996. № 3. С. 55–56).

Вернуться

85

Панцов А. В. Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919–1927). М., 2001. (Гл. 6, 9, 10); Коминтерн против фашизма. Документы / сост. Дамье В. В. и др. М., 1999. С. 21–30.

Вернуться

86

GoldgeierJ. M. Leadership Style and Soviet Foreign Policy. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994. P. 18–21; Tucker R. C. Stalin as Revolutionary, 1879–1929: A Study in History and Personality. N. Y.: W. W. Norton, 1973.

Вернуться

87

Более подробно см.: Zubok V. M., Pleshakov С. Op. cit. P. 19–25; a также многие проливающие свет детали имеются в кн.: Montefiore S. S. Op. cit.

Вернуться

88

Чуев Ф. Указ. соч. С. 78, 82.

Вернуться

89

Запись беседы тов. Сталина с группой английских лейбористов – депутатов парламента. 14 октября 1947. ЦГАСИ. Ф. 1206. Оп. 2. Д. 326d. Л. 16.

Вернуться

90

Более подробно см.: Zubok V. M., Pleshakov С. Op. cit. P. 16–17; Brandenberger D. L., Dubrovsky A. M. «The People need a Tsar»: The Emergence of National Bolshevism as Stalinist Ideology, 1931–1941 // Europe-Asia Studies 50 (1998). P. 879, 883–884.

Вернуться

91

Илизаров Б. С. Сталин. Штрихи к портрету на фоне его библиотеки и архива // Новая и новейшая история. 2000. № 3–4; Тарле Е. В. Политика. История территориальных захватов. XV–XX вв. М., 2001. С. 7; Зеленов М. В. И. В. Сталин о статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» и идеологическая подготовка к мировой войне // Вопросы истории. 2002. № 7. С. 3–40.

Вернуться

92

Brandenberger D. L., Dubrovsky A. M. Op. cit. P. 880; Зеленов M. В. Как Сталин критиковал и редактировал конспекты школьных учебников по истории (1934–1936 годы) // Вопросы истории. 2004. № 6. С. 3–30; Khrushchev Remembers. P. 144.

Вернуться

93

Zubok V. M., Pleshakov С. Op. cit. P. 13–15. Дополнительно о сочетании идеологических и геополитических приоритетов во внешней политике СССР см.: Gould-Davies N. Rethinking the Role of Ideology in International Politics during the Cold War // Journal of Cold War Studies 1 (Winter 1999). P. 92; Macdonald D.J. Formal Ideologies in the Cold War: Toward a Framework for Empirical Analysis // Reviewing the Cold War: Approaches, Interpretations, Theory / Ed. O. A. Westad. L.: Frank Cass, 2000.

Вернуться

94

О переговорах Черчилля со Сталиным в 1944 г. см.: Запись беседы Сталина и Черчилля. 14 октября 1944 г. // Источник. 1995. № 4. С. 147; Records of the Meetings at the Kremlin, Moscow, October 9 – October 17, 1944, Churchill Papers, 3/434/2, PRO; Gardner L. C. Spheres of Influence: The Great Powers Partition Europe, from Munich to Yalta. Chicago: Ivan R. Dee, 1993. P. 208; Ржешевский О. А. Указ. соч. С. 418–474, 499–506, 507.

Вернуться

95

Восточная Европа в документах… Т. 1. С. 132–133.

Вернуться

96

Dimitrov G. The Diary of Georgi Dimitrov, 1933–1949. Introduced and edited by Ivo Banac. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2003. P. 357–358.

Вернуться

97

Чуев Ф. Указ. соч. С. 92–93.

Вернуться

98

Сталин – югославам, 9 января 1945 г., см. в кн.: Dimitrov G. Op. cit. P. 352–353.

Вернуться

99

Чуев Ф. Указ. соч. С. 67.

Вернуться

100

Число исторических исследований, посвященных политике СССР в Восточной Европе, неуклонно растет. Среди них: The Establishment of Communist Regimes in Eastern Europe, 1944–1949 / Ed. N. Naimark, L. Gibiansky. Boulder, Colo.: Westview, 1997; Mastny V. Cold War and Soviet Insecurity: Stalin Years. N. Y.: Oxford University Press, 1996; Mark Ed, Revolution by Degrees: Stalin’s National-Front Strategy for Europe, 1941–47 // CWIHP working Paper № 31. Washington, D. C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, 2000; Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа (1949–1953). Очерки истории. М., 2002; Gibiansky L. Sowjetisierung Osteuropas – Character und Typologie. // Sowjetisierung und Eigenstàndigkeit in der SBZ/DDR (1945–1953)/Hg. M. Lemke. Cologne: Bohlau, 1999; Die Rote Armee in Ôsterreich. Sowjetische Besatzung, 1945–1955. Beitràge / Hg. S. Karner, P. Ruggenthaler, B. Stelzl-Marx. Vienna: Oldenbourg Verlag, 2005.

Вернуться

101

Восточная Европа. T. 1. С. 28–29.

Вернуться

102

Khrushchev Remembers. P. 100.

Вернуться

103

Намерения Рузвельта в этом случае трактуются историками совершенно по-разному. См.: Gardner L. С. Op. cit; Perlmutter A. FDR and Stalin: A Not So Great Alliance. Columbia: University of Missouri Press, 1993.

Вернуться

104

Чуев Ф. Указ. соч. С. 76.

Вернуться

105

Naimark N. Op. cit. P. 385–390.

Вернуться

106

Из интервью, взятого автором у Бориса Николаевича Пономарева, бывшего заведующего Международным отделом ЦК КПСС, 15 июля 1991 г. (Старая площадь, г. Москва).

Вернуться

107

Kersten К. The Establishment of Communist Rule in Poland, 1943–1948 / Translated by John MacGiel and Michael H. Bernhard. Berkeley: University of California Press, 1991.

Вернуться

108

О выселении немцев с территории Польши и Чехословакии, а также о роли Сталина в этом см.: Naimark N. Fires of Hatred: Ethnic Cleansing in Twentieth-Century Europe. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2001. P. 108–138. О противоречиях в венгерском обществе см.: Krisztian Ungvary. The Siege of Budapest: One Hundred Days in World War II. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2005.

Вернуться

109

О планах создания восточноевропейских конфедераций см.: Establishment of Communist Regimes in Eastern Europe / Ed. Naimark, Gibiansky; Гибианский Л. Я. Идея балканского объединения и планы ее осуществления в 40-е годы XX века // Вопросы истории. 2001. № 11–12; Murashko G. P., Noskova A. F. Stalin and The National-Territorial Controversies in Eastern Europe, 1945–1947 // Cold War History. Vol. 1. № 3 (April 2001). P. 161–173.

Вернуться

110

У поляков было достаточно оснований опасаться худшего. В 1937–1938 гг. в мясорубке Большого террора на территории СССР исчезло 110 тысяч поляков – членов польской Компартии, политических беженцев, а также советских граждан польского происхождения. В 1939–1940 гг. до миллиона с четвертью бывших польских граждан, среди них поляки, евреи, украинцы и белорусы, были депортированы в восточные районы СССР, в том числе и в сталинские лагеря. Десятки тысяч из них погибли. Весной 1940 г. по приказу Сталина особая команда НКВД расстреляла в Катыньском лесу и лагерях более 15 000 польских военнопленных, в основном офицеров, которые сдались в плен советским войскам. См.: Petrov N., Roginsky A. The «Polish Operation» of the NKVD, 1937–1939 // Stalin’s Terror: High Politics and Mass Repression in the Soviet Union / Ed. B. McLaughlin, K. McDermott. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2003. P. 12, 170–173; Катынь. Пленники необъявленной войны. Документы и материалы / под ред. Р. Г. Пихои, А. Гейштора. Сост.: Н. С. Лебедева, Н. А. Петросова и др. М., 1999; Чуев Ф. Указ. соч. С. 78.

Вернуться

111

17 октября 1944 г., в последний день переговоров Сталина и Черчилля в Москве, Берия доложил Сталину о том, что руководитель Смерша Виктор Абакумов пошлет «100 офицеров Смерша, чтобы поддержать контрразведку [просоветской] Польской армии». Кроме того, в Польшу были направлены войска НКВД численностью 4500 человек. См. об этом: Восточная Европа. Т. 1. С. 83–84; НКВД и польское подполье. 1944–1945 гг. (По «особым папкам» И. В. Сталина) / отв. ред. А. Ф. Носкова. М, 1994. С. 41–42; СССР – Польша. Механизмы подчинения, 1944–1949. Сб. документов / сост. Г. Бордюгов, Г. Матвеев, А. Косецкий и А. Паковский. Под ред. Г. А. Бордюгова, А. Коханьского, Л. А Роговой. М., 1995; Серов – Берии. 21 марта 1945 г. (ГА РФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 94. Л. 122–126); Восточная Европа Т. 1. С. 72.

Вернуться

112

Hazard Е. W. Cold War Crucible: United States Foreign Policy and the Conflict in Romania, 1943–1953. N. Y.: Columbia University Press, 1996. P. 29, 69, 74; Скайлер – Сусайкову. 6 марта 1945 г. (АВП РФ. Ф. 07. Оп. 10. Пап. 24. Д. 335. Л. 32–33); Три визита А. Я. Вышинского в Бухарест (1944–1946). Документы российских архивов / сост. Т. В. Волокитина, Д. А. Ермакова, Г. П. Мурашко и др. М., 1998. С. 86–92, 94–96, 98–100, 112–113, 107, 123.

Вернуться

113

Dimitrov G. Op. cit. P. 352–353; Записки В. Коларова о встрече с И. Сталиным (ЦГА. Ф. 147 В. Оп. 2. Д. 1025. Л. 1–6). Коллекция документов CWIHP; Восточная Европа. Т. 1. С. 128–129.

Вернуться

114

Гибианский Л. Я. Сталин и триестинское противостояние 1945 г.: за кулисами первого международного кризиса холодной войны // Сталин и холодная война / под ред. А. О. Чубарьяна, Н. И. Егоровой, И. В. Гайдука. М., 1998. С. 49–57.

Вернуться

115

Pechatnov V. «The Allies Are Pressing on You to Break Your Will»: Foreign Policy Correspondence between Stalin and Molotov and Other Members of Politburo, September 1945 – December 1946 // CWIHP working paper № 26. Washington, D. C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, September 1999.

Вернуться

116

См.: Hasegawa Ts. The Northern Territories Dispute and Russo-Japanese Relations. Between War and Peace, 1697–1985. Research Series № 97. Berkeley: University of California, 1998. Vol. 1. P. 59–73, особенно P. 69 и 71; Словинский Б. H. Ялтинская конференция и проблема «северных территорий»: современное документальное переосмысление. М., 1996. С. 88; Leffler M. P. A Preponderance of Power: National Security, the Truman Administration, and the Cold War. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1992. P. 87–88; Niu Jun. The Origins of the Sino-Soviet Alliance // Brothers in Arms: The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance, 1945–1963 / Ed. О. A. Westad. Washington, D. С.: Woodrow Wilson Center Press; Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1998. P. 57.

Вернуться

117

Westad O. A. Cold War and Revolution: Soviet-American Rivalry and the Origins of the Chinese War, 1944–1946. N. Y.: Columbia University Press, 1993. P. 54–55.

Вернуться

118

Встречи 30 июня, 2 июля и 7 июля 1945 г. (Victor Ноо Papers. Box 2. File «Sino-Soviet Relations, 1945–1946». Гуверовский институт войны, революции и мира Стэнфордского университета, шт. Калифорния. Материалы предоставлены д-ром Дэвидом Вулфом для конференции CWIHP, посвященной Сталину. Сентябрь 1999 г.); Goncharov S. N., Lewis J. W., Lit.ai Xue. Uncertain Partners: Stalin, Mao, and the Korean War. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1993. P. 3.

Вернуться

119

Встреча Сталина и Суна 9 июля 1945 г. Victor Ноо Papers. Box 2. File «Sino-Soviet Relations, 1945–1946», Гуверовский институт войны, революции и мира Стэнфордского университета, шт. Калифорния.

Вернуться

120

Chinese Communist Foreign Policy and the Cold War in Asia: Documentary Evidence / Ed. Zhang Shuguang, Chen Jian. Chicago: Imprint Publications, 1996. P. 29–32; Chen Jian. Mao’s China and the Cold War. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2001. P. 27–28.

Вернуться

121

В своем заключении о китайско-советских переговорах, проходивших 18 июля, А. Гарриман отметил, что вопрос о независимости Монгольской Народной Республики от Китая «выходит за пределы строгого толкования Ялтинского соглашения». Тем не менее, добавил он, «мы не считаем, что эта уступка требованиям Советского правительства наносит какой-либо ущерб интересам Соединенных Штатов». См.: «Yalta Agreement Affecting China» («О влиянии Ялтинского соглашения на Китай»), July 18, 1945; а также телеграмму от Гарримана госсекретарю от 7 июля 1945 г. (Box 180. Harriman Collection, LC Библиотека Конгресса США); Liang Chin-tung. The Sino-Soviet Treaty of Friendship and Alliance of 1945: The Inside Story // Nationalist China during the Sino-Japanese War, 1937–1945 / Ed. P. К. T. Sih. Hicksville, N. Y.: Exposition Press, 1977. P. 382–390; Goncharov S. N., Lewis J. W., Litai Xue Op. cit. P. 5; Pechatnov V. Averell Harriman’s Mission to Moscow. P. 34.

Вернуться

122

Наиболее подробно эта отмененная операция исследована в публикации Б. Н. Славинского «Советская оккупация Курильских островов и планы захвата северной части Хоккайдо» (Знакомьтесь – Япония. 1993. № 1. С. 62–64). Эта статья основывается на документах, с которыми Славинскому удалось ознакомиться в Московском филиале Центрального Военно-Морского архива.

Вернуться

123

Eisenberg С. Drawing the Line: The American Decision to Divide Germany, 1944–1949. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. Р. 105–107, 110–111, 182–183; Молотов – Димитрову, 6 августа 1945 г. см. в кн.: Dimitrov G. Op. cit. P. 492; Hazard E. W. Op. cit. P. 114–115; Чуев Ф. Указ. соч. С. 79.

Вернуться

124

Харитон Ю. Б., Смирнов Ю. Н. Мифы и реальность советского атомного проекта. Арзамас-16, 1994. С. 64; интервью автора с Игорем Николаевичем Головиным в Москве 30 января 1993 г. Головин рассказал мне, что сразу же после бомбардировки Хиросимы советских ученых-физиков из лаборатории Курчатова практически ежедневно вызывали в высокие инстанции для того, чтобы они объяснили советским руководителям, в чем заключается характер нового оружия.

Вернуться

125

Werth A. Russia at War, 1941–1945. L.: Pan Books, 1964. P. 925; Holloway D. Op. cit. P. 127. Сын Громыко, Анатолий Андреевич, приводит слова своего отца, вспоминавшего о том, что после Хиросимы «Военные в нашем Генеральном штабе схватились за голову. Советский Союз, только что победивший фашистские армии, снова оказался под угрозой нападения… Настроения в Кремле, Генштабе были нервозными, недоверие к союзникам быстро нарастало. Высказывались мнения в пользу сохранения многочисленной сухопутной армии, установления контроля над большими пространствами как противовеса возможным потерям от атомных бомбардировок. Другими словами, атомные удары по Японии заставили нас еще раз оценить значение для СССР всего восточноевропейского плацдарма». Громыко А. Андрей Громыко. В лабиринтах Кремля. Воспоминания и размышления сына. М., 1997. С. 65. Трудно определить, насколько последующее развитие событий оказало воздействие на эту оценку Громыко.

Вернуться

126

См.: Кочарянц С. Г., Горин H. Н. Страницы истории ядерного центра «Арзамас-16». Арзамас-16, 1993. С. 13–14.

Вернуться

127

См.: Alperovitz G. Atomic Diplomaticy: Hiroshima and Potsdam – The Use of the Atomic Bomb and the American Confrontation with Soviet Power. Boulder, Colo.: Pluto Press, 1994.

Вернуться

128

Литвинов – Молотову, 8 декабря 1945 г. (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 8. Пап. 125. Д. 91. Л. 4).

Вернуться

129

Об этом разговоре с Литвиновым см. публикации Хоттлета в газете «Вашингтон пост» за 21–25 января 1952 г., а также статью: Mastny V. Cassandra in the Foreign Office. О различиях и сходствах во взглядах Сталина и Литвинова на внешнеполитические задачи СССР в кн: Zubok V. M., Pleshakov С. Op. cit. P. 38–39.

Вернуться

130

Goncharov S. N., Lewis J. W., Litai Xue. Op. cit. P. 4–5. Надежда на подобное развитие событий со всей очевидностью выражена в служебной записке Соломона Лозовского на имя Сталина от 15 января 1945 г. См.: Славинский Б. Н. Ялтинская конференция и проблема «северных территорий». С. 86.

Вернуться

131

Сталин – Гарриману, 19 августа 1945 г. (Special Files. Box 182. Harriman Collection. LC); Славинский Б. H. Советская оккупация Курильских островов. С. 62–64; Hasegawa Ts. Op. cit. Vol. I. P. 63–64. Более подробно о подоплеке этих событий в кн.: Hasegawa Ts. Racing the Enemy: Stalin, Truman, and the Surrender of Japan. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005.

Вернуться

132

Восточная Европа. T. 1. С. 247–251; записи от 22 и 24 августа 1945 г. см.: Dimitrov G. Op. cit. P. 380. О реакции со стороны англичан см.: Hazard E. W. Op. cit. Р. 117, 123.

Вернуться

133

Запись от 30 августа 1945 г. см.: Dimitrov G. Op. cit. P. 381; документ обнаружен Йорданом Баевым см.: ЦПА. Ф. 146. Оп. 4. Д. 639.

Вернуться

134

Более подробно об этом см.: Alperovitz G. Op. cit.

Вернуться

135

Телеграмму от 13 сентября цитирует российский ученый В. О. Печатнов. См.: Pechatnov V. Allies Are Pressing on You. P. 4. В настоящее время все сталинские телеграммы хранятся в РГАСПИ, Ф. 558.

Вернуться

136

Телеграмму от 21 сентября, хранящуюся в АПРФ, см.: Pechatnov V. Allies Are Pressing on You. P. 4; Idem. Averell Harriman. P. 37.

Вернуться

137

Pechatnov V. Allies Are Pressing on You. P. 5.

Вернуться

138

Телеграмму от 22 сентября см. там же. С. 5.

Вернуться

139

Телеграмму от 26 сентября см. там же. С. 6. Более подробно о борьбе Сталина за контроль над Японией см.: Pechatnov V. Averell Harriman.

Вернуться

140

Запись о высказываниях Сталина во время его встречи с болгарской делегацией в Москве 30 августа 1945 г. см.: ЦГА. Ф. 146 В. Оп. 4. Д. 639. Л. 20–28. Предоставлено Йорданом Баевым в коллекцию документов проекта по истории холодной войны в центре Вудро Вильсона (CWIHP).

Вернуться

141

Zubok V. M., Pleshakov С. Op. cit. 97.

Вернуться

142

Pechatnov V. Allies Are Pressing on You. P. 6.

Вернуться

143

См.: Восточная Европа. T. 1. С. 248–251, 280–287, 294–295; Встреча Гарримана со Сталиным 25 октября 1945 г. Harriman Collection. Special Files. Box 183. LC.

Вернуться

144

Leffier M. P. Op. cit. P. 47; о представлениях американцев, что такое «открытые» сферы влияния см.: Mark Ed. American Policy toward Eastern Europe and the Origins of the Cold War, 1941–1946: An Alternative Interpretation // Journal of American History 68 (September 1981).

Вернуться

145

Werblan A. The Conversation between Wladyslaw Gomulka and Joseph Stalin // CWIHP Bulletin, № 11 (1998). P. 136.

Вернуться

146

Сталин – В. M. Молотову, Г. M. Маленкову, Л. П. Берии, А. И. Микояну. 9 декабря 1945 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 99. Л. 127); Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / сост. Хлевнюк О. В. и др. М., 2002. Р. 201–202.

Вернуться

147

FRUS. 1945. Vol. 8. Р. 491–519; Taubman W. Stalin’s American Policy: From Entente to Detente to Cold War. N. Y.: W. W. Norton, 1982.

Вернуться

148

Дневник Скайлера цитируется в книге: Hazard E. W. Op. cit. P. 152; December 23, 1945 (Dimitrov G. Op. cit. P. 518).

Вернуться

149

Беседа Сталина с председателем Совета министров Болгарии К. Георгиевым, министрами П. Стаиновым и А. Юговым, а также посланником Д. Михалчевым 7 января 1946 г. см.: АП РФ. Ф. 45. Оп. 1. Д. 252. Л. 28–39. Опубликовано в: Восточная Европа. Т. 1. С. 357, 359, 360, 361. К этому времени советская разведка доложила об интенсивных попытках со стороны англичан и американцев вдохновить болгарскую оппозицию на сопротивление политике советских ставленников. См.: Political Problems in Bulgaria and Romania Following Moscow Conference Decisions, Sofia – Moscow, January 8, 1946 // Venona Historical Monograph № 5. Fort Mead, Md.: National Security Agency, October 1996.

Вернуться

150

Dimitrov G. Op. cit. P. 520, 521, 522–523.

Вернуться

151

Печатнов видел протоколы этой встречи в Российских архивах; см.: Debating the Origins of the Cold War: American and Russian Perspectives. N. Y.: Rowman and Littlefield, 2002. P. 121; Boterbloem K. The Life and Times of Andrei Zhdanov, 1896–1948. Montreal: McGill – Queen’s University Press, 2004. P. 249–251.

Вернуться

152

Беседу Сталина с Б. Берутом и Э. Осубкой-Моравским 24 мая 1946 г. см.: Восточная Европа. Т. 1. С. 458–459, 461, 462–463.

Вернуться

153

Niu Jun. Origins of the Sino-Soviet Alliance. P. 55–56.

Вернуться

154

Chen Jian. Op. cit. P. 31–32.

Вернуться

155

Ледовский А. М. Сталин и Чан Кайши. Тайная поездка сына Чана в Москву в декабре 1945 – январе 1946 // Новая и новейшая история. 1996. № 4 (июль – август).

Вернуться

156

К визиту Цзян Цзинго. Докладная записка Соломона Лозовского на имя Сталина и Молотова от 29 декабря 1945 г., хранящаяся в РГАСПИ, Ф. 558. Цитируется по.: Ледовский А. М. Указ. соч. С. 108.

Вернуться

157

Запись беседы между Сталиным и Цзян Цзинго, личным представителем Чан Кайши, от 30 декабря 1945 г. – документ из АПРФ, опубликован в ст. Ледовский А. М. Указ. соч. С. 106, 108, 109–119; Chen Jian. Op. cit. P. 33.

Вернуться

158

Мао уведомил Кремль о своих намерениях сохранять вооруженные силы КПК для будущей борьбы с правительством Гоминьдана. См.: Ледовский А. М. Указ. соч. С. 110; Chen Jian. Op. cit. P. 32.

Вернуться

159

.Kuisong Yang. The Soviet Factor and the CCСP’s Policy towards the United States // Chinese Historians 5, № 1 (Spring 1992). P. 26; Chen Jian. Op. cit. P. 34.

Вернуться

160

Westad O. A. Decisive Encounters: The Chinese Civil War, 1946–1950. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2003. P. 35.

Вернуться

161

Согласно Конвенции Монтрё, принятой в 1936 г., СССР, как и другие государства, мог в мирное время рассчитывать на проход своих военных кораблей через проливы, однако во время войны или в случае «угрозы нападения» Турция имела право закрывать проливы. Странами – гарантами конвенции были Великобритания, Франция, Югославия, Греция и Болгария, а также Германия и Япония.

Вернуться

162

См.: Беседа тов. Сталина и Молотова с министром иностранных дел Турции Сарайоглу. Москва, 1 октября 1939 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 388. Л. 14–32); заметки Молотова с указаниями Сталина по ведению советско-германских переговоров в ноябре 1940 г. в Берлине см.: Volkogonov Collection. LC; On the Eve // International Affairs 7 (July 1991); Запись бесед тов. И. В. Сталина с Черчиллем 9 октября 1944 г. // Источник. 2003. № 2. С. 50–51. Тема советско-турецких отношений с привлечением материалов из советских архивов лучше всего раскрыта в следующих работах: Гасанлы Дж. СССР – Турция. Полигон холодной войны. Баку, 2005. Лаврова Т. В. Черноморские проливы (исторический очерк). Ростов-на-Дону, 1997. С. 42–77; Кочкин Н. В. СССР, Англия, США и «Турецкий кризис» 1945–1947 гг. // Новая и новейшая история. 2002. № 3 (май – июнь). С. 58–77.

Вернуться

163

Максим Литвинов. К вопросу о проливах. 15 ноября 1944 г. (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. Пап. 14. Д. 143. Л. 52); Миллер – Деканозову. 15 января 1945 г. (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. Пап. 57. Д. 946. Л. 6).

Вернуться

164

К вопросу об истории советско-турецких отношений в 1944–1948 гг. Обзор, подготовленный И. Н. Земсковым для историко-дипломатического управления МИДа СССР см.: РГАНИ. Дело Молотова. Ф. 13/76 Комиссии партийного контроля (КПК). Оп. 8. Д. 13). Подоплека этих событий с западной стороны лучше всего представлена в кн.: Kuniholm В. The Origins of the Cold War in the Near West. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1980. P. 257–264; FRUS. 1945. Vol. 1. P. 1017–1018.

Вернуться

165

Маршал Федор Толбухин, командовавший в 1944 г. советскими войсками в Болгарии, в беседе с грузинским партийным деятелем Акакием Мгеладзе рассказывал, как он дважды звонил Сталину, чтобы уговорить его ввести войска в Турцию. Мгеладзе А. И. Указ. соч. С. 61–62.

Вернуться

166

АВП РФ. Ф. 129. Оп. 29. Пап. 168. Д. 22. Л. 15–16; Ф. 06. Оп. 7. Пап. 47. Д. 758. Л. 6–14, цит. по: Лаврова Т. В. Указ. соч. С. 77–78, а также см.: Кочкин Н. В. Указ. соч. С. 60.

Вернуться

167

Fromkin D. A Peace to End All Peace: The Fall of the Ottoman Empire and the Creation of the Modern Middle East. N. Y.: Owl Books, 2001; Гасанлы Дж. СССР – Турция. С. 154–154; Мелконян Э. Пути политической адаптации армянской диаспоры // Выступление на международной конференции «Грузия, Армения и Азербайджан в холодной войне: новые архивные доказательства», г. Цинандали, Грузия, 8–9 июля 2002; С. Карапетян, министр иностранных дел Армянской ССР – Г. А. Арутюнову, секретарю ЦК КП Армении, 29 мая 1946 г. Служебная записка по армянскому вопросу (Центральный партийный архив Армении. «Особые папки». 1946 г.).

Вернуться

168

Чуев Ф. Указ. соч. С. 102–103; Zubok V. M., Pleshakov С. Op. cit. P. 92–93; Лаврова T. В. Указ. соч. С. 78.

Вернуться

169

Записи В. Коларова после его встречи со Сталиным 28 января 1945 г. Мнение Сталина по определенным вопросам см.: ЦГА. Ф. 147 В. Оп. 2. Д. 1025. Л. 12. Предоставлено Йорданом Баевым в коллекцию документов CWIHP.

Вернуться

170

Kuniholm В. Op. cit. P. 262–265; Лаврова T. В. Указ. соч. С. 84–86; АВП РФ. Ф. 017. Оп. 3. Пап. 2. Д. 2. Л. 56. Опубликовано в кн.: СССР и Германский вопрос. Т. 1. С. 608.

Вернуться

171

Taubman W. Stalin’s American Policy. P. 116–118; Чуев Ф. Указ. соч. С. 103; Pechatnov V. Allies Are Pressing on You. P. 7–8.

Вернуться

172

Владимиров – Димитрову. 27 декабря 1944 г. см.: Dimitrov G. Op. cit. P. 456; К вопросу об истории советско-турецких отношений в 1944–1948 годах. Обзор, подготовленный И. Н. Земсковым для историко-дипломатического управления МИДа СССР (РГАНИ. Дело Молотова. Ф. 13/76 Комиссии Партийного Контроля (КПК). Оп. 8. Д. 13).

Вернуться

173

Чуев Ф. Указ. соч. С. 102–103; стенограммы Пленума ЦК КПСС 11 июля 1955 г. (РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 161. Л. 224).

Вернуться

174

Гасанлы Дж. СССР – Турция. С. 212–213, 296.

Вернуться

175

Кроме того, в комиссариате иностранных дел заметную роль играли еще два грузина – Сергей Кавтарадзе и Владимир Деканозов. Khrushchev N. Khrushchev Remembers: The Last Testament. Translated and edited by Strobe Talbott. Boston: Little, Brown, 1971. P. 295–296; Beria S. Beria, My Father: Inside Stalin’s Kremlin / Ed. Fran oise Thom. London: Duckworth, 2001. P. 200–201.

Вернуться

176

Архив Президента Грузии, Тбилиси. Ф. 14. Оп. 19. Д. 209. Л. 27–29,51–57; Гасанлы Дж. СССР – Турция. С. 216–221; интервью, взятое автором у Дэви Стуруа в Тбилиси, 20 августа 1999 г.

Вернуться

177

Гасанлы Дж. СССР – Турция. С. 250–251, 259–261, 271; Известия. 1945, 16 декабря.

Вернуться

178

Сталин – Виноградову. Телеграмма, полученная в Анкаре 7 декабря 1945 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 99. Л. 117–118).

Вернуться

179

Гасанлы Дж. Южный Азербайджан. Начало холодной войны. Баку, 2003. С. 74, 421–422; At the Dawn of the Cold War: The Soviet-American Crisis over Iranian Azerbaijan, 1942–1946. N. Y.: Rowan and Littlefield, 2006. О Багирове см.: Исмаилов Э. Власть и народ. Послевоенный сталинизм в Азербайджане, 1945–1953. Баку, 2003; Scheid F. Stalin and the Creation of the Azerbaijan Democratic Party in Iran, 1945 // Cold War History I (October 2001). P. 3.

Вернуться

180

Байбаков H. К. От Сталина до Ельцина. М., 1998. С. 81, 83.

Вернуться

181

Л. Берия – Сталину. О мировой добыче и запасах нефти (ГА РФ. Ф. 9401 («Особая папка Сталина»). Оп. 2. Д. 66. Л. 151–158).

Вернуться

182

Гасанлы Дж. Южный Азербайджан. С. 35–75; рапорт М. Д. Багирова Сталину, 6 сентября 1945 г. (ГАППОД АР, копия в Архиве Национальной Безопасности в Университете Джорджа Вашингтона предоставлена Джамилем Гасанлы).

Вернуться

183

Kennan to the State Department, November 7, 1944: FRUS. 1944. Vol. 5. P. 470; Skrine C. World War in Iran. L.: Constable, 1962. P. 227; Abrahamian E. Iran between the Two Revolutions. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1982. P. 210.

Вернуться

184

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 176. Л. 54–106, 121–166; Д. 819. Л.31–85, 155–229.

Вернуться

185

Политбюро – Багирову. 6 июля 1945. (ГАППОД АР. Ф. 1. Оп. 89. Д. 90. Л. 4–5), копия письма предоставлена Джамилем Гасанлы; также см.: Гасанлы Дж. Южный Азербайджан. С. 74–78.

Вернуться

186

Данные предоставлены профессором Эльдаром Исмаиловым на международной конференции «Армения, Азербайджан, Грузия в холодной войне», проходившей в г. Цинандали, Грузия, 8–9 июля 2002 г.

Вернуться

187

В 1920–1921 гг. Красная армия помогла группе сепаратистов образовать на севере Ирана Гилянскую советскую республику, которая провозгласила независимость. Однако впоследствии Кремль пожертвовал сепаратистами ради сделки с Реза-шахом, сосредоточившим в своих руках всю полноту власти в Тегеране. Основным мотивом, двигавшим большевистским руководством, было желание покончить с влиянием англичан в Иране. Jakobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. Berkeley: University of California Press, 1994. P. 63–67; Chaqueri C. The Soviet Social Republic of Iran, 1920–1921: Birth of the Trauma. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1995. P. 426–429, 442–447; Abrahamian E. Op. cit. P. 210, 218, 236–237. Об участии в этих событиях Сталина см.: Коминтерн и идея мировой революции. Документы / сост. и авт. коммент. Я. С. Драбкин и др. М., 1998. С. 215–216.

Вернуться

188

L’Estrange Fawcett, L. Iran and the Cold War: The Azerbaijan Crisis of 1946. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 46; Гасанлы Дж. Южный Азербайджан. С. 86–87.

Вернуться

189

Политическая ситуация в Иране и меры по развитию демократического движения. Донесение Ашурова на имя Фитина и Емельянова от 30 декабря 1945 г. с резолюцией Емельянова от 19 января 1946 г. и Багирова от 23 января 1946 г. (ГАППОД АР. Ф. 1. Оп. 89. Д. ИЗ. Л. 17–33). Копия документа предоставлена Джамилем Гасанлы; Донесения Арташеса (Ованесяна), одного из осведомителей Кремля в рядах партии Туде, в ЦК ВКП (б) от 21, 22 и 24 сентября, а также от 5 октября 1945 г. см.: РГАНИ. Ф. 17. Оп. 128. Л. 31–85, более подробно об этом см.: Гасанлы Дж. Южный Азербайджан. С. 85–86, 88–135.

Вернуться