# Человек без прошлого

Иван Крузенштерн

XXI век. Страны Оси победили во Второй Мировой Войне. С захваченным ресурсами Нацистская Германия и Милитаристская Япония начали масштабный проект по колонизации планет Солнечной Системы. На планете Марс были созданы колонии под стеклянными куполами под протекторатом Рейха и Японии. Герои сталкиваются в противоречиях между самими Японией и Германией, а также теряют веру в тоталитарные идеи.

## Глава 1

"Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?" – Евангелие от Марка 8:36


«Это что, шутка?» – подумал Рольф Винтер, сидя на кресле в первом классе ракеты «Фалькенрайх» от Люфтганзы, которая готовилась к старту. Но его мысли были далеко от предстоящего перелёта. Перед глазами всё ещё стоял образ 90-летнего Хельмута Геббельса, дрожащими руками поднимающего Имперский скипетр на церемонии интронизации, которую Рольф смотрел в прямом эфире по своему мобильному устройству марки «Фольксфунк» последней модели. Такие были только у служащих СС и то, становились доступны после подтверждения арийского происхождения. «Этот дряхлый старик – теперь наш Фюрер?» – никак не выходило из его головы. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить глухой гул двигателей и назойливый голос бортового радио, вещавшего о «новой эре величия Тысячелетнего Рейха».

Рольф, погруженный в свои мрачные размышления, всё ещё не мог оправиться от неожиданного душевного потрясения. Он почувствовал, как привычные недовольство и усталость от давления политической машины Рейха накатывают на него, как ржавая волна, подбирающаяся к суше. «Шутка?» – этот вопрос назойливым гнусом крутился у него в голове, его было невозможно прогнать. Как можно назначать Фюрером человека, который, казалось, только что отдыхал на яхте в Остланде? Совсем недавно в ряд влиятельных фигур, которые могли бы претендовать на этот пост, входили такие, как Арнольд Химмлер, который проводил время в брауншвейгских лабораториях, исследуя тайны телепортации, и Катрин Гиммлер, ведущая бесконечные дискуссии вокруг новой программы «Генетического совершенствования». Эти молодые и энергичные все как один жаждали власти и влияния, они были полны решимости вывести Рейх на новые высоты, до небес! А вместо них, вместо достойной фигуры, Partei выбрала стареющего Геббельса, который в свои девяносто лет, возможно, и мог бы научить всех истории, как и его отец, но вряд ли справился бы с управлением целой Имперей, которую построил Гитлер.

Винтер вновь закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на чем-то, что могло бы хоть немного развеять его подавленность. Но так и но мысль о новом Фюрере была исключительно мрачной. На фоне надоедающего гудения двигателей ракеты его накрыли воспоминания недавних событий с Земли, где экономические затруднения перерастали в обострение противоречий между Японией и Рейхом, которые соперничали за влияние на всех планетах Солнечной Системы. Речь старого Геббельса на последнем съезде звучала как последний аккорд в симфонии, ставшей невыносимой и местами невыносимой. Он говорил о том, как важна стабильность, как будто не замечал, что его собственное здоровье уже давало трещину, и те великие идеалы, во имя которых он жил, уходили в небытие вместе с его интеллигентностью и способностью к управлению страной.

«Я устал», – мысль прошла сквозь его сознание, как горячая струя. Устал от бесконечных путешествий по другим планетам, где колонии Рейха и Японии готовы были уничтожить друг друга. Каждая миссия казалась ему просто повторением предыдущей. Ещё одна отдаленная планета, на которой создавали очередное уродливое отражение Рейха в космосе. Он только и слышал что о терраформировании, о новейших технологиях солнечной энергии. Как будто кто-то считает, что это изменит наше существование. Но Рольфа это не вдохновляло. Он чувствовал себя механическим винтиком этой зловещей машины, проводящим бесконечные часы в полёте над мрачными, незнакомыми планетами, напоминающими ему о том, как далеко они ушли от Земли, от привычных устоев жизни.

Рольф глубоко вздохнул и, поймав взгляд проходившей мимо стюардессы, слабо улыбнулся.

– Фройляйн, – начал он, стараясь перекричать гул двигателей, – меня обычно укачивает в ракетах. Не могли бы вы принести мне таблетки? Желательно от Astra Pharmawerke, их «Вельтштофф» обычно помогает.

Стюардесса, высокая блондинка с безупречной выправкой, кивнула с холодной вежливостью.

– Само собой, штурмбаннфюрер. Astra Pharmawerke – одобренный поставщик Имперского космического управления. Через минуту принесу.

Она удалилась, а Рольф снова откинулся в кресле Astra Pharmawerke – одна из тех компаний, что выросли на военных заказах, разрабатывая всё: от стимуляторов для пилотов до таблеток от космической тошноты. Их логотип – стилизованное созвездие Ориона, окаймлённое свастикой – красовался на половине медикаментов в Рейхе.

Но даже мысль о таблетках не принесла облегчения. Всё это – просто ещё один способ заглушить дискомфорт, а не решить проблему. Он посмотрел в иллюминатор, где уже виднелись первые языки пламени, лизавшие корпус ракеты при старте.

«Вельтштофф» – «мировое вещество». Ирония названия не ускользнула от него. Таблетка, которая должна помочь пережить полёт во вселенной, где сам Рейх стал чем-то чужеродным, неестественным.

– Ваши таблетки, герр штурмбаннфюрер, – вернулась стюардесса, протягивая маленький блистер с капсулами в бело-голубой оболочке. – И стакан воды.

– Благодарю, – пробормотал он, глотая одну из них.

Но знал, что никакая химия не избавит его от главного вопроса: «Что дальше?»

Рольф сжал в руке Фольксфунк. Пальцы нервно барабанили по экрану. Звонить ли Дитриху? С одной стороны, формально задание оставалось неизменным: прибыть в штаб-квартиру СС на Марсе, а оттуда направиться на территорию «Марсианской Сферы Процветания» – МСП – и внедриться в неё. Но с другой стороны, новый Фюрер обозначал и новые приоритеты. Геббельс-старший был символом средневекового консерватизма, сторонником «старой гвардии». Если он решит свернуть космическую экспансию в пользу укрепления земных границ с Японией, то вся миссия Рольфа превратится в бессмысленную рутину.

Рольф замер, уставившись на экран «Фольксфунка». Пальцы то сжимали устройство, то разжимались, будто не в силах принять решение. Звонок Дитриху означал не просто доклад – это был жест лояльности, признание того, что даже с новым Фюрером механизм Рейха продолжает работать как часы. Но что, если эти часы уже начали давать сбой? Дитрих, обергруппенфюрер СС и куратор марсианских операций, был человеком старой закалки, выкованным в эпоху, когда слово «Гитлер» звучало как молитва. Примет ли он перемены? Или уже сейчас, в своём кабинете где-то в Берлине, сжимает кулаки от бессилия, осознавая, что власть ускользает из рук тех, кто десятилетиями строил эту империю?

Мысль о том, чтобы стать свидетелем, или даже участником, этой тихой схватки за влияние, вызывала у Рольфа тошноту, сравнимую с космической болезнью. Он представлял, как Дитрих, с его ледяным голосом и привычкой методично постукивать по столу перстнем с мертвой головой, будет разбирать его доклад, словно расчленяя его на составные части. «Штурмбаннфюрер Винтер, ваши сомнения не имеют значения. Ваша задача – выполнять приказы». Но что, если приказы вот-вот изменятся? Что, если сам Дитрих окажется на обочине, а новые люди, те, кто десятилетиями ждал своего часа в тени Геббельсов и Гиммлеров, перепишут правила жизни?

Экран «Фольксфунка» погас от бездействия, отражая собственное искажённое лицо – бледное, с тенью щетины и глубокими морщинами у глаз. Он выглядел измотанным, и это было правдой. Сколько ещё таких перелётов, таких миссий, таких выборов между молчанием и риском? Дитрих мог либо защитить его, либо сделать разменной монетой в своей игре. А если звонок перехватят? Если новые люди у власти уже расставляют свои жучки в коммуникационных линиях, выискивая тех, кто недостаточно быстро присягнул на верность старому-новому Фюреру?

Но Винтер решил напрямую совершить, пускай и, наверное, лишний, но очень важный звонок обергруппенфюреру. Когда ракета уже покинула атмосферу Земли, Рольф заперся в тесном туалетном отсеке, где тусклый голубоватый свет санитарных ламп придавал его лицу неестественную бледность, словно он уже был не живым человеком, а призраком, затерявшимся между мирами. Его пальцы, холодные и чуть дрожащие, с усилием набрали зашифрованный номер на экране «Фольксфунка». Каждый гудок ожидания отдавался в висках пульсирующей болью, он почти физически ощущал, как где-то далеко, в столице Рейха, тяжёлая дверь кабинета обергруппенфюрера Дитриха оставалась закрытой для посторонних, а сам он, откинувшись в кресле с выгравированными на подголовнике рунами СС, медленно подносит к уху точно такой же аппарат. Лицо его остаётся непроницаемым, как гранитная плита с высеченными на ней эсэсовскими клятвами.

Наконец, связь установилась.

– Хайль Гитлер, герр обегруппенфюрер! – голос Рольфа прозвучал чётко, почти механически, будто не он сам, а кто-то другой произносил эти слова, заученные до автоматизма за годы службы.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер Винтер, – ответил Дитрих, и даже через сотни километров от Земли Рольф почувствовал, как по спине пробежал холодок. Голос начальника был ровным, без эмоций, но в нём угадывалось напряжение, будто стальная пружина, сжатая до предела. – Partei сказала своё слово. Мы подчиняемся.

– Partei сказала своё слово, – повторил Рольф, и губы его сами собой сложились в подобие улыбки, лишённой всякой радости. – Начинается новая эра.

Наступила короткая пауза, наполненная лишь лёгким шипением линии. Рольф представил кабинет Дитриха, старый портрет Гитлера на стене, макет первого марсианского поселения на столе.

– Герр обергруппенфюрер, – нарушил молчание Рольф, – будут ли изменения в моём задании?

Ещё одна пауза. Где-то в глубине аппарата щёлкнуло реле.

– Nein, – ответил Дитрих, но в голосе появилась едва уловимая жёсткость. – Задание остаётся в силе. Но…

Рольф замер, почувствовав, как сердце на мгновение сжалось.

– Скажем так, оно пока не получило официального подтверждения. Ещё нет, – продолжил Дитрих.

Тишина снова повисла между ними, густая, как марсианская пыль. Рольф понял, что имеет в виду Дитрих. Их операция по внедрению в японскую зону влияния на планете была санкционирована при старом порядке. Теперь же, с приходом Геббельса, всё могло измениться…

– Я понимаю, – наконец сказал Рольф.

– Хорошо, – Дитрих сделал паузу, и его голос приобрёл твёрдость, от которой даже закалённые эсэсовцы выпрямлялись по струнке. – Тогда продолжайте. Ради будущего Рейха.

– Ради будущего Рейха, – повторил Рольф без колебаний.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер, – сказал напоследок Дитрих.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – ответил тем же Винтер и сбросил звонок.

Связь прервалась. Рольф опустил устройство и какое-то время просто стоял, уставившись в зеркало. Его отражение смотрело пустыми глазами, глазами человека, получившего приказ идти вперёд, зная, что почва уходит из-под ног.

Он глубоко вдохнул, поправил воротник мундира и нажал на кнопку смыва, бессмысленный жест, просто чтобы сделать что-то обыденное. Задание продолжалось. Но теперь он понимал: это была уже не просто миссия. Это была проверка на выживание.

Рольф вернулся в своё кресло, ощущая тяжесть в веках. Механическим движением он достал из кармана Volkston-Kopfhörer, последнюю модель арийских аудиоустройств, выпущенную концерном «AEG-Reichsakustik» с характерным серебристым орлом на дужках. Провода скользнули между пальцами, холодные и упругие, как и всё в этом новом мире, безупречно функциональные, лишённые малейшего намёка на душевность.

Он выбрал в плейлисте старую запись, ту самую, что слушал ещё курсантом в Брауншвейгской академии. Голос певца, хриплый и надтреснутый, заполнил сознание:

«Es gibt ein Haus in Neu-Berlin…»

Мелодия «Haus Abendrot» лилась сквозь наушники, смешиваясь с гулом двигателей. Рольф закрыл глаза, и перед ним вставали образы того самого дома в Берлине, увешанного неоновыми свастиками борделя для уставших от войны офицеров, где он впервые напился в восемнадцать лет после сдачи выпускных экзаменов. Там, в дымном полумраке, среди дешёвого парфюма и коньяка, он впервые услышал эту песню от какого-то седого унтерштурмфюрера, который плакал в свой шнапс, вспоминая погибших на Луне товарищей, сражавшихся с «Сопротивлением» на спутнике Земли.

«Hätt ich meinem Anführer zugehört…»

Пальцы Рольфа непроизвольно сжались на подлокотниках. Сколько таких «если бы» накопилось за годы службы? Если бы он не согласился на это задание… Если бы не подписал те бумаги в кабинете Дитриха… Если бы в тот день в Берлине действительно напился до смерти, как собирался…

«Sagt meinem kleinem Schwesterlein…»

Голос певца дрогнул на высокой ноте, и Рольф почувствовал, как веки становятся тяжелее.

Двадцать часов полёта. Двадцать часов передышки перед тем, как снова надеть маску идеального офицера СС. Последний островок покоя в этом безумном марсианском аду. На экране перед ним мерцали цифры – 19:58:37 до прибытия. Достаточно времени, чтобы забыть всё это. Хотя бы ненадолго.

…

За толстыми кварцевыми стеклами купола, защищающего японский сектор от ядовитой атмосферы красной пустыни, царила неестественная тишина. Не та тишина, что бывает перед бурей, а та, что наступает, когда люди слишком долго живут в клетке. Ведь самый прочный барьер когда-нибудь начинает давить на психику.

Доктор Аяко Татибана стояла перед голографическим проектором, поправляя очки с тонкой оправой. Её пальцы слегка дрожали – не от страха, а от усталости. Три бессонных ночи, потраченных на расчёты, моделирование, бесконечные поправки. Всё ради одного: доказать, что Марс можно сделать чуть менее мёртвым.

– Если мы внедрим генетически модифицированные цианобактерии в приполярные регионы, то в течение пятидесяти лет сможем добиться образования примитивной биосферы, – её голос звучал ровно, но внутри всё сжималось.

Она знала, что её доклад – это не просто научная фантазия. Это был вызов. Вызов системе, которая предпочитала тратить ресурсы на новые типы боевых дронов, а не на то, чтобы сделать этот адский мир хоть немного пригодным для жизни. На экране за её спиной медленно вращалась трёхмерная модель Марса, покрывающегося сине-зелёными пятнами.

– Первые растения смогут выжить в искусственных оазисах уже через десять лет, – продолжала Аяко, переводя взгляд на генерала Кудо, начальника марсианского гарнизона.

Тот сидел, откинувшись в кресле, его пальцы были сложены домиком перед лицом. Его глаза, узкие и холодные, будто сканировали её на предмет слабости.

– И сколько это будет стоить Империи, доктор Татибана? – его голос напоминал скрип ржавого меча.

Она сделала многозначительную паузу.

– Дешевле, чем война, – ответила просто.

В зале повисло напряжённое молчание. Кто-то из младших офицеров резко кашлянул. Один из учёных нервно провёл рукой по лбу. Генерал Кудо не моргнул.

– Вы предлагаете тратить ресурсы на песок, когда нацисты усиливают патрули у Олимпа? – усмехнулся генерал.

Аяко почувствовала, как под воротником кимоно пробежала капля пота.

– Я предлагаю дать людям надежду, – сказала она тихо.

– Знаю такую фразу и живу по ней: «Надежда – это роскошь для слабых», – отрезал Кудо.

Его слова повисли в воздухе, как приговор. Но Аяко не опустила глаза.

– Тогда скажите, генерал, зачем мы здесь? Если не для того, чтобы однажды сделать этот мир своим домом, а не очередным театром военных действий? – спросила она.

Тишина стала ещё гуще. Кто-то замер с чашкой у губ, не решаясь сделать глоток. Кудо медленно поднялся с места.

– Мы здесь по воле Императора. И если его воля будет сказать нам жить в этих куполах тысячу лет – мы будем жить, – его голос не дрогнул. – Ваш проект… интересен. Но не сейчас.

Аяко почувствовала, как что-то внутри неё сжимается в комок. Не сейчас. Значит, никогда. Она поклонилась, ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, и собрала голоплёнки. Когда она вышла из зала, её догнал лишь один человек – доктор Сато, старый биолог, который когда-то учил её в Токийском университете.

– Вы правы, – прошептал он, глядя в сторону купола, за которым клубилась марсианская пыль. – Но они никогда не признают этого.

Аяко не ответила. Она смотрела на далёкие огни пограничного пункта у Олимпа, где под тем же самым стеклом, что и здесь, стояли эсэсовцы.

«Если бы не эти эсэсовцы…» – мысль билась в голове, как птица о стекло купола. Сколько ресурсов уходило на патрули у Олимпа, на эти бесконечные герметичные танки с чёрными крестами, которые рыскали по красным пескам, будто обезумевшие механические скорпионы? Её бактерии требовали в тысячу раз меньше – горстку углерода, каплю генетически модифицированной культуры, несколько солнечных батарей для термостатов. Но нет, война была важнее. Всегда важнее. Она представила, как где-то там, за линией фронта, немецкие учёные в своих стерильных лабораториях, наверное, тоже что-то чертили на голоплёнках, тоже спорили с офицерами СС и тоже слышали в ответ: «Не сейчас». Возможно, даже прямо сейчас какой-нибудь идеальный ариец с холодными голубыми глазами сжимал кулаки от бессилия, глядя, как его проект терраформирования кладут под сукно, потому что «сначала надо готовиться к войне с японцами». Какая ирония: их ненависть друг к другу убивала не только людей, но и сам Марс, который изначально рассматривался как «второй дом» землянам.

Она остановилась у иллюминатора, упираясь пальцами в холодное стекло. Пейзаж за ним казался мёртвым, но это была ложь. Под слоем ржавой пыли таились минералы, вода, целые моря льда, всё, что нужно для жизни. «Мы могли бы уже сейчас запустить первый этап», – думала Аяко. Через десять лет – первые лишайники, через двадцать – траву, через пятьдесят – возможно, даже деревья, пусть и чахлые, пусть и под куполами. Но вместо этого они копали траншеи, строили бункеры, совершенствовали дроны-убийцы. Генерал Кудо говорил: «Надежда – для слабых». Но что, если это единственное, что остаётся, когда все остальные варианты украдены у тебя войной? Она представила, как её бактерии, крошечные и беззащитные, погибают в каком-нибудь складе боеприпасов, потому что их посчитали «низкоприоритетным грузом». Как её расчёты, годы работы, пылятся в архивах, пока какой-нибудь мальчишка-офицер, мечтающий о Железных крестах, даже не понимает, что подписывает приказ об их уничтожении.

В кармане её кимоно лежала голоплёнка с последними расчётами. Аяко сжала её так сильно, что края впились в ладонь. «Если бы не они… если бы не эти нацисты…». Сколько ещё таких, как она, по ту сторону фронта, в нацистских лабораториях, мечтали о чём-то большем, чем война? Может быть, где-то там был свой доктор Мюллер или Шмидт, который так же, как и она, смотрел на марсианский закат и думал: «Мы могли бы изменить этот мир, если бы не приказы». Но система не оставляла выбора. Либо ты служишь машине уничтожения, либо тебя стирают, будь ты японец или немец. Ей вдруг стало смешно: они ненавидели друг друга, но были абсолютно одинаковы в одном, а именно в готовности принести будущее в жертву своим идеалам убийства.

Она закрыла глаза, чувствуя, как холод марсианской ночи просачивается даже сквозь толщу купола. В голове всплывали последние письма из дома – тревожные, полные недосказанности. Отец, некогда восхищавшийся немецкими технологиями, теперь в каждом письме осторожно намекал на растущую напряженность. Мать беспокоилась о старшем брате Аяко, которого все чаще вызывали на какие-то «консультации» в военное министерство. «Если бы не эти нацисты…», но ведь открытого конфликта еще не было. Только тени на стене, только нарастающий гул пропаганды с обеих сторон, только эти бесконечные дипломатические ноты, которые с каждым месяцем становились все резче. Она представляла, как где-то в Берлине или Токио чиновники перечеркивают красными линиями совместные проекты, которые могли бы изменить Марс. Как архивы научного сотрудничества медленно покрываются пылью, а вместо них на столах ложатся карты с разметкой будущих фронтов. Самое страшное было в том, что война еще не началась – но она уже убивала. Убивала надежды, убивала будущее, убивала ее бактерии, которые могли бы сделать эту пустыню чуть менее безжизненной. И никто не видел, что настоящий враг – не люди по ту сторону куполов, а сама эта бессмысленная тень надвигающейся бойни, отравляющая все, к чему прикасается.

Наконец, после таких мыслей, она не выдержала и побежала по узким коридорам научного комплекса, её шаги гулко отражались от металлических стен, словно подчеркивая хаос в ее душе. Двери лаборатории доктора Сато распахнулись перед ней с тихим шипением пневматики, и, прежде чем она успела что-то сказать, горячие слезы уже текли по её лицу, оставляя солёные дорожки на щеках. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у нее внутри.

– Я – дура, Сако-сан, – выдохнула она, едва сдерживая рыдания. – Наивная, глупая дура, которая верила, что наука важнее политики!

Доктор Сато, седовласый и мудрый, как старый дуб, переживший не одну бурю, даже не поднял головы от микроскопа. Его спокойствие было почти невыносимым. Он медленно отложил инструменты, снял очки и жестом пригласил её сесть.

– Аяко-чан, – начал он мягко, но в его голосе звучала та самая непоколебимая уверенность, которая заставляла студентов замолкать и слушать. – Вы не дура. Вы идеалистка. И в этом нет ничего плохого.

– Идеализм – это роскошь, которую мы не можем себе позволить! – почти крикнула она, сжимая руки в бессильной ярости. – Пока я трачу годы на расчёты, Кудо и ему подобные готовятся к войне, которая сведет на нет все наши усилия!

Сато вздохнул и потянулся к чайнику, стоявшему на маленькой электроплитке. Пока вода закипала, он молчал, давая ей время перевести дух. Пар поднимался к потолку, растворяясь в прохладном воздухе лаборатории, и этот простой, почти домашний ритуал невольно успокаивал.

– Ты права, – наконец сказал он, наливая чай в две простые керамические чашки. – Но и генерал Кудо отчасти прав.

Аяко резко подняла на него глаза, не веря своим ушам.

– Как?! – её голос дрожал. – Вы же видели те же расчеты, что и я! Мы могли бы начать терраформирование уже сейчас, если бы не эти бесконечные военные ассигнования!

– Да, могли бы, – согласился Сато, отпивая маленький глоток. – Но представь, что произойдет, если нацисты решат, что мы слишком слабы, чтобы защитить наши территории на Марсе? Они уже строят новые ракетные базы у Фобоса. Их последний звёздный патруль прошел в тридцати километрах от наших куполов. Если они почувствуют, что мы отвлекаем ресурсы на «несерьезные» проекты, они не станут ждать.

Аяко сжала чашку так сильно, что пальцы побелели.

– Так что, мы должны просто смириться? Ждать, пока они решат, что настал подходящий момент для удара? – говорила она.

– Нет, – Сато покачал головой. – Но мы должны быть умнее. Кудо – солдат. Его работа – готовиться к худшему. Наша работа – готовить будущее. Но будущее не наступит, если нас не станет.

Он сделал паузу, его глаза, казалось, видели дальше стен лаборатории, дальше Марса, в те времена, когда войны останутся в прошлом.

– Твой проект – это не просто бактерии, Аяко. Это семя. Но семя не прорастет, если его бросить в землю, которую завтра перепашут танки.

Аяко опустила голову. Гнев все еще кипел в ней, но теперь к нему примешивалось холодное, рациональное понимание.

– Значит, мы просто… ждём? – спрашивала она.

– Мы работаем, – поправил её Сато. – Тихо, осторожно, но работаем. И когда придет время, а оно придет, у нас будет все, чтобы начать.

Он протянул ей голоплёнку, которую она в ярости бросила в мусорный бак после совещания.

– Так что перестань реветь, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала легкая улыбка. – У нас впереди ещё много работы.

Аяко взяла пленку, ощущая ее вес в руках. Это был не конец. Это было только начало долгой, тихой войны, войны за будущее, которое они не хотели позволить украсть.

Когда шаги Аяко затихли в коридоре, а автоматическая дверь с мягким шипением закрылась за ней, доктор Сато остался один в полумраке лаборатории, освещенной лишь голубоватым светом голографических проекторов. Он вздохнул, потер переносицу и потянулся к старому деревянному ящику, спрятанному в нижнем ящике его рабочего стола. Ящик был из темного дуба, с выгравированными по краям иероглифами – подарок его учителя, профессора Ишиды, много лет назад.

Он открыл его с почтительным трепетом. Внутри, на бархатной подушке, лежали тридцать шесть бамбуковых палочек сэнкё, испещренных древними символами кокудзи – не теми, что учат в школах, а теми, что передавались из уст в уста среди ученых-эзотериков ещё со времён Эдо. Рядом лежал небольшой мешочек из шёлка, в котором хранились девять ритуальных камней амэ-но-ивато, каждый с уникальным узором, напоминающим карту звёздного неба. Сато закрыл глаза, сделал три глубоких вдоха, чтобы очистить разум, и начал ритуал.

Он высыпал камни на специальную шёлковую салфетку с вышитой диаграммой Тэнку-но мандала – кругом, разделённым на девять секторов, каждый из которых соответствовал одному из скрытых аспектов судьбы. Камни рассыпались хаотично, но один – тёмный, с прожилками, напоминающими молнию, – упал точно в центр, в сектор «Сэйкай» .

– Интересно… – пробормотал Сато.

Он взял три палочки сэнкё и, держа их вертикально над диаграммой, начал медленно вращать по часовой стрелке, шепча старую формулу вопрошания:

– Хосими но аякари, вага макото о кикитан…

Палочки дрожали в его пальцах, будто живые, и через мгновение одна из них выпала, указывая на камень в центре.

Теперь нужно было интерпретировать узор. Сато аккуратно поднял камень и поднес его к свету. Прожилки на его поверхности, если приглядеться, складывались в фигуру, напоминающую Рю-но кагами – древний символ скрытого потенциала, который должен быть раскрыт в нужный момент. Но этого было мало.

Он взял оставшиеся две палочки и бросил их на диаграмму. Они легли крест-накрест, образуя знак «Тикара-цунаги» – указание на то, что судьба проекта связана с внешними обстоятельствами.

Сато сложил руки в молитвенном жесте и мысленно задал вопрос:

– Принесёт ли проект Аяко-чан пользу, несмотря на всё?

Тишина. И вдруг послышался едва уловимый звук, будто лёгкий звон колокольчика фурин, хотя в лаборатории не было ни одного. Камень в его руке на мгновение стал теплее. Ответ был ясен. Да.

Сато медленно убрал камни и палочки обратно в ящик. Он знал, что звёзды говорили не о немедленном успехе, а о чём-то большем. Возможно, проект Аяко станет семенем, которое прорастёт лишь после грозы. Или ключом, который откроет дверь, о существовании которой они даже не подозревали.

Он провёл традиционный японский ритуал с камнями амэ-но-ивато, как делал много лет, но сегодня для него этого оказалось недостаточно. Его пальцы сами потянулись к другой реликвии – потрёпанному экземпляру «И Цзин», который он привёз с Земли.

Достав три старинные монеты эпохи Сёва, он сосредоточился на вопросе: «Каково истинное будущее проекта Аяко-чан?» монеты, вращаясь, упали на шелковую салфетку. Выпала первая линия: две решки, один орёл – прерывистая линия Инь. Вторая: три орла – сплошная Ян. Третья: одна решка, два орла – Ян. Четвёртая: три решки – Инь. Пятая: два орла, одна решка – Ян. Шестая: три орла – Ян.

Линии сложились в гексаграмму №14 – «Да Ю» – «Обладание великим» .

Сато замер, проводя пальцем по соответствующему тексту: «Огонь в небесах. Великое обладание. Верховная удача».

Комментарий гласил: «Ты обладаешь великой силой, но должен оставаться скромным. Истинное богатство – в щедрости духа. Благоприятно иметь, куда двигаться».

Он взглянул на выпавшую ранее японскую гексаграмму «Рю-но кагами» – и теперь всё встало на свои места. Книга Перемен подтверждала, что проект Аяко действительно имел великий потенциал, но требовал мудрого подхода. Успех придёт, но не через силу, а через терпение и правильный момент.

Сато взглянул на дверь, за которой исчезла Аяко.

– Терпение, кохай… – прошептал он. – Твой день настанет.

Но сначала им предстояло пережить бурю.

Сложив книги и инструменты, доктор Сато подошёл к окну, за которым мерцали огни марсианской колонии. Где-то там ходила Аяко, не подозревая, что звёзды и древние тексты только что подтвердили правоту её мечты. Теперь он знал наверняка, что их работа не напрасна. Но путь к успеху будет подобен огню: яркому, но требующему правильного топлива и времени, чтобы разгореться.

…

Резкий, металлический голос бортового компьютера прорезал дрему:

– Achtung, Passagiere. Wir beginnen den Landeanflug auf Neu-Berlin. Bitte bleiben Sie angeschnallt.

Рольф Винтер моргнул, пытаясь стереть остатки сна с глаз. За иллюминатором уже не было бездны космоса, а только кроваво-красная дымка марсианской атмосферы, сквозь которую проступали очертания куполов, башен и ангаров Нового Берлина под большим стеклянным куполом.

Он потянулся, почувствовав скованность в плечах после долгого полёта, и автоматически проверил ремень. В этот момент сзади раздался кашель – лёгкий, но настойчивый.

– Entschuldigung, Herr Sturmbannführer… Вы из Марсианского командования, да? – спросил голос.

Рольф обернулся. За ним сидел мужчина лет пятидесяти, в строгом, но не военном костюме, с очками в тонкой оправе. Лицо было бледным, с глубокими морщинами у рта, будто он слишком часто сжимал губы, не решаясь что-то сказать.

– Ja. Und Sie? – ответил Рольф, стараясь звучать вежливо, но без интереса.

– Доктор Эрих Мюллер. Физик. Из Брауншвейгского института экзоатмосферных исследований, – ответил мужчина.

– Ah, Wissenschaftler, – Винтер кивнул, уже представляя, куда заведёт этот разговор. Учёные в Рейхе делились на два типа: те, кто рвался на фронт науки ради «торжества арийского гения», и те, кто тихо ненавидел систему, но молчал.

Мюллер, кажется, был из вторых.

– Вы часто летаете на Марс? – спросил он, будто пытаясь заполнить паузу.

– Чаще, чем хотелось бы, – Рольф усмехнулся без радости.

– А я впервые, – Мюллер нервно поправил очки. – Меня назначили в проект «Polarlicht» – изучение марсианской ионосферы. Теоретически, если мы поймём её структуру, можно создать глобальную систему связи без ретрансляторов. Но…

Он вдруг замолчал, будто поймав себя на чём-то запретном.

– Но? – Рольф поднял бровь.

– Но все ресурсы уходят на «Wolfsrudel»… – закончил учёный.

Винтер напрягся. «Вольфсрудль» был проектом орбитальных ударных платформ, которые должны были «держать на прицеле» японские колонии в случае начала вооружённого конфликта между Рейхом и Империей.

– Вы считаете, что это неправильно? – спросил он, намеренно сделав голос нейтральным.

Мюллер замер, словно осознав, что зашёл слишком далеко.

– Я … просто думаю, что наука могла бы принести больше пользы, если бы её не рассматривали только как инструмент войны, – сказал он.

Рольф почувствовал знакомое раздражение. Сколько раз он слышал эти слова? От учёных, от инженеров, даже от некоторых офицеров, которые ещё помнили времена, когда Марс называли «новым домом», а не «форпостом».

– А вы уверены, что ваша ионосфера даст что-то, кроме теории? – спросил Рольф, намеренно цинично.

– А вы уверены, что очередная пушка на орбите – это прогресс? – неожиданно резко парировал Мюллер.

В разговоре наступила неловкая тишина. Рольф изучающе посмотрел на него. Учёный съёжился, будто ожидая, что сейчас его арестуют за пораженческие настроения. Но Винтер лишь усмехнулся:

– Нет. Не уверен, герр Мюллер.

Мюллер удивлённо моргнул.

– Но я не учёный, доктор. Я солдат. А солдаты редко выбирают, во что верить, – продолжал Винтер.

– Всегда есть выбор, – сказал учёный.

– Между чем и чем? – Рольф наклонился ближе, понизив голос.– Между приказом и расстрелом? Между службой и предательством? Вы, интеллектуалы, любите рассуждать о «выборе», но ваши лаборатории всё ещё стоят. Потому что кто-то, вроде меня, держит на себе вашу безопасность.

Мюллер побледнел, но не отвел взгляд.

– А если эта «безопасность» – тупик? Если мы всю вечность будем воевать с японцами, с самими собой… Что тогда? – говорил он.

Рольф хотел ответить, но в этот момент ракета дрогнула, входя в плотные слои атмосферы Марса. Иллюминаторы на мгновение заполнились пламенем, и Винтер отвернулся, глядя, как огонь лижет стекло.

– Dann sterben wir eben in dieser Wüste.

Больше они не говорили. Когда ракета преодолела посадочный шлюз, а её шасси коснулись посадочной полосы, а стюардесса объявила о прибытии, Мюллер собрал свои бумаги, избегая взгляда Рольфа. Но перед тем как выйти, он всё же обернулся и сказал:

– Es tut mir leid.

Винтер не ответил. Он остался сидеть, глядя, как пассажиры спешат к выходу, в этот новый мир под куполом, где война и наука сплелись так плотно, что уже не разорвать. Где-то там его ждал Дитрих, приказы, миссия. А пока была тишина. И красный песок за стеклом.

Когда ракета окончательно примарсилась, Рольф Винтер медленно пошёл по узкому коридору ракеты, ощущая тяжесть гравитации Марса, чуть меньшую, чем земная, но достаточную, чтобы напомнить, что он снова уже не на Земле. Впереди толпились пассажиры, ожидающие досмотра у пограничного контроля. Его пальцы автоматически потянулись к внутреннему карману мундира, где лежали документы: черный кожаный партийный билет НСДАП с золотым тиснением орла и свастики, удостоверение офицера СС с его фотографией в фуражке и холодным штампом «Geheime Reichssache» , а ниже располагался пропуск в зону «Альфа» марсианской штаб-квартиры СС, подписанный лично обергруппенфюрером Дитрихом. Каждая бумага была безупречна, каждая печать – свидетельство его принадлежности к машине Рейха. И всё же, когда он взял в руки партийный билет, к горлу подкатил ком. Сколько раз он прикладывал эту книжицу к свастике на митингах, крича «Хайль Гитлер» вместе с тысячами таких же, как он? Сколько раз клялся в верности идеалам, которые теперь казались… чем? Пустыми? Ложными? Или просто чужими?

– Документы, – сухо бросил пограничник в серой форме СД, даже не глядя на него.

Рольф молча протянул папку. Офицер пролистал страницы, сверяя данные с голографическим экраном. На секунду его взгляд задержался на звании – штурмбаннфюрер. Лицо пограничника стало чуть менее каменным.

– Цель визита? – спрашивал он.

– Служебная командировка. Штаб-квартира СС, сектор «Альфа», – ответил Винтер, опуская взгляд на пергаментный пропуск с печатью в виде рун «Зиг» и «Хагал» .

Пограничник кивнул, ткнул пальцем в экран, и где-то в недрах системы раздался короткий сигнал.

– Проходите, герр штурмбаннфюрер. Добро пожаловать в Ной-Берлин, – сказал он.

Рольф взял документы и двинулся дальше, к шлюзу для пассажиров, ведущему под купол. За стеклом уже виднелись очертания города, точнее, его карикатура. Улицы, выстроенные в безупречном порядке, здания с острыми углами и гигантскими барельефами орлов, впивающихся когтями в земную поверхность. Над всем этим возвышалась статуя Гитлера, не старого, каким он был в последние годы, а молодого, яростного, с устремленным в небо взором. «Как будто мы принесли сюда не только его идеи, но и его призрак», – мелькнуло в голове у Рольфа.

– Штурмбаннфюрер Винтер? – раздался резкий голос.

Рольф обернулся. К нему шел молодой унтершарфюрер СС, щеголяющий идеально подогнанной формой и безупречным арийским профилем.

– Обергруппенфюрер Дитрих приказал встретить вас. Машина ждёт, – сказал он.

Винтер кивнул и последовал за ним, чувствуя, как тяжесть документов в кармане словно давит сильнее. Каждая печать, каждая подпись – это цепи. И чем дальше, тем больше они впиваются в кожу.

Чёрная машина скользила по идеально ровным улицам Ной-Берлина, мимо зданий из серого марсианского камня, отделанных сталью и стеклом. За окном мелькали строгие геометрические формы архитектуры Рейха – никаких излишеств, только функциональность и подавляющее величие. Но мысли Рольфа были далеко от этих холодных стен. Он смотрел, но не видел. Его сознание целиком поглотил вопрос: а что именно он должен будет делать на территории японского протектората? Внедриться? Убивать? Украсть технологии? Или, может, найти слабые места в их обороне, чтобы первая же атака Рейха оказалась сокрушительной? Он представлял себе японские купола, наверняка такие же бездушные, как и немецкие, но с иной эстетикой, иным духом. И там, среди чужих иероглифов и непривычных лиц, ему предстояло стать кем-то другим. Но кем?

Война. Она витала в воздухе, как электричество перед грозой. Ещё не грянуло, но уже слышался далёкий гул. Рейх и Японская Империя десятилетиями делили Солнечную систему, но с каждым годом границы становились всё теснее, а дипломатические ноты – всё резче. На Луне уже были стычки, пусть и локальные, на орбите Венеры немецкие и японские корабли следили друг за другом, как волки перед схваткой. А Марс… Марс был пороховой бочкой. Здесь их колонии стояли буквально в сотнях километров друг от друга, разделённые лишь красной пустыней и хрупкими перемириями, которые давно трещали по швам. Винтер знал, что многие в Берлине считали войну неизбежной – более того, необходимой. «Один решающий удар, и весь Марс станет нашим», – говорили генералы. Но он-то видел отчёты разведки. Японцы не были слабыми. Их технологии в некоторых областях даже превосходили немецкие. И если война начнётся, она будет долгой, кровавой и беспощадной.

А что, если его миссия – это искра, которая разожжёт пожар? Что, если именно его действия станут тем самым «казусом белли» , который нужен Рейху, чтобы оправдать полномасштабное наступление? Он представил, как марсианские пески покраснеют ещё сильнее, но уже не от оксидов железа, а от крови. Немецкие танки, прорывающие японские линии. Японские дроны-камикадзе, взрывающиеся в немецких ангарах. И где-то среди этого ада – он, Рольф Винтер, один из тех, кто сделал это возможным. Мысль была одновременно и леденящей, и странно будоражащей. Ведь если война неизбежна, разве не лучше, чтобы Рейх нанёс удар первым?

Но тут же в голове всплыл другой голос – тихий, но настойчивый. А если не неизбежна? Если где-то есть шанс избежать этого безумия? Он вспомнил слова доктора Мюллера в ракете: «Наука могла бы принести больше пользы, если бы её не рассматривали только как инструмент войны». Может, и люди могли бы принести больше пользы, если бы к ним не относились как к винтикам в машине уничтожения? Но это была ересь. Чистейшая, опаснейшая ересь. Офицер СС не должен так думать. Офицер СС должен выполнять приказы командования и ни о чём не спрашивать.

Машина остановилась перед массивным зданием штаб-квартиры – чёрным, как сама идея Тысячелетнего Рейха, с колоннами, напоминающими вздыбленные клинки. Над входом висел флаг со свастикой, медленно колышущийся в искусственном ветре купола. Винтер глубоко вдохнул. Скоро он узнает, какая роль ему уготована в этой игре. И будет ли у него выбор.

Рольф Винтер стоял по стойке смирно в кабинете оберштурмбаннфюрера Краузе, начальника марсианского отдела внешней разведки СС. Помещение было выдержано в строгом стиле. Массивный дубовый стол с идеально расставленными канцелярскими принадлежностями, портрет Гитлера в полный рост на стене, флаг Рейха в углу. Из вентиляции едва слышно шумел очищенный воздух, смешанный с запахом кожи и металла.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер Винтер, – произнёс Краузе, поднимаясь из-за стола, вскидывая правую руку вверх. Его мундир сидел как влитой, а на петлицах поблескивали серебряные дубовые листья.

– Хайль Гитлер, герр оберштурмбаннфюрер, – автоматически ответил Рольф, резко вскидывая правую руку. Его голос звучал четко, без тени сомнения, хотя внутри все сжималось от напряжения.

Краузе жестом предложил сесть, сам опустившись в кожаное кресло. Его холодные голубые глаза изучающе скользили по лицу Винтера, будто пытаясь прочитать то, что скрывалось за безупречной выправкой офицера СС.

– Ваши документы в порядке, – начал он, перекладывая папку с личным делом Винтера. – Партийная благонадежность подтверждена, медицинские показатели в норме. Но главное – ваш сертификат о знании японского языка. Предъявите его.

Рольф молча достал из внутреннего кармана мундира сложенный лист плотной бумаги с печатями Брауншвейгской академии иностранных языков СС. На документе красовалась отметка «Ausgezeichnet» – «Отлично». Краузе бегло просмотрел его и кивнул.

– Хорошо. Теперь к сути задания, – он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – В японской административной верхушке на Марсе ищут европейского повара. Любого. Вы знаете почему?

Рольф покачал головой, хотя догадывался.

– Высшие чины япошек помешаны на «экзотике», – продолжил Краузе, кривя губы в подобии улыбки. – Европейский повар в резиденции губернатора – это престижно. Как жираф в зоопарке.

Он открыл ящик стола и достал папку с грифом «Streng Geheim» .

– Вы будете этим поваром. Согласно нашим данным, вы проходили курс японской кухни в школе особого назначения в Дрездене, – продолжил Краузе.

– Так точно, герр оберштурмбаннфюрер. Двести часов практики, включая суши, темпуру и кайсэки, – автоматически ответил Рольф.

– Прекрасно, – Краузе открыл папку. – Ваша легенда: Рудольф Майер, этнический немец из Шанхая, бывший шеф-повар отеля «Вандерер». Отель был разрушен во время восстания в 67-м, вы чудом выжили и бежали на Марс как беженец.

Он протянул Рольфу несколько фотографий – снимки разрушенного здания в азиатском стиле, какие-то документы с печатями, даже меню с логотипом этого отеля.

– Все детали легенды отработаны. Вас будут проверять, но улик против не найдут, – произнёс Краузе.

Рольф кивнул, изучая материалы. Каждая мелочь была продумана: даже потертые уголки на фальшивом паспорте выглядели достоверно.

– Когда я приступаю? – спросил Винтер.

– Завтра. В 08:00 вас заберет наш агент и отвезет на собеседование, – Краузе достал из папки листок с номером. – Это наш контакт. Каждый день в 06:30, пока кухня пуста, вы будете передавать данные через этот зашифрованный канал по вашему «Фольксфунку».

Рольф взял листок. Простой на первый взгляд номер, но он знал, что за ним стояла сложная система ретрансляторов, чтобы обойти японские системы слежки.

– Какие именно данные мне искать? – спросил Рольф.

– Все, что увидите. Но приоритет – это, – Краузе показал фотографию японского офицера в форме. – Генерал Кудо. Он курирует оборону «Олимпуса Монса». Если узнаете что-то о планах укреплений или передвижениях войск…

Он не договорил, но Рольф понял. Война действительно была на пороге.

– Я понял, герр оберштурмбаннфюрер, – сказал Рольф.

Краузе встал, вскинув правую руку вверх и сигнализируя, что аудиенция окончена.

– Зиг Хайль, штурмбаннфюрер. Пусть удача будет с вами. На кону судьба нашего Рейха, – сказал он.

Рольф резко встал по стойке смирно и вскинул правую руку вверх, говоря:

– Хайль Гитлер!

Когда он вышел из кабинета, его руки были сухими и холодными. Завтра он станет другим человеком. А пока предстояла ещё одна ночь в своем собственном имени. Возможно, последняя.

Рольф свернул на узкую улочку, застроенную однотипными бетонными коробками с выцветшими вывесками. Неоновые буквы отеля «Zum roten Sand» мигали, будто на последнем издыхании, окрашивая тротуар в болезненно-розовый свет. Машина плавно остановилась у входа, шины слегка хрустнули по марсианской пыли, осевшей даже здесь, под куполом. Пока он шёл, в его мыслях было лишь одно: «Надо выспаться, завтра трудный и важный день».

Он выключил двигатель и на секунду замер, глядя на грязноватое стекло двери. Внутри виднелись пустая стойка ресепшена и потертый диван в углу. Ничего лишнего – только то, что нужно для ночи перед прыжком в бездну. Деньги в кармане шуршали непривычно. Рейхсмарки. Скоро их придётся обменять на иены, и это казалось каким-то предательством. Но правила игры изменились.

Дверь отеля скрипнула, когда он вошёл. За стойкой поднялась пожилая женщина с жёстким взглядом и седыми волосами, собранными в тугой узел.

– Einzelzimmer? – спросила она, даже не утруждая себя формальностями.

– Ja. Für eine Nacht, – спокойно ответил Рольф.

Она протянула руку, не глядя:

– С вас пятьдесят рейхсмарок. Оплата картой или наличными?

– Наличными, – коротко ответил Винтер.

Он молча отсчитал купюры Рейхсбанка. Женщина бросила на стойку ключ с потрёпанной биркой «12» и сказала:

– Zweite Etage. В душе только холодная вода.

– Danke, – поблагодарил Винтер.

Лестница скрипела под ногами. Номер оказался таким же, как и всё здесь: узкая кровать, слои потертого лака на мебели, крошечное окно с видом на соседнюю стену. На стене висел портрет Гитлера – куда же без него?

Рольф бросил сумку на кровать и достал «Фольксфунк». На экране мигало уведомление: «Wechselstube in 500m. Letzter Umtausch bis 21:00» .

Он вздохнул. Времени действительно было мало.

Рольф стоял у узкого окна номера, сжимая в руке «Фольксфунк». За стеклом мерцали огни Ной-Берлина или Нового Берлина… а так ли важно? Они были холодными, упорядоченными, как клетки в бесконечной тюремной решётке. Его отражение в стекле казалось чужим: бледное лицо, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую ниточку.

«Бежать». Мысль ударила, как ток. Не выполнять приказ. Не становиться поваром-шпионом. Не участвовать в этой игре, где он – всего лишь пешка. Японцы… Они ведь тоже люди. Пусть и враги. А если найти среди них тех, кто, как доктор Мюллер, устал от войны?

Он представил себе марсианские пустоши за пределами куполов. Красные пески, где нет ни флагов со свастикой, ни портретов Фюрера. Где-то там были японские поселения. Может, среди них есть те, кто прячет диссидентов?

Рольф резко отвернулся от окна, схватился за край стола.

– Бред, – пробормотал он.

Абвер не прощает предателей. Они найдут его даже на краю Солнечной системы. Его лицо было в каждой базе данных Рейха. Его ДНК находилась в архивах СС. Они же раскрыли бы его секрет по щелчку пальцев. Они пришлют «охотников», и тогда смерть покажется милосердием по сравнению с тем, что сделают с ним в подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе.

Но что, если попробовать? Он медленно поднял «Фольксфунк», набрал зашифрованный номер. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Гудки. Молчание. Потом послышался ровный, металлический голос:

– Verbindung wird hergestellt.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – голос Рольфа звучал механически, будто его губы двигались сами по себе.

– Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер, – ответил Дитрих. Его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. – Вы готовы к завтрашнему заданию?

Рольф закрыл глаза.

– Я… хотел уточнить детали, – сказал он, избегая прямого ответа.

– Какие именно, Рольф? – Дитрих не повышал голоса, но в его интонации сквозила лёгкая угроза.

– Я на месте. Завтра пойду обменивать валюту. У меня есть вопрос, обергруппенфюрер… Если я буду раскрыт… Каков будет план эвакуации? – спрашивал Рольф.

Послышалась тишина, а потом короткий, сухой смешок.

– Эвакуации? – Дитрих произнёс это слово так, будто оно было ему отвратительно. – Штурмбаннфюрер Винтер, вы ведь понимаете, что это задание с практически нулевой вероятностью возвращения?

Рольф почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Так точно, герр обергруппенфюрер. Но я думал… – начал он, но Дитрих его перебил:

– Не думай, Рольф, – голос Дитриха стал резким, как удар ножом. – Выполняй.

Рольф сглотнул.

– А если… – он сделал глубокий вдох, – если я откажусь?

Молчание. Потом прозвучал тихий ответ, почти шёпотом:

– Тогда, Рольф… ты уже мёртв.

Рольф замер. Не по званию. Не «штурмбаннфюрер». Просто – Рольф. И в этом было что-то страшное.

– Я понял, – прошептал он.

– Хорошо, – Дитрих снова стал официальным, холодным. – Завтра в 08:00. Не опаздывайте.

– Хорошо, – тихо сказал Винтер.

– Хайль Гитлер! – воскликнул Дитрих, выпрямив спину.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – приободрился Рольф.

Связь прервалась. Рольф опустил «Фольксфунк» на стол. Его руки дрожали. «Ты уже мёртв». Он посмотрел на потрёпанный ковёр под ногами, на жёсткую армейскую кровать, на портрет Гитлера, который смотрел на него пустыми глазами. Выбора не было. Никогда не было. Он медленно достал из сумки пистолет «Вальтер P-99», положил его на тумбочку. Завтра он станет другим человеком. А сегодня… Сегодня он в последний раз ляжет спать Рольфом Винтером. И попытается не думать о том, что, возможно, настоящий Рольф Винтер уже давно мёртв. Просто ещё не знает об этом. А может, его и не было никогда?

Рольф лёг на жёсткую койку, уставившись в потолок, где треснувшая штукатурка напоминала очертания карты России, той самой, которую он когда-то видел в школьном учебнике, до того как мир превратился в ад. Его пальцы непроизвольно потянулись к вискам, к тем местам, где под кожей скрывались титановые пластины, вживлённые немецкими хирургами, чтобы изменить форму черепа – славянскую широту скул спилили, заменив арийскими углами. Каждое утро, бреясь, он видел в зеркале чужое лицо: светлые волосы (естественный русый цвет давно был выжжен химией), голубые глаза (линзы поверх карих, как у матери), тонкие губы, которые никогда не улыбались по-настоящему. «Рольф Винтер» – это имя звучало как насмешка. Он помнил, как его, десятилетнего Ивана Воронова, втолкнули в кабинет гестаповского антрополога, где тот, щупая череп циркулем, орал: «Из этого унтерменша можно сделать passable arier, если спилить вот эти выступы!»

Перед глазами всплывали обрывки прошлого: родители, прижавшие его к себе в последний момент перед тем, как эсэсовцы вырвали их из толпы. Мать успела прошептать: «Молчи, Ваня, никогда не говори кто ты», а отец – толкнуть ему в руку нож, тот самый, которым он потом перерезал горло охраннику и сбежал из лагеря в лес. Он помнил, как две недели прятался в выгребной яме, питаясь крысами, как нашёл партизан, которые продали его немцам за пачку сигарет. А потом был детский «Лебенсборн» , где из него выбивали всё русское: били по губам, если случайно вырывалось «спасибо» вместо «данке», травили собаками за молитву перед сном. Самым страшным была не боль, а то, как его собственный разум начал предавать себя: через год он уже мечтал о мундире гитлерюгенда, через два уже ненавидел своё отражение в зеркале за малейший намёк на «унтерменшескую» внешность.

Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он вспомнил тот день, когда впервые убил, не немца, нет, такого шанса ему не дали. Его первая жертва была русской, молодой партизанкой, которую он, семнадцатилетний эсэсовский курсант, расстрелял во время «учебной операции». Она плевала ему в лицо, крича «предатель!», а он… он тогда уже не понимал, кто предатель. Сейчас, спустя годы, её лицо слилось с лицом матери – обе смотрели на него с одинаковым выражением, но во сне он всегда стрелял первым в мать, а партизанка оставалась жить. Психиатры СС называли это «естественной адаптацией к новой идентичности» и прописывали таблетки, после которых не снились ни расстрелы, ни лагерный барак, где он спал на трупах, ни запах горелой плоти из крематория, где исчезли последние следы его настоящего имени.

Поворот на бок, скрип пружин. В голове был навязчивый счёт: «Сорок три операции. Сорок три раза они резали меня, как мясо на конвейере. Нос – ринопластика. Скулы – титановые импланты. Голосовые связки – инъекции, чтобы говорил баритоном. Даже отпечатки пальцев стёрли кислотой и нарастили новые». Он был идеальным продуктом системы: русский мальчик, превращённый в эсэсовца, преследующего таких же, как он сам. Ирония заключалась в том, что именно это спасло ему жизнь, когда в 60-х начались чистки «недостаточно чистых арийцев» при приходе Зейсса-Инкварта к власти, его досье было безупречным: «Родители – героически погибшие на Восточном фронте, ребёнок спасён из рук жидо-большевиков». Никто не знал, что «жидо-большевики» – это его же родной дядя, прикрывавший его от пуль.

Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза – единственное, что ещё осталось настоящего в этом теле. Завтра он снова станет актёром, играющим роль в бесконечном спектакле ненависти. Но сегодня, в этой грязной гостиничной комнате, на краю чужой империи, он позволил себе на мгновение стать тем, кого больше не существовало, – Ваней, сыном Ольги и Михаила, который любил собирать грибы в лесу и боялся грозы. Последняя мысль перед сном была простой и страшной: «Если я сейчас умру, то никто никогда не узнает, что где-то под Марсом похоронен не штурмбаннфюрер Винтер, а мальчик, который так и не успел вырасти».

Ему снился снег. Не белый, пушистый, каким он запомнился из детства, а серый, липкий, смешанный с пеплом из высоких труб крематория. Он маленький, семилетний, в рваном пальтишке, слишком большом для него, с чужого плеча. Его пальцы впивались в мамину юбку, но эсэсовцы с собаками уже растаскивали колонну, и чьи-то руки вырывали его из её хватки. Он кричит, но голос теряется в рёве овчарок, в щелчках затворов, в бесконечном лающем: «Шнель! Шнель!» Мать успевает сунуть ему в руку кусочек хлеба – последний, – а отец с окровавленной щекой кричит что-то на русском, но Ваня не слышит, потому что надсмотрщик бьёт прикладом по голове и мир на секунду гаснет.

Самый страшный сон был про родителей. Он видит их за колючей проволокой, в женском и мужском лагерях. Мама больше не плачет, она стоит, обхватив себя за плечи, и смотрит в небо, как будто молится. Её волосы, которые она так берегла, были обриты, а на шее висит дощечка с номером. Отец ещё пытается бороться, однажды он перелезает через забор, добегает до женского лагеря, кричит имя жены, и эсэсовцы дают очередь из пулемёта. Тела падают, одно за другим, но Ваня не видит, куда упал отец, потому что надзиратель хватает его за шиворот и тащит в барак: «Это твоё будущее, русская свинья». Потом будет «отбор» – доктор в белом халате разглядывает его зубы, как лошади, щупает мышцы. «В Лебенсборн», – бросает он, и Ваню отводят в сторону от колонны, которая идёт в душевые с табличкой «Дезинфекция». Мама в той колонне. Она оборачивается, кричит: «Живи!» – а потом только её туфли останутся в куче у ворот, и больше ничего.

Последним фрагментом сна был побег. Он, двенадцатилетний, с ножом, украденным у повара-уголовника, перерезает горло охраннику. Кровь бьёт ему в лицо, тёплая, солёная. Он бежит через лес, падает в яму с трупами, прячется среди них, чувствуя, как чья-то мёртвая рука обнимает его за плечо, как будто защищая. Во сне он всегда понимает, что это рука отца. Потом партизаны, которые продают его за пару пачек сигарет. Потом был детский дом СС, где первое, что он должен сделать, – это плюнуть на фотографию Сталина и назвать себя «недочеловеком». Во сне, как и в жизни, он плюёт. И просыпается с криком, в холодном поту, за секунду до того, как бортовое радио ракеты протрезвонят: «Achtung! Landung in 20 Minuten!» На щеке была мокрая полоса. Последняя слеза того Ивана. Теперь только Рольф.

Рольф проснулся от резкого звука сигнализации за окном, где-то в Новом Берлине очередной нарушитель комендантского часа получал пулю в лоб. Он потёр виски, пытаясь разогнать остатки сна, но образы из кошмара: снег, пепел, крик матери – всё ещё висели в сознании, как кровавый туман.

«Сегодня ты перестаёшь быть Рольфом Винтером», – напомнил он себе, глядя в потрёпанное зеркало над умывальником. Лицо в отражении казалось чужим: бледная кожа, голубые глаза (спасибо линзам), тонкие губы, сжатые в жёсткую ниточку. «Рудольф Майер. Повар. Беженец из Шанхая. Никаких тебе «штурмбаннфюрер», никаких “Хайль Гитлер“».

Он умылся ледяной водой, стараясь смыть с себя не только пот, но и прошлую жизнь. Вода стекала по шраму на шее – подарок партизанского ножа, который он получил в 15 лет, когда ещё пытался быть «Ванькой».

«Wechselstube Adler» – вывеска над обменником мигала жёлтым неоном, будто предупреждая: «Последний шанс передумать». Рольф вошёл, звякнув дверным колокольчиком. За решёткой сидел старик с лицом, напоминающим смятый пергамент, и смотрел на него без интереса.

– Рейхсмарки на иены, – бросил Рольф, выкладывая пачку банкнот.

Старик медленно пересчитал деньги, щёлкая костяшками пальцев, потом достал из-под стола другую пачку с портретом японского императора.

– Курс хуже, чем вчера, – пробормотал он. – Война близко. Все бегут из колоний.

Рольф не ответил. Его пальцы сжали чужие деньги, и в голове пронеслось: «Вот и я – беженец. Только не от войны, а к ней». Старик вдруг прищурился:

– Вы случаем не… от обергруппенфюрера Дитриха?

Лёд пробежал по спине. Значит, здесь тоже их сеть.

– Нет. От голода, – сухо ответил Рольф, забирая иены.

Старик усмехнулся, будто понял намёк, и сунул ему в руку мелочь – несколько монет с отверстиями посередине.

– Удачи, герр Винтер, – сказал старик.

Вскоре, Рольф уже был у «коридора». Так называли нейтральную полосу между немецкими и японскими куполами – пять километров марсианской пустыни, напичканных датчиками, минными полями и снайперскими гнёздами. Рольф шёл по узкому герметичному тоннелю, стены которого дрожали от работы вентиляторов. Через толстое стекло виднелся пейзаж апокалипсиса: красные дюны, покрытые ржавой пылью, скелеты разбитых дронов, торчащие, как кости доисторических животных. Где-то там, за горизонтом, был «Олимпус Монс» – японская зона, где его ждала новая жизнь.

«Сколько таких, как я, уже шли этим путём?» – подумал он, глядя на царапины на стенах. Может, кто-то из них сейчас гниёт в подвалах японской контрразведки. А может, наоборот – живёт в роскоши, предав Рейх.

Тоннель закончился шлюзом с двумя охранниками – немцем из СД и японцем из «Кэмпэйтай», местной жандармерии, стоявшими спиной друг к другу, как будто даже взгляд через плечо был оскорблением.

– Документы, – буркнул немец, даже не глядя.

Рольф протянул паспорт «Рудольфа Майера».

– Цель визита? – спросил офицер СД.

– Устроиться поваром. В павильон «Сакура», – спокойно ответил Рольф.

Немец скривился, словно от запаха тухлой рыбы, но штампик в паспорт поставил. Японец проверял дольше – сканировал сетчатку, водил детектором по шрамам (Рольф мысленно поблагодарил хирургов СС, которые стёрли все следы его прошлого).

– Вы знаете, что беженцев с немецкой стороны у нас проверяют… особо? – спросил он на ломаном немецком.

– Я знаю, что ваш генерал-губернатор любит европейскую кухню, – парировал Рольф.

Японец хмыкнул и махнул рукой:

– Проходите.

На той стороне горы Олимп он ожидал увидеть нечто величественное – сверкающие небоскрёбы, как в Токио, перенесённые на марсианскую почву, ультрасовременные технологии, перед которыми даже немецкие разработки покажутся архаикой. Вместо этого перед ним раскинулся управляемый упадок. Узкие улочки, стиснутые между низкими куполами, больше напоминали трущобы Шанхая, чем столицу межпланетной империи. Воздух был густым от испарений перегруженных фильтров, а под ногами хрустел песок, просочившийся сквозь трещины в плитке. «Так вот оно, их “процветание“?» – мысленно усмехнулся Рольф. Немцы хотя бы не скрывали, что их колония – это военный лагерь. А эти… япошки… строили иллюзию жизни там, где её не могло быть.

Люди вокруг двигались быстро, но без чёткой немецкой выправки, скорее как муравьи, застигнутые внезапным дождём. Никаких идеальных колонн марширующих солдат, никаких громких приказов. Вместо этого – тихий шум переговоров, смешанный со скрипом велосипедов и гулом дронов-доставщиков. «Они даже дисциплину свою сделали… незаметной», – подумал он с раздражением. На немецкой стороне всё было ясно: приказы, иерархия, железная логика подчинения. Здесь же царила какая-то удушающая гибкость, словно каждый знал своё место, но делал вид, что выбирает его сам. Хуже всего было то, что это… работало. Никто не орал, не подгонял – и всё равно купол жил, дышал, функционировал. Как будто японцы нашли способ подчинять людей без намордников.

Он прошёл мимо рынка, где продавали искусственно выращенные фрукты – бледные, безвкусные, но с идеальными формами, как на пропагандистских плакатах. «Фальшивка», – брезгливо подумал Рольф. На немецкой стороне хотя бы честно выдавали пайки: консервы, хлеб, синтетическое мясо – без притворства, что это что-то иное. А здесь… здесь люди платили втридорога за марсианский рис, который на Земле считался бы кормом для скота, и благодарили за «милость императора». «Они не просто обманывают себя, они научились любить этот обман». В углу сидела старуха, продающая бумажные обереги от «злых духов марсианских пустошей». Рольф хотел рассмеяться, но вдруг осознал: немцы убивают тех, кто верит в глупости. Японцы – монетизируют это. Что хуже?

Дальше было хуже. Он свернул в жилой квартал и увидел детей. Не стройные ряды гитлерюгенда, заучивающего расовые теории, а обычных, грязных, смеющихся детей, игравших в какую-то сложную игру с камешками и верёвочками. Один мальчик, заметив его, улыбнулся и что-то крикнул по-немецки. Рольф не расслышав слов, но инстинктивно напрягся: на немецкой стороне дети так не смеются. Там их учат бояться, уважать, ненавидеть. А здесь… здесь они просто жили. И это пугало больше всего. «Если они могут вырастить целое поколение, не сломленное страхом… что ещё они могут?»

Потом он увидел памятник. Не императору, не генералам, а группе учёных в потрёпанных комбинезонах, с лопатами и пробирками в руках. Табличка гласила: «Первым колонистам, превратившим песок в дом». Рольф замер. На немецкой стороне такие памятники ставили только солдатам. Учёные были инструментами, не героями. А здесь… здесь они были основателями. И это меняло всё. «Мы строили Рейх на Марсе. Они – просто дом».

Когда он, наконец, дошёл до здания администрации, где должен был представиться новым поваром, его охватило странное чувство. «Они проигрывают нам в технологиях, в дисциплине, в силе… но они всё равно выиграют». Потому что немцы принесли на Марс войну, а японцы – жизнь, хотя поговаривали, что этот Кудо придерживается политики, схожей с Рейхом. То есть на Марсе вообще жизни не предвидится. И даже если завтра Рейх стёр бы их купола с лица планеты, идея «жизни» уже не умрёт. Он убедился в этом после разговора с доктором Мюллером. Рольф глубоко вздохнул и вошёл внутрь. Теперь он знал, что его миссия сложнее, чем казалось. Убить врага было просто. Убить мечту было невозможно.

## Глава 2

II

"Ибо что высоко у людей, то мерзость пред Богом" – Евангелие от Луки 16:15


Аяко стояла перед дверью лаборатории доктора Сато, сжимая в руках голоплёнку с расчётами. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от ярости. Ярости, которая клокотала внутри, как марсианская буря за стенами купола.

– Они хотят войны. Они всегда хотят войны. Даже здесь, на этой мёртвой планете, они готовы убивать друг друга вместо того, чтобы попытаться выжить, – думала она, глядя на свою тень, искажённую матовым стеклом двери.

Она резко нажала на панель, и дверь в помещение со скрипом раздвинулась.

Лаборатория Сато была погружена в полумрак. Голубоватый свет голограмм мерцал в воздухе, проецируя схемы марсианской атмосферы. Сам доктор сидел за столом, склонившись над древней книгой с пожелтевшими страницами. Он не поднял головы, когда она вошла, лишь произнёс:

– Аяко-чан. Я знал, что вы вернётесь.

Голос его был спокоен, но в нём слышалось что-то… усталое.

– Вы знали? – она закусила губу, чтобы не закричать. – Значит, вы знали и то, что генерал Кудо отвергнет проект?

Сато медленно закрыл книгу и снял очки, протирая их краем кимоно.

– Я знал, что он сделает именно так, – сказал он.

– Почему?! – её голос дрогнул. – Это же не просто цифры на плёнке! Это шанс сделать Марс хоть немного пригодным для жизни! Через пятьдесят лет мы могли бы дышать без этих стеклянных куполов, выращивать растения в открытом грунте! А он…

– Он генерал-губернатор, Аяко-чан. Его работа – это готовиться к войне с нацистами, которая близка, как никогда раньше…

– Но это же безумие! – она швырнула голоплёнку на стол. – Мы тратим ресурсы на танки, которые ржавеют в песках, на дроны, которые взрываются в пустоте, вместо того, чтобы…

– Вместо того, чтобы строить будущее? – Сато усмехнулся. – Вы думаете, я не понимаю? Но Кудо не просто солдат. Он просто зеркало нашей системы. А система не терпит тех, кто ставит жизнь выше войны.

Аяко сжала кулаки.

– Значит, мы просто сдаёмся? – спросила она.

Сато вздохнул и поднялся, подойдя к окну. За толстым стеклом клубилась марсианская пыль, окрашенная закатом в кроваво-красный цвет.

– Вы когда-нибудь наблюдали за песком во время бури? – спросил он неожиданно.

– Что? – непонимающе переспросила Аяко.

– Песчинки. Они кажутся хаотичными, но если смотреть долго, можно заметить, что даже в хаосе есть закономерность. Одни кружатся у поверхности, другие поднимаются выше, третьи оседают в трещинах скал… Но рано или поздно буря заканчивается. И тогда песок ложится так, как должно быть, – ответил Сато.

Она молчала. Старик продолжил:

– Мы похожи на песчинки, Аяко-чан. Сейчас буря. Кудо, война, эти бесконечные патрули у Олимпа… но буря не вечна.

– А что, если мы не доживём? – прошептала она.

Сато повернулся к ней, и в его глазах вдруг вспыхнул огонь.

– Тогда кто-то другой поднимет ваши записи. Кто-то другой поймёт, что вы были правы. Разве этого мало? – сказал он.

Она закрыла глаза. Внутри всё ещё кипело, но теперь гнев смешивался с чем-то другим… с облегчением?

– Вы говорите, как будто знаете, что будет, – продолжила девушка.

– Я знаю только одно, что насилие – это тупик. А жизнь… жизнь всегда находит путь, – задумчиво сказал старик.

Он подошёл к столу, взял голоплёнку и аккуратно вложил её ей обратно в руки со словами:

– Спрячь это. Если не сейчас, то значит, потом. Но твой день настанет, Аяко-чан. Рано или поздно.

Она вышла из лаборатории, чувствуя, как груз на плечах стал чуть легче.

«Может быть, он прав. Может быть, всё, что я могу сделать сейчас – это ждать», – думала она, глядя на огни японского сектора. Она была очень благодарна доктору Сато. Он был очень мудр. Всегда утешал её, когда она плакала или злилась, применяя свои удивительные познания мира и психологии человека.

Где-то там, за линией соприкосновения колоний, в чёрных стеклянных куполах Ной-Берлина, наверное, сидел такой же учёный, как она. Может быть, он тоже сжимал кулаки от бессилия. Может быть, он тоже мечтал о чём-то большем, чем война.

«Но пока буря не кончилась… мы все просто песчинки», – подумала Аяко и медленно пошла домой.

Аяко шла по узким улочкам японского сектора, погружённая в свои мысли. Вечерние огни купола мерцали тускло, будто сама колония задыхалась под тяжестью надвигающейся войны. Воздух был густым от работы рециркуляторов, и каждый вдох напоминал ей: «Ты не на Земле. Ты в клетке из стекла и стали, и за этими стенами только смерть».

Но что бесило её больше всего – это немцы. Да, именно так, просто «немцы», без всяких «рейхсдойче» или «истинных арийцев». Они были здесь. В её колонии. В её мире. Она видела их вчера у административного здания – двое высоких, бледных мужчин в строгих чёрных костюмах, которые даже не пытались скрыть свою принадлежность к Рейху. Они стояли, курили какие-то химические сигареты (настоящий табак был роскошью даже для высших чинов) и спокойно разговаривали с офицером «Кэмпэйтай», как будто между их империями не было летящих к Марсу ракет с ядерными боеголовками в грузовых отсеках ракет Люфтганзы.

Ее мысли неожиданно переключились на того странного повара Рудольфа Майера. Европеец с безупречными манерами и слишком внимательным взглядом. «Как он вообще оказался здесь?». Аяко вспомнила их первую встречу в столовой лабораторного комплекса. Он стоял у плиты, ловко орудуя ножом, нарезая овощи идеально ровными ломтиками. Движения были точными, выверенными, как у хирурга, а не у повара.

«И откуда у беженца из Шанхая такие навыки?». Она тогда поинтересовалась, где он учился. Майер улыбнулся – слишком гладко, слишком правильно – и рассказал историю про шеф-повара в немецком квартале, который взял его в ученики.

«Но в его глазах… в его глазах было что-то другое». Не страх, не грусть, а холодная, расчетливая внимательность. Как будто он не просто готовил еду, а изучал их всех – ученых, военных, каждого, кто заходил в столовую. «Хотя… может, мне просто мерещится?».

Аяко вздохнула, снова погружаясь в свои мысли. «Война и вправду близко. И когда она начнется, все эти немцы – торговцы, повара, дипломаты – в мгновение ока превратятся во врагов. И мы будем убивать друг друга на этой богом забытой планете, в то время как наши правители, безопасно устроившись на Земле, будут отдавать приказы».

Она остановилась, глядя на искусственное небо купола. Где-то там, за толстыми слоями стекла и стали, лежали бескрайние марсианские пустоши. Красные, мёртвые, равнодушные к человеческим амбициям.

«И ради чего все это? Ради клочка песка, который никогда не станет настоящим домом?». Сжав кулаки, Аяко медленно пошла дальше. Война была неизбежна. Но пока она не началась, здесь, под куполом, ещё теплилась призрачная иллюзия нормальной жизни. И, возможно, этот странный повар тоже всего лишь еще один беженец, такой же заложник обстоятельств, как и она сама. «Хотя… кто его знает?».

Тяжёлая стальная дверь с мягким шипением отъехала в сторону, пропуская Аяко в её скромное жилище. Квартира находилась на самом краю жилого сектора, где стык купол образовывал слегка искривленную стену, искажая перспективу поверхности Марса за окном. Это было не самое престижное место, но зато тихое, здесь не было слышно постоянного гула центральных вентиляционных шахт.

Она сняла у входа легкие кожаные дзори, аккуратно поставив их рядом с тапочками для дома, и прошла в основное помещение. Комната была небольшая, но обустроенная с типично японской практичностью: низкий столик с подушками для сидения, ниша токонома с простой, но изящной икэбаной из искусственных цветов (настоящие были слишком дорогим удовольствием на Марсе), и небольшой домашний алтарь камидана с фотографиями родителей.

Сначала девушка принялась ужин. Аяко достала из холодильника приготовленный заранее бэнто: немного риса, маринованные овощи, кусочек искусственно выращенного лосося. Да, это была не земная еда, марсианские гидропонные фермы не могли дать того вкуса, но она научилась готовить так, чтобы хотя бы отдаленно напоминало дом на «родных островах» .

Она разогрела еду в микроволновке, даже здесь, на краю цивилизации, без технологий было не обойтись, и расставила все по традиции: рис слева, суп справа, рыба сверху. Перед едой Аяко сложила ладони и тихо произнесла:

– Итадакимас.

Еда была простой, но в этом жесте, в этом ритуале, хоть на мгновение, она чувствовала связь с Землей, с тем миром, который остался где-то далеко, за миллионы километров пустоты.

После ужина Аяко убрала посуду и подошла к небольшому циновке, расстеленной у стены. Здесь, в углу, стояла простая деревянная подставка с курильницей. Она зажгла благовоние – синтетическое, конечно, но с ароматом сакуры, который напоминал ей весну в Киото.

Она села в сэйдза, скрестив ноги под собой, и закрыла глаза. Дыхание. Вдох – через нос, медленно, ощущая, как воздух наполняет легкие. Выдох – через слегка сжатые губы, представляя, как весь стресс, вся усталость уходят вместе с ним. «Мумё…» – «неведение», то состояние, от которого она пыталась избавиться. «Гидзи…» – сомнения, терзавшие ее после разговора с генералом Кудо. «Син…» – гнев, который все еще тлел где-то глубоко внутри.

Один за другим, с каждым выдохом, эти мысли должны были уходить. Так учил её дед, когда она была еще ребенком. «Но сегодня… сегодня не получается».

За закрытыми веками все равно стояли образы: красные пески Марса, холодные лица немецких офицеров, насмешливый взгляд генерала Кудо. Она открыла глаза и взглянула на фотографию родителей в камидана.

– Простите, – прошептала она. – Я всё ещё не могу обрести покой.

Благовоние догорало, оставляя после себя едва уловимый аромат. За окном виднелись далекие огни японского сектора, островки жизни в безжизненной пустыне. Аяко оставалась сидеть еще некоторое время, слушая тихий гул систем жизнеобеспечения. Завтра будет новый день. Новые попытки. Новые сражения. Но сейчас, хоть ненадолго, она могла просто быть здесь. Одна. Под искусственным небом. На планете, которая так и не стала домом. Вскоре, она направилась в сторону своей постели, чтобы уснуть.

Аяко проснулась от того, что купол содрогнулся. В тот же миг завыли сирены – пронзительно, неумолимо, разрывая искусственную ночь на части. Она вскочила с постели, и тут же поняла, что это не просто тревога, а война. Началась война. За окном, там, где обычно мерцали спокойные огни колонии, теперь полыхали багровые сполохи. Взрывы. Огромные, сокрушительные, один за другим, где-то в районе административного центра. Стекло дрожало в рамах, а по стенам уже ползли трещины, тонкие, как паутина, но неумолимые.

Она бросилась к окну. Небо, то самое искусственное небо купола, которое она видела каждый день, теперь было черным от дыма, прорезанным кровавыми всполохами. Где-то в этой тьме, за пределами купола, рвались ракеты. Немецкие ракеты. «Wolfsrudel», – пронеслось в голове. Те самые орбитальные платформы, о которых говорил Кудо. Они стреляли. Стреляли по ним.

Аяко натянула на себя первый попавшийся комбинезон, схватила сумку с документами и выбежала в коридор. Там уже царил хаос. Люди метались, кричали, кто-то тащил детей, кто-то чемоданы. Кто-то уже лежал на полу, истекая кровью – осколки стекла, обрушившиеся с верхних уровней, превратили коридор в ловушку.

– Купол пробит! – кто-то орал. – Где герметичные отсеки?!

Она знала, где должны быть убежища. Но когда она попыталась двинуться к лестнице, пол под ногами содрогнулся с новой силой. Где-то совсем близко, возможно, в соседнем секторе, прогремел новый взрыв. Потолок обрушился, перекрыв проход.

– Нацисты бьют по системам жизнеобеспечения! – закричал кто-то.

И тогда она поняла, что это не просто атака. Это было уничтожение.

Воздух стал густым, едким. Где-то лопнула труба, и коридор заполнил ядовитый газ – смесь выброшенного хладагента и продуктов горения. Аяко закашлялась, глаза слезились, но она продолжала двигаться вперед, вслепую, на ощупь. Кто-то схватил ее за руку.

– Доктор Татибана! – послышался крик.

Она едва разглядела лицо – это был один из лаборантов. Его рот что-то кричал, но звук тонул в грохоте новых взрывов. И вдруг – резкая ослепительная вспышка. Белый свет и тишина.

Аяко вскрикнула и села на кровати. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Комната была цела. Купол был цел. Никаких взрывов. Никакой войны. Только холодный пот на спине и дрожь в руках. Она подошла к окну. За стеклом, как всегда, мерцали огни колонии. Спокойные. Нерушимые. Но теперь она знала. Этот сон был не просто кошмаром. Это было предупреждением.

Аяко умылась ледяной водой, резко встряхнула голову, словно пытаясь сбросить остатки тревожного сна. В зеркале отразилось её бледное лицо с тёмными кругами под глазами. «Опять не выспалась», – подумала она, натягивая лабораторный халат. Завтрак был быстрым и безвкусным: рис с синтетическими водорослями и чашка зелёного чая, который уже пятый день пах металлом – фильтры в жилом секторе давно не меняли. Она допила чай, поставила чашку в раковину и, не убрав её, резко развернулась к двери. «Сегодня не до мелочей».

Дверь в лабораторию раздвинулась с тихим шипением, пропуская её внутрь. Помещение было уже заполнено людьми: лаборанты в белых халатах склонились над пробирками, инженеры что-то чертили на голоплёнках, а в углу двое техников спорили о калибровке нового реактора. Аяко остановилась у входа, сложила руки перед собой и слегка поклонилась:

– Охаё годзаимасу, мина-сан.

Головы повернулись в её сторону, несколько голосов ответили хором:

– Охаё годзаимасу, Татибана-сэнсэй!

Доктор Сато, сидевший за своим столом с древней книгой, лишь кивнул, не отрываясь от текста. Но когда она прошла мимо, он тихо сказал:

– Кохай… Вы выглядите так, будто не спали всю ночь.

– А разве сейчас есть время спать? – она поправила очки, стараясь звучать спокойно.

Сато вздохнул, закрыл книгу и отодвинул её в сторону.

– Генерал Кудо назначил экстренное совещание. Через час, – сказал он.

Аяко замерла и спросила:

– По какому поводу?

– Вы сами догадаетесь, – ответил Сато.

Он бросил взгляд на запертый шкаф в углу лаборатории, там хранились образцы новых соединений, которые могли стать основой для… чего-то, что Аяко не хотела называть своим именем.

По пути к своему рабочему месту она заглянула в столовую, нужно было взять термос с чаем. Запах жареного риса и соевого соуса витал в воздухе, но сегодня он не вызывал аппетита. У плиты стоял он – Рудольф Майер, высокий, слишком высокий для японской кухни, европеец с неестественно правильными чертами лица. Его руки, крупные, но удивительно ловкие, быстро нарезали овощи идеальными ломтиками.

– Охаё годзаимасу, Майер-сан, – сказала Аяко, стараясь не смотреть ему в глаза.

Он повернулся, улыбнулся, слишком вежливо, слишком гладко.

– Охаё годзаимасу, доктор Татибана. Вам чаю, как обычно? – спросил Майер.

– Да, спасибо, – ответила Аяко.

Он налил ей чашку, передал через стойку. Их пальцы случайно соприкоснулись, и Аяко едва не дёрнула руку назад, его кожа была холодной, как металл.

– Вы сегодня… напряжены, – заметил он, наблюдая за её лицом.

– У всех сейчас непростое время, – тихо сказала Аяко.

– Верно. Война ведь на пороге, не так ли? – улыбнулся Рудольф.

Его голос звучал нейтрально, но в глазах что-то промелькнуло. Он знал. Или догадывался.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – ответила она, беря чашку.

– Как любит говорить наш «генералишка» – «Надежда – роскошь для слабых», – процитировал он слова Кудо, и его улыбка стала чуть острее.

Аяко задержалась у стойки, чувствуя, как чай обжигает ей пальцы через тонкий фарфор. Вопрос, который крутился у нее в голове всю ночь, наконец сорвался с её маленьких губ:

– Майер-сан… вы ведь немец, да?

Его пальцы, только что ловко орудовавшие ножом, замерли на долю секунды. Затем он медленно положил лезвие на разделочную доску и поднял на неё глаза. Голубые. Слишком голубые для Шанхая.

– По рождению да, – ответил он спокойно. – Но Шанхай был моим домом дольше, чем Берлин.

– А теперь здесь, – сказала Аяко.

– А теперь здесь, – повторил он, и в его голосе вдруг прозвучала усталость, которую он, кажется, даже не пытался скрыть.

Она сделала глоток чая, чтобы дать себе время собраться с мыслями.

– Вы понимаете, что если завтра начнется война… мы с вами станем врагами? – спросила девушка.

Майер наклонил голову, будто рассматривая её под новым углом.

– Вы спрашиваете, готов ли я вас ненавидеть по приказу? – улыбнулся он.

– Я спрашиваю, что вы будете делать, если Рейх прикажет вам стрелять в людей, среди которых вы жили, – сохраняла серьёзность Татибана.

Он задумался, и впервые за все время его лицо потеряло ту маску безупречной вежливости. В уголках глаз обозначились морщинки, губы слегка сжались.

– Я… не уверен, что война изменит что-то между нами, доктор Татибана, – выдавил он.

– Между нами? – она чуть не поперхнулась чаем.

Майер вдруг улыбнулся не той гладкой улыбкой повара, а чем-то более живым, почти смущенным.

– Простите. Это неуместно. Но… да. Между нами, – его вежливость вернулась.

Она почувствовала, как тепло разливается по щекам, и поспешно опустила взгляд в чашку.

– Вы говорите так, будто между нами уже есть что-то, кроме случайных разговоров в столовой, – холодно сказала она.

– А разве нет? – он слегка наклонился вперед, и его голос стал тише. – Вы единственная здесь, кто смотрит на меня не как на чужого. Кто задает вопросы, а не ждёт, пока я совершу ошибку, как «генералишка».

Аяко сжала чашку крепче.

– Возможно, я просто тоже чувствую себя чужой, – сказала она.

– Почему? – спросил Рудольф.

– Потому что я верю, что Марс может быть чем-то большим, чем поле боя. А это, кажется, никому не нужно, – тихо продолжала Аяко.

Майер замер, и в его взгляде появилось что-то новое – интерес, почти жадный.

– Вы говорите о терраформировании, – сказал он.

Она резко подняла глаза.

– Откуда вы…? – удивилась она.

– Ваши коллеги иногда обсуждают это за обедом. Довольно громко, – он усмехнулся. – Но я слушал не из-за этого. Мне просто нравится, как вы говорите об этом.

– Как?… – спросила девушка.

– Как будто это возможно. Как будто будущее – это не просто еще одна война, – ответил Майер.

Они замолчали. Где-то на кухне зашипел пар из кастрюли, зазвенела посуда. Но здесь, у стойки, время будто замедлилось.

– Майер-сан… – начала Аяко.

– Рудольф, – перебил он. – Если завтра мы станем врагами… пусть сегодня я буду для вас просто Рудольфом.

Она не ответила. Не могла. Потому что вдруг осознала, что этот человек – немец, возможно, шпион, возможно, убийца – смотрит на нее так, как не смотрел никто, будто в ней есть что-то ценное. Не её исследования, не её полезность для Империи. Её.

– Мне пора, – прошептала она, отодвигая чашку.

Майер не стал удерживать. Он лишь кивнул, и в его глазах читалось понимание.

– До встречи, доктор Татибана, – попрощался он.

– До встречи, – она уже повернулась к выходу, но на пороге обернулась. – Рудольф.

Его лицо озарилось не улыбкой, а чем-то глубже. Она вышла, чувствуя, как сердце бьется чаще, чем должно. И впервые за долгое время Марс не показался ей тюрьмой.

Аяко вошла в зал совещаний с тяжёлым чувством в груди. Пространство было заполнено военными и учеными, рассаживающимися за длинным полированным столом из черного марсианского базальта. Генерал-губернатор Кудо уже стоял у экрана с голографической картой колоний, его тень, искаженная проекцией, растягивалась по стене, как предзнаменование.

Она заняла место рядом с доктором Сато, который лишь молча кивнул ей, его обычно спокойные глаза сегодня были жёсткими, как сталь.

– Коллеги, – начал Кудо, и его голос, низкий и резкий, заполнил зал без усилий. – Наши разведданные подтверждают, что Рейх готовит удар. И скоро.

На экране всплыли спутниковые снимки, на которых были немецкие ракетные шахты у подножия Олимпа, новые патрульные дроны с чёрными крестами на крыльях, колонны герметичных танков, выстроившихся у границы нейтральной зоны.

– Они не просто укрепляют позиции. Они готовятся к наступлению, – констатировал Кудо.

В зале пронёсся шёпот. Кудо ударил кулаком по столу, и звук, как выстрел, заставил всех замолчать.

– Наши текущие оборонительные мощности недостаточны. Мы отстаём в разработке химических и биологических оружий от нацистов. Наши лаборатории тратят ресурсы на… – он бросил взгляд на Аяко, – …на мечты о терраформировании, в то время как немцы уже испытывают новое поколение нейротоксинов.

Аяко сжала кулаки под столом. Её ногти впились в ладони, но боль не могла заглушить жгучую обиду.

– С сегодняшнего дня все приоритеты меняются, – продолжал Кудо. – Лаборатория доктора Сато переключается на проект «Белый туман» – создание аэрозольного оружия, поражающего нервную систему.

Сато медленно поднялся и поклонился перед речью, затем начал:

– Генерал, с вашего позволения… Наши исследования в области бактериального восстановления почвы могут дать колонии независимость от поставок с Земли. Если мы…

– Если мы не выживем до следующего года, никакая почва нам не понадобится! – перебил его Кудо. – Вы ученый, Сато-сан. Ваша задача – служить Империи, а не философствовать о будущем, которого может не быть!

Аяко не выдержала.

– А что, если вместо того, чтобы копить яды, мы попробуем договориться? – ее голос дрогнул, но не от страха, а от ярости. – Не все немцы звери. Среди них есть люди, которые тоже не хотят войны!

В зале воцарилась мёртвая тишина. Кудо повернулся к ней так медленно, будто его шея скрипела, как несмазанные шарниры.

– Доктор Татибана, – произнес он, и каждое слово было как удар хлыста. – Вы наивны, как ребёнок. Ваши «переговоры» закончатся тем, что вас выведут на расстрел первыми.

– Я… – начала она, но генерал её перебил:

– Сидите и слушайте. Или я найду вам место в лаборатории, где не требуются разговоры.

Сато тихо потянул её за рукав, заставляя опуститься на стул. Дальше Кудо говорил о новых квотах на производство, о перераспределении ресурсов, о том, что каждый ученый теперь будет подчиняться военному куратору. Аяко не слышала деталей. В ушах стучало: «Они превращают нас в таких же монстров, как они».

Когда совещание закончилось, она вышла одной из первых, не глядя ни на кого. Коридор казался слишком ярким, слишком пустым.

– Аяко-чан, – послышался голос сзади.

Сато догнал её, положил руку на плечо.

– Он не прав, – прошептала она, чувствуя, как эти предательские слезы подступают к глазам.

– Нет. Но он сильнее, – ответил Сато.

– Что нам делать? – спрашивала она.

Старик вздохнул, достал из кармана маленький бамбуковый свиток, тот самый, с которым всегда гадал.

– То, что должны. Ждать. И готовиться, – ответил он.

– К войне? – спросила девушка.

– К моменту, когда буря закончится, – задумчиво ответил старик.

Она ничего не ответила. Просто пошла прочь, чувствуя, как марсианский песок под ногами, тот самый, который она мечтала оживить, хрустел, как кости.

Аяко стояла перед дверью кухни, сжимая в руках пустую кружку. Её пальцы слегка дрожали – остаточное напряжение после совещания, после слов Кудо, после осознания того, что её исследования теперь пойдут не на жизнь, а на смерть. Она глубоко вдохнула и вошла.

Майер стоял у плиты, его спина была к ней, но он, кажется, почувствовал её присутствие, даже не обернувшись, сказал:

– Доктор Татибана. Кофе?

– Да, пожалуйста, – ответила она, и голос ее прозвучал хриплее, чем она ожидала.

Он повернулся, и его глаза сразу же сузились, он прочитал её состояние без слов.

– Что-то случилось, – сказал он.

Это было не вопросом, а утверждением.

– Совещание у генерала Кудо, – пробормотала она, опускаясь на табурет у стойки. – Теперь моя лаборатория будет разрабатывать нервно-паралитический газ.

Майер замер на секунду, затем резко развернулся, взял кофейник и налил ей чашку. Не ту слабую японскую смесь, которую обычно подавали в колонии, а что-то густое, горькое, с дымным ароматом.

– Пейте. Это не поможет, но хотя бы согреет вашу душу, – сказал он.

Она сделала глоток и скривилась. Было слишком крепко, слишком жгуче. Но через секунду тепло разлилось по груди, и напряжение чуть отпустило.

– Вы не выглядите удивленным, – заметила она.

Майер прислонился к стойке, скрестив руки.

– Война – это всегда химия, доктор Татибана. Сначала – порох, потом – газ, потом – что-то похуже, – сказал он.

– А вы… – она посмотрела на него пристально, – вы знаете о таком оружии?

Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то мелькнуло.

– Я повар, а не химик. Но в Шанхае… видел, что оно делает с людьми, – произнёс он.

Она опустила взгляд.

– Я не хочу этим заниматься, – тихо пробормотала Аяко.

– Тогда не занимайтесь, – улыбнулся Майер.

– Вы говорите так, будто у меня есть выбор, – продолжила девушка.

– Выбор есть всегда, – он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, – даже если это выбор между плохим и худшим.

Она задумалась, вертя кружку в руках.

– А если я скажу, что хочу продолжать свои исследования? Тайно? – спрашивала она.

Майер улыбнулся, не той вежливой улыбкой повара, а чем-то более острым, почти вызовом.

– Тогда вам понадобится очень тихое место. И кто-то, кто будет приносить вам чай, пока вы работаете, – улыбнулся Рудольф.

Она фыркнула, несмотря на весь стресс, и спросила:

– Вы предлагаете себя в помощники?

– Я предлагаю себя в сообщники, – продолжал улыбаться он.

Они замолчали. Где-то за стеной гудели вентиляторы, напоминая, что даже здесь, в этой крошечной кухне, за ними могут следить.

Аяко допила кофе и вдруг, почти не думая, сказала:

– А… приходите сегодня ко мне. Вечером.

Майер поднял бровь:

– Это… предложение?

– Это урок, – она улыбнулась слабо. – Если вы будете моим сообщником, вам стоит научиться японской медитации. Чтобы не выдать себя нервным поведением.

– Ах, вот как, – он кивнул с преувеличенной серьезностью. – То есть вы спасаете мне жизнь.

– Конечно. И… – она покраснела, но не отвела взгляд, – вы будете делать мне чай. Вы же повар.

Майер рассмеялся, тихо, но искренне.

– Договорились, доктор Татибана, – сказал он.

– Аяко, – поправила она.

– Рудольф, – ответил он, усмехнувшись.

Она встала, оставив пустую кружку на стойке, и уже уходя, обернулась:

– Приходите после восьмого часа. Я живу в жилом блоке «Сакура», комната 42.

– Не опоздаю, – сказал Майер.

И когда она вышла, то впервые за этот день почувствовала, что-то, хоть что-то, идет не так, как планировал генерал Кудо. А это уже было началом сопротивления.

…

Когда шаги Аяко затихли в коридоре, Рольф резко выпрямился, словно сбросив маску. Голова раскалывалась, знакомое, ненавистное давление за глазами, словно кто-то ввинчивал туда раскалённые шурупы.

Опять. Он шагнул в подсобку, где хранились специи, и достал из потайного кармана в подкладке куртки маленький блистер с таблетками. «NeuroCalm» – продукт фармацевтического гиганта «Aesculap Pharmazeutika», официального поставщика СС. Препарат разработан специально для агентов, работающих под прикрытием: снимал мигрени, тревожность, но не притуплял реакцию. Побочным эффектом была сухость во рту и временное онемение кончиков пальцев. Мелкая цена.

Он проглотил таблетку, не запивая, и закрыл глаза, ожидая, когда химия сделает своё дело.

Через десять минут боль отступила, оставив после себя лишь лёгкий металлический привкус. Винтер достал «Фольксфунк», не обычный коммуникатор, а модифицированную модель с шифровальным модулем «Geheimsprech 9».

Он набрал нужный номер. Два гудка. Третий.

– Хайль Гитлер, – раздался в трубке ровный, как лезвие, голос обергруппенфюрера Дитриха.

–Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер, – чётко ответил Винтер, инстинктивно вытянувшись по стойке «смирно», хотя знал, что Дитрих его не видит.

– Докладывайте, штурмбаннфюрер, – приказал Дитрих.

– Задание в процессе выполнения. Я получил доступ к административному архиву колонии. За последние сорок восемь часов мной скопированы схемы вентиляционных шахт, расположение гермоотсеков и чертежи энергосетей. Также подтверждаю: японцы активизировали разработку химического оружия. Проект под кодовым названием «Белый туман», – докладывал Рольф.

– Отлично, – голос Дитриха стал чуть теплее. – Ваши данные уже поступили в аналитический отдел. Ожидайте дальнейших инструкций.

В разговоре наступила неожиданная пауза. Винтер знал, что такой человек, как Дитрих её не выдержит.

– А как насчёт вашего… контакта? – спросил обергруппенфюрер.

Винтер почувствовал, как мышцы его спины напряглись.

– Доктор Аяко Татибана, один из ведущих биологов колонии. Доступ к закрытым проектам. Сегодня выразила несогласие с приоритетами командования, – ответил Рольф.

– Интересно, – Дитрих сделал едва слышный звук, похожий на усмешку. – И как вы планируете это использовать?

– Она пригласила меня сегодня вечером. Официально – для «обучения японской медитации», – продолжил Винтер.

– Ха. И вы сохранили своё прикрытие? – усмехнулся Дитрих, а потом серьёзно спросил.

– Разумеется, герр обергруппенфюрер. Я всего лишь повар-беженец, слегка увлечённый культурой своих… работодателей, – ответил Рольф.

– Хорошо. – Дитрих замолчал на мгновение, и Винтер представил, как тот постукивает перстнем с мёртвой головой по краю стола. – Разрешаю углубить контакт. Если эта девушка действительно нелояльна своему командованию, она может стать ценным активом. Влияйте на неё.

– Я понял, обергруппенфюрер – послушно сказал Винтер.

– И, Рольф… – внезапно фамильярность. Значит, что-то важное. – Не забывай, кто ты. Сентиментальность – роскошь, которую мы не можем себе позволить.

«Мы». Всегда «мы».

– Я никогда не забываю, герр обергруппенфюрер, – продолжил послушно говорить Рольф.

– Тогда… Зиг хайль, – партийно попрощался Дитрих.

– Зиг Хайль, – ответил тем же Рольф и сбросил звонок.

Связь прервалась. Винтер опустил «Фольксфунк» и провёл рукой по лицу. NeuroCalm оставил на языке привкус горечи.

Он вернулся к плите, где стоял забытый кофейник Аяко. Остатки её кофе уже остыли. Он налил себе чашку, выпил залпом, теперь горечь была двойная. «Влияйте на неё». Он посмотрел на часы. До вечера оставалось шесть часов. Достаточно, чтобы решить, как именно он выполнит этот приказ.

## Глава 3

III

"Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы" – Евангелие от Луки 8:17


Обергруппенфюрер Дитрих положил «Фольксфунк» на резную дубовую тумбу, и экран устройства погас, оставив после себя лишь слабый отблеск в его холодных, как марсианский лёд, глазах. Разговор с Рольфом Винтером прошёл, как всегда, чётко и без лишних слов. Но что-то в голосе штурмбаннфюрера заставило его на мгновение задуматься. «Он колеблется», – промелькнуло в голове Дитриха. Но колебания – это слабость. А слабость в Рейхе недопустима.

Дитрих поднялся по мраморной лестнице, его сапоги с металлическими набойками отстукивали ритм, словно марширующий отряд. В доме царила идеальная чистота, не было ни пылинки, ни соринки. Каждый предмет лежал на своём месте, как солдат в строю батальона.

Он остановился перед первой дверью, комнатой старшей дочери, Гертруды. Тук-тук-тук. Три резких удара. Ни больше, ни меньше.

– Aufstehen! Fünf Minuten! – кричал Дитрих.

Из-за двери послышалось сонное бормотание, но Дитрих уже шёл дальше. Вторая дверь вела в комнату Хильдегард, средней дочери. Тук-тук-тук.

– Hilde! Bewegung! – воскликнул обергруппенфюрер.

Третья дверь вела в комнату Ирмгард, младшей. Тук-тук-тук.

– Irmgard, du schläfst nicht mehr! – вновь кричал Дитрих.

Никаких ласковых слов. Никаких «доброе утро». Только порядок. Дисциплина. Чёткость.

Ровно через семь минут все три девочки стояли в коридоре, одетые в форму Союза немецких девушек (BDM) – тёмно-синие юбки, белые блузки, аккуратные косы. На лицах не было эмоций. Взгляд смотрел прямо перед собой.

Дитрих осмотрел их, как инспектор на параде.

– Hände, – сказал он.

Девочки синхронно вытянули руки ладонями вверх.

– Nagel kontrolle, – продолжил Дитрих.

Никакого лака. Никакой грязи. Всё было безупречно.

– Gut, – закончил обергруппенфюрер.

Мужчина кивнул, и они строем направились в столовую.

Стол был накрыт как во дворце кайзера – фарфоровые тарелки с гербом Рейха, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Жена Дитриха, Эрика, уже сидела во главе, её поза была прямой, словно у статуи.

– Guten Morgen, meine Familie, – произнёс отец.

– Guten Morgen, Vater, – хором ответили девочки.

Дитрих сел, и только тогда семья приступила к завтраку.

Правила за столом в семье Дитрихов были такие же, как и у всей сформировавшейся немецкой аристократии. Никаких локтей на столе. Нож и вилка должны быть только под правильным углом. Хлеб режется, а не откусывается. Разговоры должны вестись только на важные темы.

Гертруда случайно коснулась локтем скатерти.

– Gertrud! – крикнул Дитрих.

Девочка мгновенно выпрямилась, её лицо побелело.

– Entschuldigung, Vater, – тихо сказала она.

Дитрих холодно кивнул.

– Fünf Liegestütze nach der Schule, – добавил он.

– Jawohl, Vater, – послушно сказала девочка.

Столовая в доме обергруппенфюрера Дитриха была образцом арийской эстетики. Дубовый стол с резными свастиками по краям, фарфоровые тарелки с золотыми орлами, хрустальные бокалы, в которых отражался холодный берлинский рассвет.

Дитрих разрезал идеально прожаренную оленину, доставленную с охотничьих угодий семьи Герингов, на мелкие кусочки, следя за тем, чтобы нож не скрипел по тарелке. Тишина за столом была почти ритуальной.

Первой нарушила её Эрика, его жена.

– Мартин… – её голос звучал осторожно, будто она переступала невидимую черту. – Штурмбаннфюрер Винтер обещал прислать марсианские минералы для коллекции Гертруды. Он всё ещё на Марсе?

Дитрих медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по дочерям, все трое замерли, как мыши перед змеёй.

– Да. На задании. – он отпил кофе, не отрываясь от глаз жены.

– Он такой воспитанный молодой человек… – Эрика аккуратно намазала масло на чёрный солодовый хлеб, соблюдая миллиметровую точность. – Помнишь, как он играл с девочками в шахматы в прошлое воскресенье? Ирмгард до сих пор вспоминает его шутку про «космических пешек».

Двенадцатилетняя Хильдегард невольно улыбнулась, но тут же поймала взгляд отца и застыла.

– Шутки – это слабость. – Дитрих положил нож параллельно вилке под углом ровно 45 градусов. – А слабость в нашем Великом Рейхе недопустима.

– Но он же твой лучший оперативник! – Эрика рискнула на лёгкий мятеж. – Разве фюрер не говорил, что «настоящий ариец должен сочетать железную волю с благородством духа»?

Дитрих замедлил дыхание. «Она цитирует Геббельса. Умно. Но неуместно».

– Рольф Винтер выполняет задание государственной важности. – его пальцы сжали салфетку. – А не развлекает детей.

Шестнадцатилетняя Гертруда вдруг встряла:

– Отец, а правда, что на Марсе японцы хотят отравить наши колонии химическим оружием? В «Юнгфольке» говорили…

Дитрих ударил кулаком по столу. Фарфор звонко вздрогнул.

– За столом не обсуждаются военные тайны! – его голос рассек воздух, как плеть. – Ты что, хочешь, чтобы враги Германии нас подслушали?

Гертруда побледнела, но не опустила глаз, в ней было слишком много его крови.

– Я лишь хотела понять, почему такие люди, как штурмбаннфюрер Винтер, рискуют жизнью, – продолжила она.

Дитрих явно оценил её дерзость.

– Потому что долг превыше всего. – он повернулся к жене. – И если Рольф вдруг забудет об этом… он перестанет быть «приятным молодым человеком». Понятно?

Эрика медленно кивнула и сказала:

– Естественно, Мартин.

Девятилетняя Ирмгард, самая младшая, вдруг прошептала:

– А дядя Рольф… вернётся?

Дитрих замер. «Они все к нему привязались. Какая большая ошибка».

– Если выполнит приказ, то да. – он отодвинул тарелку. – Если нет, то его больше не будет нигде.

Эрика, чувствуя, что напряжение достигло предела, сменила тему:

– Фюрер объявил о новых образовательных реформах. Говорят, теперь в школах увеличат часы расовой теории и сократят музыку.

Дитрих хмыкнул:

– Музыка размягчает дух. Бетховена вполне достаточно.

– Но девочкам полезно играть на фортепиано… – начала Эрика.

– Им полезнее изучать генетику. – Дитрих резко отхлебнул кофе. – Чтобы знать, как отличить арийца от унтерменша.

Хильдегард не выдержала:

– А правда, что на Марсе нашли мумии древних марсиан? В газетах писали…

Дитрих взорвался:

– Газеты пишут то, что разрешает министерство пропаганды! – его глаза впились в дочь. – На Марсе нет и никогда не было «марсиан». Только мы и японцы. И если ты не перестанешь читать эту ересь, то я лично сожгу твои журналы!

Наступила тишина. Даже Эрика не решилась вмешаться. Наконец, Гертруда тихо сказала:

– Прости, отец. Мы просто… волнуемся за дядю Рольфа.

Дитрих встал, отбрасывая тень на всю семью. Он произнёс:

– Волноваться – значит сомневаться. А сомнение – это предательство.

Он вышел, оставив за столом трёх бледных девочек и жену, сжимающую салфетку так, будто это единственное, что она может сжать.

Дитрих шагал по длинному, слабо освещённому коридору подземного комплекса гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Стук его сапог по бетонному полу отдавался эхом, сливаясь с приглушёнными стонами, доносящимися из-за дверей. Воздух был густым, пропитанным запахом пота, крови и хлорки, которой пытались замаскировать противный запах разложения.

Он остановился перед дверью с табличкой «Verhörraum 3 – Streng Geheim» , достал из кармана ключ с рунической гравировкой «SS-Sonderkommando» и резко повернул его в замке. Внутри было душно. Лампа под потолком мерцала, отбрасывая неровные тени на стены, испещрённые тёмными пятнами, то ли ржавчина, то ли старая кровь. Посреди комнаты, прикованный к металлическому стулу, сидел мужчина лет сорока. Его форма СС была изорвана, на лице красовались ссадины и синяки, но осанка всё ещё выдавала офицера из немецкой аристократии.

– Ah, Falkenberg… всё ещё молчишь? – Дитрих обошёл стул, руки в кожаных перчатках сжимали папку с документами.

Фалькенберг поднял окровавленную голову.

– Ich habe nichts zu verbergen, – произнёс он.

– Wirklich? – Дитрих резко швырнул папку на стол. – Ваше досье состоит из сплошных пробелов. Свидетельство о рождении? Пропало. Родители? Неизвестно. Как будто вы… не совсем наш.

Фалькенберг сжал зубы и сказал:

– Meine Eltern погибли в Дрездене. Документы сгорели.

Дитрих усмехнулся.

– Ох, Дрезден, как удобно, – Он выпрямился, достал из кармана перчатки, медленно натягивая их на пальцы. – Но у нас есть свидетели. Некий доктор Хаусманн из архива Лебенсборна. Он говорит…– он резко схватил Фалькенберга за подбородок, – …что вы привезли ребенка с востока в 90-ых годах. Славянского ребенка.

Фалькенберг не моргнул:

– Хаусманн лжет. Или он меня с кем-то путает.

– Nein, – Дитрих отпустил его лицо и сделал знак охраннику у двери. Он кивнул ему. Тот поднёс «Funksprüher». Устройство для электрошока, модифицированное Гестапо. Провода с зажимами болтались, как щупальца.

Фалькенберг напрягся, но не дрогнул. Он продолжил:

– Клянусь честью СС… Рольф Винтер чист.

– Честь? – Дитрих развернулся, коротко и ясно. – Честь умирает вместе с правдой, герр Фалькенберг.

Он кивнул охраннику. Тот щёлкнул переключателем. Комната наполнилась «жужжанием» и «криком».

Через двадцать минут Фалькенберг уже не сидел, а «висел» на наручниках, голова бессильно склонилась на грудь. Слюна и кровь капали на бетонный пол. Дитрих стоял рядом, вытирая перчаткой капли пота со лба.

– Noch eine Chance, Herr Falkenberg. Die letzte,– холодно сказал Дитрих.

Офицер слабо поднял взгляд и выдавил:

– Не в чем… признаваться…

Дитрих разочарованно вздохнул:

– Жаль. Я думал, что ты умнее.

Он повернулся к охраннику:

– Принеси сыворотку. «Phenobarbital» с «каплями правды».

Фалькенберг застонал:

– Nein… bitte… das ist… gegen die Vorschrift…

– Ох, правила… – Дитрих улыбнулся. – К предателям арийской расы применяются другие правила.

Охранник уже готовил шприц.

«Phenobarbital» – коктейль из барбитуратов и скополамина, «сыворотка правды» Великого Германского Рейха. Была разработана институтом «Ahnenerbe» для «особых случаев». Фалькенберг сопротивлялся, но его вены уже были перетянуты жгутом.

– Ты… ненавидишь… себя… – сказал он.

Дитрих наклонился и шёпотом сказал:

– Нет, герр Фалькенберг. Только вы.

Бывший офицер СС потерял сознание.

Фалькенберг очнулся от резкого удара холодной воды по лицу. Его веки слиплись от крови, но он всё равно попытался открыть глаза, чтобы увидеть, кто стоит перед ним. Дитрих всё ещё сидел на краю стола, медленно перелистывая страницы досье. Его перчатки были сняты, и теперь обнажились длинные, тонкие пальцы, которые казались слишком изящными для человека, занимающегося таким ремеслом.

– Вы знаете, что меня удивляет? – начал он, не глядя на Фалькенберга, —Как легко люди забывают, что у Рейха есть память. Длинная, как история, и точная, как штык.

Он отложил папку и подошёл ближе, продолжая:

– Вы думали, что если уничтожите документы, то прошлое исчезнет? Что если закроете рот свидетелям, то правда умрёт?

Фалькенберг попытался пошевелиться, но наручники впились в запястья.

– Я не знаю, о чём вы… – сказал он.

Дитрих рассмеялся:

– О, знаете. И знаете слишком много. Например, то, что в 1991 году вы привезли из Киева мальчика. Русского. И что через два года этот мальчик исчез из архива Лебенсборна, а вместо него появился Рольф Винтер, идеальный ариец, без прошлого, без родни, без сомнений. Вы уже нам это рассказали. «Phenobarbital» действует быстро и так, чтобы испытуемый не понял о том, что он уже рассказал всё.

Фалькенберг напрягся. Он правда не помнил, чтобы он всё-таки сломился под их давлением. Всё было, как во сне.

– Это ложь, – выдавил он.

Дитрих наклонился, так близко, что Фалькенберг почувствовал запах ментолового одеколона, смешанный с железным душком крови.

– Правда в том, что вам нечего скрывать. Вы уже проиграли. Но я дам вам выбор: либо вы рассказываете мне всё сначала, либо я начну копать глубже. И поверьте, когда я докопаюсь до Рольфа, он умрёт медленно. Очень медленно, – шептал обергруппенфюрер.

Фалькенберг закрыл глаза и сказал:

– Зачем вам это? Если вы уже всё знаете… если я всё уже рассказал?

Дитрих отступил на шаг, разводя руками.

– Потому что мне нужна уверенность. Потому что если Рольф действительно унтерменш, то кто-то покрывал его. Кто-то важный. И этот кто-то… это вы. Ваше признание в сознательном состоянии может облегчить ваш приговор, который также будет учитывать ваши военные заслуги, – сказал он.

Конечно же, Дитрих обманывал Фалькенберга, давая ложные надежды, но, разве «надежда» это не то, за что цепляется даже такой человек, как Фалькенберг в таких ситуациях?

Он молчал. Дитрих вздохнул и сделал знак охраннику:

– Продолжайте.

…

Дверь кабинета оберстгруппенфюрера Шнайдера была массивной, дубовой, украшенной резным орлом со свастикой в когтях и портретом Рейнхарда Гейдриха на стене – символами абсолютной власти СД. Дитрих выпрямился перед ней, поправил воротник мундира, убедился, что все ордена лежат идеально ровно, и трижды резко постучал.

– Herein! – раздался из-за двери хриплый голос.

Дитрих вошёл, щёлкнув каблуками, правая рука автоматически взметнулась в нацистском приветствии.

– Heil Hitler, Herr Oberstgruppenführer! – воскликнул он.

Шнайдер, сидевший за столом, заваленным папками с грифом «Geheime Reichssache», медленно поднял голову. Его лицо напоминало старую пергаментную карту, все морщины казались прочерченными не временем, а бесконечными заговорами, раскрытыми и нераскрытыми. Глаза, маленькие и острые, как лезвия, изучали Дитриха без тени теплоты.

– Heil Hitler, Martin. Садитесь, – произнёс оберстгруппенфюрер.

Дитрих опустился в кресло, спина идеально прямая, руки положены на колени.

– Danke, Herr Oberstgruppenführer, – сказал Дитрих.

Шнайдер откинулся в кресле, скрестив пальцы на животе.

– Ну? Докладывайте, – сказал он.

Дитрих разложил перед собой папку с материалами допроса Фалькенберга.

– Herr Oberstgruppenführer, подтвердилось. Фалькенберг действительно участвовал в подлоге. В 1991 году он вывез из Киева ребёнка мальчика, славянского происхождения. Через два года тот же ребёнок был зарегистрирован в «Lebensborn» как Рольф Винтер, наш оперативник на Марсе, «ариец чистой крови». Все документы уничтожены, свидетели либо мертвы, либо исчезли, – сказал Дитрих.

Шнайдер медленно кивнул, его пальцы постукивали по ручке кресла.

– Доказательства? – спросил оберстгруппенфюрер.

– Признание Фалькенберга под Phenobarbital, – ответил Мартин.

– Признание под сывороткой – это не доказательство для суда, – отрезал Шнайдер. – Нужны документы, подтверждающие сказанное об этом «оперативнике». Свидетели.

– Их нет, – холодно констатировал Дитрих. – Но факт остаётся фактом: Винтер – унтерменш.

Шнайдер усмехнулся, обнажив желтоватые зубы.

– Вы хотите сказать, что один из лучших наших оперативников, с огромным опытом операций на других планетах, кавалер Ritterkreuz des Eisernen Kreuzes, офицер, лично отобранный вами и другими высокопоставленными офицерами, – славянская свинья?

Дитрих не дрогнул:

– Jawohl, Herr Oberstgruppenführer.

Шнайдер задумался, его взгляд скользнул по портрету Гейдриха на стене, затем вернулся к Дитриху.

– Вы понимаете, что если это выйдет наружу, то будет огромный скандал? Вы, я, весь отдел внешней разведки окажемся под ударом. Нас обвинят в халатности и в нарушении Нюрнбергских расовых законов. Все наши головы полетят, и никто даже не посмотрит на вышивку СД, – сказал Шнайдер.

– Verstanden, Herr Oberstgruppenführer, – ответил на это Дитрих.

– Тогда зачем вы мне это докладываете? – голос Шнайдера стал тише, опаснее.

Дитрих не моргнув ответил:

– Потому что Рейх важнее наших карьер. Если этот оперативник – унтерменш, он должен быть уничтожен.

Шнайдер хмыкнул, достал из ящика сигару, обрезал кончик и закурил, выпуская густой дым.

– Вы идеалист, Мартин. Это ваша слабость, – произнёс он.

– Nein, Herr Oberstgruppenführer. Это моя преданность новому фюреру, – сказал Дитрих.

Шнайдер покачал головой:

– Хорошо. Допустим, вы правы. Но как вы докажете, что Винтер не ариец? Его внешность изменена, документы безупречны, ДНК-архивы под контролем СС. Даже если Фалькенберг сознался, без вещественных доказательств это ничего не значит.

Дитрих медленно улыбнулся:

– Винтер сейчас на Марсе. В самом сердце японской колонии. Один неверный шаг, и он покойник.

– Вы предлагаете ждать, пока он совершит ошибку? – спросил Шнайдер.

– Ja. Или… помочь ему ошибиться, – ответил Дитрих.

Шнайдер замер, сигара застыла в воздухе.

– Вы хотите его подставить? – наконец, спросил он.

– Я хочу дать ему возможность проявить свою истинную сущность. Если в нём есть хоть капля унтерменшеской крови, она себя покажет, – ответил Мартин.

Шнайдер затянулся, выпустил дым колечками.

– Опасная игра, герр Дитрих, – сказал он.

– Вся наша жизнь – это опасная игра, Herr Oberstgruppenführer, – парировал Дитрих.

Шнайдер задумался, затем резко кивнул:

– Хорошо. Действуйте. Но помните, что если это выйдет из-под контроля, я лично отдам вас в «Зондеркоманду».

Дитрих встал, щёлкнул каблуками и вскинул правую руку вверх со словами:

– Heil Hitler, Herr Oberstgruppenführer.

– Heil Hitler, – ответил тем же Шнайдер.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Дитрих в сопровождении своих адъютантов направился в сторону своего офиса по всё тому же Принц-Альбрехт-штрассе.

Кабинет обергруппенфюрера Дитриха в здании Главного управления имперской безопасности (РСХА) был образцом арийской дисциплины. Стены, окрашенные в холодный серый цвет, украшали портреты фюреров – от Адольфа Гитлера до Хельмута Геббельса, а на массивном дубовом столе, покрытом зеленым сукном, лежали исключительно необходимые предметы: чернильный прибор с орлом и свастикой, «Фольксфунк» последней модели с шифровальным модулем, папки с грифом «Geheime Reichssache». Ни пылинки, ни лишней бумажки. Всё как было сказано в уставе.

Дитрих снял фуражку с мертвой головой на тулье, повесил её на вешалку, затем расстегнул китель и опустился в кресло. Его пальцы автоматически потянулись к ящику стола, где лежала заветная папка с досье на штурмбаннфюрера Рольфа Винтера. Он открыл её, и холодные глаза скользнули по строчкам, хотя все данные уже давно засели в памяти.

Штурмбаннфюрер СС Рольф Винтер.

Дата рождения: 15.03.1987.

Место рождения: Киев (оккупированные территории).

Фальшивые данные, разумеется.

Настоящие были уничтожены штандартенфюрером Фалькенбергом и его сообщниками. Родители: Отто и Эльза Винтер, погибли при подавлении восстания в Кракове в 90-ом (ложь).

Физические данные: рост 184 см, вес 82 кг, глаза голубые, волосы светлые, зубы без аномалий.

Особые отметки: шрам на шее, замаскированный лазерной коррекцией, ДНК-профиль соответствует арийскому стандарту.

Дитрих провел рукой по лицу. Винтер был идеальным продуктом системы, пока система не начала давать сбой. «Как он мог обмануть нас всех?». Мысль грызла его, как крыса кость. Он лично рекомендовал Винтера в марсианскую операцию. Лично ручался за его благонадежность перед Шнайдером. Если правда всплывет… внезапно резкий звонок «Фольксфунка» разорвал тишину. На экране замигал код Краузе – начальника марсианского отдела внешней разведки при штаб-квартире СС.

Дитрих нажал кнопку, и голос Краузе, искаженный помехами межпланетной связи, заполнил кабинет:

– Heil Hitler, Herr Obergruppenführer!

– Heil Hitler, Obersturmbannführer. Melden Sie. – ответил Дитрих.

– У нас есть проблема… – Голос Краузе звучал напряженно. – Японцы слишком много узнали…

Дитрих замер и произнёс:

– Erklären Sie.

– Наши агенты в японской колонии «Олимпус Монс» сообщают, что кто-то перехватывает информацию о местоположении наших баз. Координаты ракетных шахт, маршруты снабжения, даже графики смен караула, – объяснял Краузе.

Дитрих почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Wer? – коротко спросил он.

– Пока неясно. Но информация абсолютно точная. Только тот, у кого высокий доступ к этому делу, мог ею обладать, – ответил Краузе.

Тишина повисла в воздухе, густая, как марсианская пыль.

– Подозреваемые? – наконец спросил Дитрих.

– Все те, кто ездил между секторами за последние два месяца. Но… – Краузе замолчал на секунду – …ходят слухи.

– Какие слухи? – спросил Дитрих.

– Что предатель – «европеец». Тот, кто работает поваром или техником в японской колонии, что-то в этом духе, – ответил Краузе.

Сердце Дитриха замерло. Рольф.

– Ты думаешь о Винтере? – спросил, стараясь сохранить ледяной тон.

– Он единственный немец там, кто мог иметь доступ к такой информации, – так же холодно ответил Краузе.

Дитрих сжал кулаки. Если Винтер действительно предатель…

– А доказательства? – спросил Дитрих.

– Пока нет. Но японцы переместили свои патрули за последние 48 часов. Прямо туда, где наши самые слабые места. Мы должны быть готовыми к худшему, обергруппенфюрер, – ответил Краузе.

Дитрих медленно выдохнул и продолжил:

– Понял. Присматривай за ним. Но не делай поспешных движений.

– Jawohl, Herr Obergruppenführer! – воскликнул Краузе.

– Heil Hitler, – тихо сказал Дитрих.

– Heil Hitler, – ответил Краузе.

Связь прервалась. Дитрих откинулся в кресле, его мозг лихорадочно работал. Если Винтер сливает данные… значит, он помнит. Помнит, кто он на самом деле. Или… или кто-то подставляет его. Но кто? Фалькенберг? Нет, тот уже сломлен. Шнайдер? Слишком рискованно. Япошки? Возможно. Или… или это провокация самого Рольфа.

Дитрих резко встал, подошел к окну. За стеклом простирался Берлин – город, который он защищал всю жизнь. Город, где каждый камень был пропитан кровью врагов Рейха. «Какой же ты дурак, Мартин». Он повернулся, схватил «Фольксфунк» и набрал другой номер.

– Verbindung mit Mars, Sektor «Alpha». Sofort! – кричал он в трубку.

Гудки. Ожидание. Наконец, послышался ответ:

– Докладывает гауптштурмфюрер Мюллер!

– Герр Мюллер, это обергруппенфюрер Дитрих. Кодовое слово: «Nachtigall» , – сказал Дитрих.

– Verstanden! – бодро ответил Мюллер.

– У тебя есть задание. Следи за агентом Винтером. За каждым движением, за каждым разговором, за каждым контактом через его ретранслятор. И… – Дитрих сделал паузу, – …если проявит подозрительную активность, то немедленно пристрели его.

– Так точно, герр обергруппенфюрер! – покорно воскликнул Мюллер.

– Heil Hitler, – сказал Дитрих.

– Heil Hitler! – последовал немедленный ответ от Мюллера.

Дитрих положил трубку. Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что Винтер умрет до того, как правда выйдет наружу. А если нет… тогда умрет сам Дитрих. Вместе со всем Рейхом.

…

Рольф стоял перед зеркалом, поправляя воротник простой гражданской рубашки. В кармане лежал небольшой флакон духов – редкий земной аромат, добытый с трудом. Он взглянул на часы: до встречи с Аяко оставалось меньше часа. «Она не должна узнать. Никогда».

Его пальцы сжали края раковины, суставы побелели. В голове всплывали обрывки прошлого: лагерь, крики, кровь на снегу. Он резко встряхнул головой, словно отгоняя призраков. Внезапно в тишине раздался резкий звук сигнала его «Фольксфунка». На экране вспыхнул зашифрованный идентификатор: «Geheime Reichssache. Verbindung: Obergruppenführer Dietrich» .

Рольф замер. Сердце ударило так, будто пыталось вырваться из груди. Он провёл пальцем по экрану, приняв вызов, и по привычке мгновенно выпрямился, приняв безупречную стойку «смирно».

– Heil Hitler, Herr Obergruppenführer! – его голос прозвучал чётко, без тени колебаний.

На экране появилось лицо Дитриха – холодное, словно высеченное из марсианского базальта. Глаза, узкие и острые, будто снова сканировали Рольфа на предмет малейшей слабости.

– Heil Hitler, Sturmbannführer . – Дитрих слегка наклонил голову, его губы едва дрогнули в подобии улыбки. – Доложите обстановку.

– Миссия идет по плану, герр обергруппенфюрер, – Рольф отчеканил, глядя прямо перед собой. – Контакт с целевым человеком стабильный. Доверие построено. Готовятся дальнейшие шаги.

Дитрих медленно кивнул, его пальцы постукивали по какому-то документу за кадром.

– Gut. Но ситуация изменилась, – сказал Мартин.

Рольф почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

– Какие-то корректировки, обергруппенфюрер? – спросил он.

– Ja. – Дитрих наклонился ближе к экрану, его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Наши станции прослушивания зафиксировали японские радиосообщения. Некий шпион среди нас, а может и не среди нас, передает данные врагу. Координаты. Планы обороны. Всё.

Рольф не дрогнул, но внутри всё сжалось.

– Кто? – коротко спросил он.

– Ваша задача – выяснить это, герр штурмбанфюрер, – Дитрих улыбнулся, но в этой улыбке точно не было ничего хорошего. – По нашим предположениям предатель находится около Нейтральной зоны. Может быть, даже в колонии, где вы находитесь.

– Verstanden, Herr Obergruppenführer. – Рольф автоматически ответил, но мысли уже метались.

– У тебя 24 часа, Рольф, – Дитрих сел в своё кресло. – Найди его. Или предположим, что проблема… несколько ближе.

Рольф понял намёк.

– Я не подведу, обергруппенфюрер, – сказал он.

– Я это знаю, – Дитрих вдруг сменил тон, став почти отеческим. – Ты всегда был одним из лучших, Рольф. Не забывай об этом.

– Не буду, обергруппенфюрер, – ответил на это Винтер.

– И, Рольф… поклянись, что это не ты. Хотя бы для меня, – тон Дитриха уменьшился до шёпота.

– Обергруппенфюрер, я клянусь, что это ни в коем случае не я. Я всегда был верен Рейху и ни разу не подводил его в миссиях на других планетах, – ответил Рольф.

Он действительно не делал этого и не понимал, почему же, вдруг, Дитрих решил, что это он. Или… может он догадался о его происхождении и хочет просто дать невыполнимую миссию, чтобы покончить с Рольфом под предлогом невыполненного задания. Просто иначе всё СД будет казнено. Но это было лишь предположением Винтера. Но кто же тогда ворует данные о базах Германии на Марсе? Вопрос оставался открытым даже для самого Рольфа.

– Heil Hitler, – сказал Дитрих тем же отеческим тоном.

– Heil Hitler! – ответил Рольф тем же.

Связь прервалась. Рольф опустил «Фольксфунк», его пальцы дрожали. Он резко провёл рукой по лицу, пытаясь стереть холодный пот. «Они знают. Или догадываются. Или просто проверяют». Он посмотрел на часы. До встречи с Аяко оставалось сорок минут.

Рольф медленно подошёл к окну.

За стеклом мерцали огни японской колонии – чужой мир, который за последние недели стал… чем? Убежищем? Ловушкой? Он глубоко вдохнул, поправил воротник, потушил свет и покинул помещение.

Рольф вышел на улицу, и холодный марсианский ветер впился в его лицо, словно тысячи невидимых игл. Он шел, но его мысли метались в панике, как загнанный зверь в клетке. Кто передает данные японцам? Это не мог быть он, он лишь выполнял приказ, внедрялся, наблюдал, но не крал военные секреты. Разве что… разве что случайно. Может, его перехватили, когда он связывался с Дитрихом? Может, японцы взломали шифр? Но тогда его бы уже схватили. Или… или это ловушка. Сам Дитрих проверяет его лояльность. «Он всегда знал. Он всегда знал, что я не…» – мысль оборвалась, как будто даже думать об этом было опасно.

Шаги его были механическими, а в голове крутился один вопрос: «Кому же это выгодно?». Этот генерал Кудо? Нет, тот фанатично предан Японии. Кто-то из ученых? Но зачем им рисковать? Аяко? Смешно. Она ненавидит войну больше, чем самих немцев. Тогда кто? Может, это провокация самих японцев, мол, ищут шпиона и специально сливают фальшивые данные, чтобы вычислить утечку? Или… или это кто-то третий. Кто-то, кто играет в свою игру.

Он остановился, будто впервые замечая окружающий мир. Купол колонии, обычно такой чистый и прозрачный, сейчас казался мутным, как будто его затянуло дымкой. Люди вокруг спешили по своим делам, не подозревая, что среди них, возможно, ходит предатель. Или несколько. Или целая сеть. «А что, если это я просто слепой? Что, если все вокруг уже знают правду, а я один все еще верю в свою легенду?».

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ему нужно было увидеть Аяко. Не для задания. Не для прикрытия. Просто… чтобы посмотреть ей в глаза и понять, есть ли там хоть капля правды. Может, она что-то знает. Может, она догадывается. А может… может, она уже в опасности.

Последняя мысль заставила его ускорить шаг. Он не знал, кто предатель. Но он знал одно, что если этот человек существует, то он уже близко. Очень близко. И Рольф, сам того не желая, мог стать его следующей жертвой.

Они встретились у низкой двери её дома, и Аяко, слегка склонив голову, жестом пригласила его войти. Пространство внутри было небольшим, но удивительно гармоничным, словно, каждый предмет здесь занимал именно то место, которое было для него предназначено самой природой. Лёгкий аромат сандалового дерева и свежего риса витал в воздухе. Рольф невольно застыл на пороге, ощущая себя грубым великаном в этом хрупком мире. Его плечи казались слишком широкими для этих стен, а движения были неуклюжими, как будто он вот-вот опрокинет одну из изящных ваз с икебаной, стоящих в нише.

– Проходите, Рудольф, позвольте накормить вас, – Аяко улыбнулась, указывая на низкий столик, вокруг которого лежали подушки для сидения. – Мы будем учиться ужинать по-японски.

Рольф кивнул, стараясь скрыть лёгкую растерянность. Он привык к строгим линиям немецких столов, к жёстким стульям, к чёткому порядку, где каждое движение регламентировано уставом. Здесь же всё было иначе – мягко, плавно, естественно. Он осторожно опустился на подушку, чувствуя, как непривычно скрещивать ноги в позе сэйдза. Его колени слегка заныли, но он не подал виду.

– Вам неудобно? – Аяко заметила его напряжение.

– Нет, всё в порядке, – он попытался расслабиться, но спина оставалась неестественно прямой, как будто он всё ещё находился на параде.

Она рассмеялась – лёгким, словно звон фарфора, смехом.

– Не нужно так напрягаться. Здесь нет офицеров СС, нет приказов. Только ужин, Майер-сан, – сказала она.

Она подала ему чашку зелёного чая, и он, следуя её примеру, попытался правильно взять её двумя руками. Но движения его были слишком резкими, и чай чуть не расплескался.

– Вот так, – Аяко мягко поправила его пальцы, и на мгновение их руки соприкоснулись. – Видите? Уже лучше.

Рольф почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он отвёл взгляд, стараясь сосредоточиться на еде. Перед ним стояли маленькие тарелочки с незнакомыми блюдами, что-то вроде рыбы, но с необычным запахом, овощи, которые он не мог опознать, и белоснежный рис, собранный в аккуратную пирамидку.

– Это… всё выглядит очень красиво, – пробормотал он, чувствуя себя «белым варваром», который вот-вот разрушит эту гармонию.

– А теперь попробуйте, – Аяко подняла палочки и ловко подхватила кусочек рыбы. – Вот так.

Рольф неуверенно взял палочки в руки, но они тут же выскользнули из его пальцев, с грохотом упав на стол.

– Чёрт, – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Аяко снова рассмеялась, но в её глазах не было насмешки, а только женское искреннее веселье.

– Ничего страшного. Вот, возьмите вот так, – поправляла она.

Она снова взяла его руки в свои, поправляя положение пальцев. Её прикосновение было тёплым, почти невесомым, и Рольф вдруг осознал, что за последние годы никто не касался его так… по-доброму.

– Теперь попробуйте ещё раз, – прошептала девушка.

И он попробовал. И у него получилось. В этот момент, среди ароматов незнакомых блюд, под мягкий шепот марсианского ветра за окном, Рольф впервые за долгое время почувствовал что-то, что давно забыл – простую, тихую радость. И, возможно, именно поэтому он не заметил тень, мелькнувшую за окном. Тень, которая наблюдала. И ждала.

Аяко наклонилась вперед, её тёмные глаза отражали пламя свечи, как глубокие озёра, в которых тонул свет.

Внезапно, Аяко перешла на «ты».

– Рудольф… – она произнесла его имя мягко, почти нежно. – Почему ты ушёл?

Вопрос повис в воздухе. Рольф почувствовал, как под ложечкой заныло, он знал, что должен ответить. Легендой. Той самой, которую заучил до автоматизма.

– Война… – он сделал паузу, будто подбирая слова, но на самом деле давая себе время переключиться в роль. – Я видел, что они собираются делать. Не с врагами… со своими.

Он опустил взгляд на чашку сакэ, будто разглядывая в мутноватой жидкости что-то важное.

– Ты же знаешь, как это бывает. Один донос – и человека больше нет. Ни суда, ни вопросов. Просто… исчезновение, – продолжил Рольф.

Аяко кивнула, её пальцы слегка сжали край кимоно.

– Да… у нас тоже так, – пробормотала она.

– Я был поваром в офицерской столовой. Слышал разговоры. Видел, как люди, которые ещё вчера клялись в верности, сегодня становились предателями по чьему-то слову. – он сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. – А потом… один мальчик. Сын моего друга. Его забрали за то, что он…

Он замолчал, будто не мог продолжать. Его актёрская игра была идеальна – полуправда всегда звучит убедительнее вымысла.

– …Он нарисовал что-то не то, – закончил он шёпотом.

Аяко закрыла глаза и сказала:

– Я понимаю.

Наступила неловка тишина. Только треск свечи и далёкий гул вентиляции. Потом она заговорила. И всё резко вылилось наружу.

– Мой брат… – её голос дрогнул. – Он был учёным. Как я. Работал над системой очистки воды. Но однажды… он сказал, что ресурсы нужно тратить на жизнь, а не на оружие.

Рольф почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

– Его арестовали? – спросил он.

– Нет. – Она покачала головой, и в её глазах появилось что-то пустое. – Он сам… Он предпочёл уйти. Оставил записку. «Прости, но я не могу больше смотреть, как они превращают науку в убийство».

Её руки дрожали. Рольф явно видел, что она никому не рассказывала этого. До него.

– Аяко… – тихо сказал он.

Он не думал. Просто протянул руку и обнял её. Она замерла, будто боялась, что это мираж. Потом её тело содрогнулось, и она прижалась к нему, спрятав лицо у его плеча.

– Они даже не дали нам похоронить его по нашим традициям, – её шёпот был горячим, как слеза. – Сказали… что самоубийцы недостойны.

Рольф молча гладил её по спине, чувствуя, как что-то внутри него рвётся на части. Он должен был её использовать. Должен был докладывать обергруппенфюреру Дитриху. Но сейчас…

– Ты не одна, – он сказал это прежде, чем успел остановить себя.

Аяко подняла на него глаза.

– Правда? – спросила она.

– Правда, – коротко ответил Рольф.

И в этот момент он понял, что перешёл черту.

Он уложил её в кровать, поправив одеяло с неловкой бережностью солдата, не привыкшего к такой нежности. Аяко уже закрыла глаза, но её пальцы вдруг слабо сжали его рукав, когда он сделал шаг назад.

– Останься… – её голос был тихим, почти детским. – Иначе я… иначе я снова проснусь в слезах.

Рольф замер. Это было против всех правил. Протоколов. Приказов. Но её лицо в полумраке казалось таким хрупким, таким беззащитным…

– Хорошо, – он сказал просто.

Осторожно, будто боясь раздавить хрупкий мир вокруг них, он прилёг рядом на край узкой постели, стараясь не касаться её. Поза была неудобной, он словно огромный медведь, загнанный в клетку, но он не шевелился. Аяко повернулась к нему, не открывая глаз.

– Спасибо… – тихонько произнесла она.

Её дыхание стало ровным, пальцы разжали его рубашку. Рольф лежал, глядя в потолок, слушая, как марсианский ветер стучит в стекло. Он не должен был этого делать. Дитрих бы пристрелил его за такое. Краузе доложил бы в Partei о «потере бдительности». Абвер внес бы в чёрный список. Но когда Аяко во сне прижалась к нему, ища тепла, он не отстранился. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не инструментом. Не оружием. Не винтиком. А просто… человеком. И это было страшнее любой опасности. За окном тень наконец отошла, слившись с ночью. Но Рольф уже не думал о слежке. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время… уснул без кошмаров.

Рольф проснулся еще до рассвета, когда марсианское небо за стеклом лишь слегка светлело, окрашиваясь в грязно-розовые тона. Его тело, привыкшее к армейской дисциплине Вермахта, само открыло глаза в нужный момент, даже без будильника. Первым, что он почувствовал, было тепло Аяко, прижавшейся к нему во сне. Её дыхание было ровным, спокойным, а рука, случайно брошенная на его грудь, казалась такой беззащитной.

«Я не должен был оставаться». Мысль пронеслась, как удар хлыста. Он осторожно приподнялся, стараясь не потревожить её сон. Вчерашняя ночь казалась каким-то странным сном – слишком тёплым, слишком мягким, слишком… человеческим. Но сейчас он снова был штурмбаннфюрером СС на специальном задании. Он встал, босые ноги коснулись холодного пола. Одежда лежала там же, где он её бросил. Аккуратно сложенная, но всё же мятая. Он не стал искать свежую, не стал даже включать свет, чтобы не разбудить Аяко. Просто натянул вчерашнюю рубашку, ловя в темноте запах её духов, который всё ещё остался на ткани.

«Это ошибка. Это слабость». Но когда он повернулся и увидел её спящее лицо, что-то внутри сжалось. Он не мог просто уйти. На столе лежали бумага и карандаш. Он быстро нацарапал несколько слов: «Ушёл на работу. Спи спокойно».

Ни подписи, ни имени. Просто строчки, которые можно было бы написать любому. Но для него, человека, чья жизнь состояла из шифров и кодов, даже это было нарушением. Он оставил записку на подушке рядом с ней и вышел.

Утро на Марсе было холодным, даже под куполом. Рольф шёл быстрым шагом, автоматически отмечая детали вокруг: патрули, камеры, график смен. Его мозг уже переключился в режим задания. «Офис Кудо. Документы по обороне. Фотографии. Передать герру Краузе». Чёткий план. Простая задача. Но что-то мешало. Он не думал о том, что делает. Он думал о том, как Аяко рассказывала про брата. Как её голос дрожал. Как она сжала его руку, когда он обнял её. «Она доверяет тебе. А ты…». Он резко остановился, будто споткнувшись о собственную мысль. Что он делал? Предавал Рейх? Или предавал её? Или… Или он просто наконец проснулся. Он сжал кулаки и заставил себя идти дальше. «Сначала задание. Потом… потом разберусь». Но впервые за долгие годы эти слова звучали пусто. Потому что он уже знал правду. Он не хотел возвращаться к Дитриху. Не хотел снова стать винтиком. Но и бросить всё он тоже не мог. И поэтому он просто шёл вперёд – к офису генерала Кудо, к камере в кармане, к своей миссии. Шёл, как солдат, который уже понял, что воюет не за ту сторону.

…

Доктор Сато сидел в своей лаборатории, приглушённый свет голубых проекторов окутывал его лицо мерцающими тенями. Перед ним на шёлковой ткани лежали девять камней амэ-но-ивато, каждый с загадочными узорами, напоминавшими звёздные карты. Рядом лежала старая книга И Цзин, её страницы пожелтели от времени, но строки, написанные столетия назад, всё ещё хранили мудрость предков.

Он закрыл глаза, сделал три глубоких вдоха, чтобы очистить разум. Вопрос, который он задавал, был тяжелее свинца: «Будет ли война между Рейхом и Японией?».

Его пальцы коснулись камней, перебирая их, словно ища ответ в шероховатой поверхности. Затем он бросил их на ткань с диаграммой Тэнку-но мандала. Камни рассыпались хаотично, но один – тёмный, с трещиной, похожей на молнию, – упал точно в центр сектора «Сэйкай» – «Мир».

Сато нахмурился. Это был неоднозначный знак. Он взял три бамбуковые палочки сэнкё и начал медленно вращать их над диаграммой, шепча древнюю формулу:

– Хосими но аякари, вага макото о кикитан…

Одна из палочек выпала, указывая на камень в центре. «Рю-но кагами» – «Зеркало дракона». Символ скрытого потенциала, судьбы, которая ещё не определена. Сато вздохнул. Это был не ответ, а намёк. Он взял монеты эпохи Сёва и бросил их шесть раз, строя гексаграмму. Линии сложились в №51 – «Чжэнь» («Гром»).

Книга И Цзин дала пояснение: «Гром гремит, но буря ещё не началась. Всё зависит от выбора людей. Один неверный шаг – и небо разверзнется. Одно верное решение – и тучи рассеются» .

Сато откинулся на спинку стула, его старые кости скрипели от усталости. «Война не предопределена. Она зависит от людей». Этот ответ был одновременно и облегчением, и проклятием.

Лаборатория доктора погрузилась в полумрак. Голубоватый свет проекторов мерцал, словно далёкие звёзды, а воздух был густым от запаха старых книг и травяных благовоний. Сато сидел за столом, его пальцы нервно перебирали бамбуковые палочки сэнкё, но мысли были далеко, он вдруг думал о странном поваре, о том, как тот слишком внимательно смотрел на Аяко, как его движения были точными, выверенными, как у солдата, а не у беженца.

«Что-то в нём не так…». Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и снова разложил перед собой шёлковую ткань с диаграммой Тэнку-но мандала. На этот раз вопрос был прямым, почти опасным: «Кто такой Рудольф Майер?».

Он бросил камни амэ-но-ивато на ткань. Они рассыпались, подпрыгивая, словно пытаясь убежать от ответа. Один – чёрный, с трещиной, похожей на шрам, – остановился в секторе «Хэйан» – «Тайна». Сато почувствовал холодок у основания позвоночника.

Он взял три монеты эпохи Сёва, зажал их в ладонях, мысленно повторяя вопрос, и бросил. Раз. Два. Три… Шесть раз. Линии сложились в гексаграмму №23 – «Бо» («Разорение»).

Он медленно перевёл дыхание и открыл И Цзин. Текст гласил:

«То, что скрыто под маской, скоро будет сорвано. Ложные стены рухнут, и правда выйдет наружу, как вода, прорывающая плотину. Этот человек – не тот, за кого себя выдаёт. Его прошлое – это тьма, его настоящее – обман, но его будущее… зависит от выбора» .

Сато замер. Он бросил монеты ещё раз, уточняя: «Опасен ли он для Аяко?». Выпала гексаграмма №37 – «Цзя Жэнь» («Семья»), но с изменённой нижней линией. Комментарий гласил:

«Он пришёл с мечом, но в сердце его была пустота, которую может заполнить только искренность. Если он найдёт в себе силы отвернуться от тьмы, он станет защитником. Если нет, то принесёт гибель» .

Сато откинулся на спинку стула. Его руки дрожали. Он сжал кулаки. Старик не мог просто предупредить Аяко, если Майер действительно шпион, это может её погубить. Но и молчать он тоже не мог. Он посмотрел на голоплёнку с её исследованиями, на камни, на монеты… И вдруг осознал: «Оракул не просто показал правду. Он дал подсказку».

Если этот Майер ключ к войне или миру, то его выбор определит всё. Но как повлиять на этого человека? Как заставить его усомниться в своих приказах? Сато медленно поднялся, подошёл к шкафу и достал маленький деревянный ящик. В нём лежало то, что он приберёг на крайний случай – старый немецкий медальон, оставленный когда-то пленным офицером. На обратной стороне была выгравирована фраза: «Wahrheit macht frei» .

Он положил медальон рядом с книгой И Цзин и откинулся назад, глядя в потолок. «Если он ищет правду… пусть найдёт её сам».

## Глава 4

IV

"А всякий, кто слушает слова Мои сии и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое" – Евангелие от Матфея 7:24.

Кухня была наполнена ароматами васаби, свежего риса и унаги, обжаренного на углях. Рольф Винтер, или, как его знали здесь, Рудольф Майер, механически нарезал рыбу для суши, его руки двигались с выверенной точностью, но мысли были далеко. В ухе, под искусственной кожей, почти незаметно мерцал микрочип – передатчик, записывающий каждое слово, произнесенное за столиками в зале.

Сегодня здесь завтракали высокопоставленные чиновники японской администрации. Обычно они говорили о скучном – квотах на поставки, ремонте куполов, новых партиях синтетического риса. Но сегодня… сегодня в их голосах слышалось особое напряжение.

– …посольство Рейха закрывается. Весь персонал отзывают на Землю к концу недели, – звучал тревожный голос генерала Микитани.

Нож в руке Рольфа на секунду замер.

– Это уже не дипломатия, а подготовка к войне. Они даже не скрывают, – продолжал генерал.

– Говорят, что немецкие послы уже уничтожили все документы. Даже пепел растворили в кислоте, – ответил на это генерал Кагава, будучи собеседником Микитани.

Рольф медленно выдохнул, продолжая резать рыбу. Его мозг лихорадочно анализировал информацию. Дипломаты. Те самые, кто имел доступ к секретным данным. Те, кто свободно перемещался между секторами. Он вспомнил, как Краузе говорил о «европейце» среди шпионов.

«Что, если это не?…». Мысль была опасной. Если шпион это кто-то из дипломатической миссии, то его собственная миссия превращалась в ловушку. Дитрих уже сомневался в нем. Если он не найдет предателя в срок… Он посмотрел на часы. До разговора с обергруппенфюрером оставалось 9 часов 32 минуты. До доклада оставалось меньше десяти часов.

Рольф стоял у плиты, механически помешивая суп, но его мысли метались, как загнанный зверь. «Если дипломаты уничтожают документы – значит, война уже решена. Но кто тогда передаёт данные японцам? Кому выгодно подставлять меня?». Он вспомнил слова старого русского священника из детства, услышанные в полуразрушенной киевской церкви: «Человек остался человеком, даже когда Бога стерли с небес, а на его трон посадили свастику – люди не перестали грешить. Они просто стали называть это «патриотизмом»».

Он резко сжал половник, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Всё сходилось: Дитрих проверял его лояльность, потому что кто-то из своих же сливал секреты. Возможно, тот же человек подал сигнал о его «славянском происхождении». Но зачем? Чтобы убрать неудобного свидетеля? Или… или это часть чего-то большего.

Мысли путались, как провода под напряжением. Аяко верила, что он беженец. Дитрих считал его предателем. А он сам? Кем он был на самом деле? Винтиком в машине Рейха? Орудием мести? Или тем мальчишкой из Киева, который до сих пор кричал во сне?

Он посмотрел на свои руки – руки повара, которые так ловко резали рыбу и так же ловко могли перерезать горло. Всю жизнь он играл роли: сначала – послушного арийца, потом – беженца, теперь… Теперь он не знал. Только одно стало ясно, что система, в которую он верил, гнила изнутри. И если даже дипломаты Рейха предают свои идеалы, то, что тогда остаётся ему?

Внезапно в кухню вошла Аяко. Её глаза были красными от невыплаканных слёз, но она держалась прямо, как всегда.

– Ты слышал новости? – спросила она тихо.

Рольф покачал головой, хотя прекрасно знал, о чём речь.

– Лабораторию переводят на военное положение. Весь мой проект – бактерии, расчёты – всё передают военным. Для… – она сглотнула, – для разработки биологического оружия.

Он видел, как её пальцы сжимают край стола, будто это единственная опора в рушащемся мире. И вдруг осознал, что вот она – это его последняя черта. Не Дитрих с его угрозами. Не Рейх с его лозунгами. Эта хрупкая девушка, которая верила в жизнь там, где другие сеяли смерть.

– Что будем делать? – неожиданно для себя спросил он.

Аяко подняла на него глаза, и в них вспыхнул тот самый огонь, который он видел, когда она говорила о терраформировании.

– Ждать… куда же тут бежать? – задала риторический вопрос она.

– Тоже верно, Аяко. Давай просто будем рядом в этот сложный период. По крайней мере, война то ещё не началась, – улыбнулся Рольф.

На лице Аяко не появилась ответная улыбка. Их разговор закончился кивком головой девушки, которая допивала свой напиток, а потом в порыве эмоций ринулась в свою лабораторию.

Аяко пошла по коридорам лабораторного комплекса, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. В голове крутились одни и те же мысли: «Всё кончено. Они превратят мои бактерии в оружие. Они отравят этим Марс. И я ничего не могу сделать».

Дверь лаборатории доктора Сато была приоткрыта. Она толкнула её плечом, не в силах даже постучать, и остановилась на пороге. Старик сидел за столом, склонившись над микроскопом, но, услышав её шаги, тут же поднял голову.

– Аяко-чан… – его голос был мягким, но в глазах читалось понимание.

Она не ответила. Просто стояла, дрожа, как струна перед разрывом. Потом её ноги подкосились, и она рухнула на колени, прижав ладони к лицу.

– Я не могу… – её голос сорвался на хрип. – Я не могу просто ждать и смотреть, как они всё уничтожают!

Сато медленно поднялся, подошёл к ней и опустился рядом, обняв её за плечи.

– Вы уже сделали всё, что могли, – сказал он тихо.

– Нет! – она резко выпрямилась, глаза горели. – Я могла бороться! Могла уничтожить записи, могла…

– И что? – Сато покачал головой. – Вы думаете, что один человек может остановить машину войны?

Аяко сжала зубы и спросила:

– Тогда зачем вообще что-то делать?

Сато вздохнул, его пальцы сжали её плечо чуть крепче.

– Потому что даже в бурю кто-то должен держать свет. Даже если его почти не видно, – произнёс старик.

Она закрыла глаза.

– Но это ничего не изменит, – пробормотала девушка.

– Изменения начинаются с малого, Аяко-чан. – Он потянулся к столу, взял голоплёнку с её расчётами и протянул ей. – Ты сохранила это. Значит, ещё не всё потеряно.

Она взяла плёнку, ощущая её холод в ладонях.

– А если война начнётся? Если они просто сожгут всё? – спросила Аяко.

– Тогда кто-то другой найдёт эти записи. Через год. Через десять. Через сто. – Сато улыбнулся, и в его глазах вспыхнула странная уверенность. – Правда не умирает, кохай. Она просто ждёт своего часа.

Аяко опустила голову. Гнев ещё кипел внутри, но теперь к нему примешивалось что-то другое – не покой, но решимость.

– Я ненавижу это чувство… – прошептала она.

– Какое? – спросил доктор Сато.

– Бессилия, – ответила девушка.

Сато рассмеялся – тихо, почти беззвучно и сказал:

– А я ненавижу дождь. Но он всё равно идёт, когда ему вздумается.

Она фыркнула, несмотря на себя.

– Вы ужасно утешаете, – съязвила она.

– Зато честно, – Сато продолжал улыбаться.

Они сидели в тишине, слушая гул вентиляции и далёкие шаги за дверью.

– Что теперь? – наконец спросила Аяко.

– Теперь… – Сато поднялся, протянул ей руку. – Мы работаем. Тихо. Медленно. Но работаем.

Она взяла его ладонь и встала.

– А если нас поймают? – спросила она.

– Тогда, Аяко-чан, – он улыбнулся, – мы хотя бы попробовали.

И впервые за этот день она почувствовала, что дышать стало чуть легче.

Аяко сидела в своем кабине, уставившись в потолок, где голубоватый свет марсианского утра пробивался сквозь полупрозрачные панели. Её пальцы нервно барабанили по столу, а мысли кружились, как песчаные вихри за пределами купола. «Почему они не видят? Почему никто не понимает, что мы буквально в шаге от того, чтобы сделать эту пустыню живой?». Она закрыла глаза, представляя себе Марс не таким, каким он был сейчас – холодным, безжизненным, пронизанным лишь военными базами и лабораториями, а таким, каким он мог бы стать: с голубыми озерами в кратерах, с первыми чахлыми деревьями, тянущимися к искусственному солнцу, с людьми, которые смогут выйти за пределы куполов без скафандров. Эта картина была настолько ясной в ее сознании, что вызывала физическую боль где-то под ребрами – боль от осознания, что все это может никогда не стать реальностью.

Ее рука потянулась к голопленке с расчетами, и она снова начала прокручивать цифры, хотя знала их уже наизусть. «Всё сходится. Всё работает в теории. Даже если первые бактерии погибнут, даже если первые посадки замерзнут – процесс уже запустится. Мы сможем создать хотя бы локальные зоны с приемлемыми условиями». Аяко представила, как первые микроорганизмы начнут медленно, поколение за поколением, менять состав атмосферы, как ледяные шапки начнут таять, высвобождая драгоценную воду, как постепенно, в течение десятилетий, климат станет мягче.»Мы могли бы увидеть это своими глазами. Наши дети могли бы дышать марсианским воздухом». Но эти мысли разбивались о железную логику генерала Кудо, который видел в Марсе лишь плацдарм для новой войны.

Она резко встала и начала ходить по кабинету, ее шаги были нервными, резкими. «Что я делаю не так? Почему они не понимают?» В голове всплывали лица членов научного совета, их скептические ухмылки, когда она в последний раз представляла свой проект. «Слишком долго», «Слишком дорого», «Неактуально в текущей ситуации». Аяко сжала кулаки. «Они готовы тратить миллиарды на новые типы оружия, которое устареет через пять лет, но не могут инвестировать в будущее колонии». Её взгляд упал на фотографию Земли, висящую на стене – голубой шар, который она видела в последнее время только на изображениях. «Мы бежим от одной мертвой планеты, чтобы превратить в мёртвую другую. В чем тогда смысл?».

Внезапно ее осенило. «А что, если…». Она замерла на середине шага, мысль была настолько простой и очевидной, что она не понимала, почему не пришла к ней раньше. «Им не нужен живой Марс. Но им нужно оружие». Аяко медленно вернулась к столу, ее пальцы замерли над клавиатурой. «Что, если представить проект по-другому? Не как способ сделать планету пригодной для жизни, а как… биологическое оружие?». Мысли начали крутиться с бешеной скоростью. «Генно-модифицированные организмы, способные выживать в экстремальных условиях… Технологии изменения атмосферы… Это же идеальное оружие для терраформирования… нет, для заражения вражеских баз!». Её собственные мысли вызывали отвращение, но вместе с тем она чувствовала странное, почти предательское возбуждение. «Они купятся на это. Они дадут финансирование».

Аяко опустилась в кресло, внезапно ощутив всю тяжесть этого решения. «Я стану такой же, как они. Буду использовать науку не для жизни, а для смерти». Она закрыла лицо руками, но через несколько секунд ее пальцы медленно опустились, обнажив твердый, решительный взгляд. «Но если это единственный способ… Если это позволит мне сохранить исследования… Если хоть часть этих разработок можно будет направить в мирное русло…». Она глубоко вдохнула и потянулась к экрану. «Я сделаю это. Я представлю проект как оружие. А потом… потом посмотрим». В глубине души она уже знала, что пересекла какую-то черту, но сейчас это казалось необходимой жертвой. «Когда-нибудь они поймут. Когда-нибудь они увидят, что я пыталась сделать». И с этими мыслями она начала набирать новый вариант доклада – тот, который, как она надеялась, наконец, получит одобрение.

…

Рольф закрыл за собой дверь съемной квартиры, и тяжесть дня буквально придавила его к стене. Он стоял в темноте, не включая свет, чувствуя, как марсианская пыль, въевшаяся в одежду, наполняет комнату едва уловимым запахом железа. Его пальцы машинально расстегнули воротник рубашки, но облегчения это не принесло – ком в горле оставался, твердый и неумолимый. «Сколько еще?» – мысль пронеслась, как снаряд. Сколько еще он сможет играть эту роль? Каждый день – маска, каждый жест – расчет, каждое слово – проверка на детекторе лжи собственной совести. Сегодня он видел, как японские техники разгружали новые партии дронов-камикадзе, видел, как немецкие патрули у границы секторов проверяли оружие. И все это время в голове звучал один вопрос: «Кто из нас больший предатель? Я, который должен их уничтожить, или они, которые готовы умереть за идеи стариков, сидящих на Земле?».

Он плюхнулся на жесткий матрас, не снимая сапог, и уставился в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры, то ли карту боевых действий, то ли детские каракули. Рука автоматически потянулась к «Фольксфунку», лежащему на тумбочке, но он резко одернул себя, посмотрев на часы. «Не сейчас. Еще минута. Еще одна минута себя». В голове всплыло лицо Аяко – её упрямый взгляд, когда она спорила с Кудо, дрожь в голосе, когда она рассказывала о брате. Она верила в него. В Рудольфа Майера, в того человека, которым он никогда не был. «А кто ты на самом деле, Рольф Винтер? – язвительно спросил он себя. – Идеальный ариец? Русский мальчик из Киева? Или просто пустое место между этими двумя масками?». Он провел ладонью по лицу, чувствуя шершавость щетины. Даже его кожа казалась чужой – слишком бледной, слишком гладкой, измененной до неузнаваемости хирургами СС.

Внезапная ярость поднялась из глубины, горячая и неконтролируемая. Он вскочил и с размаху ударил кулаком по стене, чувствуя, как штукатурка крошится под ударом. Боль пронзила костяшки, но он почти не обратил на нее внимания. «Почему я должен выбирать? Почему нельзя просто…». Мысль оборвалась, не находя завершения. Бежать? Куда? На Земле его ждала бы только петля или пуля в затылок. Остаться здесь? Стать никем, человеком без прошлого и будущего? Его дыхание участилось, в висках застучало. В ушах звенело, то ли от напряжения, то ли от начинающейся панической атаки. Он схватился за тумбочку, чтобы не упасть, и его пальцы снова наткнулись на «Фольксфунк».

Телефон был холодным, как труп. Рольф включил его и уставился на экран, где уже мигал значок зашифрованного соединения с Дитрихом. «Всего один звонок. Всего несколько слов. И ты снова штурмбаннфюрер СС Рольф Винтер, идеальный солдат, безупречный инструмент». Его палец замер над экраном. А что, если не звонить? Что, если исчезнуть прямо сейчас, оставить все это позади? Но тут же в голове всплыло лицо Фалькенберга, того самого офицера, который когда-то вытащил его из ада. «Они убьют его, если я сбегу. Или того хуже – заставят страдать». Рольф зажмурился. Он ненавидел эту слабость в себе, эту неспособность быть достаточно жестоким, чтобы стать настоящим немцем, и достаточно сильным, чтобы перестать им притворяться.

Он глубоко вдохнул и нажал на экран. Сигнал пошел – чистый, без помех, прямой канал на Землю. Пока раздавались гудки, Рольф заметил, что его руки абсолютно спокойны. «Вот и все. Маска снова на месте».

На экране появилось лицо обергруппенфюрера Дитриха – холодное, высеченное из гранита, с глазами, которые видели слишком много, чтобы во что-то верить. Голограмма Дитриха материализовалась в темноте комнаты, его ледяной взгляд пронзил Рольфа насквозь. Винтер стоял по стойке смирно, но в уголках губ читалось напряжение.

– Хайль Гитлер, герр штурмбаннфюрер. Докладывайте, – сказал Дитрих. Его голос был ровным, но в каждом слове чувствовалась стальная пружина, готовая разжаться.

– Хайль Гитлер, герр обергруппенфюрер. Согласно вашему приказу, я провёл анализ возможных утечек информации. Обстановка… неоднозначная, – Рольф сделал паузу, тщательно подбирая слова.

– Неоднозначная? – непонимающе переспросил Дитрих. Его бровь едва заметно поднялась. В этом жесте читалось и раздражение, и любопытство.

– Так точно. Мои источники в администрации японцев подтверждают – данные о наших объектах действительно утекают. Но… – Рольф замолчал, будто колеблясь.

– Но? – Голос Дитриха стал тише и опаснее.

– Но это не похоже на работу одиночки. Слишком системно. Слишком… professionell[1]. Как будто у них есть доступ к нашим внутренним каналам связи и ретрансляторам, – Винтер намеренно не смотрел Дитриху в глаза, делая вид, что изучает данные на своём «Фольксфунке».

– Вы хотите сказать, что предатель среди наших офицеров? – В голосе обергруппенфюрера впервые прозвучало что-то, кроме холодной уверенности – лёгкое, едва уловимое напряжение.

– Я не могу утверждать этого наверняка. Но… – Рольф глубоко вдохнул, – …но паттерны утечек совпадают с маршрутами дипломатических миссий. Особенно тех, кто имел доступ к секретным протоколам штаба.

Тишина повисла густым, тяжёлым покрывалом. Дитрих замер, его пальцы начали медленно поправлять красную повязку со свастикой на левой руке, что было верным признаком напряжённого размышления.

# Примечания

1

Профессионально (перевод с нем.)