Юлий Хоменко
Плеск ускользнувшей форели

Лилии, с любовью

© Юлий Хоменко, 2025

© «Время», 2025

Из книги «В райском саду»

1980–1984

«Я живу у себя в голове…»

Я живу у себя в голове
Среди замкнутых со стороны вершин деревьев,
Под синими оболочками своих глаз.
Только дырочки звёзд в черепе для вентиляции.
Но в затылочной области,
В старой квартире,
Над моей детской кроваткой —
трещина.

«Девочка бежит…»

Девочка бежит.
Рядом собака бежит.
Девочка одета по сезону,
но вот она прыгает,
и чувствуется, что она под одеждой нагая.
Тем более что рядом бежит собака,
у которой, кроме набедренной повязки ошейника,
сплошное обнажённое тело.
Так бегут два этих существа,
а вокруг трава,
а если взять шире —
лес и грунтовая дорога.

Саами в Москве

Морщины лиц, затянутые в узел…
Они брели, чем старше, тем кургузей,
И бились о метро, о скользкий вход,
Как рыбы, выброшенные на лёд.
Они потом сидели на вокзале,
Они к вокзалу будто привыкали.
Косые плавники саамских глаз
Виднелись в полыньях вокзальных касс.
Когда ж по ним соскучились олени,
Они ушли, как с лежбища тюлени.
Но над Москвою ночью, видел я,
Ещё горела рыбья чешуя.

В поезде

К. Ковальджи

Он осторожен и хитёр,
Он много дырок проколол,
И след припухших альвеол
Оставил чёрный контролёр.
Теперь пойди его узнай.
А из стакана вытек чай,
И что-то вытекло уже,
Оставив белое в душе.
А я на полке на боку,
А я подвешен к потолку.
Свистит в вагоне ветер
Сквозь дырочки в билете.

Сказка

Как пошёл я во деревню
И увидел петуха
Петух тут же бросился на меня
А взялся его победить
Тут перед всем народом в грязь лицом и упал
Повели меня в избу
Умыли
На лавку сажают приговаривают:
Ой ты вольный ты наёмный ты купец
Сидеть тебе не пересидеть
Тут из-под забора вылезает вдова
Вылезает вдова
На грудях кружева
Садится со мною за стол
И мы начинаем есть щи
По усам течёт
По бороде течёт
Под рубашку течёт
В штаны течёт
Чувствую – дело нечисто
Хватаю шапку и вон из дома
А вдова смотрит на меня
И голосом молвит человечьим:
Ой ты гой еси добрый молодец
На кого ты меня сиротинушку покинул
Вижу – делать нечего
Вернулся я ко вдове
Шапку бросил на стол
С тех пор на Руси говорят
Что я живу со вдовой

«Странный утра поворот…»

Странный утра поворот
Поджидал меня у входа.
Он сказал: Четыре года
Будет больно, и пройдёт.
Он сказал: Наступит срок,
Ты пройдёшь, как летним садом,
По некрашеным фасадам
И не будешь одинок.
Я спросил его: Ты где?
И откуда – летним садом?
Он ответил: По воде,
По оградам, по оградам.

«Когда бабушка шила платье…»

Когда бабушка шила платье
Она собирала травы
И шла в платье на реку
Вся в цветастом разнотравии
Всегда стирала бельё
Мои белые пароходики
Знала толк в душистом мыле
Варила его посередине двора
Бабушка была большая как дерево
И осыпалась на старости лет
От этого в саду становилось
Ещё больше укромных мест

«Ещё будет весна…»

Ещё будет весна!
Ещё Гаршин прихлынет к вискам.
На Бауманской трамваи
Направлены в небеса.
Пусть на рельсах кашица,
Снег виснет на проводах —
Весна всегда состоится
У входа в храм в два часа!
На Бауманской трамваи
Отправлены в никуда:
Направятся и возвратятся
Оттаивать под часами.
Пусть на рельсах кашица —
Храм высится в небеса!
Весна всегда состоится,
Над входом в храм нависая!

Записки сумасшедшего

И со всей самоотрезвляющей ясностью понял:
я сошёл с ума.
И не в том бытовом только смысле,
когда все вокруг ходят,
а ты один такой сумасшедший,
а в том истинном смысле слова,
когда сам себя обошёл и себя не заметил.
Взять, к примеру, трамвай.
Впрочем, трамвай не годится: он едущий в парк, и
оставьте, пожалуйста, и не ваше дело, и сначала
сели, а теперь передаёте билет,
вы сначала возьмите билет,
а потом садитесь.
Тут я уступаю место подоспевшей старушке и бодро смотрю в окно.
В окне птицы. Летают. И роща. И в небе полоска над ней.
Ну разве не сумасшествие?
Я уже не беру во внимание всё то количество кранов,
которое истерзало мне душу
щемящей железной тоской.

Петрушка

Я маленький, смешной —
Дубасьте же меня
И бейте головой
Об угол бытия.
Я буду лишь звучней
Смеяться над толпой
И русского плясать
С оторванной ногой.

Музыка

А. И. Быченкову

Над краем оркестра крыло уронила
И в бездну взглянула сквозь тернии скрипок.
Там ветры фаготов изогнутых, с хрипом.
Там ветры гобоев, забившихся в щели.
Там страус тромбона, там траур металла,
Боль флейт над расклёванным телом кларнета,
И, видимо, ты забывала про это,
Когда над литаврами ты пролетала.

«В белом по́ лесу пошли…»

В белом по́ лесу пошли,
Польку-бабочку плясали,
Белый берег обрели,
Поднялись,
Поцеловались.
Шли весь день в густой воде,
Задержались,
Отразились.
Утки в озере водились.
Листья плавали везде.

«Откуда столько боли о тебе…»

Откуда столько боли о тебе?
Всё поле белой боли о тебе.
Вчера кололи стебли, а теперь
Всё поле – это белая метель.

Этюд

Н. Искренко

Лежат на поле яблоки,
Забытые, ненужные,
Лежат почти что книжные,
Фанерные,
Безжизненны.
Возьму в тарелку яблоки,
Раскрашу скатерть пятнами,
Одно, должно быть, съем.
Пройдут дожди обильные,
Настанет день, но яблока
Пустого
Не излить.

1984–1987

«Вы знаете, что слон живёт в углу…»

Вы знаете, что слон живёт в углу?
Вы только приглядитесь, я не лгу.
Он белыми и чёрными ногами
Во сне переступает на полу.
Вы знаете, что конь стоит в шкафу,
И говорит: «Неправда, фру-фру-фру,
Что кони спать предпочитают стоя,
Я предпочёл бы мягкую софу».
Вы знаете… Не знаете? Ну вот!
И значит, я один который год
Ночами должен слушать тишину:
Как дышится коню или слону?

«Я узнал, что люди умирают…»

Я узнал, что люди умирают.
Сказано: замри, – и замирают.
Бабушка упала в коридоре,
С антресолей вывалилось горе.
Утром во дворе скамеек стая,
Пудель, что ей вслед недавно лаял,
Дедушка, что умер уж давно,
Тоже подошёл – немудрено.
Мы зелёным летним Подмосковьем
Бабушку везли к другим покойным.
Мы потом огню её предали,
Как на даче хворост поджигали.
Я узнал, что люди умирают.
Сказано: замри, – и замирают.
У отца пятно на пиджаке
Вздрагивает, едем налегке.

«В старых домах поселяются сказки…»

В старых домах поселяются сказки —
Там, где окно без стекла и замазки,
Там, где полы без паркетов, ковров,
Двери – не двери и крыша – не кров.
В старых домах поселяются боги,
Парят простуженно старые ноги
В старых железных и ржавых тазах,
Где нас купали в тридцатых годах.
В старых домах поселяются птицы,
Псы без породы и нищие принцы.
Нам не забыть их заброшенной тьмы —
В их паутине запутались мы.

«Тяжело бродить в Клину…»

Тяжело бродить в Клину
У сырой тоски в плену.
Эти низенькие стены
Жизнь глядели не одну.
Вышибая клином клин,
Здесь Чайковский жил один,
И скользил по этим стенам
Бородатый господин.
И от этих стен несвежих,
От свалявшихся домов
Отрывался он всё реже,
Был как будто нездоров:
То ли давней ношей сгорблен,
То ли горло простудил,
То ли он всё больше скорби
В этой жизни находил.
А теперь он налегке
С тростью движется в руке
По другому городу —
Ветер треплет бороду.

«У бабушки в комнате ходят часы…»

У бабушки в комнате ходят часы,
А радио вечно молчит,
Как будто квартиру кладут на весы,
От всех проводов отключив.
За окнами сохнет коллекция крыш,
Им крылья присыпал снежок.
Откроешь балконную дверь и следишь,
Как снег совершает прыжок.
Над крышами небо, над небом страна,
Где водится счастье моё.
Там бабушка дома, и скоро весна,
И радио громко поёт.

«В детстве казалось: ответы найдутся…»

В детстве казалось: ответы найдутся,
Стоит назавтра взрослым проснуться.
Взрослым и взрослым встаю поутру —
Те же вопросы скрипят на ветру.

1988–1990

«Каждая крыша пытается небо поймать…»

Каждая крыша пытается небо поймать.
Трубами, разными архитектуры виньетками.
Даже антенна, что тоже нетрудно понять,
Плюш этот синий цепляет колючими ветками.
Не говоря о деревьях, что будут весной
Всё одеяло небес на себя перетягивать,
И в заскорузлом дворе, и в чащобе лесной
Трогать шершавую глубь, и от этого вздрагивать.

«в райском саду…»

в райском саду
только райские песни звучат по райскому радио
райские дворники крыльями машут а мётлы пропеллеры
всё это вижу сквозь щели забора небесного цвета
и тоже встаю в эту очередь в кассу на вход и все аттракционы
знаю нелёгкая ждёт на ветру центрифуга
сдует и кожу и мясо
и косточки сложит по горсткам согласно их роли
душу потом поведут на большие качели
дух мой захватит
и в результате целого ряда реакций
и фильтрации в мути кривых и лазури зеркал прямострунных
станет он лучиком света
что точит фанеру на даче в предбаннике малом
милая плачет уходишь пора отвечаю
друг недоволен ты мог ещё многое сделать
что ж говорю
извините что был так как был и что не был как не был
и щурясь фотографу
в кассовое светящееся окошко
протягиваю бесплатную руку

Провинция

Д. Климову

Из деревянного окна
Торчит хозяйки половина,
Спина её старшо́го сына,
В отцветших розочках стена.
И если ты шагнёшь во двор,
Пружиной сорванного лая
В тебя плеснёт собака злая,
Здесь скрученная с давних пор.
Понять: в чём дело? кто такой? —
Покинет комнату мужчина,
За ним хозяйки половина,
И вот висит квадрат пустой.
Лишь светится стена как фон
Событий, происшедших с теми,
Кто был живой в другое время,
Но в рамках этих же окон.

1990–1995

«От Чехова осталось…»

От Чехова осталось
Известное пенсне.
Оно живёт в музее,
А Чехов – в вечном сне.
Но будто бы меж ними
В стене проходит нить —
И ни чихнуть от пыли,
Ни слово проронить.

«Если к Волге спуститься, колёс не щадя, ни педалей…»

Маме

Если к Волге спуститься, колёс не щадя, ни педалей,
То стоит монастырь, а в воде его карточный брат.
Целый фотоальбом мне на память предложенных далей
Без эффектов вставных, лишь коровы немного пестрят.
Если в воду зайти, как соборы заходят, по пояс,
Если на спину лечь хорошо обозримым крестом,
Может, Бог пронесёт: будет подан назначенный поезд
И отправлен ни с чем, погоняемый дыма хлыстом.

«Здесь бабушка когда-то…»

Здесь бабушка когда-то
Забыла свою тень.
С тех пор она на лавке
Нетронута лежит.
А новенькие дети,
Скафандрами скрипя,
В песке перебирают
Руины наших дней.

«в детском саду…»

в детском саду
орудия пыток
скрипят на виду
да снега избыток
в детском саду
где крутится белка
да вьётся по льду
побелка
в детском саду
пюре как приманка
да снежная манка
в детском саду
годы без счёта
маму с работы
жду

«А Вена – город небольшой, но разный…»

А Вена – город небольшой, но разный.
Об этом смею сообщить вам почтой,
А то у вас опять зима в разгаре,
Разъезды замело, столбы повисли.
У нас же, как всегда, к услугам лето.
В садах цветы и пахнут, как живые,
И с неба не вода течёт – музы́ка.
А если где и дождик заведётся,
То из стекла богемского. Вчера,
Идя на почту, дерево сухое
Через забор протягивает руки
И на своём лопочет… Обозналось.
Я не один: со мной моя семья,
Поэты оккупировали полку,
Где пыль всегда нетронута, свежа.
С комедиями видеокассеты:
Лишь захотел – «Брильянтова рука»,
А надоело – на ж тебе мультфильмы,
И волк бежит и падает, наказан,
И зайца куцехвостый херувим…
И так-то нахохочешься – хоть плачь!
Но слава тебе, Господи, что тело
Под вечер по инерции плывёт
Сначала в душ, потом в постель, зевая,
И если что не досказал, то сплю.

Из книги «Три берега»

1995–1999

«От станции метро Бауманская…»

От станции метро Бауманская
Мимо Елоховского собора
В сторону городской Библиотеки имени Пушкина
Среди прочих прохожих
Незаметно прошла и ты
Моя юность

«Сквозь кружево веток виднеется дол…»

Сквозь кружево веток виднеется дол,
А дальше – гора за горою.
И мир этот вешний, куда я пришёл,
Мне нравится очень, не скрою.
Хотя говорят, что придётся уйти,
Собрав никудышные шмотки,
И долгое время болтаться в пути
В глубокой безвёсельной лодке.
Потом, приподнявшись, увидеть врата
Высокого Божьего сада.
И что здесь сквозь ветки видна красота,
Не вспомнится там. И не надо.

«Земля едина: Пушкин жил…»

Земля едина: Пушкин жил
В России, в это время Гретхен
Спускалась с Альп с букетом эдельвейсов,
И аромат её цветастых юбок
Поэту голову вскружил.
Напротив, в Болдине, согласно наблюденьям,
Случалось так: не то полощут бабы
В реке бельё, не то в прорехе груди,
А Гёте уж и так в гранитном кресле
Изъёрзался и этак. О, майн Готт!
И рад бы встать, да вот беда – лет двести
Как не встаёт. А чин имел немалый,
И Фауста, питая возбужденье,
К интиму с Маргаритой вынуждал.

«Опять зазеленело…»

Опять зазеленело,
Заголубело вновь,
И в сердце то и дело
Включается любовь.
К зверям, друзьям и детям,
Да мало ли к кому!
Возьмём любовь, посветим
Фонариком во тьму.

«В райском саду…»

В райском саду
На скамейке присесть у фонтана прислушаться бьётся
Всё-таки сердце от быстрой по саду ходьбы
Стало быть плоть
Не совсем уж с душой расстаётся
Но как жена декабриста повсюду с тобой остаётся
Поздно понявшим бесплодность декабрьской борьбы

«Ходят ходики по стене…»

Ходят ходики по стене.
Я на отмели на спине.
Ход событий нетороплив.
Половина пути. Отлив…

«Но висит посреди всего…»

Но висит посреди всего
Это озеро полубреда
Где когда-то без ничего
С лебедями плескалась Леда

«Ни дождя, ни солнца…»

Лилии К.

Ни дождя, ни солнца —
День себе как день.
Так хотя бы фартук
Праздничный надень
И нажарь картошки
В пику суете
На неопалимой
Газовой плите.

Из книги «Воздушные шары»

1999–2003

«Шуберт писал удивительно просто…»

Шуберт писал удивительно просто,
Сей толстячок невысокого роста,
Сей сладкоежка в очковой оправе
Пишет и пишет и толком не правит.
Выглянет в форточку – день или что там?
Катит ли почта к тяжёлым воротам,
Или плеснёт, в вышине проплывая,
Горных форелей хрустальная стая?
Пишет и пишет и толком не знает,
Что, не спеша расширяясь, сквозная
Рана его облегчает доставку
Звёздных материй в суконную лавку.

«Листва осыпается с грабов и буков…»

Листва осыпается с грабов и буков —
Таков европейский набор
Листвы, а из целой коллекции звуков
Лишь гвоздь забивают в забор.
Оно и понятно – ведь осень безмолвна,
Какие уж тут соловьи.
Лишь грач по традиции чистит любовно
Концертные перья свои.

«Облик жасмина…»

Облик жасмина
Белый, как боль.
Детство на даче
Вспомнилось, что ль?
Белое платье,
Бабочкой бант —
Я и поныне
Первый дискант.

«Жизнь прожить…»

Жизнь прожить —
Полутёмным пройти коридором
От прихожей до кухни где вечно не выключен свет
Подышать
На окно за которым
Панорама двора поистлела за давностью лет
Завернуться
Поглубже зарыться
В тень халата в углу что от деда досталась родне
И уплыть
Погоняя худое корытце
В русло улицы той что всю жизнь вдоль решётки двора протекала в окне

«Вот и осень голубая…»

Вот и осень голубая.
По оврагам, по долинам,
Параллельно вышибая
Клин какой-то журавлиным
Лёгким клином, гонит листья.
Или это поступь лисья?
Шелестит, цыплят считая,
Осень рыже-золотая.

Конец сезона

Под солнца лучами дымятся коровы и крыши,
Трава ж пожелтела, закону земному покорна.
От птиц улетевших на севере сделалось тише.
Созревшие пали плоды, похоронены зёрна.

* * *

Почти что у каждого дома виднеются куры.
В холодных подвалах вино заколочено в бочках.
Деревья в лесу полуголые прячут фигуры,
Но много ль расскажешь в случайно набросанных строчках?

* * *

Дороги спешат разбежаться налево, направо,
Куда-то вперёд, лишь назад их никто не пускает.
И сыро кругом, и от листьев кружащихся ржаво, —
Ужель прорвало? Нет, но где-то река протекает.

* * *

Холодной водой уносимый всерьёз и надолго,
Осенний робеет пейзаж, и от этого тряска.
Земля, отдыхая, дымится, сознанием долга
Исполненного наполняясь, и чавкает вязко.

«Всё чаще памяти кого-нибудь стихи…»

Виктору Кучеренко

Всё чаще памяти кого-нибудь стихи
Я сочиняю на досуге.
Куда летите вы, медлительно-легки,
Мои друзья или подруги?
Воздушные шары влекомых ветром душ,
В прозрачные цветные оболочки
Одетые, вот исчезают уж,
Сперва проставив в небе точки.
Мы ж, упустившие воздушные шары,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.