# Чикагская школа социологии. Сборник переводов. Том 1

Владимир Геннадьевич Николаев

В сборник включены статьи и фрагменты классических работ Р.Э. Парка, У.А. Томаса, Э.У. Бёрджесса, Р. Маккензи, Э. Фэриса, Л. Вирта, Э.Ч. Хьюза и других представителей Чикагской школы социологии. Второе издание значительно расширено по сравнению с предыдущим. Часть переводов публикуются в новой редакции, некоторые тексты переведены на русский язык впервые.

В первый том включены работы теоретико-методологического характера.

Для социологов, философов, психологов, преподавателей вузов, аспирантов и студентов.

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

# Чикагская школа социологии. (сборник переводов). Второе, расширенное издание. Том 1

© ИНИОН РАН, 2023

* * *

## Предисловие ко второму, расширенному изданию

Первое издание этой книги вышло в свет почти десять лет назад и, насколько можно судить, было встречено с интересом. Опыт чикагской социологии столетней давности до сих пор не оставляет нас равнодушными и резонирует с чем-то важным в структуре современной социологической души.

Когда возникла идея переиздания этого сборника, с самого начала было ясно, что простого стереотипного его переиздания будет недостаточно. Работа по осмыслению и переосмыслению чикагского социологического наследия в российской и мировой социологии продолжается; выходят в свет новые статьи, монографии, сборники, исследуются архивные материалы; знание о Чикагской школе пребывает в состоянии постоянной реконструкции. Кроме того, продолжалась работа по переводу значимых текстов чикагцев на русский язык, и за прошедшие годы накопилось немало новых публикаций, разбросанных по разным журналам. Мы сочли, что будет резонным переиздать сборник так, чтобы он был соразмерен нынешнему уровню осмысления социологии Чикагской школы и накопленным на данный момент ресурсам. В итоге объем сборника вырос примерно вдвое, и он стал двухтомным.

Хотя структура книги, как она первоначально сложилась (предисловия к разделам, краткие аннотации, справочная информация и библиографические пояснения к каждому из публикуемых текстов), была сохранена, сам дух книги при этом несколько изменился. Если первое издание было сфокусировано на представлении идентичности Чикагской школы и ее внутреннего единства (пусть даже и хрупкого), то содержание настоящего издания подчеркивает уже не столько единство этой школы, сколько ее внутреннее разнообразие, множественность заключенных в ней возможностей. Кроме того, часть текстов представляют не столько Чикагскую школу как таковую (если понимать под ней ограниченное во времени образование), сколько ее ближайшую периферию – ближайшее прошлое, на фоне которого она выросла (ранние работы У.А. Томаса и Э.У. Бёрджесса), сторонние развития (статья Э.С. Богардуса), дальнейшие ее трансформации (поздние работы Р.Д. Маккензи, Э. Фэриса и Э.Ч. Хьюза). В этой более развернутой оптике Чикагская школа выглядит уже не столь монолитно и стационарно, зато становится видна – по крайней мере, через развертывание некоторых общих тем, проблем и понятий – как социология живая, постоянно обновляющаяся и трансформирующаяся во множестве направлений, какой она, собственно, и была.

Все переводы, добавленные в это издание, были еще раз сверены и, в меру необходимости, отредактированы, некоторые – весьма существенно. Все данные о соотношении переводов, включенных в этот сборник, с ранними их версиями приводятся в аннотациях, предваряющих каждый из текстов. Два перевода новые и нигде ранее не публиковались.

Вступительная статья к сборнику в библиографической ее части (но только в ней), конечно, за прошедшее десятилетие несколько устарела. тем не менее решено было оставить ее в том виде, в каком она была в первом издании, как своего рода исторический артефакт[1].

В заключение я хотел бы поблагодарить всех, кто так или иначе причастен к появлению этого нового издания, прежде всего Дмитрия Валерьевича Ефременко, без чьей поддержки и вдохновляющего воздействия я бы не взялся за эту работу, и Юрия Михайловича Резника, главного редактора журнала «Личность. Культура. Общество», неизменно поддерживавшего меня в публикации переводов старой социологической классики, некоторые из которых вошли в эту книгу. Я хотел бы также выразить благодарность всем коллегам и студентам, которые многие годы поддерживали добрым словом мою переводческую работу.


В.Г. Николаев

## В.Г. Николаев[2]. Золотой век чикагской социологии

Эта книга продолжает серию публикаций, представляющих основные достижения чикагской социологии[3]. Наследие Чикагской школы значимо не только содержащимися в нем вкладами в социологическую теорию, которые неплохо освещены в критической литературе[4], но и огромным и не вполне оцененным опытом эмпирических исследований, привлекающим с конца ХХ в. внимание ряда американских и европейских авторов[5], но до сих пор плохо известным у нас. В книге представлен преимущественно этот опыт.

С золотого века чикагской социологии, охватывающего период с середины 1910-х до середины 1930-х годов, начинается в известном смысле современная американская социология и, поскольку облик социологии после Первой мировой войны определялся прежде всего тем, что происходило на американской сцене, современная социология как таковая.

Ни перед Р. Парком, ни перед его коллегами по факультету социологии и антропологии Чикагского университета[6] не стояла задача создать какую-то особую школу. Они развивали социологию как таковую, понимая, что она должна стать эмпирической наукой, соответствующей критериям научности, как они тогда понимались. В начале ХХ в. ни в Америке, ни в Европе таковой не было. С одной стороны, сложилась традиция проблемно-ориентированных любительских социальных обследований, не ставящих собственно научных задач и не вписанных в какие-либо теоретические перспективы (в Чикаго она была представлена, например, обследованиями сотрудниц Халл-Хауса[7]). С другой стороны, были многочисленные теории спекулятивного характера, не соотнесенные с эмпирическими исследованиями. Эти две линии развития существовали совершенно независимо друг от друга, и их нужно было как-то соединить. Различные теоретические позиции, существовавшие параллельно и обособленно, нужно было как-то соотнести; идеи полипарадигмальности и теоретического плюрализма были чуждыми этой эпохе. Сборку единой науки из разрозненных эмпирических и теоретических компонентов мы и находим в работе тогдашних чикагских социологов.

Нередко эта сборка характеризуется как «эклектическая». Но подобная оценка вряд ли справедлива. Отчасти она является проекцией в прошлое тех политических размежеваний и конфликтов между «школами», «подходами», «парадигмами» и «направлениями», которые возникли уже после чикагцев и не были фоном для их научной работы. Более того, чикагская социология во многих отношениях предвосхищает лучшие поздние теоретические синтезы, образцовым примером которых служит теория Т. Парсонса. В чикагской социологии, при всей ее пестроте, мы находим высокую степень внутренней связности и согласованности в базовых принципах, придающую вписанным в эту традицию текстам особую, уникальную окраску и позволяющую читать их как части общего интеллектуального предприятия.

Своей уникальной композицией чикагская социология 1920–1930-х годов обязана прежде всего Р.Э. Парку, ее признанному интеллектуальному лидеру. Но не только ему. Идеи Парка развивались в тесной связке с проводимыми в эти годы исследованиями, и многие элементы общей теоретической рамки более детально и основательно прописаны не в его трудах, а в трудах его сподвижников. Сама эта рамка развивалась постепенно, по ходу дела, в ответ на проблемы и вызовы, возникавшие в процессе проведения исследований. Многие идеи возникали и прорабатывались в ходе дискуссий на университетских занятиях, очень непохожих (судя по воспоминаниям тех, кто в них участвовал) на учебные занятия, какими мы их знаем сегодня.

Общая теоретическая рамка, рассеянная по разным текстам Р.Э. Парка, Э.У. Бёрджесса, Л. Вирта и многих других авторов и придающая чикагской социологической традиции внутреннюю связность, может быть в общем виде охарактеризована как многомерная[8]. Она опирается на достаточно отчетливо сформулированные допущения относительно природы человека, социального порядка, человеческого поведения / действия и социального взаимодействия. В соответствии с ними любое коллективное образование рассматривается как упорядоченное на нескольких уровнях: экологическом (и демографическом), экономическом, политическом, культурном, социально-психологическом. Каждый из этих порядков мыслился как предмет отдельной дисциплины, но целостное видение социального процесса предполагало соотнесение знаний, получаемых с разных дисциплинарных точек зрения; такое соотнесение было задачей социологии как общей науки. Социология как специальная наука у чикагцев образовалась из суммы перспектив, не «занятых» утвердившимися академическими дисциплинами. В ее состав вошли человеческая экология, изучающая экологический порядок (позже из нее выделилась как отдельная дисциплина демография), социальная психология, изучающая культурные и социально-психологические факты (позже она превратилась в символический интеракционизм), а также «социальная организация», сфокусированная на всестороннем синтетическом изучении различных институтов. Эти три науки стали специализациями на факультете социологии Чикагского университета, развивающимися каждая в своем русле. Соответственно, в рамках чикагской традиции сформировались и развивались несколько типов исследований, изначально связанных друг с другом общей теоретической рамкой, но позже разделившихся: экологические (включая демографические) исследования, интеракционистские социально-психологические исследования (имевшие в 1920-е годы во многом антропологический характер) и целый ряд близких по духу комплексных исследований различных групп и институтов (занятий и профессий, семьи, шаек, досуговых учреждений, расовых и этнических гетто, организованной преступности, выборов, газет и т. д.).

Социология мыслилась чикагцами как эмпирическая наука (настолько, что специальное занятие разработкой теории и методологии рассматривалось как бесплодное дело, не заслуживающее траты времени и сил). Превращение социологии в эмпирическую науку было смоделировано Парком по образцу психологии, которая в XIX в. стала в полном смысле слова наукой благодаря утверждению в ней экспериментального метода и появлению лаборатории. В случае социологии своего рода лабораторией был признан город; проведение собственно экспериментов, однако, не требовалось, поскольку совместное существование людей само по себе виделось как эксперимент[9].

Так эмпирическая социология стала у чикагцев городской социологией. Программа эмпирических исследований была предложена Р.Э. Парком в его ранней большой статье «Город: предложения по изучению человеческого поведения в городской среде» (1915)[10]. Корни многих знаменитых чикагских исследований 1920–1930-х годов обнаруживаются в тех или иных разделах этой работы. Большинство исследований проводилось в Чикаго как образцовом крупном современном американском городе, часть исследований – в других городах и даже не только в городах[11].

Поскольку быстроразвивающийся крупный современный город был не просто площадкой для проведения исследований, но и мыслился как арена, на которой развертываются все основные социальные процессы, в том числе специфически современные, и на которой все больше раскрывает и выражает себя человеческая природа, то городские исследования чикагцев всегда были в той или иной мере исследованиями общества как такового, современности и модернизации как таковых, человеческой природы как таковой[12]. В лучших их образцах ясно и недвусмысленно присутствовали эти акценты.

Эмпирические исследования чикагцев были ориентированы на тесную связь с практикой и были проблемно-сфокусированными. Так, исследования естественных ареалов, сообществ и соседств стали фундаментом для нового районирования Чикаго (во многом сохранившегося по сей день). Целый ряд исследований проводился в тесной связке с работой всевозможных комиссий (по расовым отношениям, по трудовым отношениям, по работе с детьми и подростками-правонарушителями и т. д.). Предполагалось, что социология не только может, но и должна приносить реальную и ощутимую пользу людям – как конкретную, так и, в более широком смысле, просветительскую.

Тематически это были очень разнообразные исследования. В них была широко представлена собственно городская тематика: внутренняя структура города, городские сообщества, многообразие городских культурных миров и образов жизни. Сюда можно отнести исследования города как мозаики миров (Х.У. Зорбо, «Золотой берег и трущобы», 1929[13]), еврейского гетто и прочих видов гетто (Л. Вирт, «Гетто», 1928[14]), негритянских сообществ (Ч. Джонсон, «Негр в Чикаго», 1922[15]), общины хлыстов (П. Янг, «Пилигримы Русского городка», 1932[16]) и т. д. Интенсивно исследовались всевозможные городские институты: городская семья (Э.Р. Маурер, «Семейная дезорганизация», 1927[17]; Э.Ф. Фрейзер, «Негритянская семья в Чикаго», 1931[18]; работы Э.У. Бёрджесса, Л. Котрелла и др. о семье и браке[19]), занятия и профессии (Ф.Р. Донован, «Продавщица», 1929[20]; Э.Ч. Хьюз, «Рост института: Чикагское агентство недвижимости», 1979 [1928][21]), газеты (Х.М. Хьюз, «Новость и интересная история», 1940[22]; Р.Э. Парк, «Иммигрантская пресса и ее контроль», 1922[23]) и кино (исследования влияния кино на разные аспекты поведения горожан, 1930-е годы[24]), гостиницы (Н.С. Хейнер, «Гостиничная жизнь», 1936[25]), танцевальные залы (П.Г. Кресси, «Таксидэнс-холл», 1932[26]) и др. Многочисленные работы были посвящены расовым отношениям, меньшинствам и национализму (Ч. Джонсон, Э.Ф. Фрейзер, Л. Вирт, Р.Э. Парк, Э.Б. Рейтер, Э.В. Стоунквист). В исследованиях чикагцев была обильно представлена криминологическая проблематика. Сюда относятся исследования преступности и молодежной делинквентности (К. Шоу и др., «Ареалы делинквентности», 1929[27]; К. Шоу, «Обирающий пьяных: история делинквентного подростка, рассказанная им самим», 1930[28]; К. Шоу, «Естественная история делинквентной карьеры», 1931[29]; К. Шоу и др., «Братья по преступлению», 1938[30]), шаек (Ф.М. Трэшер, «Шайка», 1927[31]), проституции (У. Реклесс, «Порок в Чикаго, 1933[32]), организованной преступности (Дж. Ландеско, «Организованная преступность в Чикаго», 1929[33]). Работа Р. Кэван «Самоубийство» (1928)[34] около двух десятилетий считалась образцовым социологическим исследованием суицида и даже затмила по значимости классическую работу Э. Дюркгейма. Немалое значение имели и чикагские исследования различных форм коллективного и массового поведения, таких как публики и толпы (Р.Э. Парк, «Толпа и публика», 1972 [1904][35]), шайки (Ф.М. Трэшер[36]), профсоюзное движение и забастовки (Э.Т. Хиллер, «Забастовка», 1928[37]), расовые бунты (Ч. Джонсон, «Негр в Чикаго», 1922[38]) и революции (Л. Эдвардс, «Естественная история революции», 1927[39]). Наконец, важное место в научном наследии чикагцев занимают исследования современной / городской личности (Э.У. Бёрджесс и др., «Личность и социальная группа», 1929[40]; Н. Андерсон, «Хобо», 1923[41]; Э.В. Стоунквист, «Маргинальный человек», 1937[42]).

Многие из этих исследований до сих пор привлекают внимание своей оригинальностью и плодотворностью, а заключенный в них опыт служит предметом критического изучения и переосмысления. Некоторые развитые в них концепции и подходы и сегодня сохраняют свою жизнеспособность (как, например, концепция новости или концепция маргинального человека).

Особое внимание сегодня привлекает методология этих исследований. Одна из проблем в данном случае состоит в том, что в чикагской традиции методология (также как и теория) не была предметом специального интереса. Многообразие методов и процедур сбора данных определялось не какими-то эксплицитными правилами, а скорее общими представлениями об изучаемом предмете, исследовательскими нуждами и попросту обстоятельствами. Была задача в чем-то разобраться, и для достижения этой цели использовались все доступные способы.

Отчасти это многообразие методов досталось чикагцам в наследство от традиции социальных обследований. В зачаточном виде почти все эти методы, от статистики и анкетного опроса до городской этнографии, можно найти в этой традиции (у Ч. Бута, в чикагских обследованиях Халл-Хауса, в Питтсбургском обследовании и т. д.). Однако в социологии Чикагской школы все они получают более дисциплинированное и находчивое применение.

Чикагские социологи пользовались в своих исследованиях разного рода статистикой, собираемой как Бюро переписи населения, так и социальными службами, полицией, государственными, муниципальными, общественными организациями. Для того, чтобы можно было проводить более обоснованные и надежные сравнения разных районов города, по их инициативе в Чикаго были введены более мелкие переписные участки. Широко практиковался и самостоятельный сбор статистических данных, когда готовые статистические сводки отсутствовали (как, например, статистика гостиничного населения у Хейнера или статистика посещаемости городского центра в разные времена суток). В 1920-е годы методы статистического анализа данных практически не применялись, но уже во второй половине 1930-х – при активнейшем участии Э.У. Бёрджесса и У. Огборна – получили применение факторный анализ, корреляционный анализ и т. п. (например, в исследованиях эффективности условно-досрочного освобождения заключенных).

Разновидностью статистического метода, отличительной для чикагской традиции, стала картография. Известно, что в эти годы без карт невозможно было защитить ни одну диссертацию. Картографирование в исследованиях городов применялось и раньше (еще со времен Ч. Бута), но никогда прежде не было такого тематического разнообразия карт. На карты разных видов (точечные, штриховые и т. д.) наносилось буквально все: демографические данные, преступность, подростковые правонарушения, шайки, самоубийства, притоны, цены на землю, разные виды танцевальных заведений, кинотеатры и т. д. Помимо наглядного представления статистических данных по районам карты служили основой для дальнейших углубленных исследований: они визуализировали территориальное (экологическое) распределение изучаемых феноменов и проблем и позволяли выявить места их высокой концентрации для последующего качественного исследования их in situ. Предполагалось, что условия, благоприятные для этих феноменов и проблем, присутствуют в этих районах в наиболее выраженном виде. Так, исследование мира шаек проводилось в местах сосредоточения шаек (Ф.М. Трэшер[43]); исследование социальных факторов самоубийства проводилось в районе с самым высоким уровнем самоубийств (Р. Кэван[44]); глубинному изучению факторов подростковой делинквентности и роста преступных карьер предшествовало изучение территориального распределения правонарушений и выявление «ареалов делинквентности» (К. Шоу и др.[45]); для исследования своеобразия современной городской личности выбирались места, в которых были сильнее всего выражены характеристики современного крупного города, например гостиницы (Н.С. Хейнер[46]).

Образцовые чикагские исследования чаще всего строились по такой модели: сначала проводилось экологическое исследование распределения изучаемого явления, в котором выделялись места его концентрации, а далее следовало исследование «на месте», в котором решались задачи понимания и объяснения. Решение последних предполагало непосредственное знакомство с изучаемым фрагментом социальной реальности. Известно наставление Р.Э. Парка: «Вам говорили идти и порыться в библиотеке, накапливая тем самым кучу заметок и вбирая слой глубоко въевшейся книжной пыли. Вам говорили выбирать проблемы там, где вы сможете найти заплесневелые штабеля рутинных записей, базирующихся на тривиальных формах, подготовленных усталыми бюрократами и заполненных смущенными претендентами на помощь, придирчивыми благодетелями или равнодушными клерками. Это называется “запачкать ваши руки в реальном исследовании”. Те, кто вам это советует, люди мудрые и почтенные; резоны, которые они приводят, очень ценны. Но нужна еще одна вещь: непосредственное наблюдение. Пойдите и посидите в холлах роскошных гостиниц и на порогах ночлежек; посидите на диванах Золотого берега и на кроватях в трущобах; посидите в Концертном зале и на представлении бурлеска в “Стар энд Гартер”. Короче говоря, джентльмены, идите и запачкайте ваши штаны реальным исследованием»[47].

Парк и сам практиковал и прививал своим ученикам ознакомительные социологические прогулки по городу. Описание одной из таких прогулок (из центра Чикаго в трущобы и другие районы Ближнего Норт-Сайда) можно найти в первой главе книги Х.У. Зорбо «Золотой берег и трущобы»[48].

Использовались чикагскими исследователями и более систематические виды этнографического наблюдения, невключенного и включенного. Так, Ф.М. Трэшер, изучая чикагские подростковые шайки, поселился неподалеку от мест их высокой концентрации, чтобы наблюдать их в естественной среде (на улице)[49]. Н. Андерсон, исследуя странствующих рабочих (хобо), регулярно бывал в районе, в котором они временно селились, с тем чтобы наблюдать их повседневную жизнь; это позволяло ему по случаю вступать с ними в беседы на улице, в кафе, на лавочках в парке, и эти свободные беседы (интервью) дали важный материал для его книги «Хобо»[50]. Х.У. Зорбо несколько месяцев снимал жилье в Ближнем Норт-Сайде, чтобы наблюдать жизнь изучаемых им районов города изнутри[51]. П.Г. Кресси в целях изучения внутреннего мира таксидэнс-холлов стал завсегдатаем подобных заведений, что позволило ему не только напрямую прочувствовать их атмосферу, но и собрать нужную информацию через разговоры с танцовщицами, клиентами и хозяевами этих заведений[52]. В отдельных исследованиях (правда, редко) использовалась также визуальная этнография. Так, Трэшер собрал коллекцию фотографий шаек, и некоторые из них были включены в его монографию[53].

Наблюдения у чикагцев были практически неотделимы от интервью. Судя по всему, интервью протекали свободно и без заранее подготовленных списков вопросов. Как они проводились и документировались – неизвестно, но в публикациях чикагцев присутствуют многочисленные выдержки из них.

Начиная с новаторского исследования У.А. Томаса и Ф. Знанецкого «Польский крестьянин в Европе и Америке»[54], чикагцами широко применялся анализ личных документов. Это были очень разные документы. Например, в основу исследования самоубийства у Р. Кэван были положены два дневника девушек-самоубийц (хотя использовались и другие материалы)[55]. Широко использовались биографии и автобиографии; иногда они собирались через интервью, иногда – писались людьми на заказ. На автобиографических материалах и сопоставлении их с другими данными построены, например, книги К. Шоу «Обирающий пьяных»[56] и «Братья по преступлению»[57]. Много таких материалов мы находим и в других работах чикагцев, хотя там они играют вспомогательную роль (образцовый пример – автобиографический нарратив «приютской девушки» в книге Зорбо «Золотой берег и трущобы»[58]). К категории биографических материалов причислялись и газетные истории, особенно в жанре исповедей и «криков души».

Не менее важную роль во многих исследованиях играли документы самых разных организаций (полиции, судов, благотворительных организаций и душеспасительных миссий, всевозможных комиссий и т. п.), публикации в прессе и газетные архивы. Например, внимательное изучение подшивок и архивов чикагских газет за 25-летний период позволило Дж. Ландеско, когда он исследовал историю чикагской организованной преступности, обнаружить несколько важных имен, не фигурирующих в полицейских картотеках в силу тесных связей полиции с преступным миром[59].

Если взять для сравнения нынешнее состояние социологии, то и здесь мы находим многообразие применяемых методов в связи с решением разных познавательных задач. Но в случае чикагской социологии они были вписаны в целостную и понятную теоретическую рамку, и сделано это было очень изобретательно и элегантно. Этим во многом и определяется ценность золотого века Чикагской школы сегодня.

## Том 1: Теория и метод социологии

Хотя для чикагской традиции, построенной на принципах прагматизма, характерны теснейшее переплетение теории, методологии и исследования и вытекающее отсюда равнодушие к чистому теоретизированию, мы можем найти у ее представителей немало текстов, имеющих рамочный характер, в которых представлены различные компоненты их теоретических схем, а также содержательные обобщения. Теория и метод в этих текстах почти не разделены, поскольку такие компоненты теории, как понятия, модели и т. д., имеют с прагматистской точки зрения сугубо инструментальный характер и, соответственно, могут быть в равной степени истолкованы как компоненты метода. Вниманию читателя предлагается несколько таких текстов.

Эта подборка не претендует на репрезентативность. В нее не входят многие тексты, которые имели бы приоритетное право сюда попасть, но уже опубликованы в других изданиях этой книжной серии (имеются в виду прежде всего сборники работ Р.Э. Парка и Л. Вирта). Не включен сюда также и Г. Блумер, занимающий отдельное место в социологии и тоже достаточно хорошо представленный в имеющихся переводах. Вместе с тем эта подборка дает общее представление о разных линиях теоретического развития, которые во времена Парка были частью единой системы координат, но впоследствии разделились и развивались уже независимо друг от друга.

Небольшая совместная статья Р.Э. Парка и У.А. Томаса – важный документ их недолгого тесного сотрудничества, во многом задавшего общие очертания социологии Чикагской школы.

Статья Томаса о первично-групповых нормах объемно представляет его ви́дение социологии на момент вынужденного ухода из Чикагского университета; взгляды и концепции Томаса оказывали большое влияние на чикагских социологов на заре формирования Чикагской школы и продолжали оказывать после, в пору ее становления и развития.

Заключительная глава из книги «Функция социализации в социальной эволюции» отражает общий дух чикагской социологии до формирования Чикагской школы и ярко показывает раннего Э.У. Бёрджесса, сыгравшего в развитии этой школы большую и важную роль. Две другие работы Бёрджесса, представленные в подборке, стали классикой: в одной разрабатывается его знаменитая экологическая модель роста города, в другой – интеракционистская модель изучения семьи.

Статья Э.С. Богардуса иллюстрирует одну из важных (хотя и не самых известных) линий развития, встроенных в чикагскую социологию, – перевод понятий (в данном случае парковского понятия социальной дистанции) из эвристической и интуитивной формы в количественно измеримую.

В статьях Р.Д. Маккензи мы обнаруживаем в чистом виде экологический подход к изучению социальных феноменов, впоследствии превратившийся в отдельную социальную науку (человеческую экологию), а позже, у Э. Хоули, в самостоятельную социологическую парадигму. В нашей подборке представлены три статьи Маккензи, являющиеся, пожалуй, наиболее значимыми среди всего им написанного.

Работы Э. Фэриса представляют в сравнительно чистом виде социально-психологическую составляющую чикагской социологии, тесно связанную с идеями Дж. Г. Мида и реализовавшуюся позже в качестве самостоятельной парадигмы в символическом интеракционизме Г. Блумера. Эти статьи, при кажущейся порой их простоте, затрагивают целый ряд фундаментальных вопросов и содержат оригинальные и до сих пор интересные разработки целого ряда важных понятий, таких как «акт» («действие»), «установка», «первичная группа» и т. д.

В работах Э.Ч. Хьюза мы можем найти продолжение и развитие той многомерной социологии, за которую ратовал Р.Э. Парк. Его подход к изучению институтов заключает в себе оригинальное соединение экологической, антропологической и социально-психологической перспектив и в наибольшей степени сохраняет интегративную интенцию, которая характеризовала чикагскую традицию в пору ее раннего расцвета. В предложенную подборку включены несколько ключевых текстов Хьюза об институтах, а также работы, в которых раскрывается связь институтов с индивидуальными биографиями, карьерами и человеческими Я.

В подборках статей Маккензи, Фэриса и Хьюза представлены, таким образом, три кита, на которых держалось уникальное своеобразие Чикагской школы: человеческая экология, социальная психология и эмпирически фундированное многомерное изучение институтов (или «социальной организации»).

### Эрнест Уотсон Бёрджесс. Функция социализации в социальной эволюции (заключение)

Книга «Функция социализации в социальной эволюции» (1916) – это опубликованная докторская диссертация Э.У. Бёрджесса, ближайшего сподвижника Р.Э. Парка по Чикагской школе. По тексту этой книги можно увидеть, что представлял собой Бёрджесс как социолог (в первую очередь теоретик) на момент знакомства с Парком. Прежде всего, это один из ранних образцов развернутого теоретического осмысления «социализации» (в широком смысле, скорее близком к зиммелевскому «обобществлению», чем к узко понятому процессу формирования личности). При более пристальном рассмотрении, однако, оказывается, что Бёрджесс ставит и решает в книге ряд вопросов фундаментального характера – о роли нормативного порядка в человеческой эволюции и, в частности, в современном обществе, о совмещении нормативного порядка с индивидуализмом и инновациями, о соединении детерминизма и свободы воли и т. п.[60] Эта работа наряду с последующими позволяет взглянуть на Бёрджесса как на оригинального и довольно глубокого теоретика. Ниже приводится заключительная глава из книги, в которой содержатся основные выводы и обобщения.


Перевод сделан по источнику: Burgess E.W. Conclusion // Burgess E.W. The function of socialization in social evolution. – Chicago (IL): Univ. of Chicago Press, 1916. – P. 232–237. Впервые был опубликован в журнале: Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 11: Социология: РЖ / ИНИОН РАН. – 2003. – № 3. – С. 153–158. Для настоящего издания он заново сверен и отредактирован.


Социализация – главный фактор человеческого прогресса. Анализ ее характера и значимости был главной задачей этого очерка. Как бы мы ни подчеркивали (а мы должны это делать) влияние географической среды или роль наследственности в определении как характеристик этнических групп, так и индивидуальных различий темперамента и менталитета в пределах групп, все же проблема научного объяснения человеческой эволюции решается при этом лишь частично. Социализация, или соучастие персон в ментальном единстве групповой жизни, является, как мы увидели, действенной детерминантой прогресса. Напротив физической среды мы помещаем среду социальную. Физическая среда дает условия для социальной жизни; социальная среда с ее орудиями мышления и техникой выполняет функцию действенного контроля над средой. В противовес физической наследственности мы подчеркиваем социальную наследственность. Физическая наследственность с ее хромосомами, единичными детерминантами и законами господства и сегрегации определяет физические характеристики и умственные способности человека; социальная наследственность наделяет его социальным капиталом человечности. Но что социальная среда и социальная наследственность, как не аспекты процесса социализации? С каждым шагом в человеческом прогрессе и личностное, и социальное развитие и достижение все меньше и меньше зависят от непосредственного давления географической среды или врожденного физического и умственного оснащения человека и все больше определяются природой и степенью его участия в процессе социализации. Социализация, повторим еще раз, – это центральный процесс в социальной эволюции.

В данный момент нет нужды давать детальный обзор наших данных, свидетельствующих о главенствующей роли социализации в развитии человека. Внутреннее единство нашего тезиса подтверждается динамической ролью, играемой процессом социализации в материальной эволюции, в социальном прогрессе и в личностном развитии. Наш нынешний действенный контроль над природой есть лишь объективное выражение той функциональной организации человеческих разумов, уходящей в глубь веков и охватывающей все континенты, которую мы назвали социализацией. Наш нынешний социальный порядок, пусть во многом несовершенный, наши нравственные кодексы, стандарты поведения и идеалы – социальный организм в самой жесткой его форме и самых пластичных его тенденциях – всего лишь преходящая стадия в социализации. Наконец, степень развития личности, будем ли мы измерять ее техникой контроля над вещами и людьми, эстетической утонченностью и эмоциональной развитостью или ритмом действия и реакции в социальной жизни, тоже являет собой показатель социализации индивида.

Но тогда это исследование роли социализации в социальной эволюции имеет практическое значение. Зависимость открытия и изобретения от социализации ведет нас к отказу от доктрины экономического детерминизма. Географические влияния лишь в общих чертах обусловливают человеческую деятельность и только в крайних случаях ее определяют. Главенствующими силами являются социальная среда, социальная наследственность, социальная организация – одним словом, социализация. Таким образом, вместо экономического детерминизма мы имеем психический и социальный детерминизм.

Говоря о социальном детерминизме, мы подразумеваем нечто большее, чем то, что вкладывал Уорд в свое понятие «социальный телезис». Ибо Уорд, как мы видели[61], думал, что общество может лишь ускорять, но не направлять ход социальной эволюции. Социальный детерминизм есть конструктивная фаза процесса социализации; он обозначает оценку социальных тенденций и вытекающее из нее направление движения общества в сторону высшего человеческого благосостояния. Признание процесса социализации означает, что социальная эволюция в будущем станет не порождением экономики, а скорее продуктом этики. В непонимании этого факта, как показал проф. Эллвуд[62], кроется ошибка Маркса.

Что Маркс, однако, подчеркивал, и притом довольно верно, так это что появление рабочего класса в мире действия должно вылиться в революцию. Его ошибка кроется в слишком грубой концепции социального изменения, а именно в его слепоте к тонким процессам социализации. Он мечтал о достижении социальных целей с помощью насилия, о взятии грядущего социального царства силой. Он недооценил силу ментального прорыва пролетариата в мир мышления, до сих пор действенно оберегаемый от масс. Исследование социального прогресса в Англии, которое мы предприняли, дает истолкование классовой борьбы с точки зрения социализации. Все, что мы нашли, указывает скорее на интеллектуальное, а не на физическое разрешение конфликта. Ибо все социальные порядки, согласно нашему анализу, держатся на реконструкции ментальной установки, требуют такой реконструкции и характеризуются особым типом социализации.

Какое бы основополагающее значение ни имели денежные ценности для реализации человеческих ценностей[63], именно в человеческих ценностях находят воплощение устремления людей. С тех пор, как ушла в прошлое примитивная демократия, человеческая природа при каждом социальном порядке искажалась, подстраиваясь под особые требования эффективности, исходящие от промышленных деятельностей этого порядка. С реализацией демократии в нынешнюю эпоху стало возможно реконструировать наш социальный порядок так, чтобы он больше соответствовал фундаментальным импульсам человеческой природы.

Во всяком случае, во взаимной игре причин и следствий осуществление социализированного порядка неразрывно связано с социализацией личности. Идентификация индивида в мышлении и симпатии с непрерывным развитием человечества будет приумножать тенденции к социальному управлению человеческой эволюцией. В будущем мы можем надеяться достичь социального контроля, сопоставимого с нашим нынешним действенным физическим контролем над природой. Этот контроль над людьми вовсе не завоевывается ценой потери индивидуальной свободы и счастья. На самом деле, как мы считаем, обуздание наших социальных сил придет в наиболее действенной его форме через увеличение свободы и счастья человека. Если здесь и есть парадокс, то ключ к его разрешению спрятан в социализации персоны. Социализация индивида означает, что он сознательно приводит свои цели и устремления в гармонию с продвижением координированного благосостояния всех членов общества. То, что персона – центр инициативы и изобретения, что соперничество с собратьями высвобождает «резервные запасы энергии», означает с точки зрения социализации, что индивид будет признан активным агентом социальной реконструкции. Действуя так, он реализует свое лучшее Я. Его максимально полное участие в запасе знания, в высочайших достижениях игры и искусства, а также в генерализованных и специализированных социальных деятельностях имеет результатом как развитие личности, так и радость и счастье в жизни.

Таким образом, фактор социализации существенно потеснил значимость факторов географической среды и врожденных умственных способностей для материальной эволюции, для социального прогресса и для развития личности. Социализация стала преобладающей силой социальной эволюции. Теперь, когда мы это установили, главная цель нашей работы достигнута.

Но есть еще другая, дополнительная цель, скорее методологическая, чем практическая. Мы предприняли попытку сформулировать содержание термина «социализация». Для прогресса социологического мышления мы сочли желательным разработать связную организацию понятия «социализация».


Беглый обзор социальной и социологической литературы выявляет необходимость такой попытки. В противовес терминам «физическая среда» и «физическая наследственность» желательно иметь определенное единое понятие. С этой целью термин «социализация» здесь и анализировался. «Социальная среда», «социальная наследственность», «образование», «воспитание», «социальный капитал» и множество других выражений, которые сегодня в ходу, – все это аспекты процесса социализации, и все они приобретают более определенное и динамическое значение, если признать эту связь. Старый спор о сравнительном влиянии наследственности и среды на человека теряет свою двусмысленность и невнятность, если ясно определить выпадающую из поля зрения середину, то есть социальные влияния, и признать социализацию решающим фактором.

У социологов часто встречаются указания на процесс социализации с тех пор, как Зиммель ввел в оборот этот термин[64], и вместе с тем по большей части этот процесс так и не получил надлежащего места в социологической системе. Спенсер «проторил путь» своим еще довольно сырым анализом этого процесса, обозначив его механическим термином «сверхорганическая эволюция»[65]. Уорд пошел в неправильном направлении, когда утверждал, что «достижение»[66] – центральный факт человеческой ассоциации. Гиддингс был ближе к истине, но всерьез сузил свое объяснение работы социальных сил, когда в своих ранних работах слишком узко ограничил внимание «сознанием рода»[67]. Смолл, в свою очередь, сосредоточил анализ на основном аспекте человеческой эволюции в своем ясном и доскональном описании понятия «социальный процесс»[68]. Мы можем указать здесь, что если социальный процесс – это форма человеческой ассоциации, то социализация – это ее продукт.

В реальном анализе социализации отдельные социологи также тяготели к переоценке одних аспектов социализации в ущерб другим. Социализация персоны происходит не только с когнитивной стороны (Уорд[69]), не только с аффективной стороны (Росс[70] и Гиддингс[71]) и не только со стороны воления (Уорд[72]), но это всестороннее развитие всех этих аспектов Я в свободном и полном участии персоны в социальной мысли, социальном чувстве и социальном действии.

Этим прояснением основной и дополнительной задач диссертации мы завершаем наше исследование. Надлежащее признание масштабов и места социализации в социальной эволюции должно сыграть свою роль в оживлении социального мышления и в просвещении социального действия.

В заключение мы можем переформулировать наш тезис и аргумент. Социализация персоны состоит в ее всестороннем участии в мышлении, чувствовании и деятельностях группы. Короче говоря, социализация – это «свободное развертывание личности в условиях здорового товарищества»[73]. Общество, рассмотренное в этом аспекте, есть необъятное совместное дело, состоящее в продвижении личностного развития. Не социальная организация является целью социализации; цель и функция социализации – развитие персон. Связь тут даже еще теснее: личность почти целиком заключена в социализации, в этом ментальном взаимодействии персоны и ее группы. Человек приходит к осознанию того, что при достижении своих интересов должен одновременно достигать функциональных связей со всеми другими людьми. В этом достижении правильных связей со своими собратьями, в этой способности встроиться «в бесконечно утонченную и сложную систему кооперации»[74] и состоит развитие личности.

### Эрнест Уотсон Бёрджесс. Рост города: введение в исследовательский проект

Эта статья имела программное значение для городских исследований Чикагской школы. В ней Бёрджесс не только разрабатывает знаменитую модель концентрических зон (позже многократно оспоренную на предмет ее универсальности), но и развивает основополагающие принципы и понятия так называемой «городской экологии» – приложения человеческой экологии к городским исследованиям. Динамическое ви́дение города как развивающегося образования, постоянно пребывающего в процессе нарушения равновесия и его восстановления, дезорганизации и реорганизации, воплощает ключевые особенности прагматистски ориентированной чикагской социологии.


Перевод сделан по источнику: Burgess E.W. The growth of the city: an introduction to a research project // Park R.E., Burgess E.W., McKenzie R.D. The city. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1925. – P. 47–62. Впервые был опубликован в журнале: Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 11, Социология: РЖ / ИНИОН РАН; Центр социал. науч. – информ. исслед.; отд. социологии и социал. психологии. – 2000. – № 4. – С. 122–136. В первом издании он был воспроизведен с незначительными редакторскими изменениями. В настоящем издании текст воспроизводится без изменений по первому изданию.


Выдающимся фактом современного общества является рост больших городов. Нигде необычайные изменения, вызванные в нашей социальной жизни машинной промышленностью, не проявили себя так очевидно, как в городах. В США переход от сельской к городской цивилизации, хотя и начался позже, чем в Европе, происходил если не быстрее и всеохватнее, то уж, во всяком случае, более логично в своих наиболее характерных формах.

Все сугубо городские проявления современной жизни – небоскреб, подземка, универмаг, ежедневная газета и социальная работа – вещи типично американские. Менее бросающиеся в глаза изменения в нашей социальной жизни, те, которые в более грубых их проявлениях именуются «социальными проблемами» – проблемами, которые нас тревожат и выводят из себя, как то развод, делинквентность, социальные волнения, – проявляются острее всего в наших крупнейших американских городах. Глубокие «разрушительные» силы, вызвавшие эти изменения, измеряются ростом и экспансией городов. Об этом нам говорит сравнительная статистика Вебер, Бюхера и других ученых.

Эти статистические исследования, хотя имеют дело главным образом с последствиями городского роста, предельно рельефно обнажили отличительные черты городских популяций, в противовес сельским. Преобладание женщин над мужчинами в городах, в отличие от сельской местности, больший процент молодежи и людей среднего возраста, более высокая доля уроженцев других стран, растущая профессиональная неоднородность возрастают с ростом города и кардинально меняют его социальную структуру. Эти различия в составе населения служат показателями всех изменений, происходящих в социальной организации сообщества. В самом деле, эти изменения являются частью роста города и указывают на природу этих процессов роста.

Единственным аспектом роста, который адекватно описали Бюхер и Вебер, был довольно-таки очевидный процесс агрегации городского населения. Почти столь же очевидный процесс – процесс экспансии – был исследован с иной, весьма практической точки зрения группой специалистов, занимавшихся городским планированием, зонированием и региональными обследованиями. Еще более значима по сравнению с растущей плотностью тенденция городского населения становиться избыточным, распространяться вследствие этого на более обширные территории и вовлекать эти территории в более широкую общественную жизнь. В этой статье, следовательно, речь пойдет сначала об экспансии города, а затем о менее известных процессах городского метаболизма и мобильности, тесно связанных с экспансией.

Экспансия как физический рост

С точки зрения городского планирования, зонирования и региональных обследований экспансия города рассматривается почти всецело в терминах его физического роста. Транспортные исследования сосредоточились на проблеме развития транспорта в связи с распределением населения по всему городу. Обследования, проводимые Телефонной компанией Белла и другими службами, пытались предсказать направление и скорость роста города, дабы предвидеть будущий спрос на расширение их услуг. В рамках городского планирования размещение парков и бульваров, расширение проезжей части улиц, забота об административном центре города осуществляются в интересах будущего контроля над физическим развитием города.

К этой территориальной экспансии наших крупнейших городов ныне настойчиво привлекают наше внимание План изучения города Нью-Йорка и его окрестностей и создание Чикагской ассоциации регионального планирования, расширившей метропольный район города до радиуса 50 миль и включившей в него 4 тыс. кв. миль территории. В обоих случаях предпринимается попытка измерить экспансию, дабы справиться с изменениями, сопровождающими рост города. В Англии, где больше половины жителей живут в городах с населением 100 тыс. и более человек, К.Б. Фосетт дает такую живописную оценку влияния городской экспансии на социальную организацию:

> «В последние десятилетия одной из самых важных и поразительных особенностей роста городских популяций у более развитых народов мира стало появление огромных городских агрегатов, или конурбаций, превосходящих по размеру и численности великие города любой предшествующей эпохи. Обычно они формировались путем одновременного расширения нескольких соседних городков, которые разрастались навстречу друг другу до тех пор, пока практически не сливались в одну непрерывную городскую территорию. Каждая такая конурбация вместе с тем имеет в своих пределах множество центров более плотного городского роста, большинство из которых представляют собой центральные районы тех разных городов, из которых она образовалась. Эти участки большей плотности соединяются менее плотно урбанизированными районами, которые поначалу были пригородами этих городов. Последние до сих пор застраиваются, как правило довольно несистематически и часто содержат много открытых пространств.

> Эти большие скопления городских обитателей – новая особенность в расселении человека по поверхности планеты. На сегодняшний день имеется от 30 до 40 таких агрегатов, каждый из которых содержит более миллиона человек, тогда как еще столетие назад, если не учитывать крупные центры скопления населения на водных артериях Китая, их было от силы два или три. Такие скопления людей имеют огромную географическую и социальную значимость; они порождают новые проблемы в организации жизни и благосостоянии их жителей, а также в их различных видах деятельности. Немногие из них развили социальное сознание, сопоставимое с их величием, и полностью осознали себя как группировки людей, имеющих много общих интересов, чувств и мыслей»[75].

В Европе и Америке тенденция большого города к расширению нашла отражение в понятии «метрополис»; такого рода ареал выходит далеко за политические границы города, а в случае Нью-Йорка и Чикаго даже за пределы штата. Метрополис можно определить как ареал, включающий городскую территорию, обладающую свойством физической смежности, однако ныне он все больше определяется транспортными средствами, позволяющими деловому человеку жить в пригороде Чикаго, а работать в деловом центре, а его жене – совершать покупки в магазине Маршалла Филда и посещать представления гран-опера в Концертном зале.

Экспансия как процесс

Изучением экспансии как процесса еще никто не занимался, хотя материалы для такого исследования и обнаружения разных аспектов этого процесса содержатся в городском планировании, зонировании и региональных обследованиях. Типичные процессы экспансии города, наверное, лучше всего изобразить с помощью ряда концентрических кругов, которые можно пронумеровать, дабы обозначить как последовательно идущие зоны городского расширения, так и типы районов, дифференцирующихся в процессе экспансии.

На этом рисунке представлена идеальная конструкция свойственных маленькому или большому городу тенденций к радиальному расширению из центрального делового района (на карте он помечен цифрой I). Центральную часть города обычно окружает переходная, или транзитная, зона, в которую проникают бизнес и легкая промышленность (II). Третью зону (III) населяют промышленные рабочие, бежавшие из зоны запустения (II), но желающие жить поближе к месту своей работы. За пределами этой зоны находится «спальная зона» (IV), образуемая комфортабельными многоквартирными домами или закрытыми районами частных домов, принадлежащих отдельным семьям. Еще дальше, за пределами самого города, располагается зона пригородов и городов-спутников, находящихся в получасе-часе езды от центрального делового района.


Рис. 1. Рост города


Рисунок ясно показывает основной факт экспансии, а именно тенденцию каждой внутренней зоны расширять свою территорию путем проникновения в следующую внешнюю зону. Этот аспект экспансии можно назвать сукцессией, или последовательностью; данный процесс был подробно изучен в экологии растений. Если эту схему применить к Чикаго, то все четыре указанные зоны были некогда заключены в пределах внутренней зоны, ставшей ныне деловым районом. Нынешняя зона запустения много лет назад не была зоной, в границах которой селятся сегодня вольнонаемные рабочие; в памяти тысяч жителей Чикаго еще живы воспоминания о том, как в этом районе находились особняки «лучших семей». Вряд ли необходимо добавлять, что ни Чикаго, ни какой-либо другой город не вписываются в полной мере в эту идеальную схему. Она усложняется такими факторами, как прибрежная полоса озера, река Чикаго, железнодорожные линии, исторические факторы размещения промышленности, относительная степень сопротивления сообществ внешним вторжениям и т. д.

Помимо расширения и последовательности общий процесс экспансии в городском росте заключает в себе антагонистические, но вместе с тем взаимно дополняющие друг друга процессы концентрации и децентрализации. Во всех городах имеется естественная тенденция к схождению линий внутренних и внешних транспортных перевозок в центральном деловом районе. В центре каждого крупного города мы ожидаем найти большие универмаги, высотные офисные здания, железнодорожные станции, большие гостиницы, театры, музей изобразительных искусств и городской концертный зал. Вполне естественно и почти неизбежно экономическая, культурная и политическая жизнь оказываются сосредоточены именно здесь. Связь централизации с другими процессами городской жизни можно приблизительно измерить тем фактом, что «Большую Петлю» (центральный деловой район Чикаго) ежедневно посещают более полумиллиона людей. В последнее время в лежащих за пределами города зонах выросли подчиненные деловые центры. Эти «центры-спутники», видимо, представляют собой вовсе не «долгожданное» возрождение прилегающих окрестностей, а скорее вовлечение нескольких локальных сообществ в более широкое экономическое единство. Вчерашний Чикаго, бывший скоплением сельских поселков и иммигрантских колоний, переживает процесс реорганизации и превращения в централизованную децентрализованную систему локальных сообществ, срастающихся в подчиненные деловые районы, над которыми зримо или незримо господствует центральный деловой район. Действительные процессы того, что можно было бы назвать централизованной децентрализацией, изучаются в настоящее время на примере развития торговых сетей, которые служат лишь одной из иллюстраций изменения, происходящего в самих основаниях городской организации[76].

Экспансия, как мы уже увидели, связана с физическим ростом города и расширением технических служб, которые сделали городскую жизнь не только сносной, но и удобной, даже приятной. Некоторые из этих основополагающих потребностей городской жизни возможны лишь благодаря колоссальному развитию коммунального существования. Три миллиона людей, живущих в Чикаго, зависят от единой системы водоснабжения, одной гигантской газовой компании и одной огромной электростанции. Между тем, как и большинство других аспектов нашей коммунальной городской жизни, это экономическое сотрудничество представляет собой пример кооперации, в которой нет и доли того «духа сотрудничества», который в ней обычно предполагают. Крупные муниципальные службы являются частью механизации жизни в больших городах и почти или вовсе не имеют значения для социальной организации.

Тем не менее процессы экспансии, и особенно ее темпы, можно изучать не только в физическом росте и развитии бизнеса, но и в вытекающих из них изменениях в социальной организации и личностных типах. Насколько рост города в его физическом и техническом аспектах сопровождается естественной, но адекватной перестройкой в социальной организации? Какой темп экспансии является для города нормальным, то есть таким, за которым могли бы успешно поспеть управляемые изменения в социальной организации?

Социальная организация и дезорганизация как процессы метаболизма

На эти вопросы, пожалуй, легче всего ответить, если мыслить городской рост как результат организации и дезорганизации, аналогичных анаболическим и катаболическим процессам в метаболизме живого тела. Каким образом индивиды инкорпорируются в жизнь города? Благодаря какому процессу человек становится органической частью своего общества? Естественный процесс усвоения культуры начинается с рождения. Человек рождается в семье, уже приспособленной к социальной среде – в данном случае к современному городу. В качестве естественного прироста населения, наиболее благоприятного для ассимиляции, можно, следовательно, принять преобладание рождаемости над смертностью. Но является ли это нормой для роста города? Определенно, современные города повышали и повышают численность своего населения с гораздо более высокой скоростью. Между тем естественный темп прироста можно использовать как мерило для расстройств метаболизма, вызываемых любым избыточным приростом, например расстройств, которые последовали за великим наплывом негров с Юга в северные города после войны. Аналогичным образом все города демонстрируют отклонения в половозрастном составе от стандартного населения, каковым является население Швеции, не затронутое в последнее время великими волнами эмиграции или иммиграции. Опять-таки эти заметные отклонения, как, например, любое значительное преобладание мужчин над женщинами или женщин над мужчинами, искаженные численные пропорции детей или взрослых мужчин и женщин в населении, являются симптомами аномалий в социальном метаболизме.

Обычно процессы дезорганизации и организации могут рассматриваться как взаимно связанные друг с другом и как сообща подталкивающие равновесие социального порядка к цели, неявно или определенно трактуемой в качестве прогрессивной. Поскольку дезорганизация ведет к реорганизации и обеспечивает более эффективное приспособление, дезорганизацию мы должны понимать не как патологический, а как нормальный процесс. Дезорганизация как первый шаг к реорганизации установок и поведения почти неизменно становится уделом человека, только что поселившегося в городе. Расставание с привычным, которое зачастую совпадало для него с моральным, нередко сопровождается мучительным душевным конфликтом и переживанием личной потери. Но, пожалуй, чаще всего такое изменение рано или поздно приносит чувство избавления и стремление к новым ориентирам.

В ходе экспансии города совершается процесс распределения, который просеивает, сортирует и передислоцирует индивидов и группы по разным местам проживания и родам занятий. Возникающая в итоге дифференциация космополитического американского города на ареалы, как правило, подчиняется одному образцу, разве что с любопытными незначительными модификациями. В центральном деловом районе или на примыкающей улице располагается «основной костяк» так называемой Хобогемии, многолюдный Риальто бездомного странника со Среднего Запада[77]. В зоне запустения, окружающей центральный деловой квартал, всегда можно обнаружить так называемые «трущобы» и «пустыри» с их опустившимися районами нищеты, деградации и нездоровья, а также преисподними преступности и порока. В пределах зоны разложения есть и районы доходных домов, чистилище «заблудших душ». Неподалеку имеется Латинский квартал, где обитают творческие и мятежные характеры. Кроме того, трущобы до предела набиты иммигрантскими колониями; тут есть и Гетто, и Маленькая Сицилия, и Греческий городок, и Чайнатаун, где старые мировые традиции причудливо сочетаются с американскими адаптациями. Отсюда выклинивается Черный пояс с его свободной и беспорядочной жизнью. Зона запустения, будучи по своей сути ареалом загнивания и стационарного или сокращающегося населения, является в то же время и зоной регенерации, о чем свидетельствуют душеспасительные миссии, благотворительные учреждения, колонии художников, радикальные центры – все как на подбор одержимые ви́дением нового и лучшего мира.

Следующая зона тоже населена в основном промышленными рабочими и работниками магазинов, но квалифицированными и добившимися успеха. Это ареал второго иммигрантского заселения; обычно здесь селятся иммигранты второго поколения. Это регион бегства из трущобы, Deutschland честолюбивой еврейской семьи из Гетто. Ведь Deutschland (буквально «Германия») – это название, данное наполовину из зависти, наполовину в насмешку району вне Гетто, где удачливые соседи подражают внешним стандартам жизни немецких евреев. Однако сам обитатель этого ареала, в свою очередь, смотрит с надеждой на внешнюю «Обетованную землю», ее меблированные комнаты в гостиницах или доходных домах, ее «центры-спутники» и районы «неоновых вывесок».

Эта дифференциация на естественные экономические и культурные группировки придает городу его форму и характер. Ведь сегрегация предлагает группе, а тем самым и индивидам, эту группу составляющим, место и роль в целостной организации городской жизни. Сегрегация ограничивает развитие в одних направлениях, но освобождает ему дорогу в других. Эти ареалы тяготеют к акцентировке определенных черт, привлечению и развитию своего особого типа индивидов и, тем самым, к углублению дифференциации.

Разделение труда в городе точно так же иллюстрирует дезорганизацию, реорганизацию и возрастающую дифференциацию. Иммигрант, приехавший из сельских сообществ Европы и Америки, редко привозит с собой экономический навык, имеющий хоть сколько-нибудь весомую ценность в нашей промышленной, коммерческой или профессиональной жизни. Однако произошел любопытный профессиональный отбор на основе национальности, в результате которого у нас есть теперь ирландские полисмены, греческие кафе-мороженое, китайские прачечные, негры-носильщики и бельгийские привратники. Этот отбор можно объяснить скорее расовым темпераментом или обстоятельствами, нежели экономическими традициями миров, в которых эти иммигранты жили раньше.

Тот факт, что миллион индивидов в Чикаго (996 589) успешно работал в 509 официально зарегистрированных родах занятий, а 1 тыс. мужчин и женщин, чьи имена вошли в справочник Who’s who, представляли 116 разных профессий, дает некоторое представление о том, как мельчайшая дифференциация профессий в городе «анализирует и просеивает население, разделяя и классифицируя разнородные элементы»[78]. Эти цифры позволяют также представить сложность и запутанность современного промышленного механизма и тонкую сегрегацию и обособление разделившихся экономических групп. С этим экономическим разделением труда тесно связано соответствующее разделение на социальные классы и на культурные и рекреационные группы. Среди этой множественности групп с их различающимися паттернами жизни человек находит конгениальный ему социальный мир и – что совершенно неосуществимо в узких границах деревни – может двигаться и жить в абсолютно раздельных и, возможно, даже конфликтующих друг с другом мирах. Личностная дезорганизация может быть всего лишь неудачей в гармонизации канонов поведения двух различающихся групп.

Хотя феномены экспансии и метаболизма показывают, что умеренная степень дезорганизации может способствовать и действительно способствует социальной организации, они показывают также и то, что быстрая городская экспансия сопровождается необычайным ростом заболеваемости, преступности, порока, умопомешательства и самоубийств, а все это примерные показатели социальной дезорганизации. Но каковы показатели причин – в отличие от показателей следствий – расстроенного социального метаболизма города? В качестве критерия уже было предложено взять превышение действительного прироста населения над естественным. Значимость этого прироста заключается в том, что в крупный городской центр вроде Нью-Йорка или Чикаго ежегодно прибывают десятки тысяч иммигрантов. Их проникновение в город обладает эффектом приливной волны, накрывающей сначала иммигрантские колонии и порты прибытия, затем выталкивающей тысячи их обитателей в следующую зону – и так далее, пока инерционная сила волны не доберется до самой последней городской зоны. Совокупным эффектом становится ускорение экспансии, ускорение развития промышленности и ускорение процесса «захламления и обветшания» в зоне запустения (II). Эти внутренние движения населения становятся все более важными для исследования. Какое движение происходит в городе, и как можно измерить это движение? Классифицировать движение в городе, конечно, легче, чем его измерить. Есть переезд с одного места жительства на другое, изменение рода занятий, текучесть рабочей силы, движение на работу и с работы, движение ради отдыха и приключений. Это подводит к вопросу: какой аспект движения важен для изучения изменений в городской жизни? Ответ на этот вопрос непосредственно ведет к проведению важного различия между движением и мобильностью.

Мобильность как пульс сообщества

Само по себе движение не является свидетельством изменения или роста. На самом деле движение может быть фиксированным и неизменным порядком перемещения, призванным контролировать постоянную ситуацию, например в случае рутинного движения. Движение, значимое для общества, предполагает изменение движений в ответ на новый стимул или ситуацию. Изменение движения этого рода называется мобильностью. Движение, имеющее рутинный характер, находит свое типичное выражение в работе. Изменение движения, или мобильность, выражается характерным образом в рискованном приключении. Большой город – с его «неоновыми вывесками», торговыми центрами, где торгуют новинками и устраивают дешевые распродажи, дворцами увеселений, подпольным миром порока и преступности, рисками и страхованием жизни и собственности от несчастного случая, кражи и убийства – стал зоной, где до предела выросли дух приключения и опасность, душевный подъем и нервное возбуждение.

Мобильность естественным образом заключает в себе изменение, новый опыт, стимуляцию. Стимуляция вызывает реагирование человека-персоны на те объекты его внешнего окружения, которые дают выражение его желаниям. Для человека-персоны, как и для физического организма, стимуляция является существенным условием роста. Реакция на стимуляцию сохраняет целостность до тех пор, пока остается согласованной интегральной реакцией всей личности. Когда реакция становится сегментарной, то есть отделяется от организации личности и не контролируется ею, она стремится стать дезорганизующей или патологической. Именно поэтому стимуляция ради стимуляции, как, например, в неугомонной погоне за наслаждениями, сродни по своей природе пороку.

Мобильность городской жизни со свойственным ей возрастанием числа и интенсивности стимуляций неизбежно сбивает человека с пути и ведет к его деморализации. Ведь существенным элементом общественных нравов и личной нравственности является согласованность – согласованность того типа, какой естествен для социального контроля в первичной группе. Там, где мобильность достигает наивысшего уровня и, следовательно, полностью рушатся первичные механизмы контроля, как, например, в современном городе в зоне запустения, возникают ареалы деморализации, распущенности и порока.

В наших исследованиях города обнаружилось, что ареалы мобильности являются теми самыми районами, где процветают юношеская делинквентность, подростковые банды, преступность, нищета, уходы из семьи, разводы, детская беспризорность, порок.

Эти конкретные ситуации показывают, почему мобильность – вероятно, самый лучший индикатор состояния метаболизма города. Мобильность можно рассматривать как «пульс сообщества», причем не просто в метафорическом смысле. Подобно пульсу человеческого тела, этот процесс является отражением и индикатором всех происходящих в сообществе изменений, и его можно разложить на элементы, поддающиеся количественному выражению.

Элементы, входящие в состав мобильности, можно подразделить на две основные категории: 1) состояние изменчивости человека-персоны и 2) число и тип контактов или стимуляций в его внешней среде. Изменчивость городских популяций изменяется вместе с половозрастным составом, а также со степенью оторванности персоны от семьи и от других групп. Все эти факторы можно выразить количественно. Новые стимуляции, на которые реагирует население, можно измерить через изменение движения или возрастание числа контактов. Статистические данные о движении городского населения могут измерить лишь рутину, но возрастание его со скоростью, превышающей темп роста населения, является измерением мобильности. В 1860 г. в Нью-Йорке трамваи с конной тягой перевезли около 50 млн пассажиров; в 1890 г. трамваи с электрической тягой (и немногочисленные сохранившиеся трамваи с конной тягой) перевезли около 500 млн пассажиров; в 1921 г. надземные, подземные, наземные, электрические и паровозные пригородные транспортные линии перевезли в общей сумме более 2,5 млрд пассажиров[79]. В Чикаго общее годовое число поездок на душу населения (на наземном и надземном транспорте) составляло: в 1890 г. – 164, в 1900 – 215; в 1910 – 320; в 1921 г. – 338. Кроме того, среднедушевое число поездок в год на пригородных железнодорожных линиях (на электрической и паровой тяге) за период с 1916 по 1921 г. почти удвоилось, с 23 до 41. Не следует упускать из виду и возросшее пользование автомобилями[80]. Например, число автомобилей в Иллинойсе за период с 1915 по 1923 г. возросло со 131 140 до 833 920[81].

Мобильность может быть измерена не только этими изменениями движения, но и возрастанием числа контактов. В то время как рост населения в Чикаго в 1912–1922 гг. составил менее 25 % (23,6 %), рост количества писем, доставляемых жителям Чикаго, был вдвое выше (49,6 % – с 639 084 196 до 1038 007 854)[82]. В 1912 г. в Нью-Йорке на 100 жителей приходилось 8,8 телефона, а в 1922 – уже 16,9. В Бостоне в 1912 г. на 100 жителей приходилось 10,1 телефона, а спустя десять лет – уже 19,5. За то же десятилетие для Чикаго эти цифры выросли с 12,3 до 21,6 на 100 человек[83]. Но увеличение пользования телефонами, вероятно, даже важнее, чем рост числа телефонных аппаратов. Количество телефонных звонков в Чикаго возросло с 606 131 928 в 1914 г. до 944 010 586 в 1922 г[84].; рост составил 55,7 %, тогда как население увеличилось только на 13,4 %.

Цены на землю, поскольку они отражают движение, дают один из самых чувствительных показателей мобильности. Самые высокие цены на землю в Чикаго находятся в точке наибольшей мобильности в городе – на углу Стейт- и Мэдисон-стрит, в центральном деловом районе Луп («Большая петля»). Подсчеты транспортников показали, что в период пик через юго-западный угол пересечения этих улиц проходят в час 31 тыс. человек, или 210 тыс. человек за 16 с половиной часов. На протяжении более десяти лет цены на землю в «Большой петле» удерживались на постоянном уровне, но за это же время выросли вдвое, вчетверо и даже в шесть раз в стратегических секторах «спутниковых деловых центров»[85], и это точный показатель происшедших изменений. Проведенные нами исследования показывают, что, по всей видимости, изменения в ценах на землю, особенно там, где они коррелируют с изменениями арендной платы, представляют, пожалуй, лучшую количественную меру мобильности и, стало быть, всех тех изменений, которые происходят в ходе экспансии и роста города.

Я попытался представить в общих чертах ту точку зрения и те методы исследования, которые применяет факультет социологии в своих исследованиях роста города, а именно: описать городскую экспансию в терминах расширения, последовательности и концентрации; определить, как экспансия нарушает метаболизм города, когда дезорганизация берет верх над организацией; и, наконец, определить мобильность и предложить ее как поддающийся точной количественной оценке критерий экспансии и метаболизма, который можно бы было почти буквально рассматривать как пульс сообщества. К слову, этот документ мог бы стать введением к любому из пяти-шести исследовательских проектов, которыми занимается в настоящее время наш факультет[86]. Проект, которым занят непосредственно я, представляет собой попытку применить эти методы исследования к поперечному срезу города. Я пытаюсь поместить эту территорию, так сказать, под микроскоп и изучить более детально, ответственно и точно процессы, описанные здесь в самых общих чертах. С этой целью было выбрано еврейское сообщество на западе города. Это сообщество включает так называемое Гетто, район первого заселения, и Зеленый Дол, или так называемую Германию, район второго заселения. Этот ареал имеет некоторые очевидные преимущества для такого исследования с точки зрения экспансии, метаболизма и мобильности. Он иллюстрирует тенденцию города к радиальному расширению из делового центра. В настоящее время это относительно гомогенная культурная группа. Зеленый Дол – район, пребывающий в потоке непрерывного изменения, куда все еще прибывает волна мигрантов из Гетто и откуда происходит постоянный отток людей в более желанные районы фешенебельных кварталов. Кроме того, в этом ареале можно изучить, как ожидаемому результату высокого уровня мобильности, а именно социальной и личностной дезорганизации, в немалой степени противодействует эффективная общинная организация еврейского сообщества.

### Эрнест Уотсон Бёрджесс. Семья как единство взаимодействующих личностей

Эта статья, прочитанная первоначально как доклад на заседании секции семьи Американского социологического общества в Нью-Йорке 29 декабря 1925 г.[87], имеет рамочное значение для исследований семьи, развернутых в чикагской социологии с 1920-х годов в значительной мере под руководством самого Бёрджесса (см., в частности, работы Э.Р. Маурера во втором томе этого сборника). В ней предлагается интеракционное ви́дение семьи и семейных ролей и задаются основные ориентиры для истолкования изменений, происходящих с институтом семьи в современном обществе. Помимо прочего, обсуждение природы семьи выводит Бёрджесса на вопрос о том, в чем состоит реальность социальных образований как таковых.


Перевод сделан по источнику: Burgess E.W. The family as a unity of interacting personalities // The family. – 1926. – Vol. 7, N 1. – P. 3–9. Публикуется впервые.


Девять лет назад я впервые прочитал курс о семье. Уже тогда в этой области накопились горы литературы. Но среди всех этих книг о семье – этнологических, исторических, психологических, этических, социальных, экономических, статистических, радикально реалистических и радикально идеалистических – не нашлось ни одной, которая хотя бы претендовала на изучение современной семьи как поведения или как социального феномена. Ее изучали как правовой институт, но не изучали как предмет естественной науки, то есть (как однажды сказал профессор Парк о газете) так, как биолог изучает колорадского жука[88]. Насколько я знаю, описание большой семейной группы у польских крестьян, сделанное профессором Томасом, было первым исследованием семьи как живого существа, а не как мертвой формы[89].

Ввиду этого отсутствия социально-психологических исследований семьи работа над курсом планировалась исходя из двух принципов. Первый состоял в том, чтобы отобрать из литературы по психиатрии, психологии, социальной психологии и социологии формулировки понятий, которые, по видимости, имели значение для изучения семейной жизни, такие как половой инстинкт, материнское чувство, желание отклика, моногамия как компонент нравов, контроль рождаемости как народный обычай, семейный конфликт, аккомодация и ассимиляция. Второй состоял в том, чтобы собрать из всех возможных источников исследования отдельных случаев семейной жизни. Они брались из работ этнологов, из историй нравов и обычаев, из биографий и автобиографий, из художественной литературы, из драмы, из документов социальных служб, из любого источника, который мог дать реалистические изображения семейной жизни. Вдобавок к этому, мои студенты внесли в этот фонд несколько сотен кейсов, в которых часто с более или менее интимными деталями описывались их собственные семьи.

При чтении этих кейсов, размышлении над ними и попытке как-то их проанализировать начали проявляться некоторые факты, которые под конец кристаллизировались в довольно ясной форме. Первый состоял в том, что, несмотря на несомненно большие различия между отдельными семьями или между семейной жизнью в разных культурных группах, существовал тип семьи вообще. В конечном счете, существенные характеристики семьи оказывались повсюду одними и теми же. Каковы же эти характеристики? Целый корпус семейных чувств, естественно и неизбежно вырастающих из связей между мужем и женой и между родителями и детьми и сохраняющих эти связи. Роль матери, например, мы сразу распознаем как в основе своей одинаковую, несмотря на видимые поверхностные различия в заботе о детях у эскимосов, турок и англичан.

Моим следующим открытием было внезапное понимание колоссальной разницы между современной семьей и семьей прошлого. Многие ли из нас сознают, насколько современным феноменом является небольшая семья, состоящая из отца, матери и детей и эмансипированная от контроля более широкой родственной группы бабушек и дедушек, дядюшек и тетушек, кузин и кузенов? Понимаем ли мы, что она обнаруживается как типичный образец, возможно, только в городах и, особенно, в урбанизированных ареалах наших крупнейших американских городов? Небольшая семейная группа в многоквартирных домах или гостиницах для постоянного проживания – несомненно, самая примечательная иллюстрация действенного отчуждения от требований родства. Отсутствие в городском доме «свободной спальни», этого знаменитого института сельской местности, служит удобной защитой от вторжения родственников.

В то же время семья в современной жизни претерпевает изменения и модификации, которые вряд ли удастся оценить или понять иначе, кроме как в перспективе прошлого или благодаря возможности сравнения с нынешней организацией большой семьи, находящейся в процессе распада, какую мы находим, например, в Китае. Но если большая семья организовывалась в интересах старшего поколения для сопротивления изменению и, тем самым, для увековечивания семейного паттерна, то современная семья подвержена изменению, так как начинается в некотором смысле заново с каждым браком и, следовательно, отдана на откуп новым романтическим представлениям младшего поколения.

При сопоставлении маленькой семьи этих городских ареалов с родовой или широкой семейной группой – будь то в древнем Израиле, Греции или Риме или в сегодняшней Индии, Японии или Китае, или даже с большой крестьянской семьей Польши или России, или с родственными кланами американских сельских сообществ, – сразу же обнаруживаются различия. Большая семейная группа стремится в каждой культуре отливаться в одну стандартизированную форму, а маленькая семья в пределах одной и той же культуры стремится к проявлению разнообразия паттернов. В американском обществе уже обнаруживаются следующие паттерны (классифицированные по размеру семьи): бездетная семья, или так называемый «компаньонский брак»; семья с единственным ребенком; семья с двумя детьми; семья с тремя и более детьми. И это не просто биологические или экономические классы; они в значительной степени определяются обычаем или новыми веяниями в народных обычаях. Д-р Маурер[90] даже классифицировал ареалы города по типам семейной жизни: несемейные ареалы с их хобогемными и богемными центрами; ареалы так называемой эмансипированной семьи в регионах доходных домов; патриархальные семейные ареалы иммигрантских колоний; ареалы эгалитарной семьи в районах многоквартирных домов; и, наконец, в так называемых спальных пригородах тот новый тип семьи, в котором муж уезжает в даунтаун еще до того, как дети проснутся, и возвращается домой, когда они уже спят, – современная матриархальная семья, или, как, может быть, будет точнее, матрицентрическая семья. Это соотношение между культурными ареалами города и типами семейной жизни – не случайное совпадение. Оно говорит о способах, которыми семейная жизнь связывается с экологией города. Паттерн семейной жизни развивается в определенных жизненных условиях и расцветает лишь в согласии с народными обычаями и нравами локального сообщества.

Далее, я нашел весьма полезным классифицировать семьи по паттерну личных отношений между мужем и женой и родителями и детьми. Вскоре прорисовались два контрастных паттерна: высокоинтегрированная семья и неинтегрированная или слабоинтегрированная семья. Их, в свою очередь, можно было подразделить на несколько разновидностей. В ходе анализа обнаружилось, что высокоинтегрированная семья обладает одной или более из следующих черт: проработанный ритуал, строгая дисциплина, взаимная зависимость в чувствах; стимулирующие кооперативные деятельности или цели. Неинтегрированная или слабоинтегрированная семья со своей стороны имела мало или вовсе не имела ритуала, осуществляла слабый контроль через дисциплину или сентиментальную привязанность, и ее члены были лишь в малой степени объединены общими семейными целями, которым были бы подчинены индивидуальные цели. Типичная ортодоксальная еврейская семья обладала в заметной степени всеми чертами, позитивно характеризующими высокоинтегрированную семью. Пуританская семья, стигматизированная младшим поколением как «пуританская» в пренебрежительном смысле, – яркая иллюстрация интеграции через такие характеристики, как строгая дисциплина и главенствующие семейные цели.

Это исследование паттернов личных отношений в семейной жизни напрямую вело к концепции семьи как единства взаимодействующих персон. Под единством взаимодействующих личностей имеется в виду нечто живое, меняющееся, растущее. Его впору даже назвать сверхличностью. Во всяком случае, действительное единство семейной жизни имеет свое существование не в какой-либо правовой концепции и не в каком-либо формальном договоре, а во взаимодействии его членов. Ибо семья не зависит в своем выживании от гармоничных отношений между ее членами и не обязательно распадается в результате конфликтов между ее членами. Семья живет до тех пор, пока длится взаимодействие, и умирает лишь тогда, когда оно прекращается.

В недавно написанной работе о семейной дезорганизации (которая скоро выйдет в свет) д-р Эрнест Р. Маурер отмечает, что взаимодействие как принцип семейной жизни относится не только к интеркоммуникации внутри семьи, но и к отношениям, которые семья поддерживает с окружающим обществом. Он пишет:

> «Социологическая концепция семьи как единства, существующего во взаимодействии, имеет два основных аспекта. Она означает прежде всего, что семья – это взаимодействие личностей, а не просто обычное закрепление сексуальных, родительских и сыновних / дочерних инстинктов. Социологическое описание семейного взаимодействия, стало быть, будет естественным образом делаться в терминах социально определенных импульсов, таких как желания, установки и чувства.

> Семья также существует во взаимодействии с более широким обществом, в котором семья и ее члены являются составными частями. Статус семьи в соседстве, ее роль, как она определена в нравах, в общественном мнении и законом, изменения в семье, возникающие из игры социальных сил в сообществе, – все это иллюстрации значимости для семьи и ее членов взаимодействия с обществом»[91].

Семья даже нечто большее, чем взаимодействие личностей. В этом взаимодействии семья развивает представление о самой себе. Когда это представление о семейных отношениях признается сообществом, семья обретает институциональный характер. Именно это имеется в виду под семьей как социальным институтом. Семья, у которой не было бы никакого представления о своей роли в сообществе или об обязанностях отдельных ее членов, не была бы институтом и, возможно, даже семьей. Именно эти естественные отношения семейной жизни, обязательства и ответственности, спонтанно принимаемые в семейном взаимодействии, сообщество стремится сначала через обычай, а затем через право определить, сделать договорными и обеспечить. Но везде и всегда тем, кто имеет дело с проблемами семейной жизни, важно прежде всего признавать, что семья как реальность существует во взаимодействии ее членов, а не в формальностях права с его положениями о правах и обязанностях.

Очень часто семью мыслят как простое собрание взаимодействующих индивидов, а не как единство взаимодействующих персон. Здесь кроется исследовательская ценность терминологического различия, проведенного профессором Парком между индивидом и персоной.

> «Персона – это индивид, который имеет статус. Мы приходим в мир как индивиды. Мы приобретаем статус и становимся персонами. Статус означает позицию в обществе. Индивид неизбежно имеет какой-то статус в каждой социальной группе, членом которой он является. В любой социальной группе статус каждого члена определяется его связью с каждым другим членом этой группы… Самосознание индивида – его представление о своей роли в обществе, короче говоря, о своем “я”… базируется на его статусе в социальной группе или группах, членом которых он является»[92].

Это определение персоны как индивида, обладающего статусом, пролило поток света на семейное взаимодействие. Члены семьи реагируют друг на друга как индивиды, и это важно. Но при этом они реагируют друг на друга как персоны, и это тоже важно. Ибо каждая персона имеет, с большей или меньшей осознанностью, представление о своей роли не только в обществе, но и во всех группах, в которых она состоит. Персона имеет не только живое представление о своей роли в семье, но также чувство ролей всех других членов семьи и некоторое понятие о том, что такое семейная жизнь и какой она должна быть. Роли хорошего отца, хорошей матери и хорошего ребенка властно входят в определение представления, которое каждый член имеет о своем месте в мире семейной жизни.

В стабильном, гомогенном обществе идеи о семейной жизни и о ролях разных членов семьи относительно фиксированы и постоянны. В изменчивом обществе, образованном из гетерогенных элементов, семейные установки пребывают почти неизбежно в текучем состоянии. Вместо общего паттерна семейной жизни, закрепленного в традиции и подавляющего всякий порыв к изменчивости самим весом всеобщей конформности, наше американское общество являет то, что на первый взгляд кажется хаотичным скоплением всех мыслимых паттернов семейной организации и дезорганизации, от патриархальных родовых групп наших южных гор до свободных союзов наших гринвичских деревень. Едва ли не каждый день публику шокирует и выводит из себя какая-нибудь новая форма дикого, безрассудного поведения, особенно бунтующей молодежи, не регулируемой более никакими обычными способами контроля.

Но эти случайные и бесцельные вариации, отклоняющиеся от базового паттерна семейной жизни, не являются, как некоторые считают, индикатором будущего семейной жизни и сексуальных отношений. В настоящем, как и в схожие времена в прошлом, это всего лишь симптомы того, что общество претерпевает изменение. Когда равновесие восстановится, возникнет новый паттерн семейной жизни, лучше адаптированный к новой ситуации, но это будет лишь еще одна разновидность старого знакомого паттерна личных отношений в семье.

Основные потоки социальных влияний, воздействующих на семью, можно, однако, в общем и целом очертить. Они были умело представлены в докладе профессора Эрнеста Р. Гроувза, прочитанном перед этой группой в прошлом году в Чикаго[93]. Уход господства мужчины, эмансипация женщины и ее вхождение во все области экономической, социальной и гражданской жизни, родительство по выбору, переход от усадебного домохозяйства к дому в небольшой квартире или отеле – вот лишь немногие из влияний, по-новому и дестабилизирующе воздействующих на семейное взаимодействие. Более неосязаемы, но даже более динамичны едва различимые изменения, происходящие в нашем представлении о семье и роли ее членов. Только по контрасту мы осознаем революционность изменений в наших установках, например разницу между установками сицилийского иммигранта и урожденного американца в отношении развода.

В Маленькой Сицилии в Чикаго д-р Маурер не обнаружил ни одного случая оставления семьи или развода, зарегистрированного в суде по семейным отношениям или в верховном и окружном судах. Одна итальянка, работающая социальным работником в этом районе, сообщила, что ни разу не сталкивалась с подлинным случаем, когда муж-сицилиец бросил бы свою семью, хотя это один из тех ареалов, где царит бедность. Развод или уход из семьи не посещают ум сицилийца как мыслимое решение семейных проблем. Его преобладающий кодекс поведения, его нравы и его религиозные чувства действенно исключают бегство от семейной ответственности, предлагаемое уходом из семьи или судебным решением о разводе. Между тем расставание и развод, некогда запрещаемые американскими нравами, теперь, по крайней мере в некоторых случаях, стали негласно получать санкцию сообщества. Во всяком случае, возможность разрушения семьи входит как фактор в комплекс семейных установок, где она в американском обществе полвека назад почти совершенно отсутствовала.

В своем проницательном докладе профессор Гроувз привел особенно интересное объяснение влияния конфликтующих представлений о семейной жизни. Современный муж понимает роль, которую должна играть в семье его жена, по подобию со своей матерью (социологическая адаптация теории материнского образа), тогда как жена мыслит свою роль как реализацию некоторого воплощения новой женщины. Найдется ли семья, в которой это совершенно естественное расхождение в семейных идеалах не было бы самой сутью конфликта – возможно, легкого, а возможно, сурового? И как интересно было бы узнать разные решения, которые были здесь выработаны!

Следующие выдержки из кейс-стади одного из наших студентов ярко рисуют влияние на семейную жизнь конфликтующих паттернов семейных идеалов. Назовем этот случай «семья Марксов» – не потому что у них и в самом деле такая фамилия, а потому что это обозначение говорит о немецком происхождении отца. Отец, как и очень многие из родителей, почерпнул свои представления о роли родителей и детей из семейного паттерна, в котором сам вырос.

> «В начале 90-х семья Марксов, состоящая из дедушки и бабушки по отцовской линии и их сына, ребенка двух лет, эмигрировала из Германии в Цинциннати, шт. Огайо. Там дедушка работал извозчиком и несколько лет подрядчиком. Старший сын, м-р Маркс нашей небольшой семейной группы, в 12 лет работал у своего отца извозчиком в тяжелый сезон. Вскоре в семье прибавились еще один сын и дочь, и экономическая борьба за выживание стала суровой. В возрасте 14 лет его забрали из школы и отправили работать по 10–12 часов в день. Заработанные деньги отдавались его отцу, а он был “счастлив тому, что у него есть монетка в десять центов, которую можно потратить на 4 июля”. В возрасте 18 лет он поступил в кавалерию на испано-американской войне, а позже нес активную службу на Филиппинах. Возвращаясь домой после увольнения из армии, он остановился в одном небольшом городке, чтобы навестить друга. Там он встретился с миссис Маркс и женился на ней».

Эта картина семейного паттерна родителей, хотя и не детализирована, дает представление о характерных чертах немецко-американской иммигрантской семьи: применение родительской власти, строгая дисциплина, подчинение индивидуальных членов цели экономического обеспечения и успеха семьи. Краткий очерк семейной истории подведет нас ближе к описанию семейного взаимодействия в настоящее время.

> «Поскольку отец его умер вскоре после его женитьбы, м-р Маркс со своей молодой женой переехал в Цинциннати, чтобы подхватить угасающий подрядный бизнес. Мать за время его отсутствия стала довольно грубой и меланхоличной, и он всячески старался угождать ее желаниям и проявлять все почтение и послушание, причитающееся человеку, который так много для него сделал. В соответствии с ее пожеланиями первого ребенка назвали Вильгельмом (Уильямом). Спустя четыре года родился Генри, а еще всего через год – Джозеф. В самом начале Мировой войны м-р Маркс записался на службу в армию и находился в лагере около Коламбуса, где поселилась его семья. В конце 1919 г. он был с почестями отправлен в отставку. Сразу после этого он вступил в Национальную гвардию и командовал кавалерийским отрядом, дислоцированным в небольшом городе, где жила его овдовевшая бабушка по материнской линии.

> М-р Маркс заметил, что Уильям в его отсутствие стал быстро расти, и это длится до сих пор; сегодня он ростом уже шесть футов, а ему только 16 лет. В то же время м-р Маркс стал замечать, что он “капризничает”, становится ленивым, плохо успевает в школе и избегает чужих. Он играл с мальчиками помладше и не слушался своей матери, которая от отчаяния опустила руки и стала полагаться на порки, устраиваемые отцом. Они имели мало воздействия, и Уильям ушел из школы и пошел работать. С тех пор он терял любую работу, которую находил, в первые же недели или месяц. Он продолжал неряшливо одеваться, бездельничать и не подчиняться. Уильям – проблема семьи; все так или иначе в это вовлечены, обсуждая его и говоря, что он должен делать».

# Примечания

1

В обновленном виде текст этой статьи инкорпорирован в монографию: Ефременко Д.В., Николаев В.Г. Мыслители города ветров. Прагматистская социальная наука в Чикаго в первой половине XX века: монография / ИНИОН РАН; под общ. ред. Н.Е. Покровского. – Москва, 2024. – 297 с.

2

Николаев Владимир Геннадьевич – канд. социол. наук, доцент департамента социологии факультета социальных наук НИУ «Высшая школа экономики» (Москва), ст. науч. сотр. отдела социологии и социальной психологии ИНИОН РАН.

3

К настоящему времени, помимо журнальных публикаций, в ИНИОН РАН были подготовлены и изданы сборники переводов: Вирт Л. Избранные работы по социологии: сб. переводов / ИНИОН РАН; Центр социал. науч. – информ. исследований; отд. социологии и социал. психологии; сост. и переводчик В.Г. Николаев; отв. ред. Л.В. Гирко. – Москва, 2005; Мид Дж. Г. Избранное: сб. переводов / ИНИОН РАН; Центр социал. науч. – информ. исследований; отд. социологии и социал. психологии; сост. и переводчик В.Г. Николаев; отв. ред. Д.В. Ефременко. – Москва, 2009; Интеракционизм в американской социологии и социальной психологии первой половины ХХ века: сб. переводов / ИНИОН РАН; Центр социал. науч. – информ. исследований; отд. социологии и социал. психологии; сост. и переводчик В.Г. Николаев; отв. ред. Д.В. Ефременко. – Москва, 2010; Парк Р.Э. Избранные очерки: сб. переводов / ИНИОН РАН; Центр социал. науч. – информ. исследований; отд. социологии и социал. психологии; сост. и переводчик В.Г. Николаев; отв. ред. Д.В. Ефременко. – Москва, 2011.

4

Наиболее представительная подборка критических работ о Чикагской школе содержится в: Chicago sociology: Critical assessments / Ed. by K. Plummer; in 4 vol. – London: Routledge, 1997. Емкий общий обзор и аннотированную библиографию см.: Kurtz L.R. Evaluating Chicago sociology: a guide to the literature, with an annotated bibliography. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1984. Другие важные публикации: Abbott A. Department and discipline: Chicago sociology at one hundred. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1999; Carey J.T. Sociology and public affairs: The Chicago school. – Beverly Hills (CA): SAGE, 1975; Faris R.E.L. Chicago sociology, 1920–1932. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1967; Harvey L. Myths of the Chicago school of sociology. – Aldershot: Avebury, 1987; Hinkle R.C. Developments in American sociological theory, 1915–1950. – Albany: State univ. of New York press, 1994; Lewis D.J., Smith R.L. American sociology and pragmatism: Mead, Chicago sociology and symbolic interactionism. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1980; Matthews F. Quest for an American sociology: Robert E. Park and the Chicago school. – Montreal: McGill-Queen’s univ. press, 1977; Smith D. The Chicago school: A liberal critique of capitalism. – London: Macmillan, 1988; The tradition of the Chicago school of sociology / Ed. by L. Tomasi. – Aldershot; Brookfield (VT): Ashgate, 1998. Важнейшие публикации на русском языке: Баньковская С.П. Роберт Парк; Эрнст Бёрджесс // Современная американская социология / под ред. В.И. Добренькова. – Москва: Изд-во МГУ, 1994. – С. 3–32; Николаев В.Г. Многомерные и редукционистские стратегии в чикагской социологии: случай человеческой экологии // Социологический журнал. – 2009. – № 2. – С. 18–55. Имеются также отдельные статьи о Р.Э. Парке, Дж. Г. Миде, Л. Вирте, Э.Ч. Хьюзе, Р. Редфилде, Г. Блумере, Л. Эдвардсе.

5

См. особенно: Bulmer M. The Chicago school of sociology: Institutionalization, diversity and the rise of sociological research. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1984; Platt J. A history of sociological research methods in America, 1920–1960. – Cambridge: Cambridge univ. press, 1996.

6

На факультете работали не только социологи, но и антропологи, причем очень известные и влиятельные – Э. Сепир, Р. Редфилд.

7

Hull-House maps and papers: A presentation of nationalities and wages in a congested district of Chicago, together with comments and essays on problems growing out of the social conditions. – New York: T.Y. Crowell & co., 1895. О значимости этих исследований для Чикагской школы см.: Deegan M.J. Jane Addams and the men of the Chicago school, 1892–1918. – New Brunswick (NJ): Transaction books, 1988.

8

Детальную ее реконструкцию можно найти в статье: Николаев В.Г. Многомерные и редукционистские стратегии в чикагской социологии: случай человеческой экологии // Социологический журнал. – 2009. – № 2. – С. 18–55.

9

Парк Р.Э. Город как социальная лаборатория // Социологическая теория: история, современность, перспективы: альманах журнала «Социологическое обозрение». – Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2008. – С. 29–43.

10

См.: Парк Р.Э. Избранные очерки: сб. переводов / ИНИОН РАН; Центр социал. науч. – информ. исследований; отд. социологии и социал. психологии; сост. и пер. В.Г. Николаев; отв. ред. Д.В. Ефременко. – Москва, 2011. – С. 19–56.

11

Например, юкатанские и гватемальские исследования Р. Редфилда были выстроены в соотнесении с континуумом «народное – городское» и сфокусированы на изменениях, происходящих в народных (традиционных) культурах под воздействием вторгающейся в них современности и урбанизма. См.: Николаев В.Г. Роберт Редфилд и его концепция «народного общества» в контексте чикагской социально-научной традиции // Личность. Культура. Общество. – Москва, 2008. – Т. 10. – Вып. 5–6. – С. 99–112.

12

Как писал Р.Э. Парк, «в городе любое качество человеческой природы не только наглядно проявляется, но и усиливается. В городе, на свободе, каждый индивид, каким бы эксцентричным он ни был, непременно находит ту среду, в которой он может развить и каким-либо образом проявить особенности своей природы. И маленькое сообщество иногда терпит эксцентричность, но город зачастую и вознаграждает ее. Несомненно, город притягивает тем, что здесь любой тип индивида – будь то преступник или попрошайка, равно как и гений – всегда найдет подходящую компанию, и порок или талант, сдерживаемый в более тесном кругу семьи или в более узких рамках малого сообщества, обнаруживает здесь моральный климат, в котором он расцветает. А в целом, все заветные чаяния и все подавленные желания находят в городе то или иное выражение. Город усиливает, простирает и выставляет напоказ человеческую природу во всех ее разнообразных проявлениях. Именно это привлекает или даже притягивает в город. И именно это делает его наилучшим из всех мест для раскрытия потаенных человеческих сил и для изучения человеческой природы и общества» (Парк Р.Э. Город как социальная лаборатория // Социологическая теория: история, современность, перспективы: альманах журнала «Социологическое обозрение». – Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2008. – С. 42–43).

13

Zorbaugh H.W. The Gold Coast and the slum. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929.

14

Wirth L. The ghetto. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1928.

15

Johnson C.S. The Negro in Chicago: A study of race relations and a race riot in 1919. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1922.

16

Young P.V. The pilgrims of Russian town. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1932.

17

Mowrer E.R. Family disorganization: An introduction to a sociological analysis. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1927.

18

Frazier E.F. The Negro family in Chicago. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1932.

19

В частности: Burgess E.W., Locke H.J. The family: from institution to companionship. – New York: American book co., 1945; Burgess E.W., Wallin P. Engagement and marriage. – Chicago (IL): Lippincott, 1953.

20

Donovan F.R. The saleslady. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929.

21

Hughes E.C. The growth of an institution: the Chicago real estate board. – Chicago (IL): Arno press, 1979.

22

Hughes H.M. News and the human interest story. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1940.

23

Park R.E. Immigrant press and its control. – New York; London: Harper & bros, 1922.

24

Blumer H. Movies and conduct. – New York: Macmillan, 1933; Blumer H., Hauser P.M. Movies, delinquency and crime. – New York: Macmillan, 1933; Blumer H. Private monograph on movies and sex // Jowett G.S., Jarvie I.C., Fuller K.H. Children and the movies: media influence and the Payne Fund controversy. – New York: Cambridge univ. press, 1996. – P. 281–301.

25

Hayner N. Hotel life. – Chapel Hill: Univ. of North Carolina press, 1936.

26

Cressey P.G. The taxi-dance hall. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1932.

27

Delinquency areas: a study of the geographic distribution of school truants, juvenile delinquents and adult offenders / Shaw C.R., Zorbaugh F.M., McKay H.D., Cottrell L.S., jr. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929.

28

Shaw C.R. The jack-roller: a delinquent boy’s own story. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1930.

29

Shaw C.R. The natural history of a delinquent career. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1931.

30

Shaw C.R., McKay H.D., McDonald J.F. Brothers in crime. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1931.

31

Thrasher F.M. The gang: a study of 1313 gangs in Chicago. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1927.

32

Reckless W. Vice in Chicago. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1933.

33

Landesko J. Organized crime in Chicago // Illinois crime survey, 1929. – Chicago (IL): Illinois Association for criminal justice, 1929. – Pt. 3.

34

Cavan R.S. Suicide. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1928.

35

Park R.E. The crowd and the public. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1972.

36

Thrasher F.M. The gang: a study of 1313 gangs in Chicago. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1927.

37

Hiller E.J. The strike. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1928.

38

Johnson C.S. The Negro in Chicago: a study of race relations and a race riot in 1919. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1922.

39

Edwards L. The natural history of revolution. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1927.

40

The personality and the social group / Ed. by E.W. Burgess. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929.

41

Anderson N. The hobo: the sociology of the homeless man. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1923.

42

Stonequist E.V. The marginal man: a study in personality and culture conflict. – New York: Russell & Russell, 1961.

43

Thrasher F.M. The gang: a study of 1313 gangs in Chicago. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1927.

44

Cavan R.S. Suicide. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1928.

45

Delinquency areas: a study of the geographic distribution of school truants, juvenile delinquents and adult offenders / Shaw C.R., Zorbaugh F.M., McKay H.D., Cottrell L.S., jr. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929; Shaw C.R., McKay H.D. Juvenile delinquency and urban areas. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1942; Shaw C.R., McKay H.D. Social factors in juvenile delinquency. – Washington: US Government printing office, 1931.

46

Hayner N. Hotel life. – Chapel Hill: Univ. of North Carolina press, 1936.

47

Цит. по: McKinney J.C. Constructive typology and social theory. – New York: Appleton-Century-Crofts, 1966. – P. 71.

48

Zorbaugh H.W. The Gold Coast and the slum. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929. – Ch. 1.

49

Thrasher F.M. The gang: a study of 1313 gangs in Chicago. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1927.

50

Anderson N. The hobo: the sociology of the homeless man. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1923.

51

Zorbaugh H.W. The Gold Coast and the slum. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929.

52

Cressey P.G. The taxi-dance hall. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1932.

53

Thrasher F.M. The gang: a study of 1313 gangs in Chicago. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1927.

54

Thomas W.I., Znaniecki F. The Polish peasant in Europe and America: in 5 vol. – Boston (MA): Badger, 1918–1920.

55

Cavan R.S. Suicide. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1928.

56

Shaw C.R. The jack-roller: a delinquent boy’s own story. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1930.

57

Shaw C.R., McKay H.D., McDonald J.F. Brothers in crime. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1931.

58

Zorbaugh H.W. The Gold Coast and the slum. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1929.

59

Landesko J. A who’s who of organized crime in Chicago // Illinois Crime survey, 1929. – Chicago (IL): Illinois Association for criminal justice, 1929. – P. 1061–1090.

60

См.: Николаев В.Г. Бёрджесс о социализации: предисловие к публикации // Социальные и гуманитарные науки. Сер. 11. Социология. – 2003. – № 3. – С. 146–153.

61

См. выше: Burgess E.W. The function of socialization in social evolution. – Р. 190 (примечание).

62

«Социальная проблема… не является просто экономической проблемой, и в основе своей она не экономическая; скорее это по существу биологическая и психологическая проблема – если хотите, моральная проблема». Ellwood C. Sociology and modern social problems. – New York: American Book Company, 1910. – P. 302.

63

Ср.: Cooley C.H. Valuation as a social process // Psychological bulletin. – 1912. – Vol. 9, N 12. – P. 441. (Рус. пер.: Кули Ч.Х. Оценивание как социальный процесс // Кули Ч.Х. Избранное: сб. переводов / ИНИОН РАН; Центр социал. научн. – информ. исследований; отд. социологии и социальной психологии; сост. и пер. В.Г. Николаев; отв. ред. Д.В. Ефременко. – Москва, 2019. – С. 148–155.)

64

Simmel G. The problem of sociology // Annals of the American Academy of political and social science. – 1895. – Vol. 6. – P. 412–423, особенно примечание на р. 417. (Рус. пер.: Зиммель Г. Проблема социологии // Западноевропейская социология XIX – начала ХХ веков / под ред. В.И. Добренькова. – Москва: Международный университет бизнеса и управления, 1996. – С. 415–435. Термин «социализация» в тексте Бёрджесса соответствует зиммелевскому «обобществлению».)

65

Spencer H. Principles of sociology. – London: Williams and Norgate, 1876. – Vol. I. – Chap. I, “Super-organic evolution”. (Рус. пер.: Спенсер Г. Основания социологии. – Т. I–II. – Санкт-Петербург: Товарищество И.Д. Сытина, 1898.)

66

Ward L. Pure sociology. – New York: The Macmillan Company, 1903. – Chap. III, “The subject-matter of sociology”.

67

«Главная доктрина этой книги состоит в том, что свойством социальных феноменов, которое отличает их от несоциальных, и основной причиной социального поведения является сознание рода». Giddings F. Principles of sociology. – New York: The Macmillan Company, 1896. – P. IX. (Рус. пер.: Гиддингс Ф. Основания социологии: анализ явлений ассоциации и социальной организации / пер. с англ. М.В. Лучицкой; под ред. проф. И.В. Лучицкого. – Киев; Харьков: А. Иогансон, 1898.)

68

Small A.W. General sociology. an exposition of the main development in sociological theory from Spencer to Ratzenhofer. – Chicago (IL): The Univ. of Chicago Press, 1905. – Parts V–IX. – P. 325–729.

69

См. выше: Burgess E.W. The function of socialization in social evolution. – Р. 185.

70

«Социализирующий процесс – это то возрастание близости и степени сходства, которое умножает чувства симпатии, способствует сотрудничеству и создает гармонию между людьми». Ross E. Foundations of sociology. – New York: The Macmillan Company, 1905. – P. 262.

71

«Процесс знакомства друг с другом, установления симпатии и дружбы, приучения к наслаждению единением и открытия того, как сотрудничать друг с другом в наших делах, можно назвать социализацией». Giddings F. Inductive sociology. a syllabus of methods, analyses and classifications, and provisionally formulated laws. – New York: The Macmillan Company, 1901. – P. 59.

72

«Социализация – это осознанное, преднамеренное, желаемое и приветствуемое телическое действие, но не индивида как такового, а тех индивидов, которым общество так или иначе поручает ведение своих дел». Ward L. Pure sociology. – P. 547.

73

Ross E.A. Social control: a survey of the foundations of order. – New York: The Macmillan Company, 1901. – P. VIII.

74

Small A. General sociology. – P. 710.

75

Fawcett C.B. British conurbations in 1921 // Sociological rev. – 1922. – Vol. 14, N 2. – P. 111–112.

76

См.: Shideler E.H. The retail business organization as an index of community organization. – (Manuscript).

77

Исследование этого культурного ареала городской жизни см. в: Anderson N. The hobo. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1923.

78

Weber A.F. The growth of cities in the nineteenth century. – New York: Macmillan, 1899. – P. 442.

79

Данные взяты в адаптированном виде из книги: Munro W.D. Municipal government and administration. – New York: Macmillan, 1923. – Vol. 2. – P. 377.

80

Report of the Chicago Traction and subway commission to the Honorable, the mayor and City council of the city of Chicago on a unified system of surface, elevated and subway lines. – Chicago (IL): Rand, McNally & co., 1916. – P. 81; Report and recommendations on a physical plan for a unified transportation system for the city of Chicago, to the Committee on local transportation of the City council of the city of Chicago. – Chicago (IL): J.T. Igoe co., 1923. – P. 391.

81

Данные собраны автомобильной промышленностью.

82

Статистические данные отдела почтовых отправлений почтовой службы Чикаго.

83

Рассчитано по данным Census Estimates for Intercensal Years.

84

Из статистических данных, предоставленных м-ром Р. Джонсоном, диспетчером телефонных линий (Иллинойское отделение Телефонной компании Белла).

85

За период 1912–1923 гг. цены на землю (за кв. фут) выросли в Бриджпорте с $600 до $1250; в районе Дивижн-Эшленд-Милуоки – с $2000 до $4500; в «Задворках» – с $1000 до $3000; в Инглвуде – с $2500 до $8000; на Уилсон-авеню – с $1000 до $6000; но упали в «Большой петле» с $20 000 до $16 500.

86

Anderson N. The slum: an area of deterioration in the growth of the city. – (Manuscript); Mowrer E.R. Family disorganization in Chicago. – (Manuscript); Reckless W.C. The natural history of vice areas in Chicago. – (Manuscript); Shideler E.H. The retail business organization as an index of business organization. – (Manuscript); Thrasher F.M. One thousand boys’ gangs in Chicago: a study of their organization and habitat. – (Manuscript); Zorbaugh H.W. The Lower North Side: a study in community organization. – (Manuscript).

87

В оригинале публикации ошибочно указан 1926 г. – Прим. пер.

88

Park R.E., Burgess E.W., McKenzie R.D. The city. – Chicago (IL): The University of Chicago Press, 1925. – P. 97.

89

Thomas W.I., Znaniecki F. The Polish peasant in Europe and America. – Vol. I–II. – New York: Alfred A. Knopf, 1918.

90

Mowrer E.R. Family disorganization (готовится к изданию). [См. главу из этой книги во втором томе этого сборника. – Прим. пер.]

91

Mowrer E.R. Family disorganization. – P. 25.

92

Park R.E., Burgess E.W. Introduction to the science of sociology. – Chicago (IL): The University of Chicago Press, 1921. – P. 55.

93

Groves E.R. Social influences affecting home life // American journal of sociology. – 1925. – Vol. 31, N 2. – P. 227–240.