К. В. Душенко
‘Русофобия’ в ряду прочих фобий и маний: из истории политического языка

ИНСТИТУТ НАУЧНОЙ ИНФОРМАЦИИ ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Монография

Печатается по решению ученого совета ИНИОН РАН

Рецензенты

Миллер А. И., доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН

Тесля А. А., кандидат философских наук, научный руководитель Центра исследований русской мысли Института гуманитарных наук БФУ им. Канта

Ответственный редактор

Кулешова О. В., кандидат филологических наук

© ИНИОН РАН, 2024

Определяйте значение слов – и вы избавите свет от половины его заблуждений.

Александр Пушкин

Вступление

В обширной литературе о национальных фобиях и национальной мегаломании недостаточное внимание, как мы полагаем, уделяется языковому, понятийному аспекту исследуемых феноменов. Это относится даже к наиболее содержательным исследованиям подобного рода. Так, в монографии Дж. Г. Глисона «Генезис русофобии в Великобритании» [Gleason, 1950] терминологический аспект проблемы оставлен без рассмотрения. Крайне мало внимания уделяется ему в исследовании Жерара де Пюимежа о французском шовинизме [Puymège, 1993]. То же можно сказать об обстоятельных работах О. В. Заиченко, посвященных образу России в общественном мнении Германии [Заиченко, 2001; Заиченко, 2004]. Ценный материал о немецких словах, обозначающих национальные фобии и мании, содержится в монографии Габриэлы Хоппе [Hoppe, 2018], однако ее исследование посвящено исключительно вопросам словообразования. Счет книгам и научным статьям, в названии которых присутствует слово ‘русофобия’[1], уже идет на десятки, а скоро, по-видимому, пойдет на сотни. Но история самого этого понятия сколько-нибудь основательно не изучалась.

Невнимание к терминологическому аспекту чревато перенесением современных понятий в прошлое и смешением разнородных явлений.

Основному методологическому постулату, которым руководствовался автор настоящего исследования, он обязан варшавской школе истории идей, прежде всего работам Ежи Шацкого[2] и Анджея Валицкого, а также близкой к ним по методологии Марии Жмигродской [Szacki, 1962; Szacki, 1971; Walicki, 1964; Żmigrodzka, 1965 и др.]. Этот постулат – стремление к дистанцированию исследователя от объекта исследования и, что отсюда вытекает, стремление «развести» язык исследования и язык исследуемой эпохи.

Важность последнего постулата подчеркивают немецкие исследователи истории понятий (нем. Begriffsgeschichte): «Именно необходимость проводить различия между языком источника и языком науки приводит историка <…> к истории понятий» [Бедекер, 2010 б, с. 35–36]. Данная монография относится как раз к области истории понятий как части исторической семантики. Ее цель – исследование происхождения и изменения значений терминов, в нашем случае – особой группы терминов политического языка.

Райнхард Козеллек, основатель направления Begriffsgeschichte, следующим образом формулирует различие между «историей понятий» и «историей идей»: «История понятий <…> направлена против абстрактной истории идей, <…> направлена скорее на конкретное употребление языка в социальной, политической или правовой жизни» [Бедекер, 2010 б, с. 63].

В одной из работ Козеллека столетие 1750–1850 гг. названо «переломным временем» – временем, когда формируются основные политические понятия Нового времени [Бедекер, 2010 б, с. 38]. В нашем случае «переломным временем» можно назвать 1830–1840-е годы, когда в различных европейских языках появляется целый спектр обозначений национально-государственных фобий, а также термин ‘шовинизм’ – наиболее распространенное обозначение агрессивного национализма и национальной мегаломании. Основные обозначения национальных фобий и маний носили интернациональный характер, но круг значений, который связывался с ними в различных языках и различных национальных культурах, совпадал далеко не всегда. Выявление и анализ этих различий – одна из основных задач монографии.

Культурологический аспект исследуемой тематики включает в себя рассмотрение метафор и образов, связанных с тем или иным понятием. Таков, например, образ свирепого языческого божества Джинго в антиджингоистской публицистике.

В монографии синхронистический подход сочетается с диахроническим. Первый преобладает в вводном, обзорном разделе; второй – в разделах, посвященных отдельным понятиям.

* * *

Немецкие исследователи истории понятий подчеркивают недостаточность подходов традиционной истории идей, сфокусированной главным образом на текстах выдающихся мыслителей. Круг источников предлагается расширять путем обращения к текстам «второго плана» [Бедекер, 2010 а, с. 6].

Данная работа строится на базе максимально широкого круга источников. Это прежде всего периодическая печать и книжная публицистика XIX в. на основных европейских языках. Она представлена в ряде электронных баз с возможностью полнотекстового поиска:

1) база англоязычной печати – newspapers.com;

2) базы франкоязычной печати – gallica.bnf.fr; retronews.fr;

3) базы немецкоязычной печати – digitale-sammlungen.de; nutzungshinweis.slub-dresden.de; brema.suub.uni-bremen.de/periodical; e-newspaperarchives.ch.

Кроме того, в разделе о понятии ‘русофобия’ в России и СССР использовалась база центральной советской печати – East View.

Обращение к обширным базам источников в ряде случаев позволяет использовать методику контент-анализа с количественными подсчетами. Однако преимущественное значение мы придаем уяснению историко-культурного контекста, в котором встречаются те или иные обозначения. Прежде всего нас интересовали полемические тексты и высказывания, содержащие рефлексию по поводу рассматриваемых понятий.

Одним из важнейших источников при исследовании политического языка служат словари и энциклопедии. Тут необходимо заметить, что нередко материал словарей используется некритически. Между тем словарные толкования XIX в.[3] нередко расходятся со значением слова в политическом языке эпохи. Причиной тому были:

– недостаточная компетентность лексикографа (почти все словари XIX в. создавались в одиночку);

– недостаточный круг источников, которыми располагал лексикограф;

– идеологическая ангажированность лексикографа.

Всё это, и особенно последнее обстоятельство, нередко приводило к большому разбросу толкований в пределах одного и того же исторического периода.

В круг источников входят также тексты популярной культуры, включая песенные. Именно из таких текстов возник образ солдата Шовена, а затем и понятие ‘шовинизм’. Сходное происхождение имели понятия ‘джингоизм’ и современное ‘турбопатриоты’.

При рассмотрении некоторых сюжетов первостепенное значение имеют эпистолярные источники. Так, понятие, названное впоследствии «внутренней русофобией», или «русофобией русских», появилось в письмах Ф. Ф. Вигеля, Ф. И. Тютчева и Ф. М. Достоевского.

Известное значение в качестве источника имеет также беллетристика, в которой исследуемые обозначения выступают в конкретных жизненных ситуациях.

* * *

Почти все соответствующие понятия появляются и становятся предметом оживленных идеологических споров в XIX в., поэтому основная часть монографии посвящена именно этому историческому периоду.

В I разделе дается общая характеристика обозначений национально-государственных фобий и маний в языке XIX в. Здесь, в частности, рассматривается соотношение понятий ‘фобия’ и ‘мания’ в тогдашнем медицинском и политическом языке, а также особое место понятий ‘юдофобия’ и ‘антисемитизм’ в ряду других обозначений национальных фобий.

Центральное место в монографии занимает история понятия ‘русофобия’; ей посвящена примерно половина общего объема исследования. Эта тема представляет интерес еще и потому, что ‘русофобия’ была первым обозначением подобного рода, получившем широкое распространение. Его неотрефлектированное использование в качестве термина грозит серьезным искажением картины реальности. Мы рассматриваем не явление, которое (по возможности избегая эмоционально окрашенных терминов) можно определить как антироссийские/антирусские фобии, а историческое содержание понятия. Поэтому слово ‘русофобия’ (как и другие обозначения подобного рода) используется, как правило, в закавыченном виде. Три главы соответствующего раздела посвящены трем странам, в которых понятие ‘русофобия’ использовалось наиболее широко, а именно Англии, Германии и России. По Англии и Германии имеются обширные электронные базы данных печати XIX в., что позволяет рассматривать охваченный материал как репрезентативный. Для дореволюционной России таких баз нет, но она существует для советской печати, отчасти поэтому хронологические рамки соответствующей главы охватывают и XX в.

В III разделе анализируются наиболее важные обозначения национально-государственной мегаломании XIX в. – ‘шовинизм’ и ‘джингоизм’. В Приложении рассматривается примыкающее к ним современное понятие ‘турбопатриотизм’, выходящее за хронологические рамки основной части монографии.

Автор выражает благодарность рецензентам данной работы – А. И. Миллеру и А. А. Тесле, замечания которых были учтены в окончательном тексте монографии.

Список литературы

Бедекер Х. Э. Отражение исторической семантики в исторической культурологии // История понятий, история дискурса, история метафор: сб. статей / под ред. Х. Э. Бёдекера. – Москва: Новое литературное обозрение, 2010. – С. 5–17.

Бедекер Х. Э. Размышления о методе истории понятий // История понятий, история дискурса, история метафор: сб. статей / под ред. Х. Э. Бёдекера. – Москва: Новое литературное обозрение, 2010. – С. 34–65.

Заиченко О. В. Немецкая публицистика и формирование образа России в общественном мнении Германии в первой половине XIX века: дис. на соиск. степени канд. ист. наук. – Москва: Ин-т всеобщей истории РАН, 2004. – 317 с.

Заиченко О. В. Образ России в Германии в первой половине XIX века (на материале либеральной публицистики) // Россия и Германия. – Москва: Наука-М, 2001. – Вып. 2. – С. 92–109.

Зеленов Л. А., Большаков М. Г., Владимиров А. А. Русофобия: монография. – Нижний Новгород: ФГБОУ ВО «ВГУВТ», 2019. – 126 с.

Карабущенко П. Л. Русофобия: история одной химеры: монография. – Москва: ИНФРА-М, 2021. – 326 с.

Мальцев Н. Н. Зарубки памяти на скрижалях истории: алгоритмы и ресурсы русофобии Запада. – Москва: Алгоритм, 2016. – 430 с.

Меттан Г. Запад – Россия. Тысячелетняя война: история русофобии от Карла Великого до украинского кризиса / пер. М. Аннинской и др. – Москва: АСТ, 2023. – 441 с.

Таньшина Н. П. Русофобия: история изобретения страха. – Москва: Концептуал, 2023. – 487 с.

Gleason J. H. The Genesis of Russophobia in Great-Britain: Study of the Interaction of Policy and Opinion. – Cambridge (Mass.): Harvard University Press; London: Oxford University Press, 1950. – IX, 314 p.

Hoppe G. Bezeichnungs- und Benennungstraditionen der griechischen Antike und ihre Bedeutung für die Entwicklung von Einheiten der Wortbildung lateinischer Sprachstufen und kontrastierender moderner europäischer Sprachen. – Mannheim: Eigenverlag des Instituts für Deutsche Sprache, 2018. – 550 S.

Puymège G. de. Chauvin, le soldat-laboureur: Contribution à l’étude des nationalismes. – Paris: Gallimard, 1993. – 294 p.

Szacki J. Ojczyzna, naród, rewolucja: problematyka narodowa w polskiej myśli szlacheckorewolucyjnej. – Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1962. – 257 s.

Szacki J. Tradycja: Przegląd problematyki. – Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1971. – 290 s.

Walicki A. W kręgu konserwatywnej utopii: Struktura i przemiany rosyjskiego słowianofilstwa. – Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1964. – 494 p.

Żmigrodzka M. Orzeszkowa: Młodość pozytywizmu. – Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1965. – 499 s.

I. Введение в проблематику: национальные фобии и национальная мегаломания в политическом языке XIX в.

Некоторые из упоминаемых во «Введении» понятий (‘русофобия’, ‘шовинизм’, ‘джингоизм’) подробно рассмотрены в дальнейших разделах. Некоторые другие, и прежде всего понятие ‘национализм’, заслуживают самостоятельного монографического исследования.

1. ‘Фобии’ в медицинском и политическом языке

В XIX в. универсализм идеологии Просвещения был заметно потеснен национальными идеологиями. Появление специальных слов для обозначения национально-государственных фобий и маний было знаком того, что эти явления уже не воспринимаются как самоочевидные, а становятся предметом рефлексии.

Составные слова, построенные по модели ‘наименование народа/страны’ + ‘фобия’, такие как англо- и франкофобия, изредка встречались уже в XVIII в., но широкое распространение получили только с 1830–1840-х годов. Значение этих слов бывало весьма различным, а связанный с ними ассоциативный ряд заметно отличался от современного.

Слово ‘фобия’ образовано от др. – греч. φόβος – ‘страх’. Несколько случаев иррационального страха описаны в книгах 5 и 7 трактата «Эпидемии», включавшихся в Гиппократов корпус. Эти книги, как не принадлежащие самому Гиппократу, не привлекали к себе особого внимания вплоть до 1846 г., когда они были опубликованы с комментариями Эмиля Литтре [King, 2013, p. 1–4]. В качестве особой группы психических расстройств фобии стали предметом рассмотрения психиатрии лишь в последние десятилетия XIX в., но и тогда соответствующие термины не вышли за пределы специального (медицинского) языка.

Правда, уже в 1786 г. американец Бенджамин Раш[4], опубликовал наполовину серьезное, наполовину шутливое эссе «О разновидностях фобий». ‘Фобия’ определялась здесь как «страх перед воображаемым злом или чрезмерный страх перед реальным злом» [Rush, 1786, p. 110]. Отталкиваясь от уже существовавшего термина ‘гидрофобия’ (водобоязнь; так с XVI в. называли бешенство по одному из его симптомов), Раш предложил названия для 15 разновидностей душевных недугов, в т. ч. ‘cat phobia’, ‘rat phobia’, ‘insect phobia’ (страх перед кошками, крысами, насекомыми, в частности пауками).

Большая часть этих недугов позднее была включена в репертуар психических отклонений, наименованных с использованием греческих и латинских корней (например, арахнофобия – страх перед пауками). Однако в XIX в. классификация Раша не привлекла внимания медицинской науки. Вплоть до 1870-х годов слово ‘фобия’ крайне редко использовалось в качестве самостоятельного. В английской печати оно встречалось в составе окказионализмов, включая такие курьезные, как ‘бонапартофобия’ (Buonaparte-phobia, 1815) или ‘гаррикофобия’ (Garrick-phobia, 1836) – от имени Дэвида Гаррика, знаменитого исполнителя шекспировских ролей.

В словаре медицинских терминов Р. Д. Хоблина (1835; 3-е изд.: 1856) словарное гнездо ‘-фобия’ представлено термином ‘гидрофобия’ (бешенство) и его синонимами: ‘аэрофобия’ (воздухобоязнь), ‘гигрофобия’ (влагобоязнь), ‘пантофобия’ (боязнь всего), а также термином ‘фотофобия’ – «непереносимость света; глазная болезнь» [Hoblyn, 1835, p. XVI]. Такой широко известный ныне термин, как клаустрофобия, появился лишь ок. 1878 г.; агорафобия – в 1871 г.

Национальные фобии – частный случай более общего понятия ‘ксенофобия’; при этом следует иметь в виду, что само это понятие утвердилось существенно позже обозначений национальных фобий. Слово xenophobie включено в немецкоязычный словарь иностранных слов 1841 г. со значениями: «Страх перед чужеземцами; неприязнь к чужеземцам» [Schweizer, 1841, S. 571]. Однако единственный известный нам случай употребления этого слова в немецкоязычной печати вплоть до конца 1870-х годов датируется 1846 г.: власти Цюриха «при назначении на академические должности не ограничивались соотечественниками, но <…> умели удерживаться от ксенофобии» [Meyer von Knonau, 1846, S. 29].

В печати других европейских стран слово ‘ксенофобия’ также практически не встречалось до конца 1870-х годов, а широкое распространение (в т. ч. в России) получило лишь в XX в.

Единичными были случаи использования синонима ‘ксенофобии’ – ‘мизоксения’ (от др. – греч. μῖσος – ‘ненависть’, и ξένος ‘чужой’, ‘чуждый’), впервые отмеченного в начале XVII в.: «…Дух и общий характер нации нелегко изменить, и наша мизоксения (или ненависть к чужеземцам)[5] не была чем-то новым, поскольку Гораций отмечал ее в эпоху до или около рождества Христова <…>» (Джон Спид, «Арена империи Великобритании», 1611) [цит. по: The History …].

«Мизогалл» («Il Misogallo»), т. е. «Ненавистник французов», – заглавие сатирического сборника в стихах и прозе итальянского поэта и драматурга Витторио Альфьери (1799). Это слово осталось «авторским» и в язык не вошло.

* * *

В Оксфордском словаре английского языка первый пример слова, обозначающего национальную фобию (англофобия), датируется 1793 г. Между тем слово ‘франкофобия’ встречалось уже в 1759 г. в статье, переведенной с английского. (Эта статья не упоминается в известной нам литературе предмета.)

В 1757–1760 гг. Эдм Жак Жене, сотрудник французского министерства иностранных дел, опубликовал 10 томов выдержек из английской печати под загл. «Текущее политическое состояние Англии». В т. 9 помещен перевод неозаглавленной анонимной статьи, в качестве источника которой указана «Вестминстерская газета» («Westminster Journal») от 21 апреля 1759 г. Здесь говорилось:

«Распутство и вредные привычки порождают болезни, не поддающиеся окончательному излечению. <…> То же относится к любому политическому телу. Опасения народа Великобритании перед вторжением французов на их остров, эта, сказал бы я, франкофобия (francophobie) использовалась, чтобы помешать усилиям мудрых граждан, желавших избежать множества необоснованных расходов и опасных союзов; и полученная нацией доза была столь сильна и повторялась столь часто, что повлекла за собой новую болезнь, подобно опиуму, применяемому без должной осторожности. Порою она повергает добрый народ Англии в состояние прострации, близкое к летаргии, а иной раз в бредовое состояние; сегодня это жестокая лихорадка, завтра – невыносимое жжение внутренностей, всегда соразмерное дозе франкофобии, которую эти политические Эскулапы заставят его проглотить» [Extrait…, 1759, p. 4–5].

Нам не удалось обнаружить этой статьи в газете «Universal Chronicle and Westminster Journal» (1759–1760), а также в предшественнице «Вестминстерской газеты», издававшейся в 1759 г. под названием «The Universal Chronicle, or, Weekly Gazett»[6].

В английском оригинале могло использоваться слово Francophobia либо Gallophobia. В XIX в. в английской, французской и немецкой печати ‘галлофобия’ и ‘галлофоб’ встречаются на порядок чаще, чем ‘франкофобия’ и ‘франкофоб’. В доступных нам электронных базах слово Gallophobia обнаруживается уже в 1799 г. (Francophobia – лишь в 1826 г.). Инвективы Эдмунда Бёрка против Французской революции были названы «галлофобией, которую он в своих страстных тирадах раздувал до крайних пределов» [Drennan, 1799, p. 595].

В 1789 г. появилось первое известное нам упоминание о галлофобии во французской печати. Речь шла о «постоянно одержимом галлофобией» Питере Бурмане, голландском филологе, сочинившем стихотворение в честь Паскуале Паоли, борца за независимость Корсики [Arnobat, 1789, p. 261].

13 мая 1793 г. Томас Джефферсон, в то время государственный секретарь при президенте Вашингтоне, писал Джеймсу Мэдисону: «Мы здесь охвачены все тем же духом. Англофобия жестоко поразила троих членов нашего кабинета» [Jefferson, 1793]. В то время часть политического руководства США выступала за войну с Англией в союзе с революционной Францией, но Вашингтон и Джефферсон предпочитали политику нейтралитета. Далее Джефферсон, указывая на враждебное отношение к Франции части американского общества, использует слово ‘антигалломания’ (Antigallomany), более нигде не встречающееся.

В цитировавшейся выше статье 1759 г. франкофобия понимается как страх перед французским вторжением, т. е. перед внешней угрозой. Это значение оставалось основным в подобного рода словах вплоть до конца XIX в. В «Новый словарь французского языка» (1827), а также в «Универсальный словарь…» Пьера Буаста (1828) включены слова ‘англофоб’ («тот, кто страшится англичан») и ‘англофобия’ («страх перед англичанами») [Nouveau dictionnaire…, 1827, p. 47; Boiste, 1828, p. 107]. Под ‘англичанами’ здесь, судя по известным нам примерам из французской печати, имелась в виду прежде всего Англия как государство. Н. Ланде в своем словаре (1836) счел нужным дать пояснение: «Включение этих двух достойных сожаления слов, англофоб и англофобия, мы рассматривали лишь как возможность выразить глубокое удивление, охватившее нас, когда мы увидели их в “Словаре” Буаста» [Landais, 1836, p. 102].

Во французско-русском словаре 1839 г. ‘anglophobe’ толкуется как «ненавидящий англичан»; ‘anglophobie’ – «ненависть к англичанам» [Татищев, 1839, с. 64]; но это значение в реальности не было основным.

В 1840-е годы появляется также прилагательное ‘англофобный’ (Anglophobic, Anglophobian). Обычно оно, как и ‘англофобия’, фигурировало во внешнеполитическом контексте, но могло также означать неприятие всего английского: «…Она <…> была совершенно готова, вместе с самым что ни на есть англофобным французом, счесть все английское олицетворением всего нефранцузского» (Дж. Миллинген, роман «Джек Хорнет», 1845) [Millingen, 1845, p. 306].

В статье 1759 г. франкофобия изображается как болезнь не столько психическая, сколько соматическая. То же относится к позднейшим памфлетным описаниям национальных фобий как болезней особого рода. Чаще всего они изображались в виде перемежающейся лихорадки, которой сопутствуют галлюцинации (примеры приведены в разделе II. 1).

Встречалось также сближение национальных фобий с бешенством (‘гидрофобией’). По мнению либерального английского публициста 1880-х годов, «буйная ненависть Англии к революционной Франции и страх перед ней» все еще отзываются в трудах консервативных историков. «Удивительно, до чего стоек английский душевный недуг, именуемый галлофобией! Подобно бешенству (hydrophobia), он вспыхивает годы спустя после нанесения ран, его вызвавших, и, подобно бешенству, проявляется в самых крайних формах» [O’Brien, 1886, p. 946].

Вот еще один пример, в котором ‘русофобия’ иронически сближается, так сказать, с ‘русобесием’: «Эту эпидемию (сезонного гриппа. – К. Д.) обычно называют русским гриппом, но со времен лорда Солсбери некоторые предлагали дать ей более подходящее название – русофобия. <…> В деревне мы гораздо больше говорим о гидрофобии (hydrophobie), чем о русофобии, а все из-за нового закона, предписывающего, во избежание заражения бешенством, надевать намордники на всех собак, передвигающихся по дорогам общего пользования» [Chronique…, 1890, p. 402].

Француз Макс О’Релл[7] замечает: «Недуг, которым страдает Ашмид-Бартлетт[8], гораздо хуже, чем галлофобия или русофобия, – это умоисступление (hydrophobie morale)» [O’Rell, 1885, p. 142]. Hydrophobie morale (букв. моральное бешенство) – состояние бешенства, не вызванное соматическими причинами, нечто вроде тяжелого психоза в современной терминологии.

2. Репертуар обозначений национально-государственных фобий

С середины XIX в. слова типа ‘наименование народа / страны’ + ‘фобия’ применялись ко всем важнейшим европейским державам. Обычно они встречались во внешнеполитическом контексте, существенно реже – применительно к обычаям, культуре, населению данной страны. Пару им составляли антонимы с морфемой ‘филия’: ‘англофилия’, ‘франкофилия’, ‘русофилия’, которые также употреблялись прежде всего для обозначения внешнеполитической ориентации.

Нередки были также антонимы с морфемой ‘мания’. В медицинском трактате 1853 г. ‘мания’ определяется как «сочетание полного расстройства интеллектуальных способностей со страстным возбуждением по поводу всего, что хоть как-то затрагивает чувства» [Carpenter, 1853, p. 806]. Слова типа ‘англомания’, ‘франкомания’, ‘германомания’ и т. д. встречались во внешнеполитическом контексте, но чаще означали увлечение культурой данной страны. Слово ‘русомания’ использовалось в этом значении в США с конца XIX в. Характерно, что ‘австрофобия’ и ‘австрофилия’ были обычными терминами немецкого, английского, французского политического языка, тогда как слово ‘австромания’ практически не встречалось: Австрия воспринималась как государство, но не как нация со своей особой культурой. То же относится к слову ‘пруссофобия’ (нем. die Borussophobie).

В обширной газетной базе англоязычной печати newspapers.com упоминания об ‘англофобии’ становятся регулярными с 1840-х годов, чаще всего применительно к Франции. Всего за XIX в. таких упоминаний насчитывается в базе ок. 4 тыс. против 690 упоминаний о ‘русофобии’, нескольких сотен – о ‘галлофобии’ и ‘франкофобии’ и нескольких десятков – о ‘германофобии’.

Понятие ‘русофобия’ ввели английские радикалы во 2-й половине 1830-х годов в полемических целях как обозначение фантомного либо преувеличенного страха перед угрозой со стороны России (что в точности соответствовало приведенному выше определению ‘фобии’ у Б. Раша: «страх перед воображаемым злом или чрезмерный страх перед реальным злом», хотя, как уже говорилось, эссе Раша не получило широкой известности). Слово ‘russophobia’ в английской печати того времени чаще всего следует понимать как ‘Россия-боязнь’. Виднейшие представители антироссийского алармизма, равно как и критики ‘русофобии’, принадлежали к различным течениям британского либерализма. Спор между ними шел о реальности русской угрозы британским интересам. Критика ‘русофобии’ вполне могла сочетаться с негативным образом Российской империи; в свою очередь антироссийский алармизм не обязательно предполагал неприязнь к России и русским. Во время Восточного кризиса 1876–1878 гг. и позже ‘русофобами’ именовались по преимуществу тори, а в качестве критиков ‘русофобии’ выступала наиболее влиятельная часть либералов во главе с У. Гладстоном. В американской печати о ‘русофобии’ говорилось сравнительно редко и почти всегда по поводу английской политики.

В австрийской печати о ‘русофобии’ нередко говорилось в связи с настроениями в Венгрии. В 1843 г. Ян Чаплович[9], осуждая политику мадьяризации национальных меньшинств, замечает: «Никогда еще Венгрия не была такой слабой, такой разделенной внутренне, как ныне, с тех пор как ее преследует эта злосчастная навязчивая идея, приправленная русофобией» [Csaplovics, 1843, S. 23].

Два ранних известных нам французских упоминания о ‘русофобии’ появились в легитимистских газетах «La France» и «La Quotidienne»:

«Корреспонденция из Константинополя, помещенная в “Morning Chronicle”, может дать ключ к всплеску русофобии по ту сторону Ла Манша. <…> Англия вернулась к своему вечному кошмару владения Индией; а известно, что она начинает терять рассудок всякий раз, когда задет этот чувствительный пункт» [Une correspondance…, 1837].

«На франкфуртского корреспондента “Morning Chronicle” возложена миссия снабжать свою газету статьями, озаглавленными “Русская наглость”, “Русская жестокость”, “Русское варварство”, которые пользуются немалым успехом в тавернах Сити и на радикальных скамьях Палаты общин. <…> …Необходимо было найти способ удовлетворить русофобию англикан, и корреспонденция из Франкфурта в “Morning Chronicle”, несомненно, была написана для того, чтобы дать материал для новых декламаций северного колосса» [Extérieur, 1838, p. 2][10].

В дальнейшем тема ‘русофобии’ во французской печати также чаще всего возникала в связи с Англией и английской печатью.

В итальянской и испанской печати о ‘русофобии’, сколько можно судить по доступным нам электронным базам, упоминалось редко и почти всегда применительно к внешней политике великих держав. То же относится к польской печати, несмотря на преимущественно негативный образ России в польской культуре XIX в.

С середины 1880-х годов ‘русофоб’ – обычное в европейской печати наименование болгарских противников пророссийской ориентации, прежде всего Стефана Стамбулова (Стамболова) (1854–1895). Все они формировались под сильнейшим влиянием русской культуры. Захарий Стоянов[11] писал: «Я никогда не был и не буду русофобом. <…> Я тиранофоб» (открытое письмо Г. Кырджиеву, редактору газеты «Напред»; опубл. в газете «Независимост» от 2 апреля 1886 г.) [Стоянов, 1965, с. 314]. Газета «Социалист» от 22 июля 1895 г. открывалась передовицей с эпатирующим заглавием «Почему мы русофобы?». Термин ‘русофоб’, говорилось здесь, относится «не к русским <…> демократам, к русскому народу», а к «официальной, деспотической России», которая «служит резервом европейской реакции» [Хаджиниколов, 1968, с. 72]. Автор передовицы, Христиан Раковский[12], в данном случае излагал общую точку зрения европейской социал-демократии.

В русских словарях 2-й половины XIX в. политические термины с морфемой ‘фобия’ толковались обычно как страх перед данной страной, например в словаре А. Д. Михельсона (1883): ‘германофобия’ – «чрезмерный страх перед германским могуществом»; ‘германофоб’ – «чрезмерно опасающийся могущества Германии» [Михельсон, 1883, с. 176]. Правда, ‘англофобия’ в том же словаре толкуется как «ненависть к англичанам», но это толкование (заимствованное, возможно, из цитировавшегося выше словаря 1839 г.) расходилось с обычным словоупотреблением.

В «Историческом словаре галлицизмов русского языка» Н. И. Епишкина (2010) ‘англофобия’ определяется как «Отвращение, нелюбовь к английскому образу жизни», с единственной иллюстрацией из дневника П. А. Валуева, председателя Комитета министров. Однако у Валуева речь идет не об «английском образе жизни», а о внешнеполитических симпатиях и антипатиях: на обеде у Александра II «Горлов <…> лучше всего послеобеденного синклита оценивает английские и американские дела. В нем нет ни нашего американофильского пошиба, ни столько же глупого пошиба англофобии» (запись от 3 января 1880 г.) [Валуев, 1907, с. 235]. В XIX в. Россию и США на государственном уровне связывала неизменная дружба, а отношения с Англией, напротив, были бóльшей частью конфликтными.

Характерно, что, несмотря на отчетливо негативный образ Османской империи, слова ‘туркофоб’, ‘туркофобия’ в европейской печати встречались сравнительно редко. Чаще встречались антонимы этих понятий – ‘туркофил’ и ‘туркофилия’, обычно в полемическом контексте. При этом ‘туркофилия’ нередко упоминалась в связи с ‘русофобией’, например: «…В конце 1876 года здоровая и оправданная русофобия германо-австрийцев (т. е. опасение перед русской угрозой. – К. Д.) переросла у мадьяр в гротескное туркообожание (türkenbegeisterung)» [Rogge, 1879, S. 231].

Со времени Восточного кризиса 1870-х годов в Англии в качестве метонимического обозначения Османской империи нередко использовалось выражение «ужасный турок» (the unspeakable Turk). Оно появилось в открытом письме Томаса Карлейля, опубликованном в «Таймс» и ряде других газет 28 ноября 1876 г.

* * *

Самый широкий репертуар наименований национальных фобий существовал в немецком языке, причем основная их часть появилась в период 1834–1849 гг. С конца XVIII в. встречалось слово franzosenhaß – ‘ненависть к французам’, ‘французоненавистничество’. В 1794 г. анонимный рецензент «Новой всеобщей немецкой библиотеки» осуждал «превратную мудрость лжепатриотов, весь патриотизм которых заключается в ненависти к туркам и французам (Türken und Franzosenhaß)» [Revolutionsalmanach…, 1794, S. 298]. Слово franzosenhaß в одобрительном смысле, как законная ненависть к Франции / французам, использовалось в антинаполеоновской публицистике 1813–1815 гг.

Тогда же, со времени наполеоновских войн, в Германии стало обычным наименование Франции «наследственным врагом» (Erbfeind). В Средние века так именовали дьявола. Австрийский эрцгерцог Максимилиан I, став в 1493 г. императором Священной Римской империи, призвал немецких государей к борьбе против «наследственного врага, который стоит за Рейном», т. е. против Франции. Однако в ту эпоху и вплоть до последних десятилетий XVIII в. «наследственным врагом» именовалась обычно Османская империя как наиболее опасный противник христианства [Geflügelte…, 2001, S. 84].

В Германии XIX в. наравне со словами, содержавшими морфемы ‘фоб’ или ‘фобия’, использовались слова, содержавшие морфемы ‘fresser’ и ‘fresserei’ (‘ед’, ‘едство’)[13]. Первым таким словом было Türkenfresser – ‘туркоед’ (1825), по образцу неолат. turcophagus. Слово turcophagus использовалось с XVII в. в значении ‘борец против турок’, ‘истребитель турок’ [Hoppe, 2018, S. 48, 150]. В XIX в. прозвище ‘туркоед’ получил Н. Стамателопулос (1782–1849), герой греческой революции 1821–1829 гг.

Слово ‘французоед’ (Franzosenfresser) появилось в печати в 1834 г. в сборнике писем прусского дипломата А. Варнхагена фон Энзе: «Ты знаешь, я <…> не французоед». Это письмо датировано 4 ноября 1817 г., однако автор, возможно, отредактировал его задним числом [Hoppe, 2018, S. 49].

В 1837 г. публицист-демократ Людвиг Бёрне опубликовал памфлет «Менцель-французоед» («Menzel, der Franzosenfresser», во французском переводе: «Menzel le gallophage»). Имелся в виду Вольфганг Менцель (1798–1873), писатель и критик, обличавший пагубное влияние французских революционных идей на «германский дух».

Для Бёрне моделью, как можно полагать, служило скорее слово menschenfresser (людоед), чем Türkenfresser. Сближение ‘французоеда’ с людоедом встречалось в позднейшей публицистике и карикатуре, например: «Старого Эрнста Морица Арндта[14] осмеивали как французоеда: из миски, полной французов в красных мундирах, он достает одного вилкой и говорит: “Ах, до чего же хорош француз на вкус!”» [Wichmann, 1888, S. 538] (рис. 1).

В памфлете «Менцель-французоед» появилось также слово ‘французоедство’ (Franzosenfresserei). Именно благодаря Бёрне оба слова вошли в политический язык. По тому же образцу были образованы слова ‘полякоед’ (polenfresser, 1837), ‘русоед’ (Russenfresser, 1842), ‘немцеед’ (Deutschenfresser, 1842) и т. д. [Hoppe, 2018, S. 47]. Гораздо реже встречались синонимы с морфемой ‘phage’, такие как ‘англофаг’ (Anglophage, 1837) и ‘германофаг’ (Germanophage).

Рис. 1. «Французоед», немецкая карикатура на Э. М. Арндта (1848)

В качестве синонимов ‘русофобии’ (Russophobie, 1836) использовались: russen-scheu (русобоязнь) (1831), Russenhaß (ненависть к русским) (1831), russenfurcht (страх перед русскими) (1839), Russenfeindschaft (враждебность к русским) (1844), Russophagie (русофагия) (1844), russenfresserei (русоедство) (1845). Последний аналог был наиболее употребительным, остальные встречались редко, преимущественно в 1830–1840-е годы, причем два первых – обычно в связи с польским вопросом.

В базе немецкоязычной печати digitale-sammlungen.de за период 1837–1900 гг. слово ‘французоедство’ встречается 431 раз, ‘русоедство’ – 319 раз. Слово ‘русоедство’, как и ‘русофобия’, чаще всего использовалось во внешнеполитическом контексте, по отношению к русскому государству. ‘Полякоедство’ (Polenfresserei, с 1848 г.) означало враждебность к полякам как нации, в то время безгосударственной.

‘Французоедство’ означало прежде всего враждебность к французской культуре и «французским идеям» (в духе памфлета Л. Бёрне), и лишь во вторую очередь – антифранцузскую внешнеполитическую ориентацию. В 1841 г. Ф. Энгельс, осуждая «вновь ожившее неистовое французоедство (Franzosenfressenden Wut)», замечает: «Французоненавистничество (Franzosenhaß) стало обязанностью, всякое воззрение, сумевшее стать выше этого, клеймилось как иноземщина (Undeutschheit). Таким образом, и патриотизм стал по существу чем-то отрицательным <…>, изощряясь <…> в изобретении исконно немецких высокопарных выражений взамен давно укоренившихся в немецком языке иностранных слов» [Энгельс, 1970, с. 129, 121].

В том же значении это слово использовалось в русской печати, например у Чернышевского: «Строгие приверженцы немецкой философии со времен Канта, особенно строгие гегелианцы, презирали и отчасти даже ненавидели все французское. Друзья Станкевича разделяли это отвращение, и “Московский наблюдатель” весь проникнут “французоедством” (Franzosenfresserei), как выражались немцы» («Очерки гоголевского периода русской литературы», VI) (1856) [Чернышевский, 1947, с. 211].

В немецкой печати обозначения ‘германоед’ (Germanenfresser), ‘германофоб’ (Germanophobe), ‘германоненавистник’ (Deutschenhasser) чаще всего относились к французам, реже – к полякам, а также к русским публицистам, прежде всего из круга М. Каткова.

3. ‘Юдофобия’ и ‘антисемитизм’

‘Юдофобия’ и в еще бóльшей степени – ‘антисемитизм’ стояли особняком среди обозначений национальных фобий. Термины, рассмотренные нами выше, относились прежде всего к государствам, а также к народам, обладавшим собственной государственностью. Евреи же не только не обладали собственной государственностью, но и не считались нацией, а лишь религиозно-этнической группой.

Слова, обозначавшие враждебность к евреям, раньше всего появились в немецком языке. В посвященной евреям монографии гамбургского юриста Иоганна Людольфа Хольста (1821) мы находим слова ‘Judenhaß’ (‘ненависть к евреям’, ‘иудеоненавистничество’), ‘Judenverachtung’ (‘презрение к евреям’), ‘Judenfeindschaft’ (‘враждебность к евреям’) [Holst, 1821, S. 87].

Психологическую подкладку враждебности к евреям (Judenfeindschaft) высмеивал Мориц Сафир[15] в юмореске «Враг евреев» (1831). «Враг евреев» (judenfeind) означает здесь то же, что и появившееся почти полвека спустя слово ‘антисемит’: «Для человека, лишенного собственного лица, нет проще способа обзавестись им. В обществе спрашивают: кто этот силуэт человека? Он ученый? – Нет! – Он поэт? – Нет! – Помещик? – Нет! – Банкир? – Нет! – Мастеровой? – Нет! – Художник? – Нет! – Врач? – Нет! – Адвокат? – Нет! – Кто же он? – О! да он враг евреев (judenfeind)! – И вдруг он обретает лицо» [Saphir, 1832, p. 171].

Ок. 1834 г. появилось слово Judenfresser (‘жидоед’), а затем Judenfresserei (‘жидоедство’). Памфлет Мозеса Гутмана, направленный против книги Р. Вагнера «Еврейство в музыке» (1869), назывался «Рихард Вагнер, жидоед» [Gutmann, 1869].

Слово ‘юдофобия’ (англ. judeophobia, judaeophobia) встречалось уже в 1825 г. в биографии еврейско-немецкого просветителя Мозеса Мендельсона (1729–1786). Мендельсон, говорилось здесь, был «первым, кому магией своих сочинений удалось получить благоприятные симптомы в лечении немецкого эндемического[16] расстройства, юдофобии» [Samuel, 1825, p. 22].

В другие языки это слово (нем. Judophobie, фр. judéophobie) вошло в 1870-е годы, однако вплоть до конца XIX в. оставалось сравнительно редким в западноевропейской печати.

Прилагательное ‘антисемитский’ в значении «враждебно настроенный к евреям» окказионально встречалось с начала 1870-х годов (фр. antisémite, нем., нидерл. antisemitisch). В 1879 г. немецкий журналист и политик Вильгельм Марр опубликовал памфлет «Победа еврейства над германством, рассматриваемая с неконфессиональной точки зрения» [Marr, 1879]. Понятие ‘семитизм’ означало здесь «духовную сущность еврейства», «еврейский дух». В том же году Марр основал Антисемитскую лигу; в газетных сообщениях о ней появилось слово ‘антисемитизм’. Сам Марр использовал его в своем следующем памфлете: «Путь к победе германства над еврейством» (1880).

С этого времени ‘антисемитизм’ становится в Западной Европе основным обозначением антиеврейских фобий. Так, в газетной базе newspapers.com до 1900 г. насчитывается менее 10 упоминаний слова Judeophobia и ок. 4800 упоминаний слова Anti-semitism.

‘Антисемитизм’ понимался Марром и его сторонниками как идейная программа, затрагивающая все основные сферы общественной жизни, в отличие от инстинктивной, эмоциональной ненависти к евреям, обозначавшейся словами ‘иудеоненавистничество’, ‘жидоедство’, ‘юдофобия’. Это и было самым радикальным отличием понятия ‘антисемитизм’ от прочих обозначений национальных фобий.

В середине 1870-х слово ‘юдофоб(ы)’ появилось в русско-еврейской печати, напр.: [Лернер, 1874, с. 5; Флисфедер, 1874, с. 29, 51] – вероятно, как аналог немецкого Judenfresser. С 1881 г. оно получило заметное распространение и в собственно русской печати. В 1886 г. А. П. Чехов прозвал издателя и журналиста С. С. Окрейца (1836–1922) «Юдофоб Юдофобович» (юмореска «Визитные карточки») [Чехов, 1976, с. 284]. При этом слово ‘юдофобия’ вплоть до конца XIX в. использовалось сравнительно редко, а слова ‘антисемитизм’, ‘антисемит(ы)’ чаще встречались в сообщениях о зарубежной жизни.

Оформление антисемитизма как идеологии нового типа почти совпало во времени с еврейскими погромами на юге Российской империи (1881–1882). Эти события привели к появлению раннего манифеста политического сионизма, автором которого стал Лев (Леон, по рождению Йехуда Лейб) Пинскер (1821–1891) – еврейский общественный деятель, врач, публицист.

После погромов 1881–1882 гг. и ужесточения антиеврейских законов в России Пинскер отказался от программы ассимиляции и издал на немецком языке брошюру-воззвание «Автоэмансипация! Призыв русского еврея к своему народу» [Pinsker, 1882]. Анонимный русский перевод (возможно, авторский) появился в петербургском журнале «Рассвет» в том же году. Главный тезис воззвания: «евреи должны стать нацией» и прежде всего обрести собственную территорию, «сборный пункт, который был бы нашей собственностью» [Пинскер, 1992, с. 255, 276].

Годом ранее Люсьен Вольф[17], отмечая возрождение юдофобии почти во всех странах Европы, рассматривал это явление в категориях коллективной психологии: «Ненависть к евреям <…> стала <…> одной из тех приобретенных привычек, которые, как учит нас ходячая философия, выступают в роли вторичных инстинктов» [Wolf, 1881, p. 340]. Пинскер был врачом по профессии, и юдофобия в его воззвании трактуется в духе новейшей психиатрии:

«…Таинственное появление блуждающего мертвеца – народа, <…> не имеющего клочка земли, не живущего более и все же остающегося среди живых, – этот странный образ <…> не мог не произвести глубокого впечатления на воображение народов. <…> …Чувство страха перед призраком есть нечто врожденное человеку, находящее до известной степени оправдание в его психическом мире <…>.

Этот страх пред призраком еврейства <…> подготовил почву для юдофобии. <…> Юдофобия – это психоз; как таковой она наследственна, и как болезнь, в течение тысячи лет переходившая по наследству, – стала неизлечимой» [Пинскер, 1992, с. 256].

Юдофобия, таким образом, есть «наследственная, присущая всему человеческому роду боязнь привидений» [там же, с. 258].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Например: [Зеленов, Большаков, Владимиров, 2019; Карабущенко, 2021; Мальцев, 2016; Меттан, 2023; Таньшина, 2023].

Вернуться

2

В 1974–1975 гг. автор настоящей монографии имел возможность посещать семинар Ежи Шацкого в Варшавском университете.

Вернуться

3

И даже позднейшие, в частности, в советских и постсоветских словарях русского языка.

Вернуться

4

Б. Раш (1745–1813), просветитель, политик, физиолог и психиатр.

Вернуться

5

«Misoxenie (or hatred to Strangers)».

Вернуться

6

Обе газеты представлены в электронной базе Newspaper Archives. Доступ к интересующим нас номерам любезно предоставила нам сотрудница газетного отдела (News Reference Team) Британской библиотеки Лайза Кенни (Lisa Kenny).

Вернуться

7

Макс О’Релл (Леон Поль Блуэ, 1847–1903), высмеивал национальную мегаломанию и ксенофобию. Цитируемая здесь книга «Дорогие соседи» из серии очерковых книг об Англии имела огромный успех во Франции, Англии и США.

Вернуться

8

Эллис Ашмид-Бартлетт (1849–1902), британский политик-консерватор, сторонник сближения с Германией.

Вернуться

9

Я. Чаплович (1780–1847), австрийский юрист и славист родом из Словакии.

Вернуться

10

В «Morning Chronicle», согласно поисковой базе newspapers.com, не было статей под такими заглавиями, хотя корреспонденция из Франкфурта от 3 августа 1832 г. начиналась словами: «Германия каждый день делает шаг навстречу русскому варварству и австрийскому мракобесию» [Frankfurt…, 1832].

Вернуться

11

З. Стоянов (1850–1889), революционер, в независимой Болгарии один из лидеров народно-либеральной партии. В газете «Независимост» выступал с резкой критикой России как помехи объединению Болгарии.

Вернуться

12

Х. Раковский (1873–1941), в 1919–1923 гг. председатель правительства УССР. Авторство этой неподписанной статьи указано нам Марией Раевской.

Вернуться

13

Во французском языке им соответствовали морфемы ‘phage’ и ‘phagie’ (‘фаг’, ‘фагия’), от греч. phagos – пожиратель [Hoppe, 2018, S. 14].

Вернуться

14

Эрнст Мориц Арндт (1769–1860), поэт и прозаик, в 1805–1813 гг. автор антифранцузских стихов и памфлетов, националист и ксенофоб, в 1848 г. – депутат Франкфуртского национального собрания.

Вернуться

15

Мориц Готлиб Сафир (1795–1858), популярный австрийский писатель-юморист еврейского происхождения.

Вернуться

16

Эндемическое заболевание – заболевание, характерное для определенной местности.

Вернуться

17

Л. Вольф (1857–1930), английский публицист, еврейский общественный деятель.

Вернуться