# Бегущая от Тьмы

Елизавета Девитт

Она родилась во Тьме и сбежала от неё, предав всё, чему её учили.

Теперь она скрывается.

Бежит от прошлого, и от самой себя.

Прячет свою суть за иронией, злостью и привычкой выживать.

Вопреки собственным страхам и убеждениям, она встречает тех, кто заставит её поверить в верность, дружбу и то светлое, что она всегда считала лишь выдумкой из детских сказок.

Но, сколько ни беги, от Тьмы внутри не укрыться.

Ты либо станешь сильнее, чем Она

Либо станешь Ею.

## Пролог


Тьма лизала мои пятки и заставляла бежать быстрее. Ветки хлестали меня по щекам, не веря в моё предательство. А корни могучих вековых деревьев со скрипом вырывались из земли, желая поймать беглянку. И ни троп, ни просек, ни подставленных плеч под рыдание. Только хаос, только колючий бурелом, который приходилось рубить на ощупь, слепо, на бегу.

Я бежала задыхаясь. Глотала воздух и слёзы, сдерживала всхлипы, что пытались прорваться наружу. Страх уже не стучал в груди, он выл. Прожигал изнутри винный дурман в крови, обнажая истину в самой жестокой её форме.

Мне здесь больше не место.

И я бежала, бежала со всех ног. Только вот за спиной, словно шлейф холода, тянулся смех: вязкий, морозный и жуткий. Он был таким родным и чужим одновременно.

Тьма ухмылялась, наблюдая за моим глупым побегом, и шептала мне на ухо истину раздвоенным языком:

– Ты действительно думаешь, что сможешь сбежать от себя?

Её голос звучал мягко, почти понимающе, но за этой обволакивающей интонацией пряталась Она – та, что не прощала глупости, та, что всегда возвращалась добить.

Завести с ней диалог – значит проиграть.

Потому, задыхаясь от долгого бега, я на ходу мотала головой, тщетно пытаясь выбросить из своего разума эту дрянь. И, будто в насмешку над этой жалкой попыткой, одна из ветвей, как живая, зацепилась за деревянный гребень в волосах и дёрнула с неожиданной силой. Боль в ответ вспыхнула молнией, вырывая из моего горла отчаянный, животный вскрик.

Однако даже тогда желание просто выжить было сильнее меня. Я дёрнулась вперёд, вырывая из волос гребень вместе с несколькими прядями. И тогда, в порыве ветра, в вихре бега, мои белоснежные волосы рассыпаются по плечам, будто сорванный саван.

Я не останавливалась. Не имела на это права.

Сдаваться я не собиралась. Я чувствовала, что была близка. К смерти, к спасению, к бездне – неважно. Всё смешалось в один пульсирующий узел, болезненно сжимающий грудную клетку изнутри. Потому вновь рванула вперёд по извивающейся тропе.

Моё упрямство бесило её. Тьму, что вилась за мной, как дым за пламенем. Она зарычала низко, глухо, с яростью зверя, которого не приручить. Пыталась ударить ещё раз, но уже не могла: впереди мерцал мой финиш.

И потому, взбешённая, Она сорвалась и завопила мне в спину:

– Мерзавка! После всего, что я сделала для тебя! Неблагодарная тварь!

Голос в голове едва не оглушал, вторя без конца вслед обещания о моей скорой смерти.

Но пока внутри ещё теплилась надежда, разве мне было дело до глупых, жестоких слов? Однако сколько ни закрывала я уши, я не могла не услышать тот надломленный рёв, которым Она провожала меня. Рёв той, кто наконец поняла: мне действительно удалось от неё сбежать.

Пусть и ненадолго. Ведь я без колебаний, с разбегу ворвалась в ледяную горную реку и преодолела невидимую границу, которую Она никогда не осмелилась бы пересечь.

Умереть в объятиях реки мне было милее, чем в лапах Тьмы.

Холодная, свирепая стихия будто только этого и ждала, подхватила моё тело без промедлений, захлестнула с головой и увлекла в саму бездну. Поток нёс меня вниз с такой скоростью, будто бы и сам бежал от неё.

Какое-то время я ещё боролась, пыталась дышать под водой, но один оглушающий удар о подводные камни вышиб из меня всё: и воздух, и сознание, и волю. Вода проникла в лёгкие, мысли – в туман незабытия. И тогда, затихая, растворяясь в холодной пустоте, я вдруг с удивлением и почти с благодарностью подумала: наконец-то… не придётся больше бороться.

Глупая. Тогда я ещё не знала, что это только начало.

Ведь чья-то рука вцепилась в мою крепко, решительно. Рывок – и меня выдернули из воды, как беспомощного котёнка.

Так судьба вновь дала мне новый шанс, о котором я не просила. И мне хотелось зубасто, с отчаянием засмеяться ей в ответ, но вместо этого из моего горла вырвался лишь хриплый, булькающий кашель. А после я захлебнулась не водой, а милосердным забвением.

Хотя ещё миг – и я бы умерла. Или хуже: ещё миг – и Она забрала бы меня обратно. Только Тьма, похоже, действительно меня потеряла.

Оттого я вынырнула так резко, будто кто-то дёрнул меня за шиворот из ледяной реки второй раз подряд. И только спустя несколько судорожных вдохов поняла: я снова дышу. Неритмично, прерывисто, словно всё ещё бежала и никак не могла остановиться.

Вязкая пелена сна всё ещё стелилась перед глазами. Кошмар въелся в кожу, забрался под ногти и не хотел оттуда вылезать. Мне казалось, что я всё ещё слышу её горячее дыхание в затылок, но мир молчал. Ведь на этот раз ни Тьма, ни Смерть не смогли заполучить меня в свои лапы.

А когда я наконец сумела оглядеться среди каменных стен и белоснежных простыней, первое, что поймала взглядом, повернув голову сквозь горячечный бред, было окно. В нём играл свет, пробиваясь сквозь витраж: тонкую стеклянную мозаику, такую вычурную и яркую. И в этом пёстром сиянии я безошибочно узнала лик той Богини, которой поклонялись в данном мире многие.

Богини, которая была лишь выдумкой людей. В отличие от Тьмы.

Потому нервный смех застрял у меня в горле комом вместе с кашлем. Он вырвался наружу и сразу привлёк внимание дремавшей у изголовья медсестры. Та подскочила так резко, что напомнила встревоженную курицу-наседку в чёрной рясе.

Я же инстинктивно сжалась, свернулась клубком и едва не зашипела, когда она подняла руку. Одна мысль обожгла разум с яростью пламени: меня вытащили из ледяной реки, чтобы сжечь на их праведном костре.

Однако вместо проклятий я вдруг услышала:

– Тише, девочка, не бойся ты так. Самое страшное уже позади.

Её занесённая рука не ударила. Она коснулась моего лба тыльной стороной ладони, осторожно, как будто я была не чёрной ведьмой, а кем-то… безобидным?

Я медленно открыла глаза, всё ещё круглые от потрясения, и подняла взгляд вверх, на полноватую медсестру.

– Ох, какие у тебя глазища… – спохватилась она наконец, словно только сейчас по-настоящему меня рассмотрела.

И я понимающе вздохнула.

Сейчас-то она точно поймёт, с кем имеет дело!

Но даже если бы в моей голове и промелькнула мысль о бегстве, доползти до ворот храма я бы всё равно не смогла. Никто меня не удерживал, но всё же я была прикована к постели: не цепями, а собственной слабостью.

– …В жизни таких красивых не видела! Точно небо, голубые! – наконец закончила она со странным восторгом, совершенно не замечая той вспышки паники, что отразилась в моих глазах.

В следующий миг она уже уверенно подсунула мне кружку прямо к губам. Аромат был сладким, густым и обволакивающим. И всё равно я по привычке напряжённо принюхивалась, в поисках чего-то… лишнего. Но нет. Там не было ничего подозрительного, лишь мята и корица, смешанных с чуждой мне заботой.

Потому я отпила сначала осторожно, потом более жадно. Горячее варево почти обожгло горло, растекаясь по телу теплом, словно в меня влили не настой, а чистый свет. И с ним вдруг пришло что-то похожее на ступор.

Потому что это тепло коварно проскользнуло в душу. В то тёмное, обугленное нутро, которое я давно привыкла прятать. И я… не знала, что с этим делать.

От такого непривычного обращения я на некоторое время впала в прострацию и, закутавшись в одеяло, долгое время даже боялась высунуть оттуда нос.

На удивление, за мной упрямо не прекращали ухаживать, точно за маленьким ребёнком. Женщины в этом месте извечно спрашивала про моё самочувствие с явной заботой и беспокойством в голосе. И пусть я не отвечала им, но они всё равно пытались по очереди вытащить из меня хоть слово. Каждый по-своему, но всё твердили мне одно и то же:

«Тебя здесь никто не тронет».

Их теплые улыбки выводили меня из равновесия куда сильнее, чем любые проклятия. Но в голове всё равно никак не укладывалось: как они могли притащить в святыню лесную ведьму? Они что, не понимали, кто я? Неужели не видели во мне того, насколько безнадёжно я была пропитана Тьмой – источником всех моих магических сил и бед?

Но оказалось, так оно и было. Они были слепы и видели во мне лишь девчонку с хорошеньким личиком – запуганную, молчаливую, со шрамами на душе и теле.

Мне даже выдумывать ничего не пришлось: они и это сделали за меня. Придумали причину, по которой я могла лежать здесь, под их заботливым взглядом, а не покрываться илом на дне той ледяной реки.

Так, однажды монахиня пришла ко мне в палату и стала рассказывать о том, что там, на вершине горы Эндерхана, на горной тропе, снежные волки напали на путешествующий караван торговцев. Они шли к ним в город с юга, везя с собой боевые припасы. Пережив ночное нападение на лагерь, люди были практически лишены шанса на спасение, а потому многие старались спастись бегством от этих жестоких созданий.

Конечно же, их попытки были тщетны. Снежные волки не оставляют выживших. Они рвут насмерть методично и с удовольствием.

Может быть, это и правда была Тьма: рассвирепевшая, скорбящая, ослеплённая утратой. Может, в той бойне Она оплакивала свою потерянную дочь и потому требовала ещё больше крови, чем прежде.

Но меня это уже не касалось.

Мне вообще больше не было ни до чего дела. Я просто хотела забыть. Стереть начисто из себя тот ужас, в котором я выжила по недоразумению.

И почему-то именно в этот момент меня прорвало. Я глупо разрыдалась с громким надрывом так, будто моё сердце треснуло, и через эти трещины начала литься вязкая, злая Тьма. Она вытекала с горечью, с ржавым привкусом лет, прожитых в темноте.

Остановиться? Ха, попробуй зашить бездну чёрной ниткой.

Монахиня в тот момент, должно быть, решила, что меня проняло из-за её рассказа. Что я оплакиваю родичей из каравана, которых никогда не знала. И потому, по-человечески, по-матерински, она неловко уселась рядом на край кровати и без спроса обняла меня, прижала к груди и начала поглаживать по волосам, бормоча утешения.

Всё будет хорошо? Жизнь не заканчивается? Я должна быть сильной?

Возможно, она и была права. Только я совершенно не знала, что же мне делать дальше. Всё внутри было выжжено дотла и превращено в серый, безжизненный пепел. И мысль о том, что впереди ещё что-то может быть, звучала как сказка, в которые я давно разучилась верить.

Но женщина внезапно встрепенулась, отпрянула от меня и вдруг стала заглядывать в моё заплаканное лицо. Только тогда я поняла, что сказала последнюю фразу вслух.

– Так ты всё же говоришь… – прошептала она с благоговейной радостью. – Ну, для начала… может, скажешь мне своё имя?

Я застыла. Внутри что-то сжалось.

Моё имя было как кость, которую я носила в себе, обглоданную временем и наполненную проклятиями. Тащить его дальше – значит нести в эту новую, пугающую жизнь всё, что я так отчаянно в себе пыталась похоронить.

Новое имя – новый шанс. Шанс стать кем-то другим.

– А…дель, – запнувшись, придумала я на ходу. И пусть внутри неприятно царапнуло от того, как недалеко я ушла от моего настоящего имени, но вернуть вырвавшееся слово уже не могла. Ведь огонёк в глазах жрицы в ответ вспыхнул так ярко, что практически ослепил меня.

– Хотела бы ты стать послушницей, Адель? – спросила она, и голос её звучал почти торжественно.

А у меня был выбор?

Странно… раньше у меня такой роскоши не было.

## Глава 1

Можете ли вы представить чёрную ведьму на коленях перед божеством, в которое она даже не верила? Вот и у меня не получилось. Хотя я честно пыталась.

Каждый рассвет монахини рассаживались у алтаря и шептали молитвы своей Богине. Меня они пробовали вписать в тот же строй, но безуспешно. Зная, какая сила на деле правила из тени миром, я просто не могла поверить в эту сияющую фальшивку.

Ведь всю свою жизнь я тонула во Тьме одна. Она – моя Создательница, Мать, Хозяйка и мой личный ночной кошмар.

Каждый раз, когда я вспоминала о ней, мой взгляд стекленел настолько, что медсестра лишь качала головой, будто узнавала во мне ту боль, которую уже видела в других.

И женщина сомневалась, что это лечится, когда произнесла:

– Возможно, именно здесь со временем тебе удастся обрести веру.

Но, кажется, даже она в это не верила. Хотя очень хотела.

Настоятельница, сестра Маргарет, напротив, была из другого теста: сухая, чёрствая, точно вырезанная из старого дуба фигура. За её ветхим, отполированным временем столом лежали аккуратные кипы бумаг – ни одного лишнего листа, ни одной неровности.

Она точно не нуждалась в вере. Ей хватало порядка.

Её орлиный взгляд прошёлся по мне без мнимой учтивости. Узко поджатые губы говорили без слов: жить здесь я смогу только по её правилам.

О чём она и заявила при нашей первой встречи:

– Дармоедство мы не потерпим. Ты должна выбрать себе работу, которую сможешь выполнять добросовестно и честно, – строго произнесла женщина, смотря на меня своими маленькими круглыми чёрными глазками-пуговками, вероятно, ожидая моей реакции. И, не дождавшись её, спокойно продолжила:

– Так как при нашем храме находится школа для сирот, то с такой простой, но тяжёлой работой, как мытьё полов и чистка картошки на кухне, у нас никогда нет проблем. А вот с другими сферами у нас не всё так гладко. Допустим, для уборки на конюшне нужна хоть какая-то сила… – она с сомнением осмотрела мою худую фигуру и потому, вздохнув, добавила: – …Хотя и для обычной стирки лишняя пара рук нам никогда не помешает.

Я слушала женщину, не перебивая, пока она наконец не замолкла. А после всё же задумалась и решилась спросить:

– Вы сказали, у вас здесь школа? – тихо начала я, стараясь держать голос мягким, почти непривычно покладистым. – Значит, и библиотека есть? Там я смогла бы принести больше пользы. Я достаточно хорошо обучена грамоте.

Настоятельница заинтересованно приподняла брови. Лицо её немного оживилось, она подалась вперёд с явным интересом.

Я промолчала о главном: о том, что владела тремя языками, один из которых был мёртвым, оставшимся только в пыльных магических трактатах и проклятых молитвах. Однако я не была самоубийцей, чтобы признаваться в этом сидящей напротив женщине.

– Ты права, у нас есть библиотека, – отозвалась она после недолгой паузы. – Единственная на весь город. Увы, не слишком востребованная ни детьми, ни взрослыми.

Она тяжело вздохнула, будто этот факт годами давил ей на грудь, как тяжелый камень. Взгляд её скользнул к окну, застыв там, среди солнечных бликов, золотом разбросанных по подоконнику. И в эту секунду я вдруг увидела в ней усталость, которую не прикроешь рясой.

– Там давно никто не наводил порядок… – добавила она уже тише, с лёгким налётом затаённой грусти. Но затем, будто опомнившись, вновь выпрямилась, вернулась в роль и с настороженностью уточнила:

– Хорошо. Но ты не сможешь проводить в библиотеке весь день. Что будешь делать во второй половине?

Её вопрос повис в воздухе – тёплом, настоянном на сухих травах и старом дереве. Я, не отвечая сразу, невольно проследила за её взглядом, который вел во двор.

Сегодня на улице мороз стал ещё крепче. Снег, наметённый ветром, доходил до колен, укладываясь в высокие сугробы. По неутоптанной тропе было трудно пройти даже с пустыми руками, но кто-то упрямо продирался сквозь белую вязь – высокий мужчина с наледью на воротнике, тащивший за поясом несколько куропаток. Вероятно, недавний улов. И для этого времени года весьма неплохой. Только вот даже его едва ли хватит на всех, кто обитал за этими стенами.

– Это ваш лесничий? – наконец спросила я, резко меняя тему.

Монахиня криво усмехнулась с лёгким удивлением.

– Кайл? Да что ты! – произнесла она с неожиданной теплотой. – Это сын нашего деревенского старосты. Он охотник, снабжает деревню мясом. Хороший парень…

В её голосе проступила неожиданная мягкость. Не как у женщины, а как у хозяйки дома, говорящей о верном работнике.

– Может, он возьмёт меня помощницей? – предложила я осторожным, но серьёзным тоном. – Я умею обращаться с луком.

При этом вновь тактично умалчивала о том, что и с другим холодным оружием я тоже была на «ты». И, вероятно, правильно делала. Потому что этому факту настоятельница удивилась куда больше, чем моей грамотности.

– Девка, владеющая и оружием, и словом? Эко диво… – хмыкнула она, и в её голосе проступило колючее осуждение, будто перед ней внезапно заговорил волк в овечьей шкуре. – Куда только мать твоя смотрела? – добавила женщина с упрёком, прищуриваясь так, будто старалась заглянуть мне прямо под кожу.

Для таких, как она, женщина с оружием считалась почти что ведьмой. А ведьм всегда боялись. И не зря. Потому в недоверие старушки было больше смысла, чем она могла бы вынести.

Однако я предпочла выложить на стол самые безобидные из своих умений, чтобы меня не заставили лезть в чьё-то грязное бельё.

– Моя мать умерла, когда родила меня, – ответила я сухо и без эмоций.

Я не врала, но и недоговаривала. Молчала о том, что и после смерти Она ходила по этой земле как Хозяйка. Что жила в моих снах, в чужих шепотках и самых страшных сказках. Но о таком родстве я привыкла помалкивать.

– Ясно… – произнесла Настоятельница, неодобрительно хмуря брови. – Значит, отец обучал тебя охоте? Что же, может, в ваших краях действительно это важно…

В словах женщины не было ни удивления, ни сочувствия. Только чёткое недовольство оттого, что я просто есть.

Затем она всё же нехотя поднялась со стула, скрипя суставами и бурча себе что-то под нос отдалённо матерное, но для меня громче добавила:

– Ладно, пойдём. Познакомлю тебя с твоим спасителем.

Настоятельница уже бодро шагала к двери, её трость чётко отстукивала ритм по камню – уверенно, резко, будто этим звуком она могла держать в повиновении и стены, и молитвы.

– Простите… вы сказали «спаситель»? – глухо спросила я, глядя ей в спину.

– А тебе разве не говорили? – произнесла она через плечо, обернувшись лишь на миг. – Именно он вытащил тебя тогда из реки.

Объяснять женщине, насколько это было важно, я не стала. Она бы всё равно не поняла.

Ведь долг, завязанный на крови ведьмы, не шутка. За него не расплатиться дежурным «спасибо». Это узел, который тянется за тобой, пока ты дышишь. Даже если охотник, возможно, об этом и не подозревал, но я перед ним была в долгу.

И оттого я так явно посерела в тот миг, но тут же сжала зубы и, взяв себя в руки, молча последовала за старухой по каменным, продуваемым всеми ветрами коридорам. Мы неспешно с ней спустились с третьего этажа на первый и, двигаясь узкими проходами, достигли кухни, где вовсю торговалась кухарка за мёртвые тушки, лежащие на столе.

Мой спаситель оказался на самом деле высоким молодым человеком, одетым в хорошую охотничью экипировку, которая, несомненно, легко выдерживала местные морозы.

До того как он увидел нас, парень стоял с нахмуренными бровями и с дико взлохмаченными каштановыми волосами – явно из-за только что снятой шапки – и, опираясь руками на стол, упрямо повторял:

– Марта, ты знаешь, что я не могу снизить цену. Сейчас зима, заказов и так через край, а из-за снегопадов и беснующейся нечисти уходить далеко за крупной дичью становится всё сложнее.

Голос у него был уже не мальчишеский – глубокий и поставленный. Такой, которому веришь, даже если не хочешь. Но повариха всё равно скрестила руки на широкой груди и недовольно фыркнула, пусть и явно сдавала позиции.

– Ну так у меня есть для тебя предложение, Кайл! – властно пророкотала сестра Маргарет, вовремя перехватывая момент и привлекая к себе всё внимание, точно заранее знала, когда стоит вмешаться.

Парень тяжело вздохнул так, будто всё это уже проходил не раз. Он даже голову опустил с каким-то тихим отчаянием, словно готовился к неизбежному кровавому бою с суровой монахиней.

– Матушка… – обречённо протянул он, и в его голосе послышалась острая, знакомая мне усталость. – Я уже говорил вам, что не согласен…

Охотник всё же обернулся и тут же застыл, глядя на меня карикатурно округлившимися глазами. А они у него оказались даже красивые: зелёные, как у кота, с тёплыми жёлтыми лучиками. Да и сам охотник почти светился внутренней силой, которая мало кому была заметна невооружённым взглядом.

Он действительно был хорошим. Это чувствовалось сразу.

Только, похоже, глупенький немного: челюсть он так и не соскрёб с пола.

Сестра Маргарет, разумеется, сделала вид, что ничего странного не заметила. Её голос был сух и деловит, будто перед ней сейчас происходила не судьбоносная встреча, а передача корзины с яблоками:

– Кайл, знакомься: это Адель. Адель – это Кайл.

Моё новое имя повисло в воздухе, и парень, точно очнувшись разом, в ответ вдруг расплылся в широкой, по-настоящему солнечной улыбке. В ту самую секунду он стал казаться мне не мрачным охотником, а обычным мальчишкой. С этими ямочками на щеках, от которых, без сомнения, не одно сердце где-то в округе уже однажды разбилось.

– Так ты всё же очнулась! Рад, что с тобой всё хорошо, – тараторит он и всё ещё смотрел на меня так, будто я была чудом из лесной сказки.

Только вот такие сказки детям на ночь не читают. Их боятся даже взрослые.

Потому я так настороженно молчала, чем, похоже, слегка смутила резко притихшего охотника. Поэтому следующая фраза настоятельницы разнеслась по кухне как выстрел:

– Насчёт предложения. Адель уверяет, что хорошо владеет луком и хочет помогать тебе охотиться. Сходи с ней к Геральду, проверь её навыки. Если она говорит правду и ты согласишься с ней работать, то сделаешь нам тридцатипроцентную скидку на мясо. Согласен?

Кайл замер. Его недоумённый взгляд так и застыл на мне.

Даже поварята, что сновали по кухне, притихли. Они тихонько стояли, переглядывались и перешёптывались, пока Кайл мрачно осматривал мою одежду: выданное монастырём чёрное платье в пол с белым кружевным воротничком. И, судя по выражению его лица, он гадал, как подобная девчонка могла бы просто попасть в кого-то. Не то что убить.

Насколько бывает обманчива внешность, он явно даже не подозревал.

– Подожди, Маргарет… Это же… – начал парень, так явно сбитый с толку, но настоятельница уже полностью переключила своё внимание, переключившись на тех самых поварят.

– Ты! Иди сюда, – громко отдала женщина команду девочке у плиты: рыжей, веснушчатой и дико напуганной внезапным вниманием. – Отведи Адель в гардеробную. Найди ей добротных зимних вещей. Да и сапоги – самые тёплые, не дырявые, поняла?

Девочка, как и все, нагло подслушивала этот странный диалог. Она и не старалась делать вид, что занята чем-то иным. Только глазом косила – то на меня, стоящую, как прилежная тень в кружевном воротничке, то на Кайла, который всё ещё пытался сообразить, в каком месте реальность пошла под откос.

– А я, пожалуй, займусь тем, что подыщу тебе комнату, – тем временем продолжила сестра Маргарет, не сбавляя ни тона, ни хода мысли. – Нечего тебе больше в госпитале жить. Надеюсь, с соседкой не возникнет проблем? У нас все прислужницы живут по двое.

Она даже не ждала ответа, просто продолжала, глядя поверх моих плеч, будто уже расставляла на доске планов очередную фигуру. И я вдруг оказалась одной из них.

– Ну а ты чего стоишь? Иди! Как закончишь, Кайл будет ждать тебя у главного выхода. А мы пока с ним ещё потолкуем…

Она повернулась к охотнику с тем самым выражением, от которого, как я уже успела заметить, мужчины начинали слегка втягивать голову в плечи.

И в этот момент я по-настоящему осознала: Настоятельница хоть и выглядела дряхлой, но внутри всё ещё горела. Именно благодаря этому огню на ней и держался весь монастырь.

В ответ я даже почти смогла усмехнуться, медленно вспоминая заново, как это делается. И, коротко кивнув, я молча пошла за рыжей девчушкой. Та всю дорогу бросала на меня косые взгляды с нескрываемым интересом.

Впрочем, она была такой не одна.

В коридорах другого крыла монастыря оказалось удивительно многолюдно: повсюду сновали дети, и почти каждый не стеснялся таращиться на меня во все глаза, как на новую диковинку этих мест. Вероятно, это и были те самые сироты, что жили при монастыре.

И я их понимала. В этой глухой деревне время тянулось тягуче, вязко, как мёд в глиняной чашке. Поводов для сплетен здесь было не больше, чем сухих дров в холодный вечер. И потому любая чужачка становилась ценным поводом для обсуждений.

Но меня это даже не пугало.

Напротив – эта неспешная, почти сонная жизнь казалась именно тем, что мне было нужно: размеренность, предсказуемость, покой.

Я больше не стремилась вырвать у судьбы смысл.

Мне хотелось выдохнуть, а не бежать дальше.

Ведь пока Она ещё не нашла меня. И это давало мне шанс, чтобы впервые за долгое время начать просто жить. Пусть и с тревожными мыслями, крутящимися на повторе:

«Всё это ненадолго. Она всё равно меня найдёт».

Я упорно гнала их прочь, продолжая двигаться наугад, во Тьме, но всё же – вперёд.

## Глава 2


Спустя полчаса я уже стояла в прихожей в чужой, но тёплой одежде, закутанная по-зимнему с головы до ног. Шерстяной платок надёжно укрыл мою голову и от назойливого снега, и от мрачных мыслей, что всё ещё роились на фоне.

Всё на мне и вокруг было чужим, но при этом уютно спокойным. Точно это была передышка перед снежной бурей.

Даже Кайл, что стоял у входа и ждал меня, больше не выглядел таким растерянным, как на кухне. Напротив, он казался собранным, готовым к любому повороту сюжета. И, что особенно бросалось в глаза, искренне заинтересованным мной.

– Ты действительно владеешь луком? – всё же решился он спросить, как только мы вышли за ворота монастыря и миновали резные, покрытые инеем створки.

Я лишь молча кивнула: не видела смысла разжёвывать очевидное. Но Кайл, похоже, был из тех, кто требовал подробностей. Он недовольно хмурился, морщил лоб и уже явно собирался открыть рот, чтобы задать уточняющий вопрос.

Потому я обречённо выдохнула облачко привычного раздражения в морозный воздух, но всё же решила, что будущему напарнику, пожалуй, стоит узнать, с кем он собрался идти в лес.

– Владею. И не только луком. Мечом тоже, но кинжалом лучше. Умею ставить силки, различать животных по следам, а также идти по ним. Хорошо разбираюсь в травах. И ещё…

Я шла вперёд, глядя лишь на заснеженные холмы вокруг, словно снег под ногами был важнее выражения лица моего собеседника. И только когда хруст шагов рядом вдруг исчез, я поняла, что Кайл остановился.

Обернувшись, я поймала его взгляд зелёных глаз, такого яркого оттенка, будто сама весна случайно заплутала среди снегов. Видимо, я вновь его чем-то смутила. Он стоял и смотрел на меня так, как будто не был уверен: шучу я или нет.

Я слегка наклонила голову, поправила выпавшую снежную прядь из-под платка и криво улыбнулась. Почти по-человечески.

– Давай лучше я покажу всё на деле? Не люблю я много болтать. Обычно мне не верят или не воспринимают всерьёз. А я терпеть этого не могу.

Он не стал спорить. Только покачал головой, будто не то чтобы поверил, но решил рискнуть. И повёл меня вниз по холму, туда, где среди снежных отмелей начиналась деревня.

Хотя деревней назвать это место у меня язык не поворачивался. Стоило ступить на мощённую камнем дорогу, как вокруг нас выросли дома: одноэтажные, но крепкие, добротные, явно не вчера сложенные. Какие-то выглядели богаче, какие-то попроще, но из общей картины чистоты и порядка никто не выбивался.

Может быть, из-за этого снегопада, который никак не хотел заканчиваться этим утром? На ходу я сильнее закутывалась в одолженный мне платок, когда мы проходили через центральную площадь, где раскинулся небольшой рынок.

Торговцы вокруг перекрикивали друг друга, зазывали покупателей на все лады и размахивали пёстрыми товарами. В толпе теснились местные: кто с корзиной, кто просто за разговором. Здешняя торговля была не про покупку – про жизнь, которая отчётливо пульсировала между прилавками. И сквозь эту толпу я кое-что всё же увидела.

И именно это «кое-что» заставило меня замедлиться.

– Драгоценные камни?.. – не могла не удивиться я такой роскоши в подобной глуши.

Кайл, кажется, даже обрадовался тому, что я сама завела диалог первой. Его голос стал чуть теплее, живее, и он тут же с охотой принялся рассказывать.

Оказалось, что эта деревня имела очень выгодное положение для добычи ископаемых: горы ломились от драгоценностей и недешёвой руды. Из-за этого большинство мужчин и работали в шахтах.

Но плата за богатства здесь взималась не монетой, а кровью.

Кайл говорил об этом почти буднично, как о давно принятом факте: шахты – это не просто пыль и руда, а ещё и постоянная угроза. Потому что за горой Эндерхана водилась нечисть, которая неустанно лезла на территорию людей, ведь у неё всегда был отменный аппетит.

Я при этом так нервно усмехалась, ведь знакома была с ней куда ближе, чем идущий рядом со мной охотник.

Он рассказывал мне и о проблемах с орками, которые, помимо крови, любили ещё и золото, добываемое этими людьми. Периодически они нападали на шахты, устраивали поджоги и настоящую резню. Местная стража старалась держать оборону, но всё это было лишь временным решением. Задержкой перед новой волной.

За разговором путь до кузнеца пролетел почти незаметно. Мы свернули с главной улицы, пересекли тихий двор и оказались перед низкими воротами. Кайл вошёл в них без малейшего колебания, будто бывал здесь каждый день.

Вот только направился он не к крыльцу дома, а сразу к небольшой пристройке сбоку. С виду обычный сарай, но стоило подойти ближе, как всё становилось ясно. Изнутри раздавался ритмичный звон металла о наковальню, такой мощный, что от него почти дрожала земля.

Я держалась чуть позади, скрытая спиной Кайла. И всё же, когда он распахнул дверь, а на меня обрушился жар горна, я не удержалась и заглянула через плечо охотника.

Это была не просто мастерская. Это была кузница: живая, дышащая, раскалённая. Её зной обжигал лицо, словно ты входил в самое сердце вулкана. Воздух вибрировал вокруг от температуры, и в этом пламени, не опалённый, стоял он.

Высокий, потрясающе красивый мужчина с мощными руками как раз создавал великий двуручный меч. Глядя на то, как с его лёгкой руки молот раз за разом опускался на алую от жара заготовку, я невольно залюбовалась.

Я не могла представить, кто ещё мог бы поднять этот меч, кроме его создателя. Последний удар был звонким, как колокол. И кузнец, не глядя, бросил своё творение в чан с водой. Вода взвыла, зашипела паром, взметнулась клубами вверх, закрывая его фигуру таинственной туманной завесой.

Моя кривая улыбка вдруг стала искренней при встрече с этим тёплым, пышущим жаром местом, которое отвечало мне взаимным интересом и любопытным взглядом хозяина. Его глаза скользнули по мне, словно проверяли сплав на прочность.

И я могла бы вновь спрятаться от него за спиной Кайла, но гордость моя была крепче какой-то стали, и потому я терпеливо выдержала его взгляд, не отводя своего ни на секунду.

– Так-так… кто это у нас тут? – голос кузнеца прозвучал как раскат: тягучий, низкий, обволакивающий. Бархат с примесью угля. На его губах появилась ленивая, заинтересованная ухмылка. Не насмешка – вызов.

– Знакомься, Геральд, – подал голос Кайл. – Это Адель. Мы к тебе по делу. Девушка хочет попробовать себя в охоте. Ей нужен лук, чтобы понять, насколько это… – он запнулся, с трудом подбирая слово, которое бы меня не обидело: – …реально.

И больше всего мне понравилась спокойная реакция мужчины. Он молча вытер руки о полотенце, висевшее на спинке стула, повесил его обратно с точностью человека, привыкшего к порядку. И только после этого шагнул вперёд, чтобы оценить меня так, точно я была для него неизвестным слитком. Он всё ещё прикидывал: погнусь или выдержу удар.

– Какие голубые глаза… В тебе течёт кровь эльфов? – в первую очередь спросил кузнец, касаясь тайной струны моей души.

Мне пришлось ответить честно на прямо поставленный вопрос:

– Всего на четверть.

Геральд коротко кивнул, как человек, знающий цену чужим истинам. Зато глаза Кайла вновь расширились от чистого удивления.

И я понимала почему. Эльфов в этом мире почти не осталось. Люди боялись их. А страх, как всегда, становился топором. Всё, что несло силу, магию, иное восприятие мира, уничтожалось молча, системно, пока не истреблялось на корню.

Мне же от отца, чьего лица я так никогда и не видела, достались лишь серебряные, будто вытканные из лунного света, волосы. От Матери – те самые глаза цвета морской глазури в ледяной оправе. Я ненавидела их: они с пугающей точностью отражали её призрак в каждом зеркале, в которое я смотрелась.

Так моя внешность никогда не укладывалась в рамки привычных всем понятий красоты. Я была почти прозрачной на фоне красавиц, но навеки запоминалась людям на месте преступлений.

И то, как вновь по-новому меня рассматривал охотник, я принципиально игнорировала, а после просто первой пошла за поманившим меня кузнецом.

Ведь в соседней комнате нас уже ждал настоящий храм оружия. Чего здесь только не было: от внушающих доверие мечей до могучих секир. На стенах висели в ряд украшенные камнями лёгкие сабли, а внизу отдельным рядом располагались луки.

Выбирала я недолго, лишь пробежалась мимолётно пальцами и тут же почувствовала нужную силу в одном тонком луке, сделанном из тиса. Я утвердительно кивнула, когда быстрым движением натянула тетиву, проверяя её эластичность, и осталась довольна.

На заднем дворе, среди снежной тишины полудня, на замёрзшей яблоне болталась старая, потрёпанная мишень. Красная точка в центре была точно сердце, которое уже повидало немало разочарований. Я взяла предложенную стрелу из колчана, молча натянула её и, не прицеливаясь дольше пары секунд, выстрелила на выдохе.

Стрела вонзилась ровно на границе между деревом и мишенью. До заветной «десяточки» была целая пропасть.

Геральд, всё так же вольготно облокотившись на стену, молча жевал алое яблоко. Он не выказал ни тени удивления, ни разочарования. И именно эта тишина в его взгляде была ощутимее слов. Он наблюдал не за моей меткостью, а за тем, как я держала себя, когда не достигала цели.

Кайл рядом переминался с ноги на ногу, будто стоял не на каменной плитке, а на раскалённой решётке. Его выдох прозвучал слишком облегчённо, с той непрошеной ноткой радости, которую люди выдавали, когда чужая слабость позволяла им забыть о своей.

– Не расстраивайся, Адель. Хочешь, попробуй ещё раз! – говорил он, натягивая улыбку, что не грела.

Я же лишь взглянула на него мрачно и, качнув головой, тут же натянула вторую стрелу. А за ней ещё одну. И ещё. И ещё. Я не успокоилась, пока пять стрел подряд не вошли точно в цель. После этого только позволила себе обернуться, чтобы взглянуть на стоящих позади мужчин.

Геральд чуть приподнял брови, не более. Его голос остался таким же спокойным, как прежде, но в паузе перед словами уже звучало тихое уважение:

– Неплохо. А если так?..

Он подкинул надкушенное яблоко высоко вверх. Настолько, что оно почти исчезло на фоне зимнего неба. Кроваво-красное пятно на бледной, выстиранной ткани. Я наклонила голову, следя за траекторией. В теле сработала интуиция: старая, выверенная, как дыхание перед прыжком.

Мгновение. Одно. Другое.

А после выстрел заставил яблоко взорваться всплеском! Оно разлетелось в небе, как алый цветок, оставив за собой только шлейф изумления моих наблюдателей. И я позволила себе слабую, триумфальную улыбку.

– Глазам не верю… – выдохнул Кайл, и голос его дрогнул. – Впервые такое вижу вживую…

Кузнец же не растерялся. Он кивнул неторопливо и тяжело хлопнул охотника по плечу со скрытым предупреждением, которое едва слышным эхом прозвучало в его словах:

– Эльфийская кровь способна на многое.

А потом Геральд так контрастно тепло добавил:

– Ну, а теперь нечего девушку на морозе держать. Заходите. Фая, должно быть, уже завтрак накрыла.

Кузнец выдержал мой взгляд с привычной для него уверенностью. Его глаза – тёмные, как ночь перед бурей, – не лезли в душу, не задавали ненужных вопросов, но в их спокойствии я почувствовала знание. Опыт. И, возможно, гораздо больше, чем он готов был произнести вслух.

Я ценила это. Ценила тишину, в которой меня не допрашивали, а принимали.

За этим поздним завтраком я постоянно ловила себя на мысли: к Геральду невозможно было не проникнуться симпатией. Он не старался понравиться, но всё равно располагал к себе.

Только иногда, между тёплым хлебом и чайной паузой, задавал ненавязчивые вопросы, будто осторожно подбирал ключ к двери, которую я так долго держала на засов. Он расспрашивал о моём «несчастном случае» как об истории, к которой уже все привыкли. И повторить сказку монахинь для него оказалось несложно.

Но, когда я поднимала на него глаза, каждый раз встречала всё тот же глубокий, проницательный взгляд, который точно видел меня не просто насквозь, но и глубже, чем я сама хотела бы заглянуть.

Там было слишком много Тьмы, в которой даже я боялась утонуть.

Но выходила я из дома кузнеца с новым луком, туго набитым колчаном и лёгкой улыбкой, что осталась на губах не по принуждению, а… просто потому, что вдруг действительно захотелось.

Воздух вокруг был свеж. Снег под ногами уютно поскрипывал. А Кайл, разумеется, тут же вызвался проводить меня обратно к монастырю и теперь шагал рядом, чуть склонив голову и вновь неустанно рассматривал исподлобья мой профиль.

– Ты понравилась нашему суровому Геральду, – сказал он наконец, и в голосе прозвучала смесь наблюдательности и неуместной ревности.

– Невероятный мужчина… Только странно: такой большой дом, а в нём почти никого. Только одна служанка, – произнесла я то, что крутилось у меня в голове фоном.

Охотник в ответ лишь неопределённо пожал плечами, но в итоге сказал:

– Хм, ты права. Многие женщины здесь пытались его заполучить. Да не вышло ни у кого. Геральд как приехал к нам в город с новорождённым ребёнком один, так и живёт до сих пор.

Я хмыкнула понимающе, но тут же отвлеклась на рябь чужих голосов, потому что мы вновь проходили мимо рыночной площади. И тогда в моей голове промелькнуло желание, которое я даже решилась озвучить:

– Слушай, может, пройдёмся? Покупать ничего не буду, просто хочу заприметить, что взять в следующий раз. Обещаю, я тебя надолго не задержу.

Парня в ответ тут же расплылся в ослепительной улыбке. Просить его дважды мне не пришлось.

Рынок к этому времени уже постепенно редел: многие торговцы сворачивали прилавки, складывали ткани и перебирали ящики с остатками товаров. Но улица всё ещё была полна голосов, запахов и бликов солнца, что играли в отражениях на стёклах.

Люди сновали туда-сюда без какого-либо конца, и создавалось ощущение, точно здесь собрались буквально все, кто жил в этой не такой уж и большой деревне.

– Почти так и есть, – усмехнулся Кайл, когда я высказала свои догадки. – Рынок здесь открывается только по выходным, а так как заняться тут особо нечем, многие приходят хотя бы затем, чтобы перемыть друг другу косточки.

– Оно и видно, – тихо пробормотала я, ловя на себе презрительные взгляды девушек, которые носили красивые светлые шубки. И все как одна с красивыми сапожками да с красивыми причёсками.

На их фоне я в этой картине в выданных монастырём тяжёлых ботинках смотрелась как чернильное пятно на глянцевом свитке. И мне было глубоко плевать на это.

Пока я не наткнулась на стойку, где даже сейчас, несмотря на то что базар уже закрывался, было довольно много девушек. Они оживлённо торговались за какую-то яркую тряпку, и я даже притормозила невольно, увидев, как девушки затеяли драку.

– Здесь продают вещи, привезённые с самого юга. Руки у их мастериц, похоже, действительно золотые. Качественнее у нас ничего не найдёшь.

Кайл говорил это бесстрастно, но сам не отрывал взгляда от разыгравшегося спектакля, где пёстрые оборки, перчатки и заколки уже летели в разные стороны. Девушки всерьёз дрались: визг, локти, выдранные пряди. Всё по классике. И меня это, к удивлению, даже позабавило.

– И цены тоже, наверное, золотые? – фыркнула я вполне риторически, а затем чуть тише добавила: – Ставлю на брюнетку.

Кайл хохотнул с неожиданной искренностью, но уже через секунду, глубоко вздохнув, всё же шагнул вперёд, чтобы разнять текстильный апокалипсис, где кружево, шёлк и оборки сцепились намертво.

Девицы к тому моменту уже упали в снег и теперь отчаянно кусались, цепляясь друг за друга так, будто в этом куске ткани заключалась судьба целого мира.

Совсем дурные. Разве не знали, что в честном бою кусаться запрещено? А вот простой удар под дых всегда был примитивным, но верным решением.

Я хмыкнула, наблюдая, как при виде Кайла их хищная ярость мгновенно растворилась в жеманных полуулыбках. Шипящие гадюки вдруг вспоминали, что они дамы. Сладкоголосые, щедро напудренные охотницы в беде.

А парень, недолго потоптавшись возле прилавка, вернулся ко мне… А вместе с ним пришла скоординированная ненависть девиц. Теперь весь выводок уже косился на меня так, точно они были готовы броситься в новую драку как по команде.

Жаль только меня этим было не впечатлить. В отличие от Кайла.

– Держи, это тебе, – сказал охотник с неожиданной теплотой в голосе, а после протянул мне пару чёрных кожаных перчаток.

Я уставилась на них. Потом на него. На мех в его руках. Обратно перевела взгляд на лицо парня. И мой ступор, должно быть, выглядел глупо, потому что улыбка Кайла стала только шире.

– Я не могу их принять. Мне нечего дать тебе взамен, – произнесла я медленно то, что, казалось, и так было очевидно. Зачем, спрашивается, он их купил, зная это?

– Адель, это же всего лишь маленький подарок, – произнёс он мягко, но с тем упрямством, которое не нуждалось в одобрении. – Видел я, какие тебе достались перчатки. Они мужские, у тебя в них все пальцы утонули. Вот тебе в них с тетивой и сложнее было возиться. Так что бери и не думай. Считай, это моё вложение в тебя… как в будущего напарника.

Я замерла, сжимая в руках этот подарок, как будто он вложил в них не перчатки, а нечто гораздо более опасное: простую человеческую заботу, которой я у него не просила. Чтобы привыкнуть к ней, мне и сотни лет было бы мало.

И потому я была ужасно смущена его выходкой. Почти растеряна. Потому и бурчала себе неловко под нос, что и сама бы справилась, что не нужно было… Но в ответ получила только тёплую улыбку парня, который просто был рад угодить мне.

Но всё равно, когда мы двинулись в сторону монастыря, я уже машинально тёрла внутреннюю сторону перчаток: мягкую, нежную, ещё хранившую тепло его ладоней и поступка. Потому, несмотря на весь свой упрямый гонор, всё же тихо, по-своему, но радовалась подарку.

И вместе с тем честно и твёрдо пообещала себе: вернуть ему всё до последней монеты с первой же платы. Ведь один урок я точно железно запомнила раз и навсегда:

ничего в этой жизни не даётся просто так.

Никакой жест не бесследен. За всё приходится платить.

Раньше или позже – мне скоро предстояло узнать.

## Глава 3


Я тяжело дышала через раз. От длительного забега по заснеженному лесу начинало колоть в боку, но я остановилась лишь в тот момент, когда наконец достигла добычу.

Лань стояла на краю поляны, застыв, будто выточенная из янтаря. Её тонкие ноги подрагивали, в ушах дрожало напряжение. Даже отсюда я чувствовала этот знакомый запах, густой, как утренний туман в низинах: первобытный сладкий страх. Он висел между нами прозрачной пеленой, будто тончайшее стекло, которое вот-вот треснет.

Она боялась сделать неверный шаг, боялась, что её смерть уже смотрела ей прямо в лицо, но не двигалась.

Загнанная. Испуганная. Потерявшая надежду на побег.

Я знала это состояние до самых кончиков пальцев. Совсем недавно я сама стояла вот так. У меня была та же дрожь в теле, то же предательское оцепенение. Мы были зеркалами друг друга. Только теперь я была той, что держала оружие.

Стрела была уже на тетиве. Лёгкое натяжение, ни жалости, ни колебаний. Только тишина и стальной фокус. Я улыбалась на выдохе, зная, что победила. Хотя бы на этот раз.

Идеальный выстрел пришёлся точно в глазное яблоко лани. Лёгкая смерть для загнанного животного и долгожданная разгрузка для меня. С этого момента я больше не чувствовала себя жертвой. Только не на этой стороне горы.

– Адель! – голос Кайла прорезал лес как крик ворона. – Чёрт побери, ты зачем убежала? Если бы не следы на снегу, я бы тебя потерял!

Охотник вбежал в поле моего зрения: тяжёлый, раскрасневшийся, злющий. Он дышал, как раненый бык, почти был готов наброситься на меня и растерзать, но увидел лань и замолчал.

– Ты… смогла её настичь? – его слова прозвучали так, словно он не доверял даже собственным глазам.

Это был мой первый день в качестве охотницы. И я действительно была рада тому, что смогла угодить Кайлу, который потом ещё долго восхвалял мои способности охотницы.

Однако большее облегчение подарило мне осознание: теперь мне удалось сбросить с себя то жуткое оцепенение, что сковывало меня с того самого дня, когда мне удалось спастись от участи быть принесённой в жертву.

И месяц назад я бы рассмеялась в лицо любому, кто посмел бы сказать мне о том, что всё может измениться вот так резко. Бесповоротно. Что небо и земля поменяются местами, а всё, что я любила, во что верила, вырвется с корнем.

Но всё изменилось.

И теперь, по ночам, когда Тьма заботливо подкладывала под голову кошмары, я лежала без сна, вглядываясь в чёрный потолок пустым, выжженным взглядом. И вспоминала ту самую историю: древнюю, как сам мир, с которой всё и началось когда-то.

По легенде, на отшибе границы между землями людей и теми, кто людьми не был, где лес был глуше смерти, а тени шептались друг с другом, как живые, жила Она.

Чёрная ведьма. Не миф и не слух, а само олицетворение могущества. Легенды о ней, я была уверена, ходили и в этой деревне. Раньше Она и не думала скрываться от взглядов людей.

Ей это было не нужно.

Просто Она сама была дочерью Тьмы. Той самой, что была создательницей всей нечисти, всех отвергнутых и прокажённых этого мира. Сотканная из чистого концентрата беды: из смерти, ярости и слепой злобы. Её сущность была чумой, расползающейся чёрным по земле. Она несла хаос, как дыхание, не ведая ни сомнений, ни жалости. И знала лишь бесконечный голод и тупую цель: всегда угождать той, что её создала. В этом был её смысл – сеять хаос, распад и смерть.

Пока однажды не произошло то, чего даже сама Тьма не смогла предугадать. Колдунья, чья сила и мощь заставляли дрожать от страха любого, кто хоть раз осмелился посмотреть ей в глаза, однажды нашла в лесу едва живого от ран мужчину.

И не знаю, в каком наваждении Она тогда пребывала, какой вихрь бреда прошёл сквозь Её разум, но в тот день Мать не добила – спасла.

Только вот не догадывалась Она тогда, что тем самым подпишет себе приговор: влюбившись в смертного по-настоящему, глупо и до слепоты.

Именно поэтому – и из-за толики неопытности – Она так быстро понесла от этого мужчины. А когда поняла, чем обернулась её секундная слабость, было уже поздно.

Тьма почувствовала, узнала и пришла в дикую ярость. Оттого сгоряча и прокляла своё же отродье, лишив мою Мать не просто всех подаренных сил – Она отняла у неё саму волю. Сплавилась с ней так, как пламя сплавляется с металлом, пока от прежнего не остаётся ничего, кроме пустой и безликой формы.

Любовь, страх, ненависть – всё это стало для неё лишь звуком. А Она оболочкой, в которой царила только пустота.

И первое, что сделала Тьма, было убийством отца ребёнка. Без замешательства. Без колебания. С точностью палача и спокойствием вечности.

Это стало причиной, которая заставила непоглощенные осколки моей Матери окончательно сойти с ума. Ведь Она действительно была готова умереть вместе с ним.

Вместе с ним… и с Тьмой, что уже давно жила в её душе.

Но моя Мать не позволила себе этого.

Даже в безумии Она сжимала в дрожащих руках крохотное, тёплое тельце новорождённого ребёнка, прижимая его к груди с той яростной, волчьей нежностью, которую даже Тьма не смогла сжечь до конца.

Потому что в этом ребёнке была её последняя связь с той, кем Она когда-то была. Или хотела быть.

А Тьма… Тьма смотрела на младенца. И в её взгляде не было ни гнева, ни отвращения – только холодная, оценивающая тишина. Она вдруг увидела в содеянном не ошибку, а замысел.

Странную формулу, в которой сошлись несовместимые элементы: её чёрная кровь, наследие ведьмы, и кровь человека – слабого, упрямого, но с любящим горящим сердцем.

Так получился новый сплав. Тот, что оказался крепче прежнего.

И Тьме это понравилось настолько, что Она сама сделала первый шаг, предложила моей Матери сделку: вернуть ей часть силы в обмен на создание нового, совершенного сосуда. Такого, который смог бы не просто вынести Её силу… но стать Её продолжением. Её наследием.

С того дня всё превратилось в безжалостный цикл, повторяющийся, как круги на воде. Мать снова и снова покорно беременела. Без восторга, но и без страха. Просто потому, что таков был замысел.

Каждый раз от нового мужчины. Каждый раз надеясь, что следующий будет хоть отдалённо похож на того, кого Она когда-то любила. На того, кого Тьма заставила её потерять.

Я была лишь одним из десятков таких сплавов, выточенных в бесконечной кузне Тьмы. Но, видимо, не самым удачным. Ведь я плавилась, так беспомощно плавилась бессонными ночами под уничижающе давящим взглядом самой Тьмы.

Хотя я старалась держаться. Старалась начать новую жизнь и вновь стать той, что преследует, а не убегает. Той, у кого внутри настоящая сталь, а не дрожащий сгусток страха и едва сдерживаемой ярости.

И в том лесу, полном звенящей тишины, колючего снега и непроходящих поцелуев мороза, я чувствовала себя почти как дома, в котором могла спрятаться от той Тьмы, что была внутри меня, а не снаружи.

Другое дело – монастырь. Там я была чужой даже самой себе. Учиться быть как все у меня выходило из рук вон плохо. Приходилось насильно отвыкать от силы в голосе и от синего огня во взгляде.

Ведь здесь тоже был режим, который необходимо было соблюдать. В монастыре вставали ещё до рассвета и сразу же отправлялись в храм, к утренним молитвам.

Меня, конечно же, молиться никто не мог заставить. Не смели. Но и пропускать обряд не разрешали. Потому приходилось подниматься, натягивать на себя серое платье и идти вслед за своей соседкой. Той, что верила.

И пока остальные восхваляли их любимую богиню, я сидела и по привычке медитировала. В какой-то момент это стало моим единственным способом не сойти с ума. Быстрое, полезное убийство времени позволяло не слышать, как внутри тихо скулила Тьма.

Я ведь скучала по магии. Хоть и не признавалась себе в этом. Моя сила, тёмная, как дёготь, не знала, куда деваться. Она распирала меня изнутри и нарывала, как гнойный флюс. Я буквально чувствовала, как Тьма сочилась по венам, точно искала способ сжечь беглянку изнутри.

Я знала: стоило её выпустить наружу – и Она почувствовала бы меня. Узнала, что я рядом. И тогда… Тогда я уже не смогла бы сбежать.

Да и колдовать среди обычных людей было не просто опасно – безрассудно. Оттого пришлось учиться сдерживать магию, зажимать её в узде до скрежета зубов.

И охота с Кайлом стала единственным, что действительно помогало держать себя в руках. Ведь там, в лесу, куда проще было скрыть мой горящий в запале взгляд и подрагивающие от силы пальцы.

Так каждое утро мы с ним уходили расставлять силки, стреляли по птицам на лету, а если везло – по зайцам. Как-то раз я от скуки даже подстрелила шуструю белку, которая по неосторожности выбежала из своего дупла. Однако дичи всё равно из-за суровой зимы было мало.

Большинство животных находились в спячке, а другие очень редко высовывали свои носы из убежищ на лютый мороз. Так что с той ланью в первый день мне действительно крупно повезло. Больше такого шанса нам не попадалось ещё около месяца.

Однажды я с боем выпросила у сестры-настоятельницы ещё один тёплый свитер и портки: холод был невыносим, даже несмотря на постоянное движение. И на следующую охоту я вышла укутанная, как младенец на первом снегу: из-под одежды виднелись только голубые, как ледяное озеро, глаза.

Кайл увидел меня и громко заржал от души. Особенно когда наблюдал за тем, как я пыталась бегать по снегу в этой куче тряпья.

– Адель, ты что, под одеждой ещё одну Адель прячешь? Или две?

Я фыркала, фальшиво возмущалась, а потом тоже хихикнула – тихо и неуверенно, как человек, который только начинал учиться смеяться без слёз. Он ещё долго подтрунивал надо мной, и, что удивительно, я была совсем не против.

Охотиться вместе с Кайлом мне нравилось. Он учил меня плести хитроумные силки, а я в ответ учила его ступать тише по непротоптанному снегу.

Для него это было задачей не из простых: он весил почти вдвое больше меня и шумел так, будто в лес вышел медведь в сапогах. Да и сам по себе он был парень не из молчаливых, поэтому сколько дичи мы упустили из-за того, что ему вдруг захотелось со мной поболтать, не сосчитать.

Зато в торговле Кайл был незаменим. Потому что мало было убить зверя – нужно уметь его продать. А в этом деле я была полным профаном. Он же знал вкусы покупателей и умел говорить много, убедительно, да ещё и с красивой улыбкой.

За первый месяц Кайл познакомил меня с каждым закоулком их маленькой деревушки. Поначалу я просто тенью ходила за ним по домам, стараясь подмечать не только его слова, но и интонации, жесты, взгляды. Он умел находить ключ к каждому так легко, будто у него и правда был карман, полный отмычек.

– Не смотри на меня так удивлённо. Просто я знаю, что некоторые хотят услышать. Или, наоборот, знаю, когда стоит выслушать человека.

Он кивнул на дом впереди:

– Вот например здесь живёт старик пекарь со сварливой женой. Ему важно не то, что ты продаёшь, а то, как ты готов его выслушать. Жена дома ему рот не даёт открыть, вот он и платит за внимание.

Потом охотник указал на соседнее крыльцо:

– А тут дом вдовы с четырьмя дочерьми. Она каждый раз торгуется со мной до последней копейки не потому, что действительно бедствует, а потому, что это её любимая игра. Ей просто нужна маленькая победа в мире, где у неё осталось так мало рычагов влияния.

Я молча куталась в белый шерстяной платок и слушала, словно Кайл читал мне вслух истории из книг, спрятанные внутри этих домов. А он, видимо, знал все главы наизусть.

Конечно, были среди селян и приятные люди: те, кто не спорил, не торговался, а просто принимал цену, которую Кайл никогда и не пытался завышать.

С тем же кузнецом Геральдом мы сразу нашли общий язык. Странным образом – без слов. Он понимал меня с полувзгляда и частенько угощал чаем с пирожными после долгой охоты. Уже через пару недель Кайл начал отправлять меня к нему одну. Потому что так было просто быстрее: мы делили мясо и расходились в разные стороны.

Но скольких же нервов мне это стоило в начале!

С мужчинами мне, как ни странно, было проще. Большинство из них были молчаливыми стариками, суровыми, но справедливыми. Если они и бурчали, то по делу.

А вот с молодыми парнями было сложнее. Особенно с местными ловеласами, шахтёрами, которые приезжали сюда на заработки. Эти норовили приударить, вставить глупость и пустить в ход щербатую улыбку. Впрочем, если не обращать внимания на их убогие попытки флирта, терпеть их тоже было можно.

Но женщины зверели, едва завидев меня на горизонте. Почему – я не знала, но дома с ревнивыми жёнами обходила стороной. Потому что однажды одна барышня устроила вопиющий скандал на всю деревню, уверяя всех, будто я положила глаз на её мужа и теперь собираюсь нагло его увести.

Честно говоря, мне казалось, что мужья – не кони. И украсть их просто так не получится. Но Кайл, выслушав мой логичный довод, только тяжело вздохнул и посоветовал этот аргумент оставить при себе. Желательно навсегда.

В итоге все слухи пришлось гасить ему самому. Что он и делал с печальной стойкостью человека, которого не в первый раз втягивали в несуществующий любовный треугольник.

Кайл и правда сильно помогал мне обжиться в этом странном, чуждом мире. Хотя, возможно, даже не понимал насколько.

Проведя всю свою сознательную жизнь за книгами, я ведь никогда толком и не общалась с мужчинами как с личностями. Убивать – убивала. И слышала столько отвратных рассказов от Матери, что меня берегли от их общества, словно от чумы.

Поэтому вначале именно Кайлу было невероятно сложно со мной. Я была закрыта, как проржавевший ящик с заклинившим замком. Порой из меня за сутки невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел, шутил и никогда не обижался.

И, странное дело, я начала понимать, что моя Мать, возможно, ошибалась.

Да, в этой деревне были мужчины, которых я презирала: грубые, вечно пьяные, ругающиеся так, будто другого языка не знали. А некоторые – хуже: те, кто поднимал руку на своих жён и детей. Последних я ненавидела горячо, яростно и перманентно.

Но солнечный, вечно улыбающийся Кайл, который упрямо завоёвывал моё доверие, был не таким. Смешной, чересчур ко мне добрый и простой. Он никогда мне не отказывал даже в самой глупой просьбе. И был поразительно терпелив к моим расспросам, когда моё любопытство стало пробиваться сквозь страх, как первая трава сквозь тающий снег.

Он стал первым человеком здесь, кому я действительно стала доверять. Тем, кто заставил меня поверить в то, что любая Тьма, в принципе, становилась выносима, стоило просто кому-то рядом сказать:

– Да пошли они все лесом. У меня мёд есть, чай и булки. Сливочные. Пойдём, поедим?

## Глава 4


Помимо охоты в лесу, я также занималась уходом за библиотекой при монастыре. И эта обязанность тоже отнимала у меня колоссальное количество времени, чему я была на самом деле только рада.

Пусть библиотека и напоминала руины, в которых книги были разбросаны, словно их швыряли наотмашь, меня это не пугало. Мне всегда нравилось подчинять хаос. Ведь чем хуже было изначальное состояние, тем приятнее было наслаждаться порядком после.

Я наслаждалась молчаливой тишиной библиотеки, скрытой от любопытных, вездесущих глаз. В монастыре я в целом большую часть времени молчала. Нам с монахинями просто не о чем было говорить. Они твердили о Богине, в которую я не верила, о смирении, о кротости, а я лишь кивала и отводила взгляд, пряча усмешку в уголке рта вежливо и тактично, как они и учили.

Так всё и шло, спокойно и предсказуемо, пока весной к нам не привезли новую «пропащую» душу.

Ведь потепление пришло рано, и с первыми по-настоящему тёплыми днями горы снова начали сходить с ума. Лавины срывались внезапно, без грома и предупреждений. Согревающее солнце становилось капканом, который растапливал тонкие снежные мосты, по которым и так люди ходили на свой страх и риск.

В это время в эти края почти никто не приходил. Разве что только дураки, упрямцы и купцы.

Те, что пришли тогда, шли с юга. Они не послушали местных, решив пойти напрямик. Но горы не прощают самоуверенных. Особенно весной, когда снег сходит внезапно и быстро.

Так и этот караван ушёл в бездну. Их поглотила мокрая, тяжёлая лавина. Она обрушилась на них, перекрыла путь назад и похоронила людей, не оставив ни шанса.

В тот раз именно я вместе с Кайлом вытаскивала из-под снежной груды всё, что от них осталось: мёртвые тела, рваные тюки, обломанные сани. Большинство, как и следовало ожидать, не выжило. Чудом выжить удалось лишь паре мужиков-торговцев и одной девчонке.

Прислуга, сказали потом. Её смуглая кожа резко выделялась на фоне снега, как чернила на белоснежной бумаге. Она казалась вылепленной из других легенд – не из здешних, северных, а из тех, где песок, зной и морской ветер. Слишком дикая для местного монастыря. Слишком живая для могилы.

Выхаживали выживших, конечно, у нас в монастыре. Мужчины оклемались так быстро, что через неделю они уже ходили, хрипели, но дышали. А вот их служка никак не приходила в себя. Лежала без движения, холодная, как камень, с лицом, будто вырезанным из чёрного дерева.

Выждав ещё одну неделю, купцы распродали те обломки, что у них остались, а после покинули нашу деревню по другой, безопасной тропе. Девчонку же оставили, решив, что ей уже не выжить. Её бросили, как ненужный груз, напоследок сказав фразу, в которой звучало больше равнодушия, чем злобы:

– Хромых лошадей не лечат, их на убой сдают.

А мне было служанку странно, почти необъяснимо жаль. Высокая, крепкая, с кожей цвета обсидиана и длинными волнами волос – она казалась чужой в этом мире бледных лиц. Её внешности удивлялись здесь даже больше, чем моей.

А потому… Тьма меня дёрнула ей помочь?

Решение пришло в ту самую ночь, когда ветер скрёб по ставням, а свечи в коридорах гасли одна за другой по моему приказу. Я тенью пробралась в лазарет, усыпила дежурную сестру, не причинив ей вреда, и подошла к девчонке.

Некоторое время стояла над ней молча и терзалась сомнениями: не поздно ли? Вдохнув, я решила хотя бы попытаться спасти кого-то из той Тьмы, в которой сама же тонула.

Я знала точно: без меня она бы не выбралась. Девушка застряла слишком глубоко, утонула в Пустоте, как в чёрной трясине, в которой не было ничего, кроме отчаяния. Там поселилась вязкая тишина и безжизненность, которую нельзя было отличить от смерти.

Потому я осторожно нащупывала её искру жизни светящимися синими пальцами, будто слепая. Ведь чужая душа была для меня лабиринтом, в котором легко можно было потеряться. Да и магия исцеления никогда не была моей сильной стороной.

Однако я старалась. Искала пути, не зная нужных заклинаний, но всем своим чёрным сердцем желала помочь.

И ту силу, которую я научилась держать на цепи – ту самую, что пугала меня же, – я отпустила ровно настолько, чтобы по моему приказу её фантомные когти скользнули вглубь, точно холодный скальпель. Моя магия вырезала из сознания девушки раковую опухоль, из-за которой та не просыпалась.

Ведь она и не хотела этого.

Боль, утрата, обиды, отсутствие смысла в жизни – я читала это в ней, как строки в книге, которые уже знала наизусть. А потом грубо вырывала эти страницы с корнем, без права на возврат.

Всё, чтобы вложить в неё взамен глупую, но важную мысль, которую я нашептывала ей, поглаживая по спутанным волосам:

– Жить стоит. Бороться – нужно. Даже если не видишь рассвета в конце пути. Пусть кругом никого, и опять замолчали Боги.

Я терялась, кусая до боли трясущиеся губы, когда произносила то, что хотела услышать сама:

– У тебя всегда есть за что сражаться. И это – ты.

И когда ресницы девушки затрепетали, а пульс, казалось, подскочил, я знала: всё получилось. Потому и вынырнула из её сознания, точно из ледяной воды, с надрывом и тяжестью в груди.

Я была вся мокрая после лечения, которое почти искалечило меня в ответ. Тело не слушалось, а руки дрожали не только от усталости, но и от непрестанной внутренней борьбы с моей личной Тьмой – источником всей магической силы, которую я впервые осознанно направила не на разрушение.

И в ту ночь стало ясно: я была способна не только на убийства. Я могла держать чью-то душу – дрожащую, как мотылёк на краю, – и не отпускать. Это открытие почти перевернуло мой шаткий мир.

Ведь до этого момента я больше всего боялась себя. Своей ярости, своей Тьмы и возможного срыва. Я боялась, что убью и нудящую соседку, и местного алкаша, что избивал жену. А после сойду с ума от жажды крови и вообще перестану видеть разницу между Светом и Тьмой.

Я боялась стать как Она. Как моя Мать.

И всё же именно эта девушка, пусть и неосознанно, подарила мне осознание, которое грело меня всю ночь лучше любого одеяла: оказывается, я могла и спасти кого-то, пусть и не себя, от этой Тьмы.

Потому наутро я с такой необычайной лёгкостью поднялась на завтрак, втайне надеясь, что услышу вялое, но важное замечание «пациентка идёт на поправку» от одной из сестёр.

Но то, что я услышала, ничем не напоминало утреннюю размеренность: рёв, крики, стучащие по коридорам десятки ног. Шум, как на охоте, только добычей в этот раз была не зверушка, а она – моя спасённая служанка.

Оказалось, что девчонка не говорила на общем языке. Совсем. А потому, очнувшись среди женщин в чёрных рясах, она испугалась не на шутку и умудрилась сбежать.

В итоге местные мужики напугали её ещё больше, отлавливая по деревне орущую темнокожую девчонку, которая была на удивление шустрой и проворной даже после затяжной болезни.

Кайл тоже участвовал в забеге, пока сам лично не пришёл в монастырь и буквально не выдернул меня с завтрака.

– Обещаю накормить позже, но сейчас ты должна срочно вразумить моего отца, – буркнул он как командир перед боем. В то время как я могла лишь хлопать глазами и искренне не понимать, о чём он говорил.

– Я?.. Нужна деревенскому старосте? – поражённо переспросила я, на что Кайл лишь утвердительно кивнул и, накинув мне на плечи свой тёплый тулуп, заставил выйти на утренний мороз.

В доме Кайла я была довольно частым гостем. Его отец с матерью хорошо ко мне относились и даже регулярно звали на ужин, что было большой честью для любого местного жителя. И пусть это дружелюбие не всегда давалось им легко, между нами сложилось настоящее взаимопонимание.

Впрочем, способствовали этому две весьма конкретные причины. Первая заключалась в том, что отец Кайла тоже имел небольшую, но прекрасную библиотеку. Я с первого же взгляда влюбилась в неё, как только ступила в ту комнату, где пахло чернилами, берестой и огнём из печи.

А второй причиной, неожиданной и куда более шумной, был Лион, младший брат Кайла. Ему только-только исполнилось десять, но упрямства, обаяния и фантазии в нём было на целую армию. Этот мелкий ловелас, едва увидев меня, почему-то решил, что я обязана стать его будущей женой. И с тех пор он от меня не отставал: ходил за мной по пятам, звал на прогулки и устраивал настоящие сцены ревности, если я вдруг осмеливалась засмеяться над шутками Кайла.

Последнего, к слову, это невероятно забавляло. Кайл только ухмылялся, хлопал брата по плечу и бросал мне через плечо с притворной серьёзностью:

– Наивный щенок, – хмыкал он в ответ, косясь на меня зелёными глазами.

А я лишь пожимала плечами на эти сцены и спокойно отвечала:

– Вот выучишься грамоте, сможешь прочитать мне любую книгу из моей библиотеки, тогда и поговорим.

Кто же знал, что мальца это так замотивирует?

Уже на следующий день Лион упросил мать позволить мне стать его личным учителем, заявив, что никакой другой его больше не устраивает. А когда предложение поступило всерьёз – с обещанным жалованьем, причём напрямую мне, а не монастырю, – я не смогла отказать. Тогда я и стала обучать младшего брата Кайла.

А теперь вот меня звали для того, чтобы я ещё и переводчиком у них работала? Это казалось диким, но пришлось ведь.

Они же связали бедную девушку по рукам и ногам, а рот ей натурально заткнули кляпом. Не столько чтобы не кричала, сколько чтобы не покусала ещё кого. Она, судя по шёпоту женщин у двери, уже тяпнула священника дважды.

Увидев эту картину и застывших от непонимания мужчин посреди комнаты, я лишь фыркнула, подходя к девушке и неспешно опускаясь рядом с ней на диван, чтобы вытащить кляп из её рта.

– Она одержима, будь осторожнее, дитя моё! – запричитал покусанный священник, пряча руку под подол рясы, будто боялся, что девушка в прыжке покусится на еще что-нибудь.

Я же ответила ему тем самым взглядом, от которого обычно начинали икать особо наглые торговцы: мрачным, колючим, без тени сочувствия.

С этим индивидом у меня были не очень хорошие отношения, потому что меня он тоже называл по-всякому, когда я отказывалась делать скидку на мясо просто так.

– Она напугана, – выдохнула я, отворачиваясь от него. – Дайте мне время поговорить с ней.

Староста в углу молча кивнул, видно, что верил мне. Но уходить не собирался: так и остался стоять у двери. Я при этом тяжело выдохнула и повернулась к девушке.

Её глаза метались, дыхание сбилось, а руки в верёвках натурально дрожали. Прежде чем потянуться к кляпу, я тихо, но чётко заговорила на её языке, чтобы сквозь панику сумел пробиться хоть какой-то смысл:

– Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь. Но если будешь и дальше носиться как бешеная – сожрёт тебя не Тьма, а вот они. Поэтому… успокойся, ладно?

То, как отчаянно кивала испуганная девушка, выдавало степень её шока. Как выяснилось, стоило ей увидеть облачённых в чёрное женщин, как она решила: её собираются принести в жертву их богине. И я едва сдерживала улыбку в этом моменте рассказа.

Глупая. Хорошо, что она не знала, как это действительно бывает.

Зато девушка была не понаслышке знакома с иными ужасами. Она рассказала, как её, ещё ребёнком, украли из родного дома разбойники. Как вырезали её семью: родителей, братьев и стариков. А её продали в рабство.

При рассказе о трёх годах, полных ужаса, что ей удалось пережить, улыбаться мне расхотелось. И теперь, когда всё это вырвалось наружу, она истерила, как девчонка, которой не дали доиграть в детство. Только больше не кидалась ни на кого, а лишь плакалась и говорила, говорила, говорила. Я даже не пыталась заткнуть эту прорвавшуюся плотину боли.

Лишь спустя три часа мне удалось сдержанно и коротко рассказать всем о том, что случилось с девушкой. И хоть я была выжата досуха в эмоциональном плане, я всё же вступилась за неё и попросила мать-настоятельницу взять её под своё крыло.

А той не больно хотелось делать это после утренней паники, после всего… Нет, ей было проще отмахнуться. Тем более Ева – так звали девушку – не говорила ни слова на общем языке. А это усложняло всё.

– Не могу я её взять! И не смотри на меня так, Адель. Я не могу дать чужой девке работу в монастыре. А дармоедов, ты знаешь, я не потерплю… – произнесла холодно в ответ женщина, на которую я сейчас так рассчитывала.

Впадая в отчаяние, я перевела взгляд на старосту и обратно на настоятельницу, которая спрятала от меня стыдливо глаза и больше не хотела говорить об этом.

Но я настояла. И впервые за долгое время заступалась даже не за себя.

– Вы спасли меня, – начала я, пытаясь удержать ровный голос. – И чем я была лучше?! Вы же даже пока не знаете, на что она способна! Она может помочь мне с библиотекой. Да пусть хоть моет полы в монастыре. Отправьте её, в конце концов, на кухню: там много ума не нужно. Но выбрасывать её, как собаку на улицу это… это…

Мои пальцы сжались, голос надломился. Последние слова вышли с почти волчьим рыком. И потому Кайл положил мне руку на плечо, заставив резко повернуть в его сторону голову и чётко осознать: я переходила черту дозволенного. Но взглянув в его глаза, я не увидела там упрёка – только тревога.

И тут произошло чудо, которого я совсем не ждала:

– Не волнуйся, Адель. Никто не собирается бросать девочку на улицу.

Её голос, как снег, что ложится на горячий лоб. Леди Фрея, мать Кайла, появилась из-за спины мужа словно тень: уверенная, властная, чужая этой сцене, но вдруг изменившая всё.

– Мы возьмём её к нам второй домработницей. Нашей старой Вире не помешает помощь. Только… если ты, конечно же, поможешь ей выучить общий язык, Адель.

И больше её уверенного тона мне понравилась лишь реакция старосты. Ведь он принял решение жены как своё собственное. В этой слаженности заключалась их сила: в союзе, где решения принимались вместе, даже если вслух звучали из уст одного.

Вот так к весне я обзавелась ещё одной заботой, которую была обязана выполнять. Ещё одна душа, за которую я отвечала. К моему счастью, всё вышло не так плохо.

Ева оказалась умной, осторожной и, что особенно важно, благодарной. А благодарность, когда она тиха, неподдельна, становилась хорошей почвой для роста. Требовалось лишь время.

Также меня удивил и Кайл, который выразил желание в ответ обучиться южному языку. По его словам, его ужасно бесило то, что я проводила столько времени в его доме, но при этом уделяла внимание всем, кроме него.

– Ты должен был от меня ещё в лесу устать, – лишь смеялась я в ответ на это. А он же только неоднозначно хмыкал и тащил к нам письменные принадлежности и чистые листы.

– Может, я просто тянусь к знаниям? – с сарказмом протянул он, бросая на меня красноречивый, до невозможности хитрый изумрудный взгляд.

– Ну конечно же. Что же, ладно, будете тогда как раз друг с другом практиковаться, – я перевела взгляд на удивлённую Еву, которая привыкла к тому, что мы обычно болтали с ней лишь наедине. Её застенчивая улыбка в тот миг стала откровенно натянутой.

Она привыкла, что я её учитель. Только её. А теперь пришлось делиться. Притом выбить из неё привычку называть Кайла «господином» у меня не вышло даже через месяц.

Зато прогресс был в других вещах.

Лион, который жутко ревновал меня к брату, решил тоже поддержать идею с тем, чтобы начать изучать и другие языки. И, конечно же, из-за гибкости детского ума у него выходило это легче всех. Кайл делал вид, что злится на брата, но на самом деле был, как и его родители, в восторге. Мне действительно удалось заинтересовать всех мальчишек в обучении – а это чего-то стоило.

Заинтересовывать Еву необходимости не было. Она, окружённая таким количеством внимания, просто расцветала и с удовольствием помогала практиковать парням язык. А они, в свою очередь, учили её общему, даже в моё отсутствие. Но при этом, конечно же, от нас никуда не девалась и другая работа.

Охота и библиотека – две половины одного маятника, на котором раскачивался мой день. Лес и книги. Кровь и чернила. Тишина, в которой можно было убивать, и тишина, в которой можно было познавать новое.

А все мои вечера принадлежали дому старосты – этому тёплому, живому месту, где пахло наваристым супом, выстиранным бельём и чуть-чуть дымом от печи. Там, где я впервые за долгое время не чувствовала себя чужой.

Ведь леди Фрея каждый раз встречала меня с той особой улыбкой, которая говорила: «Я рада, что ты пришла». Она вечно уговаривала меня остаться на ужин и отмахивалась рукой на мои попытки возразить, чтобы с непоколебимым видом отшутиться:

– Не могу позволить невесте сына уходить на ночь глядя такой голодной.

Лион просто расцветал при этих словах, гордо вскидывая голову и кивая. Кайл же лишь усмехался и, лохматя брата, будто щенка, тайно подмигивал мне через стол.

– Мне так вскоре придётся действительно бояться конкуренции, – отшучивался он как-то раз в лесу, после того как я, с непрошеной улыбкой, вспомнила вчерашний вечер: мы с его семьёй сидели в гостиной, играли в шахматы – ту самую диковинную настольную игру, которую староста однажды притащил из столицы. И как же сложно было ему объяснить всем правила этой непростой игры.

Я шла сейчас впереди, сдувая с лица лёгкие, как пепел, белые пряди и бросая мимолётный взгляд через плечо. Кайл шёл чуть позади, а за ним – деревья, что уже вовсю распускались в юной, сочной зелени. Лес будто заново рождался после долгого оцепенения. Где-то в тени ещё упрямо держался последний снег – цеплялся за землю, как рана, не желающая заживать, но и он уже был обречён.

– Учитывая, сколько за тобой девушек бегает, Кайл, бояться тебе ещё точно рано, – произнесла я шутливым тоном.

Но парень почему-то в ответ лишь мрачнел, не принимая это за комплимент. Он схватил меня за локоть, заставив остановиться и с недоумением взглянуть в его зелёные глаза.

– Ты же знаешь, что они мне не нужны, верно?

Голос – почти шёпот, но в нём звучала такая тяжесть, что она падала между нами, как булыжник в тихую воду, разбивая зыбкое равновесие того, что я отчаянно пыталась сохранить под видом дружбы.

– Но и ты же знаешь, что я будущая монахиня, верно?

То, как Кайл закатывал глаза при этом, красноречиво говорило мне всё, что он об этом думал.

– Адель, просто посмотри на себя сейчас. Ты замечательная охотница: упрямая, своенравная, умная. И к тому же неверующая. Думаешь, они пустят тебя к обету? Они держат тебя лишь потому, что ты приносишь им деньги. И ты это прекрасно знаешь, – высказал он мне всё едва ли не на одном дыхании, а после резко замолчал, глядя на моё неизменившееся выражение лица.

Ведь я действительно знала.

– Ну и что с того, Кайл? Это всё равно лучше, чем быть кому-то должной, – произнесла я тихо то, что он обязан был понимать и так. А после я жёстко вырвала локоть из его хватки, напоминая и себе, и ему о том, чем на самом деле мы с ним занимались: – Продолжим охоту.

– Адель… – тихо, в спину. – Ну прошу, не закрывайся от меня. Ты же понимаешь: я совсем не это имел в виду…

Я не ответила. Молча шла дальше, пока ветер трепал мои волосы, будто тоже хотел вернуть меня назад.

Я не вернулась.

Ни сейчас, ни вечером, когда, устав от тягостной тишины собственных мыслей, я засела с Евой на заднем дворе. Мы укрылись пледом, притащили старую плетёную корзинку с книгами, заварили пряный чай и замерли в полосе заката, который окрашивал стену дома в медь, а страницы – в золото.

Я объясняла Еве новые слова, водила пальцем по строкам, мягко поправляла произношение… и не смотрела в ту сторону, откуда всё время доносился глухой стук топора.

Кайл весь вечер ошивался поблизости. Дрова рубил – те самые, что к лету особо уже и не были нужны. Зато какие искристые взгляды он на меня кидал, явно надеясь, что я буду наблюдать за ним.

Ещё бы: этот умник ведь даже майку снял, хватаясь непонятно перед кем своим идеальным прессом. Впрочем, я предпочитала делать вид, что ничего не видела, и лишь плотнее натягивала плед на плечи, облокачиваясь о дерево.

– Итак, повтори ещё раз, – требовательно произнесла я, указывая Еве на строчку.

А вот она как раз таки часто засматривалась на парня. Я видела, как подруга украдкой бросала взгляды, как прикусывала губу и пыталась спрятать улыбку в чашке. Её мысли звучали даже громче, чем слова.

Да что там Ева, даже соседские девушки резко выбежали во дворы, якобы желая полакомиться кислыми, недоспевшими яблоками. Они морщились, давились, но ели и едва не захлёбывались слюной. Вероятнее всего – ядовитой.

– Как же он смотрит на тебя, когда ты не видишь, – вздыхала Ева, говоря со мной пока лишь на южном языке.

Я же вскинула голову и с укором посмотрела на неё. Однако южная красавица совсем не боялась моего мрачного взгляда.

– Зачем ты его так мучаешь? Видно же, что он места себе не находит от любви к тебе. А ты его гонишь, – всё же произнесла она задумчиво то, что я предпочитала игнорировать.

Однако этот упрёк в голосе заставил меня всерьёз растеряться, а её последующий откровенный вопрос и вовсе добил:

– Неужели он тебе совсем не нравится?

Ева не сдавалась. Её голос был полон искреннего изумления, потому она даже наклонилась ближе, точно в моих глазах можно было вычитать правду. В этих глазах – голубых, холодных, как лёд над быстрым ручьём, – не было ответа. Только глухая, намеренно созданная мной стена.

– Ева, я точно такая же служка, как и ты. Даже хуже, потому что я принадлежу местному монастырю. Послушницам и думать грешно о том, о чём ты говоришь.

Мои слова звучали как более чем веский аргумент, и я произнесла их, глядя ей прямо в глаза. Но, несмотря на это, подруга лишь громко засмеялась, словно колокольчик в тёплый вечер. Её тёмные кудри упали на лоб, тень от ресниц упала на щёки, а губы расплылись в слегка печальной улыбке.

– Адель, но ты же совсем не похожа на них. Ты слишком хороша, чтобы стать здесь послушницей. Прости, но для монахинь ты навсегда останешься такой же чужачкой, как и я.

Голос её был всё ещё ласковым, но в нём дрогнула нота горечи: тусклая, усталая, не до конца проглоченная.

– А от любви, Адель… – мягко, почти шёпотом, добавила она, – от любви ещё никто не смог убежать. Так что хотя бы не злись на Кайла. Он этого не заслужил.

Я не ответила. Промолчала, потому что любое слово сейчас обернулось бы либо ложью, либо истиной, к которой я не была готова. И потому тело невольно натянулось как туго взведённая струна, звенящая от одного ветра.

Тишина между нами вдруг стала невыносимой, но Ева не давила. Она просто закрыла тему, театрально прокашлялась, стряхивая с себя печаль, как пыль с плеч, и нарочито громко, с комичным акцентом, выговорила на общем языке:

– Пойду принесу… ещё… чая!

Так, встав поспешно, подруга ушла в дом, давая мне время переварить сказанное. И, теребя страницы книг в руках, я всё же бросила хмурый взгляд на парня, который, хоть и слышал наш разговор с Евой, но, судя по выражению лица, явно ничего не понял. Не тот у него ещё был уровень в языке.

Он был красив, с этим не поспоришь: крепкий, рослый, с правильными чертами лица и глазами, в которых всегда царила весна. Даже самой холодной зимой. Его тепло было неиссякаемым, как родник, он делился им с каждым, кто нуждался. И со мной тоже, особенно со мной.

Осторожный, заботливый, внимательный, он всегда умел не задевать острые углы моей души. Но…

Смогла бы я полюбить его?

И что это вообще такое: «любовь»?

Из историй Матери я знала лишь ту любовь, которая выжигала изнутри, как синий огонь. Ту, что стоило бояться сильнее любого проклятия. Ведь она вынимала из тебя всё до последнего, а взамен вживляла лишний орган – боль. Ту самую, которую потом уже не вырвать никакими щипцами.

Другое дело – простая и понятная химия тел, инстинкт. Слепое, жадное влечение, которое многие по глупости называли любовью. Я знала, как оно выглядит. Видела на лицах мужчин: в их скользких, жирных взглядах, которые липли к коже, будто плёнка с остывшего бульона. Ни один из них не заставил меня дрогнуть в ответ. Напротив, если кто-то осмеливался переступить черту, дрожал уже сам, но уже не от желания, а от страха.

Но Кайл…

Кайл никогда не смотрел на меня так. Это было странно, но только лишний раз доказывало слова Евы о том, что любовь, если она существовала, это нечто другое.

Единственное, что я понимала тогда и сейчас – мне не хотелось терять друга. А потому пришлось наступить на горло своей же гордости и всё же пойти к парню мириться первой.

– Тут дров хватит до следующей весны. Может, бросишь уже и пойдёшь с нами пить чай? – произнесла я тихо, застав его остановиться, уперевшись топором в старый пень, на котором он и молотил до этого поленья.

Слегка влажные от пота русые волосы торчали на голове упрямым ёжиком, будто не желали подчиняться ничьей воле, как и он сам. Правильные черты лица, уверенная осанка и телосложение, словно высеченное из дерева и стали, – всё в Кайле выдавало воина, которому было всё равно, кто и как на него смотрит.

Он стоял и глядел прямо в мои глаза: пристально, сосредоточенно, будто пытался угадать, не скрывалось ли за моей иронией нечто более важное. Только после этого тяжело вздохнул, но всё же улыбнулся по-мальчишески обаятельно, с этими несносными ямочками на щеках.

– Только если поделитесь пирожными, – произнёс он нарочито лукавым тоном.

А я лишь скрестила на груди руки и фыркнула несогласно:

– Одевайся уже, обормот.

Кайл засмеялся легко, беззаботно, будто и не было между нами тяжёлых слов. Будто всё давно простилось и растворилось в воздухе, как дым. Он пошёл за мной, не оборачиваясь, не держась за прошлое.

Без упрёков. Без тени обиды в сердце.

А в моём сердце всегда царила лишь Тьма, осторожная, молчаливая, всё ещё сдержанная. Я только училась жить, делая шаг за шагом по земле, на которой раньше мне не было места. И всё же в тот вечер, под шумом ветра, под мягкой синевой неба и сахарной сладостью пирожных на языке, меня впервые пронзила тихая, почти робкая мысль:

«А что, если я когда-то тоже могла бы влюбиться?»

По-настоящему. Без цели. Без страхов. Просто чтобы узнать, каково это: быть с кем-то не для, а вопреки.

Вопреки правде о том, что мне не полагалось верить в сказки. Особенно в те, где «навсегда» звучит как обещание, а не как приговор.

## Глава 5

Рассвет не торопился, лениво размазывал по небу алые разводы, как художник, которого никто не подгонял. Я брела по лесу одна, с лукошком в руке, слушая, как ветви шептались друг с другом. Они что-то знали, эти старые деревья, но молчали с тем же снисходительным спокойствием, с каким старики смотрели на глупости молодёжи.

Я зевнула, погладила кору ближайшего ствола и пошла дальше, будто лес мог обнять меня за плечи и сказать: «Всё будет хорошо». Лес не говорил, он только смотрел. А я слушала, как успокаивающе шумели его кроны, которые, казалось, думали, что знали что-то о моих проблемах.

На деле же мне просто не спалось. Сны были вязкие, спутанные, и я проснулась в холодном поту задолго до рассвета. Ожидать, пока моя соседка погонит меня медитировать, а себя молиться, было невыносимо. Так что я ушла, решив не ждать даже Кайла, и сама пошла насобирать ягод.

Ведь мне хотелось воспользоваться одним старым приёмом, который при друге использовать я просто не смела. Потому и оставила ему записку на двери: «Не жди, вернусь ближе к полудню».

Черканув кинжалом по ладони, я вознесла лесу небольшую жертву, напоив его высшим даром: напитанной магией кровью. Конечно же, он впитал всё до капли, а взамен отвёл меня туда, куда мы с Кайлом никогда бы не смогли попасть сами. Долго вёл меня лес, так долго, что я даже стала думать, будто он решил меня одурачить. Лабиринт стволов, извивы веток, неровная тропа – всё это походило на испытание.

Но в итоге я всё же вышла на поляну, настоящую сокровищницу по местным меркам. На ней была россыпь самых разнообразных ягод и редчайших целебных растений.

Как же я обрадовалась, когда нашла всё это богатство. Даже мой истерзанный недосыпом разум, казалось, отдыхал в этом благодатном месте. Пока… Пока мой взгляд не зацепился за них.

Они выделялись из сотен полевых цветов, будто рана на чистой коже, алые, как кровь, маки.

Любимые цветы моей Матери. Те, которыми она обычно усыпала свои жертвенные алтари. Цветы, в которых скрывалась память о жертвах, боли и обрядах. О вечной Тьме. Стоило сорвать их, и они быстро погибали так же быстро, как и люди.

Как могла бы и я в ту ночь.

Теперь, срывая мак и прокручивая его лепестки в пальцах, я едва не усмехалась. И всё думала о том, как усердно я старалась заслужить когда-то смерть, обёрнутую в блестящий фантик с красивым званием «Избранная».

Ведь раньше я упорно тренировалась дни напролёт с фанатичной настойчивостью, с жаждой, которую не могла объяснить. Поглощала любые фолианты залпом. Я выдерживала всё, что на меня обрушивали: боль, голод, страх, усталость, безмолвие.

Лишь бы… хоть ненадолго… угодить ей, моей Матери.

Так долгое время я желала быть лучшей, и, вероятно, ею и была. Оттого Тьма внутри меня – моя собственная, личная – росла с каждым годом всё больше. Она пугала меня, жутко щерилась во мраке и дарила самые страшные из кошмаров. Но сама, как верный пёс, никогда меня не покидала.

До той ночи. До полнолуния. До очередного жертвоприношения, которое, вопреки всему, стало особенным.

Ведь это был день зимнего солнцестояния. И в эту самую длинную ночь в году Тьма решила, что пришло время определиться – выбрать свою очередную оболочку на ближайшую вечность.

И… этой Избранной стала я. Как и хотела.

Ликование во мне сменилось леденящим ужасом лишь в тот момент, когда меня, как очередную овцу на заклание, повели к жертвенному алтарю посреди тех самых кровавых маков.

Вот. Так. Просто.

Я до сих пор помнила ту звенящую, похрустывающую тишину в заснеженном лесу. Скрип снега под сапогами сестёр, что вели меня под руки прямо в объятия Тьмы. И моё тяжёлое дыхание, когда я поняла, что это действительно конец.

Она, моя Мать, осколки её закостеневшей души, просто раздавила бы меня под весом Тьмы. И от меня ничего не осталось бы.

Ничего, кроме боли, когда Она с тихой решимостью вырывала из меня всё то, что соединяло нас с рождения: эти тонкие, но прочные нити, сплетённые не руками, а кровью. Я чувствовала, как одна за другой они рвались с хрустом открытого перелома.

И это была не метафора. Это был настоящий, рвущий душу кошмар.

Я никогда не забуду страшного лица Матери: пустого, отрешённого, решившего с твёрдостью палача на этот раз меня не спасать. И это подтверждала мне её чёрная улыбка, давно ставшая улыбкой самой Тьмы, что смотрела на меня своими пропастями глаз не моргая.

– Ну давай же, – шептала она, пока её голос обволакивал меня, парализованную ужасом, как ядом. – Попробуй сбежать. Я не люблю, когда игра заканчивается, не начавшись.

В тот момент она не знала, что я ненавижу проигрывать. Ведь я выгрызла свою свободу зубами, едва не лишившись жизни.

А всё моё несчастье заключалось лишь в том, что я правда чего-то стоила… но, увы, совсем ничего не значила для собственной Матери.

Я тяжело выдохнула, вынырнув из собственных воспоминаний, и с отвращением сбросила алый цветок на землю. А затем медленно, с нарочитым наслаждением, раздавила его каблуком, будто могла растоптать и всё то, что гложимо меня изнутри.

И всё равно внутри пробежала дрожь. Я поёжилась, даже несмотря на палящий зной, и обхватила себя руками.

Я понимала: это пройдёт. Это всего лишь сезонное. Мне просто нужно пережить этот один-единственный день.

День, которого моя Мать ждала всё моё сознательное детство. День, который, по её словам, должен был стать венцом моего существования, рассветом моей истинной природы, пиком силы и точкой невозврата.

День моего рождения.

Сегодня, по ведьминым обычаям, в мою честь должна была быть устроена трапеза, а в полночь проведён ритуал. Когда луна взойдёт в зенит, когда звёзды займут нужные позиции, а моя кровь вскипит в венах … Я должна была пройти своё Становление ведьмы.

И неудивительно, что я боялась этого дня, как чумы.

Самое ироничное заключалось в том, что никто в деревне даже не догадывался о моём дне рождения. Но именно на него, по странной прихоти судьбы, выпал любимый летний праздник деревенских жителей – Праздник Пяти Костров.

В этот день, как уверял меня Кайл, на закате зажигали пять костров в пяти концах деревни, а затем все вместе собирались в центре: пить, танцевать, петь и прыгать через пламя, чтобы оставить все беды за спиной.

Он с теплотой рассказывал мне об этом празднике, а после долго упрашивал пойти с ним на него вместе – день за днём, неделю за неделей. А я упиралась, не хотела веселиться, не хотела вплетать цветы в волосы, пить сладкое вино и делать вид, словно этот день – праздник. Ведь для меня он не нёс ничего приятного.

Однако в какой-то момент я просто устала. Устала от того, как Кайл смотрел с тихой надеждой, будто всерьёз хотел разделить со мной нечто большее, чем просто веселье.

И я сдалась.

Я сказала «да» не ради праздника, а ради него. И, быть может, ради себя, мечтая хотя бы на миг забыться. Возможно, я даже собиралась напиться вдрызг, чтобы не помнить ничего наутро. А после проснуться кем-то другим с новым алым рассветом.

Кем-то, кто был бы свободен от Тьмы.

Эта мысль, тихая и едкая, гудела в голове, пока я собирала ягоды. Наполняла лукошко до самого верха, чувствуя, как пальцы становились липкими от сока. Солнце поднималось всё выше, но от этой монотонной, понятной работы и вездесущего сладкого запаха действительно становилось легче.

Мне было даже почти жаль, что я не взяла с собой лукошко побольше. Ведь вскоре пришлось собираться и уходить. Я развернулась к деревне и пошла, лишь на миг перед уходом вновь мазнув взглядом по провожающим меня алым макам.

Вот только… надо же было мне так глупо попасться.

Стоило выйти с поляны, отодвинуть изгородь веток, как я вышла на довольно знакомую и узкую тропу. Она петляла меж деревьев и вела прямиком к болотистым землям, туда, где туман, зыбкая почва и чужие глаза среди камышей.

Люди редко ходили этой тропой не из-за страха, а из-за суеверной привычки обходить места, где водяные любили дурачить и топить. Я вышла на неё, глупо надеясь, что лес, принявший мою кровь утром, подарит мне и безопасный путь обратно.

Всё пошло наперекосяк, когда передо мной показались они.

Грязные лошади, дрожащие от натянутых поводьев, с трудом остановились вовремя. Их повозка была нагружена до отказа, как телега после грабежа. А мужики с лицами, похожими на карты местной болотной местности – сплошные шрамы, прыщи и одичавшие глаза, – уставились на меня, как на лесную нимфу.

Я же увидела их лишь в тот момент, когда уже вышла на середину тропы, прямо из зачарованной поляны в их лапы.

И тут же поняла: лес лично для меня подстроил эту ловушку.

Буквально застыв как вкопанная, я оказалась прямо на пути гнедой лошади, на которой восседал их главарь. Животное заржало, резко встало на дыбы, и вся шайка застыла.

– Смотрите, девка! – произнёс самый наблюдательный.

Я одарила его презрительным взглядом, одновременно подмечая ножны с мечом на его поясе. Их предводитель лишь хмыкнул и слез с лошади, внимательно разглядывая меня маленькими глазками-пуговками.

– Откуда такая краса вылезла? – хмыкнул он и заковылял ко мне, нацепив щербатую улыбку на рябое лицо. – На деревенскую уж больно не похожа.

– Как и вы на торговцев, – хмуро подметила я ледяным тоном. А после медленно и спокойно поставила лукошко с ягодами у ближайшего дерева, пока они ржали над этим очевидным фактом.

Рябой остановился, ухмыляясь шире, и кинул взгляд на мой лук, будто уже примеряя его к своим грязным лапам.

– Какая умная нашлась! Да ещё и смелая поди. Вон какой лук нацепила. Дай-ка посмотреть, а?

Дойти до меня главарь не успел: стрела этого самого лука уже нацелилась ему точно в лоб. Мой прицельный вдох прозвучал для них как приговор.

– Даю вам шанс развернуться и отправиться восвояси, – спокойно произнесла я без тени страха в голосе, лишь с молчаливым вопросом внутри себя:

«Смогу ли я убить всех, не используя магию?»

Стрел в колчане у меня было семь, кинжал за поясом – единственный, а разбойников – десять. И все сейчас как один заржали, как падальщики, уверенные, что добыча перед ними скоро будет уже едва тёплой.

– Ха-ха! Да она с ума сошла! – прозвучал зычный смешок со стороны шайки бандитов.

– Лук убери, милая! Себе хуже сделаешь. Сдавайся по-хорошему, и, может, мы тебя…

Договорить разбойник не успел: стрела вонзилась ему точно в глаз, едва не пробив череп насквозь. Я молча проследила за тем, как улыбка на лице предводителя застыла, как трещина на льду.

– Что за… – вырвалось из глотки одного из разбойников, когда их главарь завалился набок, почти как срубленное дерево. Безвольной тушей он тяжело рухнул в пыль. И в этот миг разбойники сорвались с цепи.

– Хватай её! – взревел тот же голос, полный ярости и животной злобы.

Тут-то всё и завертелось, как в мясорубке, в которую я сама себя загнала.

Разбойники заревели в унисон, как стая бешеных волков, учуявших кровь. Кто-то уже прыгал с лошади на землю, кто-то дёргал из ножен ржавое железо, а кто-то просто орал, пытаясь заглушить собственный страх. Они действовали на инстинктах: бессвязно, злобно, впопыхах.

Я – нет.

Пока они осознавали, что их вожак валялся с выбитым глазом, я стреляла: раз, два, три. Грудь, горло, висок. Каждый выстрел как заклинание. Хрип за хрипом, сплошные падающие тела.

Четвёртый разбойник был слишком близко. Он уже нёсся на меня, дико рыча, с мечом, который больше походил на резак мясника. Стрела вошла прямо в его грудную кость. Я загнала её туда, где сердце, и остановила его следующий стук, будто резко дёрнула за поводья.

Дальше началась резня.

Стрелы почти закончились, как и роскошь стоять на расстоянии. Я пыталась пятиться в чащу, мечтая раствориться в лесу, как тень, но тщетно. Разбойники были ближе, чем дышащая мне в спину смерть.

Пятый не просто подошёл – он рухнул на меня как бревно. Здоровенный, с мясистыми руками и глазами, полными гнойной ненависти. Он ударил по-настоящему, наотмашь. Я подняла лук – своё последнее спасение.

Треск. Всплеск отдачи в руке. Лук треснул и умер в руках, как хрупкий щит из костей. Его осколки ударили мне в лицо.

Но рука с последней стрелой не дрогнула. Я вогнала её глубоко ему в горло по самую перьевую оплётку. Горячая кровь хлестнула по лицу, как пощёчина. Плевать.

Безвольное тело повалилось на меня, и я с трудом отшатнулась от него, как от прокажённого. Не дать себе упасть вслед за ним было для меня важнее всего.

Я лишь успела выдернуть кинжал из-за пояса. Ведь думать было некогда. Да что там, не было времени даже для лишнего вдоха.

Четверо. Осталось ещё четверо.

Ярость в глазах, непонимание и злость – вот тот самый коктейль, что пьянил их рассудок и заставлял бросаться на меня совершенно бездумно. И пусть я была меньше и слабее, но уж точно быстрее.

Потому я кинулась первой. Ближайший, с поднятым топором, не успел ничего: лезвие кинжала вонзилось ему в подмышку, где броня была лишь позорной формальностью. Он завопил, но я, не мешкая, развернула его тушу, как щит, ровно в тот миг, когда второй нанёс удар мечом.

Сталь вошла в плоть напарника с влажным хрустом. Он захрипел, а я уже шла дальше – била атакующего прямиком в шею. Точно. Быстро. Не колеблясь.

Третий вынырнул сбоку – массивный, быстрый и слишком уверенный в себе. Пожалуй, у него были на то причины: я попыталась отбить его удар, но не успела.

Меч вонзился мне в бок.

Чудом не рассёк живот, но впился, как клык, глубоко и жадно. Боль вспыхнула мгновенно, словно огонь, взметнувшийся по нервам до самых зубов. Я сдавленно зашипела, как змея. Горький вкус крови мигом ядом разлился во рту.

Глаза обожгло – не знаю, от слёз или ярости. Я рванулась, стиснув зубы, и, проскользнув под рукой громилы, почти на ощупь, будто в тумане, что застилал взгляд болью, взмахнула кинжалом.

Он смачно вонзился ему прямо меж глаз, по самую рукоять, вбитый моей ненавистью, точно гвоздь. Разбойник дёрнулся, глупо моргнул, будто корова на убое, ещё не осознавшая, что уже мертва. А потом тяжело рухнул на землю, словно мешок с костями.

Кинжал остался в его черепе. И у меня не было ни сил, ни проклятого времени, чтобы его выдернуть. Один неверный выбор – и я лишилась оружия, которое хорошо знала.

У меня остался только меч: тот самый, что я с трудом выхватила у мертвеца. Он был тяжёлым и слишком длинным, но мне всё равно приходилось держать его мёртвой хваткой. Ведь я обязана была бороться дальше.

Последние двое разумно пытались взять меня измором. Они не нападали, а кружили, загоняя в петлю. Я понимала это, видела, чувствовала. А они знали, что я устаю.

Мои движения стали вязкими, вдохи – хриплыми, а кровь так предательски стекала по рёбрам. Моё тело выдыхалось, но не собиралось умирать.

Я сорвалась с места из последних сил. Выпад вперёд, обманный манёвр. Меч противника проскользил мимо, а мой с глухим звуком вошел в череп мужчины. Тот последний раз всхлипнул, а после глаза его застеклянели.

И тогда я с ужасом поняла: меч тоже застрял. Тянула, дёргала – бесполезно. Пальцы соскальзывали от крови, вены горели, а второй уже нёсся на меня, как пущенное копьё.

Тогда это и произошло.

Холодная сталь вонзилась в мою спину тихо, без предупреждения, но с изысканным садизмом. Меч вошёл, не встретив никакого сопротивления. Лишь жар боли вспыхнул в теле так, будто кто-то разжёг внутри меня второе солнце. Я заорала – не как девушка, как зверь, которому сорвали кожу, но не добили.

Последний из разбойников, единственный, кому хватило дурной удачи остаться в живых, победно засмеялся, захлёбываясь в бредовом торжестве. И тогда он резко выдернул меч, и я почувствовала, как лезвие царапнуло по кости и разорвало всё, что было во мне целым.

«Без магии не получилось…» – с грустью осознала я.

Задетое лёгкое горело, тело наливалось свинцом, но я всё ещё стояла. Всё ещё дышала. А после медленно развернулась к тому смертнику, что посмел это сделать.

Мой взгляд – синее пламя, которое стёрло усмешку с губ мужчины, превратив её в настоящую гримасу страха. И я видела, как у него – сильного, бывалого, жестокого – ноги начинали дрожать.

– Н-нет, прошу, госпожа… П-пожалуйста… – вдруг заскулил он в диком припадке ужаса и упал на колени в грязь, в пыль, в кровь своих же братьев.

Но просил он зря. Меня уже не было.

Тьма взяла надо мной верх. А я стала чистым, синим огнём, не знающим ни пощады, ни жалости. Силой, от которой стонал лес и пряталось солнце.

Я подняла руку – и разбойник поднялся вместе с ней, оторванный от земли, словно лёгкое перо. Он захлёбывался воздухом, хрипел, точно выброшенная на берег рыба, давился собственным страхом. Его конечности дёргались в пустоте, глаза закатывались, превращая лицо в маску чистого ужаса.

Тогда одно-единственное заклинание сорвалось с моих губ тихо, точно молитва или самое страшное из проклятий. Ведь Тьма, точно плети, мигом оплела его по моей воле.

А потом я сжала кулак.

Хлопок – глухой, мерзкий, будто кто-то лопнул перетянутый бурдюк. Кровь – густая, горячая, как дождь из кипящей смолы – обрушилась на меня, заливая с головы до ног.

Первый мой вдох походил на глоток стекла. Второй уже чётко отдавал металлом.

Тело пульсировало от боли, но разум отчётливо осознавал: лезвие было отравлено. Я спотыкалась, но шла к лукошку, словно всё ещё верила, что это имело значение. Только вслух с трудом смогла пробормотать хриплые, но важные слова:

– Значит, стало тебе мало моей крови? Ещё захотел? Ну так жри этого безголового, но другие трупы трогать не смей – придут за ними скоро.

Я обращалась к лесу. И лес в ответ громко и хищно прошелестел листвой, соглашаясь на мою сделку.

Он был голоден. И я его накормила.

То, как он жрал, я видела, уезжая на украденной повозке. Отвратительное зрелище. Однако мне пришлось крепче сжимать зубы и заставлять лошадей ускориться. Ведь мне нельзя было останавливаться.

Пускай деревья плыли перед глазами. Всё плыло. Я понимала: как только яд начнёт распространяться, а я потеряю слишком много крови и вырублюсь – меня сожрут. Не звери, а лес. Он.

И потому, в каком виде сейчас я была, даже думать не хотелось. Да и не до того было. Я валялась на повозке, тщетно пытаясь регенерировать собственные раны. Но кочки вгрызались в позвоночник, каждая как новый удар под рёбра.

Я почти потеряла сознание. Почти. Однако мне удалось каким-то чудом доехать до деревни и пока ещё не вырубиться от боли и токсикоза.

Решала, куда направиться, я недолго, сразу же свернув на знакомую улицу. Я лишь слегка не справилась с управлением, и кони, дико заржав, просто снесли забор нашего кузнеца Геральда. Но зато довезли меня едва ли не до самых дверей, где я осторожно, будто на сломанных ногах, сползла вниз.

И тут же пожалела об этом.

Перед глазами всё плыло, и я шаталась вместе со всем миром. Услышав, как кто-то выбежал из дома, я кое-как повернула голову… и просто застыла на месте вместе со временем.

Нет. Только не это. Только не он. Не сейчас.

Тьма, мне и без того хватало видений на грани бреда! Я уже давно сомневалась, где проходила граница между сном и явью, но чтобы вот так в лоб, без предупреждения, по самому больному? Это было жестоко даже для неё.

Ведь я уставилась на него, будто боялась, что, если закрою глаза, он исчезнет… Или, наоборот, приблизится.

Мой мальчик-вдохновение, который раньше не давал мне грустить. Когда-то я придумала его – маленькая, испуганная, почти невидимая для мира девочка, – лишь бы кто-то остался со мной во Тьме, что так пугала меня по ночам. Хоть кто-то.

Потому я и нашла его во снах, где мы – два вольных духа – крали звёзды, играли в пиратов и пересекали океаны из молока и мрака. Он был моим идеальным слушателем. Тем, кого нельзя было потерять, потому что он никогда по-настоящему и не был рядом.

Сколько это длилось? Год, может быть, два? Я уже плохо помнила. Время во снах текло иначе.

А потом, в один из дней, Мать раскрыла мою маленькую тайну. Она поняла, почему я вечно была такой уставшей после сна и постоянно витала в облаках. Тогда Она не на шутку разозлилась и, прошептав всего лишь одно заклинание над моей спящей головой, навеки отрезала путь в тот прекрасный, пусть и нереальный мир.

И как бы горько и долго тогда я ни рыдала – она всё равно осталась холодна и равнодушна к моим мольбам. И тот мальчик из снов остался лишь приятным воспоминанием из моего детства.

Я выросла, научилась забывать. Или, по крайней мере, делать вид. А его образ всё равно остался где-то под кожей, в самой глубине, как шрам после ожога, который уже не болит, но никогда не исчезнет.

И я была уверена: он лишь плод моего детского отчаяния. Ничего больше.

…До этого момента.

## Глава 6


Он стоял передо мной – не иллюзия, не смазанный силуэт из сна, а настоящий. Живой. И до боли знакомый.

Его тёмно-синие волосы, когда-то короткие, теперь отросли и едва касались плеч. А глаза… Эти непроницаемые, чёрные, как безлунная ночь, глаза впивались прямо в меня. Он смотрел так, будто и сам не верил, что я существую.

Но всё это было мелочью по сравнению с тем, что я видела в нём на самом деле.

Невероятную, просто сокрушительную ауру одного из самых сильных магов, что я когда-либо встречала. В нём бушевала буря, таившая всполохи смертельных молний. В нём был океан, способный утопить любого, кто осмелился бы войти в его воды. Он больше не был моим добрым сном, он стал чьим-то кошмаром, обретшим плоть.

И вот его, словно непутёвого щенка, откинули в сторону, когда он загородил проход другой скале. Геральд не растерялся ни на миг и бросился ко мне.

– Боги, Адель, что с тобой случилось?! – зарычал он, без раздумий подхватывая меня на руки. Я не смогла сдержать стона боли, но, пожалуй, это было даже к лучшему. Я хотя бы очнулась от того шока, что сковал меня при виде моего прошлого.

– Ты ранена? Где? Ты вся в крови!.. Чёрт побери, ничего не понимаю! – бормотал кузнец, пока торопливо тащил меня в дом, где воздух пах железом и углём, но никогда – смертью.

Экономка завизжала фальцетом, увидев меня в крови, искалеченную, полуживую. Она хотела упасть в обморок, но Геральд взревел:

– Воды, тряпок! Живо!

– На дороге… нарвалась на… разбойников… ауч… – шипела я от боли, когда меня укладывали на диван. Зря. Теперь он был безвозвратно испорчен.

– Где именно, Адель? Скажи, это очень важно. И что с тобой?..

Последний вопрос утратил смысл, как только он осмотрел моё тело внимательнее. Геральд даже, казалось, побелел. А я, сделав рваный, половинчатый вдох, прохрипела сквозь зубы, пытаясь поменьше думать о назойливой боли:

– Со стороны болот, на западной тропе… Геральд, клинок был отравлен. У Матери-Настоятельницы… в запасах должна быть настойка… Мне нужно двадцать граммов золотолитника и восемьдесят граммов…

Договорить мне не дали. Ведь парень, до того тенью следовавший за нами, внезапно закончил фразу за меня:

– …цветков мальвы.

У моего сна, что оказался явью, был красивый, низкий тембр, от которого внутри всё замирало. Но, кажется, лишь у меня. Геральд, сидевший рядом, бросил мрачный взгляд на парня, а после объявил:

– Адель, это мой сын – Данте. Он маг. Уже заканчивает Магическую Академию в столице. Так что считай, у него уже есть лицензия на практику.

Он говорил, но я не слышала. У меня в ушах гудело.

Данте же стоял, не шелохнувшись, как буря, замершая на горизонте. В то время как я пристально смотрела в глаза парню, думая лишь об одном: он действительно мог… не скрывать свои способности? И что ещё за «Академия» такая? Почему я о ней никогда не слышала?

Я кусала губы уже не только от боли, но и от зависти.

– Вода! – пищала где-то на периферии экономка, пока ставила таз и раскладывала охапку чистых тряпок. Геральд кивнул ей в знак благодарности, но женщина тут же убежала прочь. Судя по тому, по какой траектории она обошла застывшего на месте парня, она всерьёз его опасалась.

– Адель, – Геральд сел рядом и крепко, по-отцовски сжал мою руку. – Ты доверяешь мне? Тогда доверься и ему. Он умеет лечить. Если ты позволишь ему помочь – не умрёшь. Монахини справятся за месяцы, он – за пару часов, – произнес мужчина как никогда серьёзно. Его тревога за меня читалась на лице настолько ясно, что я невольно вздохнула.

– Только… всё равно сходите за травами. Яд… распространяется, – произнесла я с куда большим трудом, чем раньше. И чёрные глаза Геральда зажглись надеждой.

– Данте, займись ею. Я быстро.

И, проходя мимо сына, кузнец ещё что-то тихо ему сказал. Понятия не имела, что именно. Да и я была уже далеко не в том состоянии, чтобы что-то соображать.

Но маг все равно приближался ко мне медленно, словно не к раненой девушке, а к дикому зверю, что мог его цапнуть в агонии. Потому Данте не говорил ничего. А я и не дожидалась его команды. Со стоном перевернулась на живот, потому что знала: если буду медлить, то не решусь.

– Он ударил… со спины, – прошептала я, краем помутневшего рассудка чувствуя, как парень подошёл и сел на место отца.

Его ладонь коснулась моего плеча вначале почти невесомо. Однако я всё равно почему-то ощутимо вздрогнула.

– Ты же знаешь, что я не причиню тебе зла, верно? – тихо спросил он мягким тоном и, дождавшись моего неуверенного кивка, приступил к делу.

Знакомое заклятие ножниц легко и просто разделалось с некогда белой рубашкой, ставшей теперь багрово-чёрной от крови. Пальцы мага осторожно убрали прилипшую ткань с кожи, словно я была сделана из стекла, а не из Тьмы, огня и злости.

Я концентрировалась на каких-то совершенно неважных вещах, цеплялась пальцами за подушки дивана, лишь бы не слышать собственного рваного дыхания.

Данте увидел рану, и в его лице что-то изменилось. Церемонии закончились. Он начал работать быстро и без слов. Я закусила губу, ожидая агонии от чужой целебной магии. Вот только он что-то сделал, даже не касаясь сначала моей кожи, и вдруг…

Ему каким-то невероятным образом удалось снять всю ту нестерпимую боль, что сводила всё это время меня с ума. И всё же я не выдержала, застонала вслух, когда грудную клетку сковало спасительным онемением обезболивающего заклятия.

Его магия была другой, не той, которой учила меня Мать – суровой, подчиняющей и жестокой. Она была во сто крат мягче. Это целительное тепло пронизывало, не требуя ничего взамен.

И мне вдруг стало совершенно плевать на произошедшее, ибо я плавала где-то в море, на волнах спокойствия и расслабленности. Никакой боли. Только тёплые руки, от которых шёл едва заметный свет, что резал глаза и не давал полностью провалиться в сон.

– Адель, – услышала я далёкий, встревоженный голос. – Нужно выпить лекарство…

Я хотела ответить, но губы лишь расплылись в сонной, блаженной улыбке. Пусть подождёт.

«Очнись же!» – ударила меня ментальная пощёчина, отчего я тут же распахнула глаза и проснулась. Мир качался, как палуба в шторм, но Данте помог мне сесть и настойчиво поднёс к губам чашу с отваром. Он пах отвратительно, как болото, с которого я едва выбралась. Я захлёбывалась им, но пила. Знала ведь, что нужно.

Когда всё кончилось, я вновь упала в подушки. Укутанная пледом, без рубашки, без гордости, только с лёгким зудом в затягивающихся ранах и… удивительным чувством покоя. А потому я сладко зевнула и всё же позволила себе доспать то время, что упустила этой ночью.

Сердце, которое недавно срывалось в пропасть от страха и боли, теперь билось ровно, будто ничего и не случилось. Будто всё, что происходило до этого, было лишь дурным сном.

Только вот спокойно поспать дали мне недолго.

– Какого чёрта ты себе вообще позволяешь?! – разнёсся по комнате чей-то хлёсткий голос, похожий на удар кнута.

Этот голос я узнала лишь по тембру, но слышать в нём столько ярости я не привыкла. В Кайле никогда не было столько злости.

– Кайл, прошу, успокойся… – Геральд всегда был образцом спокойствия и трезвости ума. И сейчас тоже не подводил.

– Не смей мне что-то говорить, кузнец! Ты должен был её сразу же отправить в монастырь, а не отдавать этому монстру! – рычал не своим голосом совершенно незнакомый мне человек, и от громкости его тона я окончательно пришла в себя.

Я всё так же лежала на окровавленном диване, бережно укрытая пледом по самую шею. А моя рана стала небольшой затянувшейся царапиной, которая теперь лишь слегка ныла и чесалась от запёкшейся корки крови.

– Она бы умерла, идиот. Ты бы этого хотел? – этот тон в ответ был холоден как лёд. И хоть Данте не кричал, но буквально резал без ножа.

– Это правда, Кайл, – поддержал его Геральд, и в голосе уже не осталось привычной мягкости. – Она едва дышала, когда мы её принесли. А ты говоришь, что нужно было тащить её куда-то ещё? Только если на погребение.

Последняя фраза ударила Кайла как камень по лицу. Лёд всё же треснул.

– Всё равно это не давало ему права…

Кайл задыхался от злости, будто слова царапали горло. И стало понятно: напряжение в комнате звенело, как натянутая до предела тетива. Если я сейчас же не вмешалась бы, она точно бы порвалась.

Моя единственная попытка подняться провалилась. Голова была тяжелее наковальни Геральда, оттого я лишь завозилась под пледом, борясь с подступающей слабостью. И тут же почувствовала на себе взгляд. Данте появился в дверном проёме тихо, как тень.

– Ну и куда ты собралась? Тебе ещё рано вставать.

И пусть произнёс он это с укором, но тон был кардинально теплее того, каким он говорил с Кайлом. Однако я всё же замерла, чувствуя, как от одного его присутствия воздух в комнате становился плотнее.

Я смотрела на него, как смотрят в бездну, в которой слишком много неизвестности, чтобы она была безопасной. Данте же, видя мои округлившиеся голубые глаза, вновь замер посреди комнаты.

– Я голодна. И… мне бы кровь отмыть, – произношу я не своим, слишком высоким голосом, а после смущённо откашливаюсь, завидев на пороге комнаты ещё двух мужчин.

Данте не двинулся, лишь продолжал смотреть на меня всё это время. Потому что роль «спасателя» с быстротой кометы присвоил себе Кайл, появившийся на пороге через секунду после мага. И я была не против этой руки помощи.

Мне понадобились титанические усилия лишь для того, чтобы не упасть по дороге. Потому в ванную мы шли молча. Я чувствовала, как дрожала от слабости и стыда. А потом, словно в насмешку над моей уязвимостью, в воздухе появился пар, и с лёгким шипением в ванне начала набираться горячая вода.

– Да чтоб ты… – едва не зарычал Кайл сквозь зубы, будто проклятие само просилось наружу.

Данте, не сказав ни слова, развернулся и покинул ванную, как только закончил с водным фокусом. Кайл рванул за ним, кипя от негодования. Он явно считал, что демонстрация магии в его присутствии была сродни пощёчине.

А я осталась одна. Слава Тьме.

Я погрузилась в воду, будто нырнула в тишину с головой. Мылась я долго, но не просто чтобы очистить кожу. Я вычищала из себя страх, кровь и гнев. Смывала не столько грязь, сколько усталость. И эту ржавую боль, что въелась в кости после утреннего боя.

Словно сдирала с себя дочиста всё, что было связано с этим кошмарным утром. Ткань рубашки, прилипшая к ране, вспоминалась с каким-то глухим ужасом. Я обдирала себя мылом, ногтями, мыслями. Ласково, но методично.

Как будто если намылю плечо ещё раз – исчезнет ощущение, что я вновь стала жертвой. Если хорошенько промою волосы – забудется резкий запах железа и моей магии.

Но ничего не забывалось.

Одежда, оставленная в предбаннике, оказалась немного велика, но была чистой. Потому выходила я уже полностью одетой, но всё ещё безмерно слабой, как побитая жизнью собака. Передвигалась неспешно, осторожно придерживаясь за стену до самой кухни.

Вероятно, из-за моей просьбы оттуда сейчас доносился невероятный запах и… очередные споры.

Правда, стоило открыть дверь, как парни тут же замолчали, переведя всё внимание на меня. Сейчас здесь были лишь Кайл с Данте. И бедная кухарка, что вжалась в угол у плиты с видом человека, мечтающего оказаться где угодно, только не здесь.

Я замерла на пороге, вцепившись в косяк. Осматривала обоих и не могла не отметить, насколько они были разными.

Один – простой, яркий и до одури настоящий. Другой – сдержанный, глубокий, как дно морской глубины. И то, как Кайл до скрипа сжал зубы, увидев как Данте зашагал ко мне, сказало мне само за себя: кто был предметом их спора.

Однако отпрянула я от мага, как от огня, вовсе не из-за этого.

– Я сама! – вырвалось из меня резче, чем я ожидала. Голос не дрогнул, хотя ноги – почти да.

Упав напротив Кайла за столом, я невольно испытывала отвращение от того, как он довольно ухмылялся, глядя на эту сцену. Данте же вначале молча замер со сжатыми кулаками на том самом месте, откуда я от него буквально сбежала, а после вздохнул свободнее и, повернувшись, сказал:

– Молодец. А теперь дай тебя осмотреть. Нужно убедиться, что яд уходит из тела.

Приближался он вновь медленно, словно давал мне время на смирение с неизбежным. Но не помогло. Потому что когда он подошёл вплотную и поднял мой подбородок пальцами, моё сердце рухнуло куда-то в пропасть.

Я знала, что он делал всё по правилам: просто осматривал, как должен. Но когда его большой палец легко мазнул по моим губам, заставляя приоткрыть рот…

…я забыла, как дышать.

– Скажи «а-а-а», – с непроницаемым выражением лица произнёс он, точно издеваясь столь тонко, насколько это было возможно.

А мне оставалось лишь сверкнуть гневно голубыми топазами глаз, но подчиниться. И спустя секунду Данте уже отпустил моё лицо и взял в ладони мои руки, слушая на этот раз пульс.

Хотя казалось, что сейчас его слышали все присутствующие в комнате. Он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем нужно, и уголок его губ дрогнул в слабом изгибе.

– Тебе нужно ещё выпить настойки. Язык всё ещё обложен, и сердцебиение слишком быстрое, – говорил он уже спокойным бархатным тоном. – Фая, нальёшь ей остатки? И можешь уже подавать на стол.

А затем, не глядя на меня больше, маг спокойно пересёк кухню и сел за стол рядом с Кайлом. Вероятно, специально, чтобы меньше давить на меня своим присутствием.

И после этой сцены я была за это почти благодарна. Да и, судя по пылающему взгляду Кайла, он тоже.

Фая – та самая крошечная старушка с руками, пахнущими корицей и хлебом, – сновала между печью и столом с завидной для меня сейчас прытью. На стол одна за другой легли щедрые тарелки: поджаристая куропатка, убитая мной ещё вчера, и картошка.

От одного только вида, не говоря уже об аромате, свело живот, а внутри взыграло какое-то первобытное, хищное желание – жрать.

Однако сначала всё же пришлось выпить заговорённый настой. То, что Данте поработал над ним лично, я чувствовала в каждой капле снадобья, стекающего горькой патокой по моему горлу. Да он и не пытался скрыть этот факт, ибо заклинание просвечивалось насквозь, и я легко поняла: он лишь усилил действие трав, а потому без вопросов выпила его залпом.

Но стоило мне, словно озверевшей после такого тяжёлого восстановления, наброситься на пищу, как Кайл, не выждав и пары минут, завёл разговор:

– Так ты наткнулась на разбойников после того, как собрала ягоды? – спросил он, лениво перебирая картошку на тарелке и то и дело допытывающе поглядывая на меня.

В это время я очень активно жевала, а потому лишь кратко кивнула и запихнула в рот ещё одну порцию жирного мяса. Это не остановило парня от расспросов:

– А напомнить можешь, где у нас можно найти такую хорошую поляну возле болот? – произнёс он всё тем же нарочито расслабленным тоном.

И я только сейчас начала понимать, к чему он клонит. Кайл думал, что я соврала. И теперь был мой черёд поднимать на него взгляд, в котором недоумение смешивалось с обидой.

– Нашла новую. Покажу после, если захочешь, – ответила я, выдержав внушительную паузу, пока полностью не прожевала мясо.

Под его сощуренным взглядом зелёных глаз я как ни в чём не бывало закинула в себя очередную порцию еды, сгораемую в котле моего личного упрямства и желания скорее встать на ноги.

И когда Кайл вновь открыл рот, порываясь что-то сказать, его резко перебил Данте:

– Дай ей уже спокойно поесть.

Кайл резко захлопнул рот. Однако не прошло и нескольких секунд, как он с шумом отодвинул свою тарелку с едой в сторону, явно не желая больше ждать.

– Я просто не понимаю, как тебе удалось справиться с девятью разбойниками, да при этом ещё и уйти живой! – взорвался Кайл на пустом месте, с шумом выдохнув всю ярость и непонимание произошедшего разом.

Я тяжело вздохнула, молча глядя в тарелку, дна которой не было видно. Но в голове невольно крутились мысли о том, что горькие успокаивающие настойки придётся пить не мне одной.

– Ты действительно хочешь узнать, как я их убила? – только и переспросила я серьёзно, невольно отклонив голову назад.

Мой мрачный, всё ещё голодный взгляд заставил его на секунду помедлить, а после всё же коротко кивнуть. Я же вздохнула глубже, закинула в рот ещё один кусочек мяса, молча перевела взгляд за окно и начала детально вспоминать произошедшее.

– Началось с того, что с помощью лука мне удалось убить четверых, прежде чем они спешились…

Голос был таким же ровным, как и стрела, летящая в горло. Единственное, в чём пришлось соврать, это финал. Рассказывать о том, как чья-то голова разлетелась по поляне под глухой щелчок моих пальцев, мне не хотелось.

Да и тела, я была уверена, на поляне уже не было. Лес о нём точно позаботился. Теперь он был мне должен, и позже я собиралась забрать этот долг.

По мере рассказа лицо Кайла становилось всё серее, а моя хладнокровность делала его всё более неуверенным. Вот только с Данте всё было совсем наоборот. Эти чёрные, как ночь, глаза пугали меня почти так же, как и я пугала Кайла. Ведь я не знала, что он видел во мне.

– Ясно… – лишь сухо пробормотал парень, когда я закончила историю на том, что сломала ворота кузнеца и ввалилась в его двор в полном раздрае. – Прости, но ты должна понять, насколько тяжело в это поверить. Я не думал, что ты вообще… способна пойти на убийство.

Его голос был ровный, почти бесцветный, но я уловила ту ноту, которую он не хотел выдавать, разочарование.

И вот тут я чуть было не рассмеялась. В голос, зло и с толикой обиды. Если бы он только знал, на что я способна. На что меня уже не раз заставляли идти. И как бы мне хотелось, чтобы он этого никогда и не узнал.

Кайл при этом бросил угрюмый взгляд на Данте, который в ответ даже бровью не повёл. Потому он всё же решился задать ещё один вопрос:

– А почему ты направилась в дом Геральда? Почему не в монастырь? Тебе же было нужно лишь ещё немного проехать.

– Время шло не на минуты, а на секунды до того, как я отключусь. А Геральд бывший военный, я понимала, что он может оказать необходимую первую помощь, – пожала я плечами, всё же пытаясь доесть оставшееся в тарелке, несмотря на то что аппетит куда-то подевался. – Ну а когда я оказалась здесь, от меня уже мало что зависело… – произнесла я, не задумываясь.

А Кайл вдруг зацепился за эту фразу и чуть ли не перегнулся ко мне через стол, спрашивая:

– Значит, Данте стал лечить тебя без твоего разрешения?!

В этот момент я всё же не выдержала и бросила вилку так, что та, отскочив, упала со стола. Наплевав на это, я ухватилась за взгляд парня и сама невольно подалась вперёд, чтобы сказать:

– Кайл, он спас мне жизнь! – прорычала я это так, что парень резко отпрянул назад. – Это всё, что ты хотел узнать? Или есть ещё что-то?!

Кайл с расширенными от удивления глазами вначале сглотнул, а после, побегав немного взглядом, всё же спросил, но уже тихо и не так обвиняюще:

– Но почему ты вообще пошла в лес одна? Да ещё и так рано? Ты ведь… никогда так не делала, – произнёс он то, что было самым важным вопросом из всех, которые он когда-либо мне задавал.

И мой пыл тут же угас при воспоминании о причинах. Однако, решив, что в моих проблемах совсем не было ничего магического, я созналась:

– Просто… меня мучали кошмары. Вот я и решила проветрить голову…

И тут неожиданную заинтересованность проявил молчавший, но внимательно следивший за всем маг.

– И давно у тебя кошмары? – лишь спросил он как бы между прочим, но меня всё равно пробирало до костей от одного только звука его голоса.

Смотреть на него и осознавать, что он всё же не плод моей детской фантазии, у меня получалось с трудом. Лишь его незримая сила, оплетающая всё вокруг точно паутиной, заставляла прийти в себя и поверить в происходящее: я была в его доме, где он с отцом меня спас. И я должна была как можно равнодушнее ответить на поставленный вопрос:

– Не так давно, чтобы мне хотелось жаловаться.

Рассказывать всё начистоту я не собиралась. И он это прекрасно чувствовал.

– Просто если захочешь, я мог бы помочь и с этим… – его слова, тёплые и обволакивающие, звучали почти заботливо.

Кайл при этом резко встал из-за стола. Его стул проехался по полу с неприятным скрипом, отражаясь в висках пульсирующим раздражением.

– Хватило нам твоей помощи, спасибо, – не скрывая яда в голосе прошипел Кайл, огибая мага со спины. – Пошли, Адель. Нам нужно зайти к старосте.

Я уже собиралась подняться, но в тот же миг встал и Данте. Его движение отзеркалило моё.

– Ей нужен отдых, а не допросы твоего отца. Ты слышал её рассказ, справишься с пересказом и сам, – произнёс синеволосый маг, с равнодушием глядя на ощетинившегося Кайла.

Тот резко наступал на него с тихим рычанием.

– Ты думаешь, я оставлю её с тобой ещё хотя бы на минуту? Да я…

Договорить Кайл не успел, ибо в комнату ворвался Геральд, который, как всегда, очень быстро взял дело в свои руки.

– Уже уходите, Кайл? Рад, что тебе стало легче, Адель. Может, вам коня дать, чтобы было проще передвигаться? Пойдёмте, я отвяжу для вас своего гнедого, – его голос звучал нарочито буднично. Он будто не замечал двух гончих, готовых вцепиться друг другу в глотку. И этим он спасал всех.

Геральд, наплевав на двоих щенков, подошёл ко мне и, предложив руку помощи, молча повёл прочь из кухни. Как я была за это благодарна, думаю, он прочитал по моим глазам.

Кузнец действительно очень быстро подготовил для меня коня. Хотя идти здесь было немного, он всё равно помог забраться на спину лошади и не дал упасть от нахлынувшего головокружения.

– Спасибо, Геральд, дальше я сам, – голос Кайла всё ещё был хриплым, но уже без той оглушающей ярости.

Данте остался на крыльце, ничего не говоря. В нём снова сквозила каменная неподвижность статуи. Только чёрные глаза всё равно умело выжигали дыру между моих лопаток. У меня просто не было сил, чтобы ответить ему достойно.

– Веди аккуратно. Она действительно пока ещё очень слаба.

И в этих словах мага было куда больше тревоги, чем он мог позволить себе показать. Он знал, насколько хрупким сейчас было моё состояние.

Я и правда едва держалась в седле. Магическая энергия, которую он вогнал в моё тело, всё ещё бродила под кожей, как волчья кровь: горячая, насыщенная и опасная. Она казалась чужой, но сейчас… сейчас я ей была обязана дыханием.

И всё же, несмотря на шаткое сознание, я обернулась. Не нужно было, но я всё равно это сделала. Потому что там – он. Потому что часть меня хотела вновь убедиться, что это не мираж, не порождение старых, больных снов.

Я встретила его взгляд и потерялась в глубокой, как бездна, пропасти.

– Поговорим позже? – спросил он сквозь расстояние и условности, что были между нами всё это время.

Я замерла. Лёгкие на миг перестали работать. Сердце невзначай совершило пару сальто. Ведь он говорил со мной, но не вслух.

Магическое прикосновение, будто прохладная вода на раскалённой коже, проникла в меня мягко, но оставила после себя след. Он не просто обошёл мою защиту, он прошёл сквозь неё, словно знал тайную дорогу с самого начала. И маг, не знающий, что нельзя было ему так красиво усмехаться над моим шоком, выводил меня явно из себя.

Кайл тем временем разворачивал лошадь. Его хватка была крепка, а взгляд малахитовых глаз всё ещё напряжён. Он хотел увести меня отсюда, спрятать подальше и спасти. Даже если никто его об этом и не просил. И я позволила ему. Пока.

Но внутри – гул. Гул как от раската грома, который ты слышишь уже после вспышки.

Я опустила голову, вцепляясь в гриву лошади, и сделала глубокий вдох, чтобы выровнять пульс. Чтобы вернуть себе хотя бы подобие контроля.

Позже. Мы поговорим позже.

Лишь бы этот прекрасный сон, что стал вдруг явью, не обернулся моим новым кошмаром.

## Глава 7


Староста слушал мой рассказ о произошедшем с ещё большим скептицизмом, чем Кайл. Его взгляд, хоть и оставался внешне вежливым, стекленел с каждой новой фразой моего повествования. Стоявшая рядом мать-настоятельница и вовсе могла лишь охать и порицающе качать головой.

Ну а уж когда она узнала, что меня вылечил приезжий сын нашего кузнеца, то и вовсе разоралась о том, что я теперь проклята. При этом мои мечты, что мне всё же удастся пожить в монастыре ещё какое-то время, таяли прямо на глазах.

Я была абсолютно права в одном: магию здесь презирали куда сильнее, чем умышленное убийство. Мрачное выражение лица матери Кайла подтверждало это, несмотря на то что раньше эта добрая женщина всегда была на моей стороне.

Теперь же, окончив свой рассказ, я внезапно наткнулась на гулкую тишину. Сестра Маргарет, встретив мой взгляд, просто вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Староста всё ещё сидел напротив, сцепив пальцы у губ, словно взвешивал мои слова на весах. Его лицо не выражало враждебности, но и тепла в нём больше не было.

– Она не выгонит тебя, не переживай. Ты слишком много денег приносишь их монастырю… А вот со статусом прислужницы, вероятно, после того, что ты сделала, придётся попрощаться.

Он говорил спокойно, без осуждения. Но за этой интонацией скрывалось всё то же: недоверие, осторожность, внутренняя отстранённость.

– Я лишь хотела выжить. Разве это не ясно?

За моей спиной Кайл всё это время молчал. Топтался, тяжело дышал, но не встревал. Не знаю, что именно он переживал. Возможно, боролся с желанием встать на мою сторону. Или наоборот.

– Я понимаю, Адель. Просто твоя история и то, что мы видели в лесу своими глазами, не может не поражать.

Староста сделал небольшую паузу, прежде чем произнёс:

– Ты знала, что это были не обычные разбойники, а контрабандисты, которые перевозили оружие на ту сторону горы для орков?.. Вижу, что не знала. Вот и ты пойми: мы несколько озадачены тем, что одна девчушка управилась сразу с толпой опытных головорезов, – медленно и спокойно объяснял мне ситуацию этот мужчина с проседью, который немало повидал на своём жизненном пути. Но, опуская взгляд, он всё же тише добавил:

– Однако я всё равно рад тому, что тебе удалось спастись. Пусть и с такой нежелательной помощью.

Недовольство, сквозящее во взгляде старосты, заставило меня на мгновение замолчать. Я тут же скрестила руки на груди, словно пыталась скрыться за этим жестом от слишком острых слов, но всё же не выдержала и решилась сказать:

– Простите, но я не могу не поинтересоваться…

Ответ на непроизнесённый вопрос приходит сразу, словно мужчина точно знал, что я не смолчу:

– Тебя интересует, почему мы так к нему все относимся? – староста устало откинулся в кресле, и его голос стал сухим, как старая бумага. – Всё просто, Адель. Мы слишком хорошо знаем, на что он способен.

Мужчина сделал паузу, и в этой тишине чувствовалось не раздражение, а нечто куда более мрачное.

– Данте нестабилен. И может нанести вред, даже не желая того. В детстве он совершенно не мог контролировать свои способности: они прорывались наружу и несли сплошной хаос. А теперь, когда Данте вырос и стал сильнее… он может быть опасен не только для себя.

В его голосе не было ненависти, только усталость и страх. Очень взрослый, тихий страх перед той силой, что не укладывалась в обычные рамки.

– Мы позволяем ему навещать отца иногда. И всегда его появление в деревне сопровождается какими-то инцидентами, – мужчина опустил глаза и закачал головой, словно вспоминая о чём-то.

Мне было нечего ответить. Ведь упрямое несогласие с его устоями дрожало где-то на уровне сердца. Может, потому что я и сама была из тех, кого не принимали без оглядки. Винить их за страх я не могла, но и оправдывать не собиралась.

Староста вздохнул, выдерживая мой взгляд льдистых глаз. И я не знала, что он в нём такого прочёл, но после мужчина, наконец, произнёс:

– Кайл, отведи её в комнату для гостей. Думаю, тебе пока не стоит возвращаться в монастырь. Как минимум пока я не поговорю с матерью-настоятельницей. Адель… ну а ты просто больше не ходи в лес одна, ладно?

Мой короткий, ничего не значащий кивок был ему ответом.

Я вышла из комнаты вслед за Кайлом. Стоило нам остаться вдвоём в полутёмном коридоре, как тишина между нами натянулась до звона. И я, чувствуя, как внутри зияла пустота после истощения, первой попыталась вернуть всё в привычное русло:

– Может… пойдём ещё перекусим? Я совершенно не наелась, – призналась я своему некогда улыбчивому другу, который сегодня был мрачнее тучи. Но сейчас, казалось, он медленно таял, глядя мне прямо в глаза.

Ева же поймала нас на полпути к кухне и тут же набросилась на меня с объятиями и слезами. Как оказалось, девушка плохо поняла рассказ маленького Лиона, который подслушал разговор отца с братом, и решила, что я уже умерла.

Я смеялась. Ева плакала. Кайл ворчал. Всё встало на свои места, будто кто-то незаметно поправил реальность, вывернув её в нужную сторону.

Пришлось усадить всех за стол и устроить небольшой сеанс душевной терапии. Я щедро наливала чай всем без исключения. Даже Кайлу, несмотря на его угрюмые протесты и попытки отмахнуться. Я упрямо игнорировала его бурчание.

Ведь на деле чувствовала, что он всё ещё был выбит из равновесия. Не столько из-за меня, сколько из-за Данте. И всё это время я пыталась понять: либо он сорвался вследствие жуткого стресса этим утром, либо же это я была слепа по отношению к другу.

И стоило мне слегка намекнуть на это, как тут же последовал моментальный, жёсткий ответ:

– Конечно же, я был в бешенстве, когда увидел тебя всю в крови с этим… уродом, нависшим над тобой! – рявкнул он, всерьёз срываясь в агрессивную защиту. – Как тут из себя не выйти?! Я просто… я хотел спасти тебя от этого психа!

Он оправдывался слишком громко, слишком быстро, точно боялся: если замолчит, я успею произнести что-то по-настоящему обидное. А я лишь молча слушала, подперев щёку рукой и лениво поедая сахарные ягоды. Увы, собранные давно и не мной.

Ева в такие моменты терялась. Она беспомощно металась взглядом от взъерошенного облика Кайла к моему безмятежному, будто пыталась понять, кто здесь из нас двоих на самом деле в бешенстве.

Я обычно послушно переводила для подруги всё сказанное, но сейчас не была уверена, что хочу посвящать её во все подробности наших размолвок.

– М-м-м… я не совсем поняла сказанное, но, кажется, Кайл кого-то назвал уродом… – несмело пробормотала Ева. – Адель, почему он такой злой сегодня?

Я, вздохнув устало, перевела взгляд на подругу. Моя южная красавица с копной буйных, вьющихся волос. Она действительно не понимала всего ужаса сложившейся ситуации, и оттого я спросила её, начиная издалека:

– Скажи, как у тебя на родине относятся к магам? – вопросом на вопрос ответила я.

Её тёмные брови взметнулись в немом изумлении.

– По-разному. Одних мы любим и уважаем, другие же… как паразиты, от них одни беды. А здесь разве есть хоть какие-то?

Честный интерес подруги и тяжёлый вздох не понимающего ни слова Кайла заставили меня ухмыльнуться.

– Вот попробуй объяснить это ему на общем языке, – поставила я для Евы сложную задачку и тут же обратилась к внимательному парню: – А ты, Кайл, попробуй услышать, что она хочет тебе сказать, – произнесла я, вставая со стула.

А после молча удалилась в уборную, используя это как предлог, чтобы хотя бы минуту побыть наедине с собой.

То, что я ощутимо при этом на ходу задела плечом косяк двери, я списала на оставшийся в крови яд и небольшое головокружение, которое быстро проходило.

Произошедшее стало бы для кого-то непоправимой травмой. Для меня же, закалённой моим тёмным прошлым, всё казалось вполне выносимым.

Однако и без этого в голове в тот момент было слишком много неоднозначных мыслей. И все о нём.

Могла ли я хоть на миг представить, что тот маленький синеволосый мальчик из моих снов вырастет в столь сильного и пугающе реального мага? Конечно, нет. Да и я уж точно не верила, что когда-нибудь испытаю страх перед кем бы то ни было ещё, кроме Матери.

Однако то, как замирало глупое сердце при виде него… Я не могла понять, что это было: страх, симпатия? Всё путалось внутри, как нитки, которые меня никто не учил распутывать.

Когда я вернулась обратно, всё ещё пытаясь прийти в себя, Ева тяжело вздохнула и тут же заявила, что без меня не может толком донести до хмурого Кайла всё, что хотела.

– Всему своё время, – тихо произнесла я и для неё, и для себя. Мне тоже нужно было это самое время, чтобы хотя бы попытаться разобраться в собственных эмоциях.

– Кажется, там костры зажигают. Может, мы всё же сходим посмотреть, раз тебе стало легче, Адель? – с затаённой надеждой спросила Ева, вырывая меня из раздумий.

О празднике Пяти Костров я напрочь забыла. И я инстинктивно вцепилась в предложение Евы, будто в спасительную соломинку.

Это был мой шанс увидеть Данте. И, быть может, пролить хоть каплю света на те вопросы, что разрывали меня изнутри.

И потому я согласилась с таким рвением, словно ещё пару часов назад не валялась почти мёртвой, истекая кровью в повозке. Потому Кайл и смотрел на меня с плохо скрываемым сомнением. Его взгляд задержался на моём лице, точно он пытался уловить след оставшейся слабости, но не находил. Ведь я прекрасно умела притворяться.

– С тобой точно всё в порядке? После того, как над тобой колдовал этот урод?

В голосе прозвучала тревога, смешанная с плохо скрываемой ревностью. И я невольно фыркнула. Потому что, как ни странно, он угодил точно в яблочко, но не в то.

«В порядке» я определённо не была. Но вовсе не из-за недавнего исцеления. Меня знобило по другим причинам. Что-то внутри начинало смещаться, как льды перед весенним паводком. Магия в моей крови, осторожная, но настойчивая, начинала закипать. Она готовила меня к Становлению, которого я боялась больше, чем собственных чувств.

Мне было легче криво усмехнуться, успокоить Кайла пустой фразой и позволить улыбчивой Еве утащить меня наверх, будто ничего и не было.

Она даже заботливо одолжила одно из своих немногочисленных платьев, лишь бы мне не пришлось возвращаться в монастырь и встречаться с теми, кто, возможно, больше никогда не посмотрит на меня по-прежнему.

И вот спустя час я стояла посреди праздничной площади, украшенной лентами, огнями и жаром множества костров. Тонкие лямки простого белого платья в цветочек мягко обнимали плечи, обнажая беззащитные ключицы, а серебряные волосы были украшены венком из полевых цветов. Глаза же, бледно-голубые, хищно-ясные, скользили по толпе: бессмысленно, но жадно.

Шумно выдыхая, я сделала ещё один большой глоток из кубка. Ненадолго сбежать от Кайла удалось только под предлогом, что мне захотелось ещё вина. Иначе он отказывался от меня отставать.

Еву же я потеряла ещё в начале праздника, когда та в восторге убежала смотреть на зажжение костров.

А я… я на самом деле нуждалась не в вине, а в воздухе. В тишине. В тени, где никто не увидит, как предательски дрожат пальцы, где не услышат, как неестественно быстро стучит сердце. Где можно будет хотя бы на миг не играть свою роль.

Ведь я медленно начинала сходить с ума. Я чувствовала, как в моих жилах вскипала кровь, а в голове появлялся странный туман. И, увы, дело было вовсе не в алкоголе. Это Тьма – древняя, первобытная, та, которую я столько времени пыталась подчинить, – вдруг взбунтовалась и теперь отказывалась признать мою власть над ней.

И чем ближе подступала ночь, тем сложнее становилось дышать. Земля под ногами дрожала то ли от пляски сотен ног под гул барабанов, то ли оттого, что настоящее землетрясение происходило во мне самой.

А тут ещё и Кайл со своими танцами, от которых я увиливала как могла. Не объяснишь же, что у меня и без этой круговерти ехала голова. Но он не сдавался, действительно пытался развеселить меня: покупал сладости, рассказывал о древних обычаях праздника, смеялся и тащил за руку в толпу. И я даже пыталась улыбаться в ответ.

Но всё выдавала тишина внутри. Молчаливое отрешение, с которым я глядела сквозь него, не слыша ни единого слова.

Когда зажгли центральный, главный костёр – огромный, завораживающий, – меня прошибла леденящая дрожь. Девушки в венках с восторженным визгом пускались в пляс, их смех взвивался к небу вместе с искрами.

А я… я не могла даже смотреть на пламя.

Мне казалось, точно именно в этом костре должно было сгореть всё, что я пыталась прятать в себе: имя, страх, силу. Ту самую Тьму, что досталась в наследство от Матери и теперь змеями вилась под кожей.

Я внутренне сжалась, отвернулась и обхватила себя руками, чтобы хоть как-то унять дрожь, которую невозможно было спрятать под маской.

– Адель, ты точно в порядке? – снова задал всё тот же вопрос Кайл, не в силах скрыть тревогу в голосе. – Ты бледнее обычного.

А я взглянула в малахитовые, явно беспокоящиеся за меня глаза и… не смогла сказать ему правду. Просто не смогла.

– Немного в жар бросило от вина. Знаешь, давай ты сходишь потанцуешь без меня? Не хочу, чтобы ты скучал на празднике.

Слова выходили на удивление легко. Слишком легко. Но я невольно вкладывала в них нечто большее, чем просто просьбу – приказ, обёрнутый в улыбку. Кайл поражённо заморгал, и я поняла: моя сила вышла из-под контроля.

Ведь его лицо на секунду помутнело, он улыбнулся глуповато, почти по-детски, и тут же развернулся, уходя в толпу, точно заведённая кукла.

Мой вздох облегчения был даже слишком очевидным. Я топила вину в вине, а после ноги сами несли меня подальше от огня, во тьму. Туда, где мне и было место.

Жаль только, что оставить меня одну здесь не могли даже на несколько минут. Вокруг без устали звучал смех и лилась музыка. А девушки, закрыв глаза, шептали желания в венки, чтобы потом сжечь их в пламени, словно всерьёз надеялись, что огонь унесёт их мечты прямо к любимой Богине.

Я, проходя мимо, ловила только обрывки чужого счастья, как искры, что не касаются кожи: они лишь красиво пролетали мимо.

Но больше всего меня волновал не праздник и не чужие желания, а гулкий стук собственного сердца. Словно в ушах бился не пульс, а удары древнего набата, зовущего во Тьму. И я никак не могла его унять.

– Угадай кто! – смеясь, произнесла Ева на кривом общем языке. Она закрыла мои глаза ладонями, и её смех звучал искристо, с хмельной лёгкостью, которой мне сейчас так не хватало.

Я повернулась и поняла, насколько была права. Ева сияла. Буйные чёрные волосы растрепались, янтарные глаза блестели весельем и вином. Подруга сейчас казалась даже на вид куда пьянее, чем я. Хотя пила я действительно много. Вот только мой источник магии, казалось, просто испарял любые следы алкоголя.

– Потрясающий вечер! – с восторгом произнесла она, а после несколько пьяненько захихикала, облокачиваясь на то дерево, в тени которого я тщетно пыталась спрятаться от самой себя.

Не вышло. И, что самое странное, я была почти этому рада.

Так хотя бы приходилось делать вид, будто со мной всё в порядке. А значит, я всё же отвлекалась от того жгучего чувства в груди, которое сжирало меня, не жуя.

Ева же, не зная моих проблем, лишь восхищённым взглядом наблюдала за проходящим неподалёку бесплатным шоу: местные мужчины, соревнуясь в силе, валяли друг друга в пыльной траве с неподдельным азартом. И, судя по восторженным вскрикам молодых – и не очень – девушек, всем более чем нравилось представление.

Мне же смотреть на неуклюжие махи кулаками было откровенно скучно, и я не могла этого скрыть.

– Как жаль, что мой общий язык всё ещё ужасен, – тяжело вздохнула Ева, не сводя глаз с одного особенно крепко сбитого шахтёра. – Я бы с удовольствием попрактиковалась… Ты только посмотри, какой поджарый парень!

Скользнув безразличным взглядом по полуобнажённому торсу долговязого бойца, я лишь фыркнула и как-то безэмоционально отметила:

– У него сколиоз. И правый слева кубик на животе выглядит как-то странно. Видно, мышцы когда-то надрывал.

– Адель! – простонала Ева с откровенным ужасом в голосе. – Ты убийца романтики.

Вот только девушка внезапно оборвалась на полуслове. Глаза распахнулись, щёки порозовели, а выражение лица стало таким поражённым, что я не смогла не проследить за её взглядом.

Лучше бы не оборачивалась. Потому что я поймала его взгляд на себе – и я, считай, уже не жилец.

Данте стоял чуть в стороне от праздничной толпы. Чёрный силуэт, чужой в этом пёстром круговороте огней, весёлых голосов и визга флейт. Высокий, с лицом, высеченным умелым скульптором. И этим пронзающим насквозь взглядом он видел точно не просто внешнюю оболочку, а весь тот смерч боли и Тьмы, что клокотал у меня где-то под рёбрами. Слишком нереальный для такого скромного деревенского праздника.

И Ева явно поддерживала моё мнение, ведь тут же яростно зашипела мне на ухо:

– А это ещё что за тёмное божество? – голос был охрипшим от волнения и хмеля. – Впервые вижу его в наших краях, но, боги… я уже готова отдать ему свою душу!

Смотрела же она на Данте так, как голодный смотрит на говяжью вырезку в витрине. И если бы в этот момент в небе появился дракон, она вряд ли бы отвлеклась.

Данте тем временем не спешил. Он будто всматривался в меня, точно зная без каких-либо слов, что со мной происходило. А после маг всё же двинулся к нам. И это послужило причиной задушенному восторгу подруги:

– Адель, я брежу или он сейчас идёт сюда?! – зашептала Ева, резко выпрямляясь, точно струна.

В то время как я не могла себя заставить сказать ей ни слова, но и отвести взгляд от мага тоже не могла.

– Добрый вечер, леди, – произнёс он низким баритоном, с мягкой тягучестью южного акцента, в котором каждое слово звучало как прикосновение. И, услышав родной язык, Ева тут же растаяла, словно воск на солнце. Она, кажется, всерьёз подумывала влюбиться после пары слов.

И, наверное, её можно было понять. Если не чувствовать тех волн силы, что исходили от него, словно от бушующего моря в шторм, то можно было увидеть, насколько красив был маг.

– Здравствуй, незнакомец. Как хорошо ты говоришь на моём языке! Откуда ты приехал? – защебетала взволнованно Ева.

А он всё это время не отрывал взгляда от меня. Ни на миг. Но при этом улыбнулся подруге мягко, вежливо, как мужчина, умеющий расположить к себе без лишнего усилия.

– Из южной столицы, города Грёз. И ты, вероятно, из тех же краёв? Кажется, мы до этого не были знакомы. Меня зовут Данте, – произнёс он ладно, окончательно при этом вводя девушку в щенячий восторг.

А во мне, напротив, начинало нарастать едва уловимое раздражение. Он слишком легко завоёвывал её – мою Еву, единственную якорную точку в этом чужом мире. Она, ещё недавно смеявшаяся со мной, теперь едва ли не пела в нежных тонах:

– А я родилась в этом городе! Так странно видеть кого-то из родных земель в этих местах… Я Ева. Приятно познакомиться!

Но стоило подруге заметить, на ком на самом деле был сфокусирован взгляд мага, как восторг на её лице медленно начинал блёкнуть. И, сложив недостающий кусочек головоломки, она перевела взгляд на меня и уже куда тише произнесла:

– А ты, должно быть, уже знаком с Адель, да? Ты тот маг, что спас ей жизнь?

И меня коробило от того, как это звучало вслух. Я вновь оказалась в роли той, кого спасают. Кому указывали на уязвимость. Опять я была кому-то должной. И это отнюдь не добавляло настроения.

Зато улыбка Данте могла посоревноваться с мерцающим на фоне костром, когда он вдруг произнёс:

– Так и есть. И я пришёл вернуть долг за это с твоей подруги.

Он сказал это спокойно, но эти слова врезались мне под рёбра, словно ножи. На лице невольно отразилось замешательство, и я была не в силах выдержать повисшую между нами паузу:

– И что ты хочешь от меня?

Я ждала чего угодно: заклинаний на крови, клятв в верной службе, денег. Ведь он наверняка знал, сколь высокой бывает цена за жизнь ведьмы. Он мог потребовать что угодно, и я бы не имела права отказаться, но…

– Думаю, одного танца будет достаточно, – произнёс Данте, будто между прочим.

И я замерла на месте, поражённая не то молнией, не то шоком. С кричащим от непонимания взглядом смотрела на протянутую магом открытую ладонь.

Усмехнувшаяся Ева всё ещё не подозревала, насколько тонким был лёд, по которому мы сейчас ступали.

– Боюсь тебя огорчить, Данте, но, насколько я знаю, Адель не…

– Подержишь мой бокал? – наперекор словам подруги прошептала я, всё ещё глядя на протянутую ладонь. Сердце сделало короткий, испуганный стук, прежде чем я позволила себе шагнуть с этого обрыва в пропасть.

Моё движение было лёгким, решительным. Так рука встретила его, и сила, скрытая в его ладони, мягко сплелась с моей, создавая невыносимо тонкую вибрацию: искристую, тревожную, как сам первозданный хаос.

Я потерялась на миг от этих чувств, что камнем рухнули в мой живот и громким выстрелом убили все мысли.

А Данте не говорил ни слова. Он просто вёл вперёд, сквозь плотную толпу, сквозь шум, смех и свет. Пока не привёл меня к кругу танцующих у костра, туда, где жар пламени сливался с жаром крови.

И мне раньше казалось немыслимым добровольно шагнуть в чьи-то объятия. Но Данте не спрашивал. Он просто притянул к себе ближе с той естественностью, с какой прилив накатывает на берег. И я, будто зачарованная, потеряла любую опору под ногами, но почему-то всё равно послушно следовала за магом в танце.

И мы кружились.

Я была почти заворожена этим мрачным огнём в его глазах. Холодом – в его спокойствии. Я терялась в этом контрасте. Танец казался слишком быстрым, а музыка – пульсирующей, древней, живой. Но всё, что я слышала, это наше дыхание.

– До сих пор не могу поверить в то, что ты реален, – всё же не сдержалась я и перешла на ментальный контакт, когда поняла, что уже минуту мы молча кружились, безмолвно читая друг друга по глазам. И непонятно, отчего так кружилась голова: то ли от его близости, то ли из-за моего ухудшающегося состояния.

– Я искал тебя. Целые годы. Столько раз представлял себе нашу встречу. А в итоге… нашёл тебя там, откуда так долго бежал, — ответил он, и его ментальный голос прошёлся мурашками вдоль моего хребта, как раскалённое лезвие.

Слишком честно. Слишком глубоко.

Я сбилась с темпа, оступаясь на ровном месте так, что едва не упала. Однако мне этого не позволили. Данте подхватил меня прежде, чем я успела испугаться, и так легко, будто я ничего не весила, поднял на руки, заставляя закружиться в новом ритме.

И если раньше дышать было тяжело, то теперь, когда он оказался на порядок ближе, я и вовсе забыла, что мне был нужен какой-то там воздух. Его руки, уверенные и тёплые, обжигали сквозь тонкую ткань платья, и я невольно замирала, глядя в его глаза.

Сколько же всего было в нём в этот миг: огонь, лёд, гроза и ночное небо – всё сошлось в одном чувственном, почти невесомом танце, отражённом в этом взгляде.

А я даже не поняла, отчего мои губы так медленно растянулись в улыбке. Но мне понравилась его ответная ухмылка – лёгкая, искренняя, без слов. Она мне тоже многое сказала.

– Прости, я не очень-то хорошо танцую… – всё же произнесла я вслух, когда вновь потерялась в незнакомой музыке и потому лишь крепче цеплялась за его плечо, словно пытаясь найти в нём ту опору, которой так не хватало. То, как он легко поддерживал меня в танце, было почти поразительным. Ведь я действительно не то чтобы хорошо танцевала.

– Неважно. Мне нравится, – только и произнёс он едва слышно, используя мою неуклюжесть вновь, чтобы повторить то незамысловатое па с поворотом и стать ко мне на секунду ближе. – Только ведь это не из-за вина, верно?

Его слова пронзили воздух, как лезвие, брошенное точно в цель. И его догадка заставила мои глаза тревожно вспыхнуть, отражая всполохи затаённого синего огня, который однажды обещал меня сжечь.

Я втянула воздух носом, чтобы не выдать себя, чтобы удержаться на плаву и, быть может, соврать… но слова не успели прозвучать вслух, как его плечи вмиг закаменели. Данте зацепился взглядом за что-то в толпе, и его улыбка на губах медленно сошла на нет.

– Прости. Сейчас у нас не так много времени, как хотелось бы, — звучал в моей голове его голос, тихий, но не оставляющий места сомнениям. – Слишком много любопытных глаз вокруг, слишком мало времени осталось до полуночи. А ты знаешь, что это значит, Эдельвейс. Тебе нельзя оставаться здесь.

Имя – настоящее, спрятанное под покровом моей кривой маски, – пронзило меня, как удар в грудную клетку. И вместе с ним осознание: он помнил. Помнил моё настоящее имя с самого начала.

И мне даже не нужно было смотреть в сторону, чтобы ощутить на себе тяжёлый взгляд Кайла. Его острые эмоции почти резали мою кожу сквозь расстояние: гнев, ревность, недоумение – всё сплеталось в тугую струну, звучавшую сквозь музыку и магию, сквозь чужой смех, костры и дыхание праздника.

Но я не поворачивалась.

И это, казалось, был ещё один из симптомов моего прогрессирующего безумия.

– Давай встретимся в лесу через двадцать минут. У северной тропы есть поляна, скрытая за ветвями ив. Знаешь её? Там ты сможешь пережить своё Становление… и я смогу, если потребуется, удержать тебя и не позволить выжечь весь лес дотла.

Мир исчезал. Осталась только его рука, сжимавшая нежно костяшки моих пальцев. Он осознанно медлил, прежде чем отпустить меня из своих рук. И ему всё же пришлось спросить вслух, чтобы его предложение стало для меня реальностью:

– …Согласна?

И мне бы следовало в этот момент не колебаться, отдёрнуть ладонь, отступить назад, сказать: «Нет, я справлюсь». Но…

Я закусила губу и коротко, молча кивнула. И лишь после этого всё же сделала шаг назад, потому что точно знала: если не отойду от него прямо сейчас, у Кайла в голове появится слишком много ненужных вопросов.

Хотя… у него они и так были.

## Глава 8


Я и представить не могла, что такие яркие, живые, полные зелени глаза могли вдруг обернуться болотной глубиной.

– Всё ещё хочешь со мной потанцевать? – мой голос прозвучал ровно, сдержанно, но в интонации сквозил тонкий вызов.

Я приблизилась и протянула руку не как приглашение, а как ультиматум. Кайл смотрел сначала на моё лицо, затем – поверх моего плеча. На долю секунды его челюсть напряглась, брови сошлись, но всё же он принял ладонь.

– Ты хоть знаешь, что нарушаешь все существующие правила сейчас? – пробурчал парень с тихим раздражением, когда я сделала первый шаг в его сторону. – Девушки не приглашают мужчин на этот танец. Так не принято.

Я только фыркнула и закатила глаза, не утруждая себя ответом. Он должен был бы уже привыкнуть: мне никогда не было дела до «принятого».

Мне просто хотелось ещё ненадолго погрузиться в атмосферу этой прекрасной ночи, что пленила меня минуту назад. Но… танец с Кайлом оказывался совсем другим на вкус: горечь его обвинений чувствовалась в каждом шаге.

«Адель, я прошу тебя, держись от Данте подальше. Он опасен, Адель. Как ты этого не видишь, Адель!»

И всё, что мне оставалось, это молча слушать и ждать, пока поток упрёков и доводов закончится. Наступила на ногу я парню при этом всего один раз. Ну или пару десятков раз. На руках он меня так и не закружил, хотя я была бы не против. Несколько разочарованно вздохнув, я всё-таки поняла, что это была не задумка танца, а лишь импровизация мага.

– Ты меня совсем не слушаешь, да? – вздохнул Кайл разочарованно, когда в конце повёл меня прочь от танцующих пар.

Я бросила короткий взгляд на друга и лишь неопределённо пожала плечами.

– Жду, когда ты перестанешь читать мне нотации, как маленькой девочке. Но, похоже, тебе это слишком нравится…

И, пожалуй, зря я это сказала.

Потому что в следующее мгновение Кайл вспыхнул. Он резко остановился, и я была вынуждена сделать шаг назад, чтобы не врезаться, но он перехватил моё движение. Его рука, горячая и твёрдая, схватила меня за подбородок с той навязчивой решимостью, что сразу выводила из себя.

– Я буду говорить тебе это до тех пор, пока ты не поймёшь, какое он чудовище!

Кайл произнёс это, точно чеканя каждое слово – намеренно, с нажимом, будто хотел вбить их в меня силой.

То, как я вырвалась из захвата, было скорее инстинктом, чем желанием навредить. Однако того удара по его руке хватило, чтобы взгляд моего некогда лучшего друга вдруг потемнел от злости. Вот только меня это, увы, уже не трогало.

– Поверь, Кайл, ты абсолютно ничего не знаешь о чудовищах. Хотя они куда ближе, чем тебе кажется, – вырвалось у меня раздражённым шипением, когда я отшатнулась от него.

Непонимание, злость и беспомощность – вот что я читала на его лице. И потому я лишь упрямо закачала головой, стараясь сгладить контрастность тона:

– Вместо того чтобы разбрасываться пустыми словами, иди лучше домой и проспись. Ты слишком много выпил.

Кайл хотел что-то возразить, рвануть за мной, снова взять на себя роль спасителя, но я резко вскинула ладонь, останавливая его без слов. Я не дала ему ни шанса.

Просто повернулась и пошла прочь. Сначала шаг за шагом, будто сопротивляясь собственным мыслям, а потом – бегом. Словно я пыталась вырваться из душной, невыносимо тесной клетки, в которой меня пытались удержать.

И только когда лес вновь принял меня в свои объятия – я позволила себе выдохнуть и остановиться.

Корни под ногами, запах мха, шум ветра в листве – всё это возвращало в настоящее. Я закусила губу, не в силах сдержать нарастающее раздражение. Боль сдавливала грудь не от ран – от злости. И не на Кайла, а на саму себя.

Я пнула корягу, зная, что она тем более ни в чём не виновата. Но злость – упрямая тварь. Её нужно выгуливать. Выводить из себя на коротком поводке, чтобы она не загрызла кого-то живого взамен.

«Ты никогда не станешь одной из них, как бы сильно ни старалась», – нашёптывали кроны, качавшиеся в чернильной темноте над головой. Их голоса были старыми, как сама земля, и такими же неумолимыми.

В то время как Тьма в сердце всё нарастала и была готова вот-вот вспороть меня изнутри. И я, наивная, пыталась ей противостоять. Пыталась её укротить, будто у меня было на это право.

За что и расплатилась.

Боль накатила яростной волной. Тьма вскипела во мне, словно чёрное вино: густое и терпкое. Она скреблась изнутри когтями, будто дикое животное, которое теперь рвалось всеми силами наружу.

Шорох листвы походил на издевательский хохот, и я, дрожащими пальцами сжав тонкую ветку, едва не зарычала, пригибаясь к земле, словно и сама была деревом изломанным, перекрученным, сжираемым собственной гнилью изнутри.

Я была одна. Совсем одна. Только я и лес. Только боль и сила, вплетённая в тело, как шипы в стебель розы.

Казалось, я распадалась, но почему-то упрямо не сдавалась. Ведь зацепилась за единственную мысль: дойти, доползти до поляны.

И я дошла.

Данте заметил меня издалека, и этого оказалось достаточно, чтобы он тут же сорвался с места. Его рывок был похож на вспышку молнии – прямую, мгновенную, необратимую траекторию от него ко мне.

– Тебе совсем плохо? – голос был низким, искажённым тревогой. Он не спрашивал разрешения – просто подхватил меня на руки, но уже не как в танце. Сейчас – осторожно, бережно, как поднимали раненое животное или ребёнка.

И почему я не оттолкнула его? Почему не воспротивилась? Потому что не могла. Не хотела. Потому что этот момент был как тот миг, когда тебе дули на разбитые коленки, и внезапно становилось не так уж и больно.

– На самом деле думала, будет хуже… – всё же смущённо призналась я, тайком наслаждаясь ароматом его духов. Чтобы успокоиться, я пыталась угадать состав, перебирая в памяти все известные мне комбинации, но тщетно. Такой аромат, казалось, нельзя было запереть в бутылке.

– Что ты знаешь о ритуале Становления?

И его якобы лёгкий вопрос заставил меня серьёзно задуматься, пока он нёс меня к реке. Не просто к воде, а к истоку. Туда, где начиналось всё. В то самое место, где меня однажды должна была поглотить стихия, но почему-то пощадила. Приняла как свою и спасла. Тьма лишь знала зачем.

– Мать говорила, что этот день раскроет мою истинную силу. Что, если я не смогу удержать её, сгорю изнутри… Но не волнуйся. Я использую лес, чтобы он помог. Он должен мне даже слишком многое, – поделилась я с магом сокровенным, даже не думая о том, почему не хотела ничего скрывать.

Это ведь всё ещё был тот мой мальчишка из снов. Только плечи стали шире, а чёрные глаза сияли на порядок ярче.

Данте осторожно опустил меня на мягкий покров трав, но наши взгляды пересеклись и высекли огни. Его глаза – внимательные, мрачные, но он контрастно, солнечно улыбнулся, когда произнёс:

– Не бойся. Никто сегодня не умрёт. И лес тебе не понадобится. Я сам помогу тебе пройти сквозь это. Ложись. Сейчас для тебя важно только одно – расслабиться и прочувствовать всё, что скрыто в тебе.

Я опустилась на землю не по команде, а потому что не смогла иначе. Усталость стекала по костям, становилась тяжелее дыхания. Как будто земля сама тянула, прижимала к себе, словно мать, – насильно, с тоскливой нежностью, которую не выбираешь.

Лес дышал вокруг – хрипло, влажно, затаённо, – и казалось, что с каждым вдохом его дыхание всё больше сливалось с моим. Где-то за ветвями ивы притаилась Тьма. Я не видела её, но чувствовала: Она ждала момента, когда я закрою глаза и окажусь на грани.

А рядом со мной сидел маг. Его глубокий голос был моим проводником, почти убаюкивающим меня:

– Слушай своё сердце, ладно? Будет страшно. Возможно, больно, если начнёшь сопротивляться… Но, если позволишь ей стать частью тебя, быть может, тебе это даже понравится.

Я слушала, хоть и не понимала, но всё равно медленно расслаблялась и заставляла себя довериться его словам. Слишком многое ведь во мне уже кипело и пульсировало. Всё моё существо будто медленно выходило за пределы тела, а кожа становилась клеткой, которая не справлялась с давлением изнутри.

Тьма, некогда спрятанная глубоко в недрах души, сейчас ревела, как разъярённый зверь, и рвалась наружу. Я растворялась в ней всё больше с каждой секундой, пока даже голос Данте не исчез.

Я ушла в себя – в эту чёрную воронку, что затягивала меня, как омут. Там не было ничего, кроме моих чувств. Их оказалось так много, что впору было бы захлебнуться.

Старые обиды, что мучили меня по сей день. Робкие надежды на будущее, хрупкие, как весенний лёд. И раздирающий душу страх, который напоминал, откуда я была родом на самом деле. Всё это горело синим, необузданным пламенем, которое могло меня либо превознести, либо уничтожить в один короткий, неощутимый для человечества миг.

Между небом и землёй, между простой девчонкой и могущественной ведьмой, между прошлым и будущим – я парила в зыбкой пустоте. И в этом горении было нечто возвышенное, почти сладкое. Трепет, который, должно быть, испытывала бабочка вмиг, когда огонь касался её крыльев.

И я сдалась.

Я позволила пламени поглотить меня. Больше не сопротивлялась. Не просила пощады. Если судьба решила, что я должна сгореть – то пусть это хотя бы произойдёт красиво.

Вот только я не сгорела. Я стала пламенем.

Тьма внутри больше не терзала меня, не стремилась разорвать на части. Наоборот – нежно, почти ласково, она струилась по венам, вплеталась в дыхание и ластилась к ладоням, как голодный, доверчивый зверёныш.

В этой короткой вспышке наслаждения я поняла: всё сделала правильно. И больше не боялась ничего: ни смерти, ни боли, ни последствий.

Зря.

Я не была готова к тому, что, вспыхнув ярко, вдруг сама стану маяком в ночи. Тем самым, что привлекал к себе тех, кто давно погас.

На пике осознания, когда душа должна была обрести равновесие, в мой Тонкий мир проникло нечто чужое, будто мерзкая пиявка, затаившаяся в тихом пруду.

Я не сразу поняла, что произошло – просто мир вдруг перестал быть моим.

Чужой запах – мертвенный, прогнивший – ударил мне в лицо. А удар о невидимую стену оказался не столько болезненным, сколько оглушающим. Я не понимала, что произошло и почему всё вдруг оставалось таким же эфемерным, но при этом – до ужаса реальным.

Когтистая ладонь, что крепко сжала моё горло и удержала на месте, ощущалась физически так же чётко, как и то, что я услышала после:

– Вот и попалась птичка в клетку.

Чёрная безликая субстанция не говорила – она утробно прорычала эту фразу так, что всё моё внутреннее «я» вмиг сжалось от пронзившего меня страха. Будь у меня возможность, я бы закричала, забилась бы в её руках, но всё, что я могла, – это молча смотреть и содрогаться только от одной мысли: что будет дальше?

Она пришла за мной.

Моя Мать. Мёртвая, но не ушедшая. Сгнившая, но всё ещё прекрасная. И теперь Она обвивала меня, как корни ядовитого дерева, питаясь моей силой, моей слабостью, моим успешно прошедшим Становлением.

Мать никогда не любила убивать быстро. Она искренне наслаждалась каждой секундой чужих мучений, как истинный ценитель, смаковавший трагедию до последнего акта. И именно жертвой в этой постановке я оказалась для неё сейчас. Вновь.

Я чувствовала её дыхание – липкое, гниющее, ледяное, словно до того, как меня поймать, ей всё же пришлось приложить немало сил. Оно окутывало меня, пронизывало кости.

Но я знала: она больше не видела пред собой не дочь. Я – долг, испорченный эксперимент и горькое ра-зо-ча-ро-ва-ни-е. И теперь Она вернулась, чтобы напомнить, кем я должна была стать.

Мой внутренний кокон – синее пламя, что так щедро разгорелось, – больше не защищал. Он уже пульсировал, словно сердце, зажатое в острых когтях. Сожми – и меня не стало бы.

Жаль, что сопротивление ей никогда не имело никакого смысла. Я могла лишь беспомощно трепыхаться, точно задыхающаяся рыба на берегу, и дрожать – но не от страха, а от осознания: Мать ждала этого момента. И теперь Она собиралась смаковать его, как лучшее из дорогих вин, пока не высосет из меня всё до последней капли.

– Я ждала тебя, дочь моя.

Голос её звучал как ветер, что гулял по могильным холмам. Он вибрировал где-то внутри грудной клетки, в самом сердце – там, где обитал первобытный ужас. Я знала: если отвечу, то сойду с ума.

– Ты же не думала, что я позволю тебе скрываться от меня целую вечность? Знаешь ведь, глупая, что Тьма всегда жила и в тебе. Моя дочь… Моя ошибка.

И спорить было бессмысленно. Передо мной стояла не та, что когда-то называлась моей матерью. Тьма выела её личность до костей, оставив лишь эту уродливо-бесплотную форму с выжженной душой, исковерканной волей и глазами-пропастями, в которые взглянешь однажды – и больше не будешь прежней.

Я понимала: несмотря на устрашающую оболочку, Она всё равно оставалась лишь пешкой в руках истинно тёмной силы. И плевать, что эта пешка дошла до конца и стала королевой, – суть её оставалась прежней.

Увы, я для собственной Матери была просто браком в партии созданных ею тварей: слишком упрямой, чтобы сдохнуть вовремя.

– Как же много в тебе Тьмы, дитя моё. Моё отражение. И потому я понимаю, почему Она выбрала именно тебя своей жертвой, – в её хрипловато-рычащем тоне, со вкусом смерти на губах, почти чувствовалось мнимое сожаление о том, что Она собиралась сделать дальше. – Но ты же понимаешь, всё это не будет бесцельно. Твоя сила останется во мне напоминанием о том, что иногда приходится жертвовать теми, кто дорог, ради высшей цели.

И не знаю, то ли от осознания неминуемой гибели, то ли от фальшивой философии, в которой предательство подавалось как необходимость, но я всё же ухмыльнулась нагло и по-звериному.

Даже здесь, в мире, где не было ни кожи, ни дыхания – только сгусток пустоты и Тьмы, что дышала внутри меня, – я всё равно нашла в себе силы для ответа. Одного взгляда пылающих от презрения топазовых глаз оказалось достаточно, чтобы моё мнение о ней прозвучало без слов и стало огненной плетью, хлестнувшей по её гордости.

Этого хватило для того, чтобы из спокойной, зияющей пустотой Тьмы со всех сторон начали выползать тени-щупальца, которые обещали растерзать душу на части в следующие минуты. Часы. Годы.

– Ты никогда бы не поняла меня, – вкрадчиво прошипела Она. – Ведь я всеми силами старалась уберечь тебя от той боли, что приходит с разбитым сердцем. Это ведь худшее из страданий, знаешь? Но, к счастью, этой боли ты никогда не узнаешь. Так что можешь считать это… последним актом милосердия.

И Она почти звучала искренне – в той мере, в какой бездушная тварь могла звучать искренне. Но закончить театральную тираду Тьма не успела. Сбившись на полуслове, Она застыла. И я поняла: то, что произошло дальше, потрясло её не меньше, чем меня.

Просто в одну секунду, посреди этой пустоты, мы оказались не одни.

В воздухе вдруг что-то изменилось. Неуловимо, но неоспоримо. Сначала – как лёгкий треск под кожей. Затем – настоящий ток, что пропитал пространство. Осколки молний, застывшие в небытии. Неслышимый гром.

Вспышка яркого света ослепила меня нарочно, чтобы всё, что произошло дальше, смазалось в голове до одного-единственного, жуткого, потрясшего сознание момента:

Он пришёл за мной.

Я не видела. Я ослепла от его гнева, что подобен был раскатам ярости сотни молний, ярче тысячи шаровых. Они безжалостно вспарывали Тьму напополам. Когтистая рука вмиг исчезла с моей шеи лишь потому, что ей пришлось защищаться от внезапной атаки.

Вот только кричала я уже от страха не за себя.

Мир вокруг меня рушился. Стены ментального кокона трескались, завихрения энергии закручивались в воронку, которая всасывала моё существо обратно – туда, где оставались плоть, кости и кровь.

Но я не могла уйти без него!

Я знала: единственной причиной, почему Она не разорвала Данте сразу, было то, что он застал её врасплох. Он сломал идеальную сцену в театре Тьмы, ворвавшись без приглашения и превращая в одночасье всю лирику драмы в фарс.

Однако с каждой бесконечной секундой его шансы на выживание таяли. И я это осознавала. Оттого я так отчаянно боролась с воронкой, хоть эта борьба и выматывала нещадно. Я цеплялась ногтями за эфир, наплевав на боль.

Я не могла его потерять. Не снова.

Резкий, рваный вдох был таким громким, будто я только что вынырнула из-под толщи воды. Хотя на самом деле находилась куда глубже. И мои пальцы в ужасной судороге цеплялись за траву подо мной, впиваясь ногтями в землю, а глаза, горящие синим огнём, распахнулись, при этом ничего не видя перед собой.

Миг осознания, что, скорее всего, я обнаружу рядом с собой труп, ударил по нервам, точно хлыст. И этой мысли оказалось достаточно, чтобы я сорвалась с места, поднялась на локтях и… с сокрушительной силой впечаталась лбом в чей-то другой лоб.

– Агрх! – взвыла я от боли, инстинктивно отлетев назад и тяжело рухнув обратно на траву.

– Осторожнее, – раздалось рядом сквозь сдавленное шипение.

Данте. Его голос был немного хриплым – то ли от боли, то ли от удивления. Он тоже держался за лоб, качая головой, но в интонации не было ни упрёка, ни раздражения. Я же, казалось, даже рассекла себе бровь, столь сильным и ошеломляющим оказался удар.

– Всё, спокойно, – повторил он уже тише, заметив это. – Сейчас всё уладим. Дай я посмотрю, – беззлобно произнёс Данте, вновь приблизившись и протянув ладони к моему лицу.

При этом я перехватила его руку на лету скорее из-за рефлекса, чем от истинной неприязни. Просто лишь спустя несколько долгих секунд, когда я смогла проморгаться и наконец понять: всё это не бред моего потрясённого сознания.

Он действительно был жив.

А чёрные, глубокие глаза смотрели на меня с затаённой тревогой. В их бездне едва уловимо пульсировали следы утихающей бури – той самой, что ещё недавно обрушилась на Мать. Я смотрела, а в груди вдруг разрасталось нечто, не поддававшееся контролю.

– Ты… – прохрипела я, пересохшим горлом выталкивая из себя слова. – Ты жив… Данте… Там же… ты…

Фразы распадались, рвались на обрывки междометий. Маг, склонившийся надо мной, сначала лишь спокойно выслушал, а потом успокаивающе прошептал:

– Всё уже кончилось, Эдель. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Голова ещё болит?

В его голосе звучала такая простая забота, но она била в сердце сильнее молота. Я поднялась с усилием и осторожностью, будто опасаясь, что этот миг мог оказаться сном.

Но он был здесь. Передо мной. Настоящий.

Мне даже казалось, словно я вновь впервые его увидела. Только на этот раз – новыми глазами. Его аура вихрями вилась вокруг синими плотными клубами, и я замечала в нём теперь куда больше, чем раньше. А ещё… чувствовала куда больше.

Во мне всё так же горел неумолимый огонь, который больше не обжигал, а скорее дразнил. Он так легко и ярко контрастировал с силой сидевшего передо мной парня, что протянутая к его щеке рука становилась всего лишь порывом любопытства.

Что же произойдёт, если смешать две такие взрывоопасные смеси?

Прикосновение вышло робким, осторожным, будто я касалась миража, боясь, что он мог исчезнуть. И дрожащие подушечки пальцев скользнули вдоль скулы, по щеке, и я увидела, как в этот миг начала завораживающе сплетаться наша магия.

Ленты Света и Тьмы – синие, фиолетовые, чёрные с серебром – то разлетались в стороны, то вновь тянулись друг к другу, образуя неведомый узор. Живое переплетение стихий. Симфония хаоса.

Чёрная радужка его глаз дрожала на грани тьмы, почти исчезая в зрачке. И я почувствовала, как он замер, превращаясь на один бесконечный миг в живую мраморную статую. А затем…

Моя рука попыталась отстраниться, когда сквозь трещины наваждения пробилось смущение, но он перехватил её раньше. Его пальцы обвили мои, уже не позволяя мне сбежать так просто.

– Ты спас меня. Опять. И, боюсь, танцем больше не удастся отплатить, да?

Мой голос уже не звучал привычно. Он стал другим – ниже, насыщеннее, будто сквозь него просачивалась сама Тьма, пропитанная лоском и мрачным пороком.

Впрочем, как и каждое моё движение. После Становления всё дышало силой, которую я прежде даже не знала. Словно Тьма, убаюканная тишиной клетки, теперь медленно просыпалась с жадным блеском в моих глазах, едва почуяв свободу.

Я не управляла этой силой – я утопала в ней, беспомощная в её волнах. Данте же был той спокойной гаванью, которая была нужна мне. Ведь тянуло к нему почти с жуткой безысходностью. И, казалось, маг более чем прекрасно осознавал это.

Стоило лишь податься ближе, на расстояние вдоха, чтобы уловить знакомый аромат его кожи, как остатки разума рассыпались в прах, оставляя только жажду.

Вот только нужен он был в тот момент мне так же сильно, как и я ему. Данте признался в этом нехотя, мрачным, хриплым шёпотом, который ревностно желал украсть ветер:

– У меня были корыстные цели. Я хотел тебя, а не танец.

Мой тихий, размеренный вдох. Такой же спокойный выдох, полный абсолютного принятия.

Штиль снаружи. Ураган внутри.

Пусть сердце в груди предательски заходилось в бешеном ритме сальсы – я всё равно неотрывно смотрела в полуночные глаза оттенка моей новой любви.

– Ну так забирай, – прошептала я просьбой и приказом на одном выдохе, даже не задумываясь о собственных словах.

Он улыбается и, имея власть, целует меня. А я безропотно падаю в эту бездну, уже тогда точно зная, что без страха смогу коснуться её дна.

Потому что его руки были каким-то извращённым орудием пыток, которому я сдавалась без боя даже слишком рано. А жар его силы опалял, почти обжигая так же страстно, как и огонь, которого я больше не боялась.

Мне нравилось гореть вместе с ним.

Оттого мой стон, его рык и неуёмные чувства, змеёй пригретые внизу живота, сжирали любые трезвые мысли. Пальцы бездумно терялись в синих волосах, а его ладони хватали меня за бёдра так, будто и сам он уже не был властен над собой. Мы упали вместе на выстланную цветами землю, как жертвы собственных инстинктов.

Его прикосновения к бёдрам были как скольжение шёлка по телу, как медленный яд. И, растекаясь по жилам, желание душило, доводило до дрожи. Уже тогда я точно знала: не вырвусь из его рук в эту мрачную ночь. Да и не хотела.

И именно это пугало больше всего.

Ведь куда страшнее были не его прикосновения, а моя тяга к ним. А опаснее всех проклятий стала нежность его, которая слишком изящно жалила, разоружая меня и заставляя поднять белый флаг. И, глядя на него в тот миг сквозь полуопущенные, застланные пеленой желания ресницы, я видела в нём такого же монстра, каким являлась и я сама.

Вот только этот монстр был настолько созвучен моей душе, что, когда он наконец потянулся к подолу платья, я лишь молча подалась навстречу, торопливо помогая в ответ стянуть с его плеч рубашку.

И из груди вырвался сдавленный стон, когда весь мир вспыхнул и разлетелся на осколки, чтобы тут же раствориться во всепоглощающей Тьме. Шелест крон ивы и песни цикад на фоне скрыли это вежливо и тактично. Но кто при этом из нас был на той поляне хищником, а кто – жертвой, было совсем не ясно.

Всё становилось неважным в этот миг. Ибо на деле рычала и изгибалась на излом теперь именно я, словно в том ритме безумия заключалось всё моё проклятое существование.

И если бы это сплетение тел было партией в шахматы, я бы позволила ему играть мной как фигурой, позволяя любую рокировку, любое движение. Его ход конём – жаркий поцелуй в шею. А я впервые не стремилась к победе, готовая проиграть эту игру с ещё одним громким стоном.

Он замер на моих губах, так и не сорвавшись. Однако последовавший взрыв в ночи, казалось, обязан был уничтожить весь мир. Но Данте предусмотрительно жадно обвил меня в ответ крепче, глуша и впитывая каждую каплю моей силы до последней.

Оставалось лишь мгновение, чтобы вдохнуть его запах, уткнувшись в грудь, словно в спасительное укрытие, и на ощупь найти себя в этом слепом сплетении жара, Тьмы и дрожащего удовольствия.

Только моя голова всё равно отчего-то повернулась к ночному лесу, чьё безмолвие всегда хранило чьи-то тайны. И я прислушалась, пытаясь понять, что мешало мне и дальше так сладко забываться в тёплых руках.

Ведь Данте всё ещё мурлыкал что-то мне на ухо, неспешно целовал шею, будто хотел зажечь во мне новый пожар, но… меня уже тревожил иной.

Тот, что плясал на горизонте, в чёрной глотке ночи.

– Огонь. Там… Там деревня горит!

С этим осознанием внутри что-то оборвалось. Страсть обуглилась в одно мгновение, превратившись в пепел. А я отстранилась от мага не телом, а всей душой, становясь льдом, застывшим в разгорающемся пламени.

И то, что секунду назад казалось счастливым финалом, обернулось хлёсткой пощёчиной реальности, в которой больше не оставалось места нам обоим.

## Глава 9

Страх бил под дых, загонял меня, как затравленного зверя, в тупик. Мне пришлось с ужасом остановиться посреди того, что ещё пару часов назад было центральной площадью деревни, а сегодня превратилось в настоящее поле бойни. Камни брусчатки, что прежде помнили праздничный смех, теперь впитали кровь и пепел горящих домов.

Время замедлило бег в тот миг только для того, чтобы я успела прочувствовать всю гамму чувств, бурю несправедливости и холодное понимание: орки пришли в эту деревню из-за меня.

Это я привела их сюда. Не сумев добраться до меня лично, Она прислала их за мной.

Это осознание въелось в кости холодной ртутью, даже не вызывая слёз. Было слишком поздно для жалости, слишком поздно для раскаяния. Из-за меня сейчас страдали те, кто дал мне пусть и временный, но приют.

И синий огонь сам собой вспыхнул на кончиках моих пальцев, реагируя не столько на опасность, сколько на поднявшуюся в груди неудержимую ярость на нападавших.

Они казались тварями, вылезшими из ночного кошмара: уродливые, перекрученные силуэты, будто сама земля изгнала их из своего чрева. А Тьма, наоборот, приняла их с распростёртыми объятиями, наградила страшной силой.

Обнажённые мускулы были покрыты чёрной, потрескавшейся кожей, местами изъеденной язвами. Из пастей щерились крупные клыки, а их хриплое дыхание отдавало гнилым железом. На некоторых вместо лиц были маски из чужих черепов, притороченные кожаными ремнями. Они несли оружие, точно выкованное в прошлых столетиях: лезвия были ржавые, но жёстко зазубренные.

Орки двигались не как бойцы, а как бешеные псы: на четвереньках, рывками, с хрипами и утробным рычанием. Беспощадные, безумные, жаждущие.

Первый – выше меня на голову, с перекошенной челюстью и тяжёлым клинком – бросился ко мне. Его мутные, воспалённые тёмной магией Матери глаза горели тупой жаждой крови. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но я заткнула его прямым, беспощадным ударом праведного синего огня. Последняя его невысказанная мысль исчезла в гортанном вскрике боли, который звучал для меня как музыка.

Я стала бурей. Смерчем. Стихийным бедствием.

Меня не интересовало, сколько их. Я вырезала их из своей реальности, как чернильные кляксы со страниц. Заклинания срывались с губ, проклиная их за то, что им хватило ума разбить стеклянный фасад моего хрупкого, маленького мира.

Крики и хаос вокруг только подливали масла в огонь моего безумия. А ноги сами понесли меня навстречу смерти. Я вырезала эту гниль со своего пути до смешного легко и быстро, не задумываясь ни о поступках, ни о количестве оставленных за спиной трупов. Всё, что я чувствовала, – это гнев, ярость и силу, ту, что была так рада сорваться с железного поводка.

И потому в тот миг, когда я разящим ударом снесла голову очередному орку, я ни на секунду не задумывалась о том, что оставила за спиной дрожащую, полуживую от ужаса соседку по келье.

Она, застывшая в тени моего поступка, была готова уверовать вновь. Но на этот раз во Тьму.

И, наперекор всем моим стараниям сохранить контроль, с каждым шагом, с каждым сорвавшимся с губ заклинанием, всё настырнее, всё отчётливее в голове пульсировала одна-единственная мысль:

«Она нашла меня. Она нашла меня. Нашла…»

Нет, так просто, без боя, я сдаваться больше не собиралась. Сбегу вновь, хоть в лес, хоть в горы, но не позволю убить себя, как тупой скот. Только не теперь, когда я действительно знала, что такое настоящая сила. Я растворилась в ней даже легче, чем просто легко.

Это было то сладкое чувство, когда больше не нужно было бояться и трястись над заклинаниями: слова сами срывались с губ смертоносным ядом. Всё было так нативно понятно и просто, словно я играла не с силой Тьмы, а с куклами во дворе. У этих кукол очень звонко ломались кости.

Тьма… Я так боялась её раньше.

Вот только сейчас её когти стали моими, а сила превратилась в верного пса, что грыз глотки по одному лишь приказу. Но в ответ мир вокруг начал слишком быстро трещать по швам, смешиваясь в кислотный водоворот, в котором реальность теряла чёткие контуры, оборачиваясь сном и бредом.

Всё резко оборвалось в миг, когда кто-то вырвал меня из этого прогрессирующего психоза за волосы. На пути – фигура. Не человек, не орк.

Просто препятствие.

Я собиралась стереть его с глаз, как и всех предыдущих, но голос пронзил песню Тьмы, заставляя её раздражённо зарычать:

– Эдель, прошу… Тебе больше не с кем сражаться. Всё кончено. Очнись.

Голос его, что прежде распадался на ветер и сухоцветы, стал резким и непреклонным. Он ударил в грудь, заставляя впервые отступить хотя бы на шаг.

И я медленно моргнула, пытаясь сконцентрироваться на губах, что видела перед собой: зацелованные, красивые. Те, что недавно с упоением меня ласкали, были теперь сжаты в тонкую белёсую линию жуткого напряжения.

Эта мысль отрезвила меня с силой леща. И я, зависшая посреди окровавленной улицы в воздухе, на самом деле находилась в непроницаемом куполе его удерживающего заклинания. Почти как животное, запертое в клетке, точно выставленное публике на потеху. Только вот никто не смеялся.

Копоть забилась в ноздри, а сама я была до нитки искупана в чьей-то крови. Я ничего не видела перед собой до этого момента. Теперь же отчётливо услышала его судорожный выдох, полный такого искреннего облегчения, что становилось страшно. Словно Данте и сам не верил, что меня удастся вернуть.

И тут меня прошибло: что такого я могла сделать, что даже он испугался?

Склизкий ком из гари и отвращения к себе застрял в горле. Но последнее, что я помнила, – это громкий пульс в висках, голос Матери в темноте и ослепительный гнев, сжёгший моё «я» до развевающегося на ветру пепелища.

Только вот люди это зрелище явно никогда не забудут.

Те самые, что все эти месяцы делили со мной кров и быт. Они теперь смотрели, как мы с магом медленно опускались на землю, щедро усыпанную трупами и залитую свежей, рубиновой кровью.

Горожане несмело выходили из уцелевших домов и смотрели на нас. В их глазах не было ни радости, ни облегчения, только чистый, первобытный страх.

Я его знала. Я выросла с ним под боком. Я пила его с молоком матери, которая снова и снова пыталась меня убить.

И даже когда меня настигала дрожь отката, та самая, что прокатывалась по всем ведьмам, как солёный хлыст, стоило им пренебречь гранью собственного резерва, я всё равно не могла не замечать эти взгляды людей: их тихую, липкую ненависть.

Женщина в толпе, с лицом, надтреснутым от ужаса, первой высказала вслух общую мысль:

– Так она ведьма!

И то, как крепко прижал меня к себе спиной маг, говорило мне одно: мне стоило испугаться этого обвинения. Ведь что мне орки, если истинную угрозу в этом мире всегда несли в первую очередь сами люди? Здесь можно было бы долго спорить, кто из нас был кровожаднее.

– Да не простая ведьма, а чёрная… Видела синий огонь на её пальцах? Явно проклятая девка, не иначе, – вторила ей уже осмелевшая толпа.

И, выхватывая эти фразы из гущи голосов, я заметила выбежавшего из переулка старосту. Он нёсся с мечом наперевес, а изумрудные глаза сияли яростью и решимостью, на которую был способен не каждый.

Я видела, как он пытался отыскать истину в хаосе, но вокруг было слишком много крови. Слишком много страха. И слишком много тех, кто жаждал мести.

– И что вы тут столпились? Посевы горят на южных полях! Живо все туда. Никто не пойдёт по домам, пока мы не потушим весь огонь! – громогласно рявкнул он на быстро притихшую толпу так, чтобы услышали все.

И под этим твёрдым взглядом ни один из мужчин не осмелился возразить. А вот женщина – вполне.

– Шон, да эта девка, с которой твой сын якшался, ведьмой оказалась! Что же, мы бросим эту дрянь без присмотра?

И было видно, как слова эти ударили по ничего не знающему старосте. Первая его реакция – неверие. Он лишь фыркнул пренебрежительно и громче прикрикнул на всех, чтобы поторапливались.

Только когда он убедился, что большинство, недовольно бурча себе под нос, но всё же двинулись на подмогу к окраине, чтобы тушить пожар, он наконец выцепил среди толпы нас с Данте.

Двигаясь к нам неспешно, староста задумчиво и оценочно скользнул по мне взглядом. Но, казалось, рука мага на моей талии смущала его куда больше, чем мои собственные руки, обагрённые кровью. И он сделал свои выводы из увиденного, не желая разбираться во всём досконально:

– Если это правда, то лучше вам двоим уйти. Сегодня же… А если ты, Адель, решишь остаться – будь готова к суду. Даже если это всё ошибка, тот факт, что именно из-за тебя пришли в нашу деревню орки, когда не смогли купить у контрабандистов оружие, кажется бесспорным. Поэтому…

Староста сделал весомую паузу, молча глядя в мои заледеневшие от шока глаза. И человек, с которым я играла в шахматы зимними вечерами, который доверил мне обучение младшего сына, а его старшему я прикрывала тылы на охоте всю зиму, теперь смотрел на меня как на вшивую собаку, которую по глупости приютили в доме.

Я была поражена тому, как радикально его голос мутировал из тёплого баритона в холодную корку льда:

– Уезжай, Адель. И не возвращайся… Ну а ты, Данте…

– Обойдусь без ваших наставлений, – сухим, как полынь, голосом отрезал маг.

Я хотела бы что-то сказать, защитить себя, извиниться, но губы не слушались. Глаза застилал туман. А озноб начинал колотить меня так, словно посреди жаркого лета вдруг пошёл леденящий душу снег. И Данте, видя, в каком я была состоянии, молча подхватил меня на руки и унёс прочь.

Он нёс меня сквозь дым всё ещё горящих домов на окраине, точно уносил реквизит со сцены трагедии. А ночное небо опустилось на деревню, как задёрнутая кулиса, сшитая из сажи и страха.

Тьма с хлопьями пепла оседала нам на плечи так же неспешно, как приходило ко мне понимание: я вновь пыталась выстроить свой крохотный, нелепо хрупкий мирок – старательно, отчаянно, но всё так же безнадёжно. Я верила, что смогу в нём просто жить: неловко, ошибаясь, радуясь случайным мелочам в чужой глуши.

И мне искренне казалось, что всё ужасы остались в той прошлой жизни, за горой Эндерхана. Но теперь мне пришлось признать то, что я так отчаянно отрицала: эта гниль во мне – не проклятие.

Тьма внутри была не занозой под кожей, а моей сутью. Её было не выжечь никаким огнём. И сколько бы я ни старалась притворяться своей среди людей, я всё равно осталась чужачкой, которой стоило лишь раз оступиться – и её тут же разоблачили. А потом с равнодушной прямотой сказали топать, куда и положено.

Жаль, я только не знала куда.

А тут ещё он, до абсурда красивый. И ведь действительно зачем-то тащил за собой, упрашивал потерпеть немного, уверял, что всё будет в порядке.

Однако, когда парень обрабатывал мои раны наспех в своём доме, я даже сквозь туман отката отворачивала от него лицо.

Не хотела, чтобы он жалел меня. Ни он, ни кто бы то ни было ещё. Жалость – дрянь. Она давала ложную надежду, что ты кому-то важен, а потом… потом слишком больно было осознавать, что ошибалась.

– Что с ней? – басистый, встревоженный голос новой нотой звучал в пустой комнате, где до этого момента лишь тихо потрескивал камин да толклись сухие травы в пестике. Маг создавал наспех лекарство, но даже я не знала, чем исцелить то, что сломалось во мне с громким треском.

– Предел преодолела практически без осложнений, но… Выждать необходимое время после Становления не вышло. Почувствовала опасность и… – голос Данте оборвался, когда дверь распахнулась с резким стуком и в комнату влетело темнокожее бедствие.

– Адель! Что с ней, Данте?! – воскликнула Ева с широко распахнутыми глазами.

Маг тяжело вздохнул, но его взгляд тут же заметался между нами двумя, после чего он быстро взял ситуацию в свои руки, переходя на её язык:

– Ева, нужна твоя помощь. Мы уезжаем с Эдель этой ночью. У нас мало времени. Ты можешь сходить в монастырь и забрать её вещи?

– Уезжаете?.. Но как же… А… А можно с вами? – Ева вспыхнула, и её голос ощутимо задрожал от паники. – Не оставляйте меня здесь одну!

И, возможно, из-за прозвучавшей в её тоне обиды я решилась заговорить, даже несмотря на тошнотворный жар в венах. Медленно подняла на неё глаза – хрупкие, треснувшие сапфиры. Внутри них не было ничего, кроме выцветшей Тьмы.

– Ты же видела синий огонь на улице. И понимаешь, что это значит.

Мой глубокий вдох, и короткое признание:

– Я чёрная ведьма, Ева.

Эти слова упали в тишину, как камни в колодец. И губы подруги задрожали.

Я ждала, что она отшатнётся, спрячется за спину Данте или вовсе сбежит, проклиная свою доверчивость. Ждала, потому что привыкла. Потому что вся моя жизнь – это путь, на котором от меня уходил каждый, кто заглядывал глубже вершины айсберга.

Вот только высокая, смуглая девушка смотрела на меня кофейными глазами до боли прямо, а потом без тени сомнения подошла и села рядом.

– И что это должно изменить? Ты всё та же девушка, что спасла меня в тот день, когда все остальные хотели отвернуться.

Ева взяла мою руку – всё ещё покрытую алой кровью – и крепко сжала. Говорила она тихо, но с такой непоколебимой решимостью, что слова казались весомее любой клятвы:

– Ты моя подруга. И я с тобой до конца.

Её солнечная улыбка была контрастна той Тьме, что жила внутри меня.

Я собиралась сказать простую и уродливую правду: я не стоила того. Ведь все дороги со мной вели в тупик. Но я не смогла: меня скрутило от боли, резанувшей с очередной волной отката, пожирающего мои внутренности, как злостная гангрена.

И время снова не то чтобы было бесконечно, но так тягуче тянулось, мне назло. Позволяло смаковать каждый момент, каждый спазм и бесконечную агонию.

Данте пытался отпаивать меня горьким снадобьем, где большая часть – простая водка. Она сжигала горло, но не выжигала боль. Его же голос, нечто сравнимое с дождём, успокаивал, тушил мой внутренний пожар и заставлял верить.

Во что? Я сама толком не знала. Просто следила за ним и думала об одном: «Если он меня погубит, то так тому и быть».

После снадобья мне стало плевать даже на мою судьбу. Оттого было так поразительно осознавать, что другим – нет.

Так, когда Геральд уже седлал двух коней, я смотрела на круглую луну, что так стремительно кренилась за горизонт. А с иной стороны, словно соперничая с ней в красоте, собиралось всходить алое солнце. Небо же, словно не определившись, кого оно больше любит, рвало себя напополам, позволяя обоим светилам ненадолго украсить собой его шаткий свод.

Жаль, что ненадолго. Потому что на смену одному всегда был обязан прийти другой.

Вот и Кайл явился. Узнал всё-таки и прибежал: с пустыми руками, но меч на перевязи в крови, а сердце, горячее, словно печка, стучало в груди навылет. Отчаянный, смелый, он слишком поспешно оценил обстановку вокруг и тут же бросился на лошадей:

– Ты не заберёшь её! Адель, ты не должна…

И взгляд ядовито-зелёных глаз с ненавистью впивался в того, кого он считал виновником всех бед. Вот только не знал он, что кормил всё это время волка в овечьей шкуре.

Я чувствовала себя виноватой за это и оттого бросилась наперерез Данте, преграждая тому дорогу, без слов произнося одним взглядом: «Я сама».

– Хорошо, что пришёл. Мне нужно отдать тебе долг, прежде чем я уеду. Позволь самой решить, как именно.

Кайл втянул воздух, смотря на приближающуюся меня с непониманием и растерянностью. Потому мне так легко удалось приблизиться к нему вплотную и, привстав на носочки, поцеловать его в сухие губы, со вкусом пепла на языке.

И я не думала, что поцелуй со столь светлым и добрым парнем окажется на вкус таким горьким. Однако это был не тот день и не та ночь, когда у нас ещё оставался выбор. И Кайл, словно почувствовав, что это действительно прощание, сам с жадностью впился в мои губы. И тем самым всё больше давал мне прав.

Где мой поцелуй был лишь способом сказать ему «прости» за то, что я сделаю после. Я собиралась без боли, но вырезать из его души с мясом то, что было похоже на опухоль. То светлое и яркое, что зародилось в его душе при нашей встрече, но теперь, со временем, я была уверена, станет отравлять.

Я не хотела для него этой боли. Не хотела, чтобы он страдал. И оттого я выдрала все его чувства, как колючку, не успевшую загнить, – быстро, ловко, с той самой нежностью, что другие называли убийством.

А взамен оставила нечто иное.

Он был охотником? Значит, теперь он станет лучшим из них: скорость, слух, лёгкость, умение держать удар – всё, что нужно для того, чтобы один он точно не пропал в этом лесу. А ещё – силы, чтобы не оборачиваться мне вслед, когда уеду.

Но как бы я ни старалась, как бы ни плела заклятия и не прятала боль под улыбкой, пустота в нём не исчезала. Она зияла – чёрная и всепоглощающая, как кратер от метеорита. Я чувствовала: никакая магия, даже самая древняя, не способна зашить ту дыру, которую я сама в нём вырезала.

Вот почему я не отстранилась от его губ сразу. Было так страшно, словно я стояла на краю обрыва, босыми ступнями цепляясь за осыпающуюся кромку. Я медлила, зная: стоит мне отступить – и наши пути разойдутся навсегда. И потому втайне наслаждалась теплом его дыхания на щеке, едва позволяя себе вдох.

И только когда внутри на краткий миг утихла колеблющаяся тень, я сделала необходимый шаг назад, но побоялась тут же взглянуть в его в глаза. Ведь там больше не было ни боли, ни злости. Не было даже надежды, лишь тишина – та, что бывает в доме, где давно никто не живёт. Пустота, в которой гулко стучал ветер по разбитым стёклам.

– Зачем ты так… – хрипло выдохнул он, и его голос звучал так, будто резал меня без ножа, но до самой кости.

Однако слёз в моих глазах всё равно не было. Я знала, что поступала правильно. Или же хотела так думать.

– Я же говорила… чудовища ближе, чем ты думаешь.

Кайл не ответил. Только закачал головой потеряно, скидывая всю мою магию с плеч, как налипший пепел.

И я невольно нахмурилась, не понимая, где допустила ошибку. Ведь, несмотря на все мои старания, та дыра в его груди вдруг начала затягиваться пугающе быстро. Мои дары остались с ним, но жутко больные чувства проросли в нём вновь, как сорняк.

Так все мои усилия разбились с хрустом о его тихое:

– Пожалуйста… не уходи…

Он едва слышно выдохнул, но в этих трёх словах было больше боли, чем в крике. И столько глухой мольбы, что всем монахиням должно было стать стыдно. Они никогда бы не смогли так искренне просить. А в малахитовых глазах – в тех, что были когда-то глазами первого, кто принял меня на этой земле, – вновь вспыхнули те самые огни неубиваемой надежды.

И я с ужасом поняла: эта отрава внутри оказалась куда сильнее, чем я даже могла представить. Оттого я так явно и терялась от его слов, бессильно отступая назад, как проигравшая всё, что могла.

Тогда на помощь пришёл тот, кто всё это время стоял за спиной – молчаливый свидетель моего провала.

– Чужие чувства не так просто перекроить, Эдель. Однако память – куда проще… Уйди с дороги, Кайл, если не хочешь, чтобы я сам за тебя взялся.

И голос Данте, вьюжный, жёсткий, звучал до ужаса полным решимости сделать то, о чём он говорил. Потому Кайл, даже не колеблясь, стиснул кулак на эфесе меча и шагнул вперёд.

И если раньше я сомневалась в том, что любовь действительно убивает здравый смысл, то теперь нет. Потому что охотник без тени сомнений шагнул вперёд.

– Я не боюсь тебя, Данте.

Только после этой фразы ему можно было поставить смертельный диагноз: «Без ума влюблён». Буквально.

У меня же не осталось ни желания, ни сил спорить с безумцем. Не было времени на разговоры и сожаления. Одного взгляда было достаточно, чтобы Кайл, не сделав и трёх шагов, начал плавно оседать на землю под давлением моей усыпляющей магии. Так он потерял сознание там, где ещё секунду назад был готов пролить кровь за меня.

Однако я не могла этого позволить.

– Не вышло по-хорошему – пришлось по-плохому.

Мой голос прозвучал как финальный удар по крышке гроба. Я смотрела на друга, лежащего в пыли, и чувствовала, как чья-то чужая тяжёлая ладонь без слов опустилась на плечо. Такая простая поддержка, но к которой я вовек не смогла бы привыкнуть.

– Идём. У нас действительно мало времени.