Айрат Хайруллин
Хранитель времени

Воспоминания о моём деде Хабибулле

«История – не учительница, а надзирательница. Она ничему не учит, но сурово наказывает за незнание уроков». – Василий Ключевский

I. Рождение в эпоху перемен

Россия конца XIX века дышала предчувствием великих перемен. 1895 год – время удивительное и противоречивое: с одной стороны, научно-техническая революция шагает семимильными шагами (Попов демонстрирует свой «грозоотметчик», предтечу радио; немецкий физик Рентген открывает лучи, способные просвечивать материю); с другой – Российская империя продолжает балансировать между прошлым и будущим, между патриархальностью и модернизацией. Именно в этот год финансовая реформа Витте вводит золотой стандарт для рубля. И именно в этот год, в маленькой татарской деревне Карамалы недалеко от Уфы, на свет появляется мой дед – Хабибулла Хайрулла улы. В этом совпадении есть что-то особенное: дед родился в тот же год, когда открыли рентгеновские лучи. Мне кажется, что-то есть символичное в этом совпадении: рождение деда и открытие рентгеновских лучей. Как будто сама эпоха обрела новый способ видения – способность заглядывать внутрь вещей, видеть скрытое, обнаруживать тайные механизмы. Именно такой рентгеновской прозорливостью обладал мой дед – способностью видеть сущность вещей под шелухой официальной пропаганды, под бравурными маршами, под пустыми речами партийных функционеров.

Что знал он тогда о времени, в котором ему предстояло жить? О войнах мировых и гражданских, о голоде и стройках, о революциях, сотрясающих основы бытия? Ничего. Он просто был новым человеком в мире, который сам еще не знал, каким ему быть. Его детство прошло в мире, где ещё не было электричества, телефонов, автомобилей. В мире, где время текло медленно, размеренно, в такт временам года, молитвам в мечети и сельскохозяйственным работам. Деревянные дома, застывшие в ожидании, словно корабли в штиле. Тишина вечеров, нарушаемая лишь далёким лаем собак. Звёзды – настоящие, крупные, мерцающие над степью. И запах – запах дыма из печей, навоза, прелых листьев, горячего хлеба, кумыса… запах уходящего XIX века.

Известно ли вам, что значит быть татарином в Российской империи? Это значит носить в себе двойственность, жить на границе миров. С одной стороны – русскоязычная имперская культура с её Пушкиным и Толстым, с другой – молитвы на арабском, читаемые в медресе, тюркские сказания, древняя память о Булгарии. Это значит быть свидетелем великой битвы между Востоком и Западом. И сам мой дед был воплощением этой двойственности: знаток Корана и солдат царской армии, правоверный мусульманин и гражданин советской республики.

Татарская деревня Карамалы – место чуть заметное на карте Российской империи. Казалось бы, провинция, глубинка, периферия истории. Но это только на первый взгляд. Как же часто в XX веке именно через такие неприметные точки проходил нерв эпохи, именно здесь, в тишине непроезжих дорог, отголоски великих исторических событий обретали свои человеческие, осязаемые черты.

Молодость деда пришлась на время, когда империя трещала по швам. Он учился в медресе, постигал Коран, наблюдал за тем, как неспешная вековая жизнь уездной России вдруг убыстряется, уплотняется, становится тревожной и непредсказуемой. Первая мировая война застала его, когда ему было около двадцати. Он был призван, как и миллионы других молодых людей, в действующую армию империи, которой оставалось совсем недолго.

Я часто пытаюсь представить его на той войне. Вот он – молодой татарин в серой шинели, с трёхлинейкой в руках, в траншеях Восточного фронта. Что он чувствовал, глядя на немецкие позиции? О чём думал во время артобстрелов, когда земля вздрагивала от разрывов, и солдаты вжимались в грязь, пытаясь слиться с ней? Молился ли он Аллаху перед атаками? Помнил ли тексты Корана в моменты смертельной опасности?

Ни одного рассказа его об этой войне до меня не дошло. Как будто эта часть жизни была для него настолько тяжёлой, что он похоронил её в самых глубоких тайниках памяти. Или, возможно, рассказывал, но уже моему отцу, а тот считал эти истории слишком страшными для детских ушей.

Война – особый опыт. Она рассекает жизнь на «до» и «после». Но для моего деда эта граница оказалась еще более резкой, чем для многих его современников. Потому что его «после» началось в 1917 году – в год двух революций, в год, когда сама история, казалось, сорвалась с петель и понеслась вперед с невиданной скоростью.

В 1917 году, когда разложение армии достигло своего пика, когда солдаты массово дезертировали, гонимые вестями о революции и переделе земли, мой дед тоже отправился домой. Он шёл пешком с фронта в родную деревню, сжимая в руках трёхлинейку. Боялся ехать по железной дороге из-за патрулей, которые проверяли поезда в поисках дезертиров. Сколько километров он прошагал по дорогам империи, разваливающейся на части? Сотни? Тысячи? По весенней распутице, по летней пыли, через леса и поля, через сёла и города, охваченные революционной лихорадкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.