Александра Асташева
В гостях у людей

Благодарю за вдохновение и недосягаемость твою.

В гостях у людей

Наше положение на Земле поистине удивительно.

Каждый появляется на ней на короткий миг, без понятной цели, хотя некоторым

удаётся цель придумать. Но с точки зрения обыденной жизни очевидно одно: мы живём

для других людей – и более всего для тех, от чьих улыбок и благополучия зависит наше

собственное счастье.

*А. Эйнштейн

Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека.

* В.В. Маяковский

Эпизод I

Вся история этого мира способна уместиться на одной странице карманного

путеводителя, проще говоря, её можно уместить в несколько строк:

«Они жили долго и счастливо, пока не приспичило повеселиться от души».

Сегодня наступил ещё один день. Наступил, раздавил и заставил выжить. Выжитый весь, до конца, до самого дна, до последней капли.

Тебе когда-нибудь хотелось забыть всю свою жизнь? Забыть как зловещий ночной кошмар, как гнетущий эпизод из постыдного и туманного прошлого? Забыть, стереть из памяти людей их имена, голоса, номера телефонов… «Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение», вспомнились мне слова Джима Моррисона.

Видит Бог, я пытался и, по-видимому, перестарался, ибо теперь моя незавидная участь такова: я обнаружил себя у пристанища зловонной помойки и если следовать логическим объяснениям, то я только что умер точнее десять минут назад, как подсказывали мои наручные часы. Пульс покойника их явно озадачил – время остановилось, цифры замерли на полуночи и электронный циферблат погас. Очередная дешёвка подумал я, усаживаясь на корточки возле своего бездушного тела, которое для пущей убедительности оставалось обвести мелом как в детективных фильмах.

Осмотревшись, я увидел очертания мусорных баков. И надо же было так вляпаться! Мне думалось, что это смердит моя внезапная смерть, но, увы и ах! Так тошнотворно воняла непригодная и затхлая масса жизнедеятельности, которая гнилыми ошмётками вываливалась наружу. Переполненные баки вероятнее не привлекали даже падальных мух, которые дохли, не долетая до источника этих зловоний. Неудивительно, что я преставился у беспризорного края вселенной возле забытой всеми помойки. Однако не буду лукавить, виной тому моя непревзойденная способность находить себе во вред, причём с завидным постоянством, лихие приключения. Да уж, не думал я, что вот так мне суждено обрести смерть для ещё одной жизни, чтобы начать другую.

– Эй! – Прокричал я, и мне ответила тишина и мой желудок, который ворчливо заурчал, требуя обильного ночного перекуса. К чёрту всё! Я не собираюсь пускаться во все тяжкие и ублажать грех чревоугодия!

Позади меня была стена – кирпичная холодная. Я припал к ней спиной как припадают челом к ногам спасителя. Кругом царила и давила на глаза непроглядная тьма. Держу пари, этой ночью кто-то сжульничал, обокрав жителей неба, прибрав к рукам все звёзды и Луну. К слову, наступил мой персональный судный день: ни уличных фонарей, ни света в конце тоннеля.

Тяжело вздохнув, я сполз по стене и, усевшись на земле, закрыл глаза. Голова моя свесилась, и я почувствовал, как накопившаяся за годы усталость постепенно оседает на моих угловатых плечах, скапливается, давит. Раздавливает. Вдалбливает в меня понимание, что я ослаб и выдохся за эту обреченную на скитания жизнь, которая не стоит и ржавой кофейной банки.

Не в силах пошевелиться, испытывая странное состояние больше похожее на сонный паралич, я с ужасом обнаружил в своих обессиленных руках изрядно потрёпанную книгу. Вот она – эта потусторонняя данность бытия, которая порождает внезапное ясное понимание невесть откуда взявшейся ноши. Я знал, что в этой книге записана вся моя жизнь со всеми её отсылками и сносками во всех подробностях. И будь прокляты эти знания, ибо возникают такие книги самым обычным и привычным для них способом – из первозданной пустоты! Они сами по себе, как свидетельство о смерти. Рядом с той же силой невыразимо разила прежняя жизнь, но только с истёкшим сроком годности. Подул ветер,… скоро рассвет. Мне некуда идти.

Я есть одиночество в темноте перед закрытой дверью.

Можно подумать, что тьма испугалась моего смертельного одиночества и стала отступать. Помойные баки прорисовывались всё чётче, будто их дорисовывал невидимый художник, как вдруг я увидел их грязно-зелёный цвет. Впрочем, грязным цветом здесь было вымазано всё, включая воздух и меня самого, даже эта стена и сетка для забора, отделяющая этот черный вход бара от мало знакомой мне улицы, имела замшелый и искорёженный вид. Именно эту сетку и осветили первые проблески рассвета, а крошки света просочившись сквозь неё, золотистыми пылинками упали на моё бледное тело. Послышались шаги, я вздрогнул и резко поднялся с земли.

Никого не было видно только странное ощущение неотъемлемого присутствия чего-то потустороннего, словно это что-то смотрит на тебя своим всевидящим и вездесущим оком и от этого не то чтобы жутко становится, а как-то даже неловко, ибо вдруг мне приспичит справить нужду и что тогда? Это любопытное око смущённо отвернётся? Дескать, извини, ты имеешь право уединиться, но вот несчастие, я уже знаю и вижу всё наперёд. И даже могу сказать, чем и когда подотрёшь свою задницу, так что смирись.

– Разочарован?

Убаюкивающий бархатный голос прозвучал в моей голове, словно всегда в ней жил и вот соизволил вступить в переговоры.

– Скорее ты ждал, – раздалось вновь.

Я обернулся и увидел невысокого толстенького человека в холщевой бледно-розовой рубашке, которая была заправлена в широкие бежевые брюки. Человек лукаво улыбнулся, явно испытывая удовольствие застав меня врасплох.

– Ну, что смотришь, разинув рот?

Надо признать, что я обомлел, не от внешнего вида, конечно, а от его шикарных волос. Соломенного цвета густая шевелюра была усыпана мелкими завитушками, непослушно спадающими на широкий аристократический лоб, который подпирали густые тёмные брови.

– На что уставился? – Заважничал незнакомец. – Ожидал ангелов в белых саванах увидеть или чертей со сковородами наперевес, что гоняют здешних местных?

– А ты местный? – Выпалил я.

Он ухмыльнулся и захлопал длинными ресницами, что обрамляли зелёные как малахит глаза.

– Ну не то чтобы местный, – протяжно ответил он, – я здешний. Короче, иди за мной.

Я растерялся и уставился на своё тело.

– Оставь, – брезгливо нахмурившись, сказал он. – Теперь толку от него никакого. Ну и жалкий у тебя вид! Где же тебя так потрепало, скажи мне на милость?

Он изучающим взглядом окинул меня с ног до головы. Смутившись, я посмотрел на мусорные баки.

– Ты же знаешь, что ни одна живая душа не вспомнит о твоём существовании, хотя, быть может, мать? – Незнакомец смотрел на меня как судья на подсудимого. – Или, быть может, жена? – Не унимался он. – У тебя есть дети?

– Заткнись! – Проорал я. Незнакомец смеялся точнее его малахитовые глаза.

– Примерно через несколько минут – продолжил он, – этот никчёмный труп найдёт бомж, вернее спотыкнётся об него. Пошарит по твоим карманам, найдёт лишь прошлогодние дыры и выругается. Этого будет вполне достаточно, чтобы хозяин непристойного заведения, в котором ты имел возможность надраться до сердечного приступа, вышел на задний двор и, выругавшись покрепче предыдущего оратора, вызвал по твою честь труповозку. В общем, дело простое. И на этом всё.

– Ну и скотина же ты! – Не вытерпел я и кинулся с кулаками на безжалостного проходимца, который, несомненно, преуспев в своём ремесле, взял и исчез, что меня поразило, и я остановился, будто молнией ударенный и ей же приведённый в чувства.

Именно в эту импульсивную минуту я осознал, что всю свою жизнь походил на обезьяну с гранатой, которая всюду таскала её в нагрудном кармане, не зная, когда та рванёт. Я шёл на поводу эмоций, и большинство своих действий совершал неразумно. Бездумно. Позже конечно осознавал всю тщетность своего простодушного сердца, но так и не научился вовремя совещаться с башкой. Проще говоря, общаться со мной всё равно, что запекать картошку на пороховой бочке.

Посудите сами: книга валялась раскрытой, мной же потоптанной и листы её небрежно перелистывал ветер. В их монотонном шелесте слышался зловещий шёпот, будто кто-то шепелявый зачитывал над моей бедовой головой свои несокрушимые проклятья. Стараясь не прислушиваться, я машинально подобрал книгу и тут же захлопнул её, успев заметить исписанные мелким подчерком с отпечатком моей обуви помятые страницы. Шёпот прекратился.

Надо признаться, что я до сих пор не задумывался о жизни после смерти, ведь я не жил, а существовал, как списанная торба. В моём понимании смерть случилась со мной гораздо раньше ещё при жизни, словно я забыл вот так умереть – упасть и никуда не идти. Но теперь я действительно умер, и эта данность меня никак не волновала, напротив, я даже испытывал нечто похожее на умиротворение, ибо теперь не страшился той жизни, которой знал.

– Я даже не смог умереть как все нормальные люди, – вдруг сорвалось с моих уст. Послышались тяжёлые шаги. Кто-то приближался всё ближе и ближе, медленно шаркая одеревеневшими ногами. Этот человек явно измучился влачить обременённое жизнью тело, которое вынужденно оповещать своё присутсвие жуткими звуками. Из-за угла показалась отвратительная мужская фигура омерзительной наружности – его длинное тело было настолько сгорбленным, что он без труда мог поцеловать собственные ноги! Увидев перед собой препятствие в виде обездвиженной тушки, эта мразь облизнулась и зашамкала языком. В его тусклых зрачках блеснула агония наживы, и он как пожиратель падали кинулся к моему телу. Я закричал, но мой крик не подействовал. И тогда я ударил его в грудь – эффекта не последовало. Он рылся в моих карманах, он глумился, рычал и злобными рывками снимал с меня одежду как забирают и вырывают товар в чёрную пятницу!

– Это не твой размер, скотина! – Я орал как резанный, угрожая натравить на его гнилую душу всех церберов подземного царства, но мои лихорадочные действия оказались тщетными. Я чувствовал себя униженным и оскорблённым. Уж лучше бы мой гроб обоссали на похоронах чем видеть это…

Молча, сглатывая, жгучую ярость я стоял и смотрел, как эта мразь тщательно до каждой ниточки обшаривает свою добычу. Смотрел, как идёт мимо меня жизнь и в этой жизни осталось моё тело – поруганное, нагое, мёртвое. Я чувствовал, как бегут облака, а утреннее солнце ласкает зелёные кроны могучих деревьев. Мир продолжал существовать без меня, и я услышал, как кто-то залязгал слабоумным смехом, выглядывая из-за невидимых занавесок вечности.

Не замечая меня, вызывающей походкой прошёл ещё один человек – высокий и лысый. Я узнал его по полинезийской татуировке на толстой шее. Короче говоря, любуйтесь, собственной персоной хозяин бара! Он с наслаждением принялся пинать бомжа и тот, скорчившись от боли и харкая кровью, не хуже футбольного мяча послушно отскакивал от его грязного башмака.

Стоя в стороне наблюдая за всем этим Божьим промыслом, я окончательно понял, что меня больше нет, но эти люди есть, причём сами по себе. Я мог откровенно смотреть в их глаза, корчить рожи и даже вертеть средним пальцем перед самым их носом! Я мог делать всё что угодно и при этом оставаться безнаказанным!!

– Ты стал приведением.

Я обернулся на голос. Позади меня стоял всё тот же с соломенным цветом волос незнакомец.

– Ты неупокоенная душа.

Я захохотал – истерически, долго, а после заплакал и, упав на колени, закрыл руками лицо.

– Знаешь, – подходя ко мне, продолжил он, – быть призраком, пожалуй, не самое худшее из всех зол. Я вот, к примеру, не жалуюсь. Привык надо тебе сказать. Зарплату здесь конечно не платят, но и на работу ходить не надо.

Я поднялся, стараясь не шмыгать носом, и ошарашено уставился на него:

– Где это здесь?

– В городе заблудших душ. В здешних местах лучше не задерживаться, и коль уж довелось вкусить местных яств, то всё, считай, застрял. Кстати, – незнакомец гордо выпрямил спину, – Мала́хий.

– Черт тебя дери! – Заорал я. – Из-за тебя я упустил этого гада! – И чуть ли не закипая от злости, стал метаться в поисках бомжа, который успел исчезнуть вместе с солнечным светом. Небо затянули свинцовые тучи, подул северный ветер. Тем временем хозяин бара крепкими словцами распекал кого-то по телефону и лениво поглаживал свою лысую голову. Я почувствовал, что в последний раз вижу своё мёртвое тело.

– Эй, Мэ́дарт.

Я вздрогнул, услышав своё имя. Недолго мой разум бродил по закоулкам извилин пытаясь понять, откуда этому проходимцу известно моё полное имя. Обычно я представляюсь чужими и, ко всему прочему, меня чаще зовут нарицательно, к примеру «мудак» или «эй, ты, иди сюда!». Остановившись на этой мысли, я воочию увидел приближение увесистого кулака, который соприкоснувшись с моим лбом, сшиб меня с ног. От такого внезапного удара мне ничего не оставалось, как с болью принять поражение и потерять сознание.

Придя в себя, я понял, что нахожусь непонятно где, проще сказать, у чёрта на рогах. Первым, что увидел – это небо выцветшего синего цвета. Деревянная скамейка, на которой я отлежал себе все бока, была посередине широкой площади вымощенной булыжником. Не знаю, сколько пробыл без сознания, но спина моя ныла невыносимо, словно каждый позвонок пропустили через гладильный пресс. Осмотревшись по сторонам, я приметил ларьки с разноцветными крышами. Стоит отметить, меня поразил изощрённый вкус местных архитекторов, ибо цветовая палитра была настолько изыскана, что от их вычурности зарябило в глазах. Столь необычайный и дерзкий стиль вполне объяснял и внешний вид людей, которые сновали возле ларьков и галдели на каких-то странных и чуждых мне языках.

Одежда горожан вызывала куда больше вопросов, чем геолокация моей пятой точки. Судя по всему, я угадил в самый разгар костюмированной вечеринки. И мне придется сдохнуть от зависти, потому что с моим никудышным видом следовало бы сгореть от стыда, а ещё, на всякий случай и провалиться сквозь землю, дабы не казаться белой вороной среди местных рыцарей в кожаных доспехах. Рыцарей, конечно, было не много, как впрочем, и красивых дам в пышных нарядах, а вот в стиле франтих и фанфаронов было предостаточно.

Попытавшись причесаться всей пятерней, я понял, что сливкой общества мне не быть и от греха подальше надо сматывать удочки. Недолго думая, я направился в сторону одинокого ларька с тёмно-красной крышей из старой и нуждающейся в починке черепицы. Вывесок и всяких там опознавательных знаков как бы я не старался, нигде не нашёл, кроме притягательного запаха печёных каштанов. К моему удивлению возле ларька, собственно как и самого торговца – никого и ничего такого съестного не обнаружилось, кроме толстого кота с серо-голубым окрасом, который сидел прямо на прилавке вместо товара.

– Чем торгуешь, жирная морда?

Кот понял, что обращаются к нему, и как полагается благостепенному представителю кошачьего рода лениво потянулся, зевнул, а затем подмигнул мне янтарным светом, словно вместо глаз у него два прожектора. Догадавшись, что за душой у меня ни гроша, он нарочно принялся вылизываться. Я с досады аж крякнул. Его непочтительность задела моё уязвленное самолюбие и потому без зазрения совести я прибегнул к враждебным выпадам – руки в боки, выпячивание глаз и даже мой первосортный бубнёшь, не произвели на кота должного впечатления. Что ж, делать нечего, пришлось героически признать поражение и распрощаться.

Гордо восвояси уйти не получилось. Я даже не успел, как следует обидеться и щёки надуть. Вдруг нежданно-негаданно объявился хозяин ларька. Появился он, как мне думается прямо из заморского Тридевятого царства и, по-видимому, в тамошних краях уважающим себя сагибам заведено носить бороды, заплетённые в косы. Делец выглядел как сказочный персонаж, и я бы принял его за Хоттабыча, если бы не эффектная композиция ниже подбородка, которая гармонично смотрелась с длинными медными волосами, случайно и небрежно собранными в самурайский пучок. О возрасте этого господина лучше умолчать, ибо тот, кто перестал стареть не иначе как вступил в сделку со временем и теперь самозабвенно несёт бремя мёртвой красоты. Ко всему прочему, если бы он носил тёмные очки, то мог бы сойти за безнадёжного красавца или солидного представителя знатного рода. Ему бы ничего не стоило вскружить голову по весне какой-нибудь славной девчонке! К счастью, ни высокий рост, ни осанистость не могли сгладить воздействие его бездушных глаз – светлые почти прозрачные с глянцевым блеском, всё равно, что смотреть в зеркало только вот вместо отражения в них пустота. К тому же его серебряный плащ явно указывал на дьявольское происхождение или служил признаком самой жуткой невостребованной профессии, от которой кровь стынет в жилах либо сходишь с ума.

Он смотрел на меня, точнее на книгу жизни в моих руках. Я сообразил, что его бездушные глаза прикидывают цену.

– Не продаётся, – заважничал я.

– Её и даром не возьмут, – вмешался кот.

Я опешил и как дурак уставился на кота, а тот с умным видом принялся вылизывать подушечки своих изнеженных лап.

– Когда прибыл? – Обратился ко мне делец.

– Быть может, позавчера или несколько часов назад, – потерявшись во времени, ответил я.

– Да помер он прошлой ночью, – вставил свои пять копеек кот.

– Неужели ты и вправду говорящий или кто-то из нас сошёл с ума? – Не веря своим ушам, сознался я.

Кот явно почувствовал себя оскорбленным. Он взглянул на меня так, словно услуга по выцара́пыванию глаз обеспечена мне здесь и прямо сейчас. Я невольно отшатнулся.

– А мы раньше встречались? – С оторопью спросил я.

– О, кажется, к нему возвращается память! – Проорал кот. – Все мы умираем и не один раз. Так уж и быть, – он поманил к себе лапой, пришлось подойти на шаг ближе и наклониться. – Книгу не продавай, – прошипел он в самое ухо, – иначе продашь свою душу!

– Подумай хорошо, – почти шёпотом подхватил делец, – продашь мне душу, и станешь ветром.

Я побледнел и опять отшатнулся.

– Не слушай его! – Перебил кот. – Без книги тебе не вернуться!

– Куда не вернуться? – Испуганно спросил я, но делец заговорил о своём:

– Станешь ветром беспризорным и вольным. Будешь с белыми хлопьями падать и таять на тёплых ладонях. Будешь говорить на мёртвых языках и, пританцовывая, уводить вдаль, нашептывая недосказанные слова…

– Стоп! Хватит! – Не выдержал я. – Это какое-то безумие!

– Безумие, безумие, безумие,… – запричитал кот.

Я взялся за голову.

– Вы всегда вдвоём? – Массируя виски, спросил я.

Они кивнули, не сводя с меня глаз.

– Если будете работать сообща, то разрушите свой бизнес.

Делец захохотал, как грохочет гром среди ясного неба.

– Должен же тебе хоть кто-то сказать правду! Сделка считается недействительной, если состоялась обманным путём даже в том случае, когда одна из сторон уверена в обратном.

– Зачем тебе книга? – Я развёл руками, – что ты с ней собираешься делать?

– Обращу в ветер, – зловеще произнёс он. – Я – Мастер ветро ́в. – Его лицо исказила улыбка. – Подумай. Подумай хорошо…

– Я не хочу быть ветром! – Перебил я его. – Бред какой-то.

– Разве? – Делец приподнял бровь. – Как бы там ни было тебе нужен билет. Ах да, чуть не забыл, – он закатил прозрачные глаза. – Можешь отдать любое воспоминание.

– Что?! – Вспылил я.

– Найди проводника, иначе заблудишься. – Встрял кот, точно подливая масла в огонь.

– Милый человек, неужто собрался ты вечно слоняться и пьянствовать? – Не отступал делец. – Таверны здесь так себе, да и выпивка хуже помоев. – Он окинул меня удивлённым взглядом: – Позволь полюбопытствовать, тебе нравится спать на деревянных скамейках?

– О, да! – Разгорячился я. – Отдельная благодарность здешней выскочке с малахитовыми глазами. Ваш подельник?

Делец усмехнулся.

– Нас только двое! – Вмешался кот и, плюхнувшись на прилавок, растекся, как клякса. – Можешь не стараться, подойдёт любое воспоминание. Равноценный обмен невозможен. Билет в одни руки и только в одну сторону. Без привилегий, скидок и VIP -классов, но продашь воспоминание – отдашь его навсегда. Безвозвратно!

Первосортный торгаш подумал я. Своё не упустит.

– Воспоминание, – требовательно повторил делец, впиваясь в меня глазами.

Я понял, что сбит с толку, что нахожусь в замешательстве. Тревожные мысли полезли одна за другой. Придётся поломать голову, чтобы выпутаться из сомнительной авантюры. Смерть со мной уже повенчана, бояться нечего, но как бы не так. Потеря воспоминаний меня весьма озадачила. Это всё равно, что продать семейную фотокарточку в золоченой раме или выбелить исписанный лист бумаги, на котором старательно всю ночь выводилась история болезни целых поколений.

Задумавшись, я невольно закрыл глаза: один, два, три и секунды стали нарастать как сталагмит. Никакой ведь души не хватит на все эти воспоминания! Никакой усталой от жизни души! Что могу поведать я через себя, если любовь была за вычетом в минус и жизнь пронеслась как у куклы Вуду в руках неисповедимой судьбы? Я каждый день в себе либо в других любовь хоронил – это же сколько вырыто кладбищ, надгробий и капищ?

Запахло хлороформом – мой внутренний ребенок ещё не умер. Я на поле боя с неравным врагом – с самим собой в разрушенном храме души. Убрано там или загажено почти никого не интересует, кроме тебя самого, но что греха скрывать, мы и сами там редкие жители. Иной раз придёшь в себя, а там пустота либо кто-то подсуетился и решил всё за тебя. И ты уже не жилец, а нелепый посредник чужих идей и мнений. Впопыхах свою – чужую жизнь живёшь, вмятые рёбра щупаешь, но почему-то всё надеешься и ждёшь, зализывая незаживающие раны. В нагрудном кармане обломки амурских стрел, за пазухой чёрные головешки. Это всё не любовь и её последствия. Клянёшься в сотый раз, рыдая, что не поддашься очередному Амуру, но не успеваешь моргнуть и глазом как вновь бежишь раздавать вторые шансы. Ходишь, дышишь, резонируешь, изнашиваешь башмаки. И если вновь полюбишь, то забудешь, что сердце всего лишь мышца и нигде уже не болит, не ноет, не скулит. Отпустило! Выплакалась боль из груди. Выплеснулась до следующего раза. До следующих переменных пассий и обстоятельств…

Огонь жадно поедал дрова, по комнате раздавалось его противное чавканье. Она сидела на полу, завернувшись в шаль, и напоминала отчаявшуюся муху, запутавшуюся в липкой паутине.

– Мэ ́дарт, я так больше не могу! Я ждала. Я так долго ждала, когда ты придёшь. Ты пришёл! Но ничего не изменилось.

Я сидел в кресле и молчал. Тишина запретила мне нарушать этот безмолвный мёртвый покой, и я покорился ей, уступил, казалось, что даже не дышал, боясь ослушаться.

– Мэ́дарт… – её голос дрожал. – Я пыталась, ты же знаешь. Знаешь! – Не сдержалась она. – Ты не веришь? Ты мне не веришь?

Я соблюдал уговор с тишиной. Ни слова, ни шороха, ни движения. Лишь огонь с треском продолжал уминать обугленные поленья.

– Я сейчас уйду, – прошептала она. – Мэ ́дарт, я встану, и уйду. Уйду. Навсегда!

Я молчал.

– Мэ́дарт! – Её голос тонким лезвием прошёлся по моему остывшему сердцу. Закровоточило, но не больно.

Она резко вскочила с ледяного пола. Сбросила свой кокон.

– Уйду, сейчас, сейчас, уйду… – как заведённая, твердила она, механически кидая тряпки в раскрытую пасть чемодана. – Уйду, Мэ́дарт, ты знаешь, пыталась.… Уйду, Мэ́дарт, за что?!

Она стояла в дверях. Я также неподвижно сидел в кресле. Тишина запретила мне. Запретила изменять мне с ней.

Она медленно переступила порог. Остановилась перед раскрытой дверью и стала ждать. Паршивый предатель сквозняк трусцой пробежался через балкон, не рассуждая ни секунды, грубо захлопнул дверь прямо перед её носом.

Я вздрогнул: ушла, ушла безвозвратно. А она продолжала ждать. Ждать по ту сторону двери. Ждать отчаянно и безнадёжно.

– Беру! – Довольно провозгласил делец, жадно потирая руки.

Кот довольно облизнулся, потянулся и протянул мне свою пухлую шерстяную лапу, в которой я увидел полароидную цветную фотографию:

– Держи, дело сделано. Твой билет, – пробурчал он.

Дрожащей рукой я взял фотографию. Тем временем кот, выгнув изящно спину, принялся точить коготки об прилавок. Делец точно с мишени не сводил с меня глаз, а я как умалишенный дрожа ресницами, смотрел на несчастный силуэт своей жены и силился понять причину её одиночества в темноте перед закрытой дверью.

– Кстати, – заговорил мастер ветров, – проводника найдёшь в местных тавернах, но особо на него не рассчитывай, – он коварно улыбнулся. – Падшие ангелы не всегда помнят дорогу домой, а впрочем, у каждого она своя.

– Неужели кто-то и впрямь решил воспользоваться нашими услугами?

Обернувшись на голос, я увидел Мала́хия. Он, как ни в чем не бывало, помахал мне рукой.

– С какой это радости?! – Опомнился я, намериваясь испепелить его взглядом, но Малахий не обращая на меня внимания, самодовольно подошёл к прилавку.

– Баклажан, какие новости? – Обратился он, по-видимому, к коту.

– Как обычно, – ответил тот. – Люди умирают и снова рождаются. Как думаешь, – он повернулся к дельцу: – Когда им надоест это делать?

Мастер ветров деловито погладил свою ухоженную бороду:

– А разве они помнят свои прошлые жизни?

– Да они себя не помнят, – заключил кот, окинув меня недовольным взглядом. – Осмелюсь заметить, что этот болван самый настоящий преступник!

– Преступник? – Все так и ахнули, уставившись на кота, будто тот заговорил об истине, без которой сдохнуть можно. От такого внезапного обвинения у меня дух перехватило. Стоял как ишак на водопое, хлопая глазами и покорно слушая обиняки.

– Довела меня до греха лень обычная, – лоснясь от важности начал растолковывать кот. – Жил не тужил, с боку на бок переваливался. Солнечные ванны принимать любил, дружбу с мышами водил. В общем, толстел как на дрожжах. Хозяин меня холил и лелеял. А потом взял я и помер.

– Как помер?! – Завопили все хором. Баклажан выждал минуту, затем пристально посмотрел в мою сторону и все разом, повернув головы, вытаращились на меня.

– Я всего лишь хотел перейти дорогу, – смотря мне прямо в глаза, продолжил кот. – Перейти, как это делают самые обычные прямоходящие люди. Я остановился на краю тротуара и терпеливо посмотрел налево, затем направо – убедившись, что нет машины, уверенно скользнул вперёд.

Его голос дрогнул:

– Из-за угла, как подобает серийному убийце, внезапно выскочила машина. Эта механическая громадина породила мертвенное оцепенение. Передо мной пролетела череда незаконченных дел. Душу мою волновала судьба соседской кошечки с четырьмя похожими на меня шерстяными комочками. И вдруг в эту же секунду сердце моё прожгло. Я явственно осознал, что дальше будет, но без меня и нельзя изменить случившуюся смерть. Недолю́бленными оставляю.

Под воздействием янтарных глаз Баклажана, я вдруг вспомнил тот гадский вечер…

– Дальнейший поворот событий оглушил рёв мотора, – осуждающим тоном продолжил кот. – Место преступления оказалось неочевидным. В зеркале заднего вида ты увидел раздавленное животное и больше ничего.

Не от тяжести совершенного деяния лицо моё сморщилось как ссохшийся урюк. Не от стыда, не от приступа внезапно проснувшейся совести склонил я голову и ссутулился как старый горбун. Нет, не от боли, что увидел я в янтарных глазах кота, скрутило до тошноты мою душу, а от вопроса, что прорезал воздух и, вонзившись в кожу, пустил горячую кровь.

– Скажи мне, Мэ ́дарт – обведя всех взглядом, обратился ко мне Баклажан, – насколько может быть человечным человек, который мог затормозить, который мог хотя бы остановиться?! А что если бы под колёса попало по образу и подобию похожее на преступника существо?!

Делец усмехнулся и достал из-под прилавка тарелку с печёными каштанами. Все разом преобразились и, не церемонясь, накинулись на пышущие жаром лакомства.

– Вам лишь бы пожрать! – Баклажан облизнул лапу и потянулся за каштаном. – Что ты скажешь в своё оправдание? – Смакуя лакомый кусочек, пытался достучаться до меня кот. – Что ты скажешь в оправдание всех своих сладостных утех и измен? – Он обжигающим янтарём смотрел на меня, он произносил слова так, будто выжигал ими воздух.

Я начал задыхаться. Я задышал часто и стал давиться собственными вдохами.

– Ты даже не объяснился! Ты не осмелился посмотреть ей в глаза! – Жёстко бросив в меня словами, добавил делец.

Я вздрогнул.

– Ты забыл причину её одиночества в темноте перед закрытой дверью! – Договорив, он расхохотался как умалишённый.

Молча, я посмотрел на полароидную цветную фотографию, потом на книгу в своих руках и вспомнил улицу Сквозняков. В памяти мелькнуло неясное видение как, поздно опомнившись, осознал, что потерял её навсегда. Как выбежал в ночь, как долго до хрипоты кричал её имя. Как безнадёжно искал. Как стоял один на один посреди холодной улицы…

– Нам пора, – строго сказал Малахий.

Не поднимая глаз, я поплёлся за ним, смотря себе под ноги. В моих ушах гремел смех дельца, что-то ныло во мне и корчилось. Будто наизнанку вывернули душу. Вывернули, выкрутили и рассыпали под ногами как мусор.

***

– Ну, что, так и будешь сидеть, нюни распускать? – Малахий поставил между нами деревянные кружки. От запаха сомнительного пойла я перестал заниматься душевными раскопками и поднял голову, затем взгляд и уставился на его шикарную копну волос.

– Цвет естественный, – довольствуясь своей шевелюрой, сказал он. – И чуть склонившись над столом, словно собираясь выдать глубокую тайну, добавил:

– Видишь вон ту стойку с различными склянками?

Я беглым взглядом посмотрел по сторонам и обнаружил, что мы находимся в забытом богом месте. Судя по всему бога здесь никогда и не было, как впрочем, и благих намерений. Проще говоря, бог не слышал об этой таверне, которая носила вполне характерное для неё название – «taverna veselogo dyavola». Написано было латиницей, причём коряво и криво, будто кто-то учился писать, взяв в свои руки лезвие ножа. Этот кто-то (надо отдать ему должное) очень даже постарался выцарапать эту надпись на трухлявой широкой доске, прибитой над барной стойкой. На неё-то и смотрел Малахий своими малахитовыми глазами.

– Ты же говорил, что в здешних местах лучше не задерживаться и тем более не вкушать местных яств. – Недовольно пробухтел я, пытаясь понять, на что же похож запах пойла.

Малахий улыбнулся и с явным наслаждением потянулся к своей кружке. Сделав пару жадных глотков, он высокопарно произнёс:

– Лови момент! – Его глаза заблестели. – Другой такой с таким душистым элем нет, и никогда не будет!

Я нахмурился, а он поддел:

– С каких это пор ты стал ханжой?

Я не ответил и отодвинул от себя кружку. Малахий усмехнулся и откинулся на спинку стула.

– Это конечно не фиговый плод, – искушая самого себя, сладко запел он, искоса посматривая на барную стойку, – но обзавестись такой бутылочкой было бы неплохо. К тому же в них не яд, а нечто похуже. Испив хоть раз той дряни, ты на веки вечные станешь рабом. – Он ехидно улыбнулся. – Счастливым рабом! – С каждым произнесённым словом в его глазах разгоралось безжалостное пламя. – Ты только подумай! Подумай и представь, какая возможность может попасть в твои руки!

Я откинулся и скрестил на груди руки.

– Желание! Страсть! – Разгорячился Малахий. – Иллюзия счастья – вот что движет людьми! Вот что не даёт им покоя! Дай человеку то, что он заслуживает и тогда проклянет тебя, обругает. Дай ему то, что хочет и человек станет твоим рабом, потому что придёт и попросит ещё. Попросит! И будет просить! Будет умолять, будет ползать в ногах как червяк и лобызать твои пятки!

Договорив, он расхохотался как умалишенный Собственная речь и какая-то тёмная, не выраженная, шальная мысль раззадорила его, раздразнила. Он, возбуждённо обжигая глазами, посматривал по сторонам, ожидая оваций либо публику.

– Не вздумай из них пить, – вдруг резко изменившись в лице, отрезал Малахий. – Его голос понизился до шёпота. – Особенно вон из той тёмно-синей бутылки с тонким горлышком.

Я заострил взгляд на склянках, пытаясь найти тот самый вожделённый плод.

– Как думаешь, – Малахий перегнулся через стол, – её сложно выкрасть? – И тут же не дождавшись ответа, он залпом выпил вторую кружку. Я даже удивиться не успел. А он как подобает закоренелому пройдохе вошел в раж и захмелел.

Взгляд Малахия метал озорные искорки. Щёки его зардели, а по губам скользила ленивая улыбка. Я хотел право немного возмутиться, что за бес в него вселился, но осёкся, ибо быть рабом бутылки мне не в первой, разница только в том, что то был алкоголь, а здесь чертовщина какая-то!

Пока я рассуждал сам с собой, этот падший ангел даром времени не терял. Пропади он пропадом со своей удивительной способностью щекотать нервы. Засучив рукава, Малахий с явным радением щёлкал пальцами, будто колол орехи.

Мой взгляд упал на юного бармена с белыми, как снег волосами, который победоносно подошёл к стойке и загородил собой проклятые склянки. В руках его была пробирка с красной жидкостью. Чиркнув над ней спичкой, он выдавил эфирное масло разрезанной на кусочки цедры – фейерверк был обеспечен!

– Изящно подал напиток, – прошептал Малахий.

Таверна оживилась. Оказывается, за соседними столиками находились люди, и я вздрогнул, увидев их. Бежать, мелькнула мысль, надо бежать, причем сломя голову и не оборачиваясь. Я с оторопью поднялся из-за стола и направился, как мне показалось к выходу, но не тут-то было. Дорогу мне перегородила тень, самая настоящая чёрная тень. Она так навязчиво походила на мой силуэт, но с ней было что-то не так. Она другая! Она искажалась и вытягивалась. Она тянулась в костлявого и тонкого другого меня! Свет играл, а я убегал. Тень за мной! Я сталкивался с другими, отшатывался и наконец-то, споткнувшись и шарахнувшись лбом об дверь, выкатился из этого треклятого места.

Обнаружив себя лежащим на крыльце, я увидел ноги Малахия. Он, как ни в чем не бывало, топтался рядом. Подлец, подумал я, поднимаясь и почему-то несказанно радуясь, что книга жизни по-прежнему со мной.

– Что за чертовщина?!

– Ничего особенного, – рассматривая свою пятерню, – спокойно ответил Малахий. – Всего лишь тени.

Я посмотрел себе под ноги, меня насторожили наши тени, но сейчас в эту минуту они были обычные вполне себе привычные и даже симпатичные.

Малахий улыбнулся, понимая, о чём думаю.

– Всего лишь то, чем когда-то являлся человек, – промямлил он. – Тень не что иное как порождение света. И чем ближе источник света, тем больше по размеру тень. – Он внимательно посмотрел на меня. – Тень не придаст, не обманет, а только рядом в ногах, под ногами и, шагая, нечаянно наступая, стоя в тени других тел, всё равно, что пройтись по бульвару, выстланному из живых, но немых существ.

От его слов я чуть ли не подпрыгнул на месте, ибо только что пережитый ужас ввёл меня в экзистенциальный шок.

– Да чёрт тебя дери! – Заорал я. – Ведь там были люди, – я запнулся. – Почти люди. Вернее то, что от них осталось!

Я испугался собственных слов. Малахий утвердительно покачал головой.

– Да, да. За всё приходится платить, и люди продают и продаются, – он покосился на мою книгу. – Взамен они получают всё, что хочется их ненасытному уму. Поверь, причин предостаточно, чтобы испить той дряни. Главное вовремя остановиться, но людям с их жалкими душонками всегда чего-то не хватает. Один алчет, другой пресыщается, третий, окончательно уподобившись тени, продаёт себя ради последнего в его жизни глотка! – Лицо Малахия исказила гримаса отвращения. Он вознес надо мной руки как в фильмах ужаса:

– Стр-а-а-ш-ш-но?

Я отмахнулся и двинулся вперёд подальше от этой таверны.

– Зачем тебе бутылка да ещё тёмно-синяя с тонким горлышком?

– Слышал в местных байках о её чудодейственном составе, – отрезал Малахий. – Сплетни здесь плетут как паутину.

– Что же в ней такого особенного?

– Не твоё дело.

– Ладно, – согласился я. – Не особо и хотелось ввязываться в твои дела. А ты и в правду падший?

Малахий остановился и взглянул на меня так, что я почувствовал ядовитый укор в его малахитовых глазах.

– Когда-то я был ангелом хранителем, – договорив, он коснулся моего запястья. Я невольно закрыл глаза и меня поглотил яркий чистый свет, в котором увидел, как выяснилось позже, его воспоминание.

Они сидели на черепичной крыше и считали облака.

– Знаешь, – с долей отчаяния вымолвил один другому, – мой мальчик болен.

– У него есть любящие родители, – вздыхая, отозвался второй очень похожий на Малахия. – Они о нём позаботятся.

– Да, позаботятся, – со вздохом подтвердил первый. – Ему повезло только в этом, а впрочем, всё так, всё так… – он склонил голову и замолчал.

– Мой сирота, – угрюмо признался второй. – Счастье бывает разным.

В заключение своих слов он посмотрел куда-то вдаль и, заметив ребенка играющего в песке, немного успокоился.

– Интересно, кто его полюбит? – Нахмурившись, спросил первый. – Кому нужны брошенные дети? Кому станут нужны сами же родители, если не их родному чаду? Кто будет помнить, и кто принесёт на могилы цветы? Кто расскажет о своих предках своим же детям?

– Расскажут и будут помнить дети повзрослевших детей. – Заострив взгляд на облаках, проговорил второй. – Главное, чтобы было о ком рассказывать.

– В таком случае Человек должен стать примером.

– Примером? – Выпрямив спину, отозвался второй, – на кого детям смотреть как не на взрослых, а те в свою очередь, увы, порой не самые лучшие герои.

– Десятое облако. …Десять уже пролетело мимо нас. Будет дождь. Сегодня сильный ветер.

– Мальчик умрёт.

– Я знаю. Поэтому он сирота?

Второй задумчиво посмотрел себе под ноги.

– Они усыновят его.

– Облака.

– Что?

– Посмотри, облака. Они совсем белые, видимо Боги смеются, пока мы здесь восседаем на крышах.

– На небесах всегда праздник.

– Но сегодня будет дождь.

– Нам пора.

Они поднялись и, расправив огромные крылья, взмыли в облака. Больше их никто не видел.

– Ого! Круто! – От увиденного зрелища я расщедрился на возгласы. – Что это было?!

Малахий удовлетворённо потёр ладони.

– Моё воспоминание.

– Значит, и я так могу?

– Нет, не можешь. – Огрызнулся он. – У тебя ещё нос не дорос. Не обижайся. – Последнее слово было сдобрено ангельской улыбкой. – Видишь ли, – продолжил разглагольствовать Малахий, – в мире душ всё иначе. Здесь можно передавать друг другу воспоминания, а так же часть энергии, обмениваться мыслями, – он осёкся. – Это не как с дельцами…

– Да куда уж мне, – вспылил я, – с моим-то опытом и тем более я кота задавил!

Малахий раздосадовано смерил меня взглядом.

– Куда крылья дел? – Прямо спросил я. – Мешать стали или пропил?

Мой собеседник изменился в лице – резко осунулся и побледнел. Тем временем как порядочный человек, я почувствовал угрызение совести и даже устыдился своих бестактных вопросов.

– Иногда от жизни хочется чего-то большего, – не сводя с меня глаз начал он, – и тогда я влюбился и полюбил. Мы воплотились на Земле, выбрали подходящие тела и даже родились в один день с разницей в два часа. Мне хотелось быть старше, – Малахий усмехнулся и отвернулся от меня.

Стоя ко мне спиной он тихо спросил:

– Ты когда-нибудь хоть раз кого-то любил?

Я развёл руками:

– Боль от неё стара и вездесуща как пыль. Она определяет мимику, твой взгляд, жизнь. И селится острой иголкой где-то в области сердца. Периодически, как и всякая другая боль напоминает о себе и чаще всего под вечер, когда сгущаются сумерки, когда рядом никто о тебе не хлопочет. Не обнимет. Не вообразит себя половиной и тебя половиной. Когда ты наедине с тишиной сам по себе, один. Ничей.

– Выходит, что от твоей любви осталась только боль? – Он медленно повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

– Пустота, – поправил я и, столкнувшись с ним взглядом, невольно отшатнулся.

– У меня был старший брат. – Презренно смотря, сказал он. – Родной. Ключевое слово «был» потому что на днях помер и надо сказать как свинья под забором. Грешил, как дышал. В общем, форум местным чертям такой задал, что в эти края прибыл без приглашения. Короче говоря, никто его здесь не ждал, дабы в конец не совратить чертенят, но душа брата устыдилась и стала неупокоенной.

Он прервался и тяжело вздохнул:

– Знаешь, крылья ангела дорого стоят.

– Нашёл? – С неким подозрением выслушал я его.

Он подмигнул мне и весь засветился как звезда на рождественской ёлке.

– Ты меня бесишь, – вдруг слетело с моего языка, – стоишь тут весь из себя счастливый, аж треснуть хочется. И где он?

– Кто? – Малахий растеряно захлопал ресницами, словно вместе с крыльями ему и память отшибло.

– Брат твой! – Меня почему-то выводила из себя его история.

– Мэдарт, – он досадливо потер подбородок. – Это ты.

У меня челюсть отвисла, а глаза полезли на лоб.

– Сколько себя помню, всегда был таким. На Земле мне дали совсем другое тело, которое ты имел возможность видеть и ненавидеть.

– Теперь понятно, почему так бесишь!

Малахий беспокойно переступил с ноги на ногу:

– Где твой билет?

Я закатил глаза и принялся шарить по карманам.

– Держу пари, что ты пил из тех бутылок и пропил крылья! Ах, бедненький и несчастный братец, как же ты скатился в тартарары?

Малахий сделал вид, что не расслышал. Ни дна ему, ни покрышки! Этот сукин сын всегда умел сдерживать свои эмоции. Что ж умение владеть собой досталось ему вместе с наследством. Меня-то уберегли от такой участи, видите ли, я всё пропью.

– У тебя бездонная яма вместо карманов?! – Взбесился он, будто сорвался с цепи. Я оторопел. Его явно волновала фотография, и он нахально выхватил её, как только она показалась в моих руках. Малахий с осуждением посмотрел на меня. Его малахитовые глаза засверкали как у бога громовержца.

– Почему так, Мэдарт? – Раздраженно спросил он. – Почему ты стал таким?

– Каким?! – Переспросил я. – Неудобным для тебя?

Он замотал головой, мол, я опять всё выворачиваю и переворачиваю с ног на голову.

– Я не просил тебя нянчиться со мной! – Вспылил я. – Я же умер! Умер, чёрт вас всех дери! Почему это всё не закончилось?!

– А ты думал, что будет так просто? – Проговорил он, сквозь зубы. – Ты думал, что после смерти всё – конец бытия? Ошибаешься, брат! Мы с тобой ещё как следует, не поссорились и, кстати, ты мне задолжал!

– Что?! – Я покраснел от злости, замечая, как припрятывает фотографию моей супруги.

– Помнишь день моей свадьбы? – Пятясь назад, спросил он. – В пьяном угаре ты пытался пожелать нам счастья, но, увы и ах, не смог выговорить и пару фраз. Мать всю душу из-за тебя вымотала! Отец верил тебе и доверял, а ты как яд, как чума! Ты отравляешь своим присутствием жизнь! Ты разносчик боли и слёз! Какого дьявола ты угнал батин грузовик и разбил его?!

Глаза Малахия сверкали. Ещё минуту и он метнёт в меня молнией.

– Ну, скажи мне, дорогой брат, кто расхлёбывал всё это дерьмо?! Кто возился со штрафами и прочими расходами?!

– Ты нашёл меня, – тихо сказал я, – чтобы забрать свои деньги?

Малахий треснул себя по лбу и покрутил у виска. Между тем я вывернул пустые карманы, – здесь банк или чековые книжки есть? Заметь, – я посмотрел по сторонам, – это мой персональный ад и тебе нет места среди неудачников!

Малахий обнажил свою ослепительную до презрения улыбку.

– Мэдарт, ты непревзойденный эгоист.

Он подошёл ко мне, я насторожился. Ловким движением руки брат взял меня за запястье…

Летний день смешивался с придорожной пылью, оставленной от нашего грузовика. Узкая серпантинная дорога, извиваясь, убегала вдаль, создавая иллюзию бесконечного путешествия. Доехав до очередной заправки и налив полный бак, мы вновь отправились навстречу переменам застоявшейся жизни. Все мои мысли были о случившемся путешествии, о новой должности отца, что и послужила переезду из столицы в глухой пригород. Папа говорил: – это ненадолго всего лишь на пару лет, а мама впрочем, не настаивала на скором возвращении. Единственное, что её беспокоило эта моя учёба, и учёба моего младшего брата, на которую мы умудрялись опаздывать, а по правде говоря, попросту прогуливали.

Новый дом оказался лучше прежнего – огромный хоть в догонялки играй, но лучше в прятки, что мы и делали с братом, утаивая друг от друга всякие занятные безделушки. За нами теперь некому, да и некогда было смотреть. Мама целыми днями занималась какой-то вечно незавершенной уборкой, а папа пропадал допоздна, улаживая неадекватное распространение финансовых дыр. Грех при таком раскладе не прогуливать школу, но кто-то позавидовал и донёс, тем самым согрешив почище нас.

Сначала узнала мама, потом очень быстро разгневался папа, и мне с братом влетело по первое число. В такие моменты наша семья разом просвещалась, но на короткий срок. От переизбытка внезапного озарения, мы с братом превращались в послушных тружеников и тут же, задним ходом, на цыпочках проникали за стены своих комнат, где в тайне продолжали делать умный вид и складывать бумажных журавликов.

Тогда и сейчас я по-прежнему уверяю, что учёба и детство несовместимая вещь. Бывало, сидишь за партой, смотришь, замечтавшись в окно, отчего вся душа щебечет как птичка певчая и вдруг, ни с того ни с сего, учитель физики вызывает твою неугомонную душу к доске. Пристаёт к тебе как медведь к мёду, со своим вторым законом Ньютона, а тут бы ещё про первый вспомнить, но помнить нечего, ибо на меня не действуют силы науки. Отделавшись скомпенсированной двойкой, что уравновешивала учительский пыл, я равномерно удалялся в прямолинейном движении, пытаясь определить распространение оценки до ушей моего отца, которая явно имела ускорение, сконцентрированное в материальной точке моего преподавателя.

Помню, однажды перед сном мы с братом мечтали стать великими путешественниками, которые бы не побоялись плыть за шиворот горизонта, чтобы найти там кладбище забытых снов.

– Знаешь, – сказал он мне, – я бы мог стать космонавтом.

– Как инопланетяне? – Удивившись, переспросил я.

– Отец всё равно отдаст куда надо, а не туда, куда хочется мне.

Брат высунулся в окно и задрал голову. – Как ты думаешь, – спросил он, всматриваясь в звёздное небо, – они видят меня?

– Думаю, что нет, – отозвался я, укладываясь под одеяло. – Ты для них слишком маленький.

– А на Луне кто-нибудь есть? – Не унимался он.

–Конечно, есть, – буркнул я, переворачиваясь на другой бок.

– Тогда почему мы не дружим?

– Наверное, им некогда. Они слишком заняты своими делами.

– Почему взрослым нужно ходить на работу?

– Чтобы дети могли играть, – почесав затылок, ответил я, – если бы не взрослые, то тогда пришлось бы работать нам.

– Знаешь, мы счастливчики. – Договорив, он посмотрел мне в глаза, – у нас живы родители.

– Да, – вторил я. Мне вспомнилась девочка, у которой нет мамы. – Тогда нам повезло вдвойне.

– Это почему же?

– Они ещё и любят друг друга.

– А разве семьи создаются не любя?

– Не знаю, – пожимая плечами, сознался я. – Взрослым много чего дозволено. Они сильнее и могут пороть ремнём. Ещё я видел, как родители моего одноклассника сильно оттаскали его за уши.

– О, это больно, – добавил брат, прикрывая одно ухо ладошкой.

– Я боюсь этих взрослых. – Брат удивлённо покосился в мою сторону. – Я не хочу, чтобы они так по-взрослому друг на друга обижались. Они очень страшно кричат. Пусть лучше понарошку.

– Понарошку? – Переспросил он. – Это как? Ведь на то они и взрослые, чтобы быть серьёзными.

– Значит, мы тоже станем такими? – Скривив брови, спросил я. – Будем серьёзно наказывать?

Брат пожал плечами и тихо продолжил:

– Мне не доводилось слышать, чтобы отец кричал на мать, но зато я часто вижу, как наш сосед бьёт свою жену на глазах их маленькой дочки. Знаешь, мы с тобой должны стать понарошку взрослыми, – грустно предложил он. – Но по-настоящему счастливыми.

Когда я очнулся, то увидел себя на той же самой деревянной скамейке. Небо, как и тогда, было выцветшего синего цвета. Рядом ни мертвой, ни живой души только огромная площадь вымощенная булыжником.

Почесав затылок, я вдруг подумал о том, что ждал тогда себе удивительной судьбы с её манящими и уводящими за руку приключениями. Позже конечно осознал, что за руку меня никто не возьмет и не поведёт в прекрасное далёко, за исключением взрослой жизни, которая гремя своим сложным составом, пройдется по моим истоптанным башмакам. Тогда я ещё не понимал, я не знал, что люди станут моими лучшими путеводителями.

Читать жизнь до дыр, до запятой, до каждой её точки. Прочитывать и вчитываться, а порой и между строк, построчно зачитывать анатомию человеческих судеб. Разве это не наука? Разве это не талмуд души с её правилами эксплуатации, где жирным росчерком есть выведенная глава «жизненный опыт или подопытные»?

– Выспался? – Вдруг раздался голос Малахия как гром среди ясного неба. Он появился из воздуха и вальяжно плюхнулся на скамейку.

– Где все? – Спросил я.

– Перекур, – зевая, ответил брат и, скрестив руки на груди, закрыл глаза.

– Эй! Ты же не собираешься спать прямо здесь посреди белого дня?!

Малахий зевнул и пристально посмотрел мне в глаза:

– Тебе когда-нибудь снилось одиночество этого мира? Снилась ли тебе пустота? Тотальная пустота без Бога, без человека и смысла в нём? Виделась ли тебе тьма, в которой нет ничего кроме аспидного чёрного цвета, но ты чувствуешь в ней незримое чьё-то присутствие, и это присутствие вводит в остервенелый шок?

– Ты сбрендил что ли?

Малахий лукаво улыбнулся.

– Короче, нам нужно вернуться домой.

Меня передёрнуло:

– Куда? Куда? – Раздувая ноздри, раскудахтался я. – Мне и здесь хорошо.

– Не спорю, – отозвался он и, вытянув из кармана фотографию, с грустью уставился на неё. – Я чувствую, что ей тяжело. Она знает. И сейчас переживает утрату. Ты должен навестить её, успокоить.

– Что? Сейчас? Да ещё в таком виде?

Малахий смерил меня удивленным взором.

– Что тебя останавливает?

Я склонил голову.

– Мы не виделись столько лет. …Знаешь, когда люди расстаются, – я проглотил слова и замолчал.

Он взял меня за рукав и, вцепившись в него мертвой хваткой, резко поднялся и потащил за собой.

– Стой! – Я дернул и высвободил руку.

– С людьми иначе не бывает, – не вытерпел брат. – Всему виной любовь! А впрочем, только это чувство и способно высветлить наши души!

– К чёрту всё! – Я был взбешён. Его слова действовали на меня как красная тряпка на быка.

– Нет, Мэ́дарт, твой ад не здесь. Ты и есть сущий ад, а сам как треклятый чёрт в табакерке! Кутить тебе вечно в хмельном бреду с одиночеством наперевес на этом злосчастном корыте перерождений!

– Да! – Заорал я. – Ещё пить без меры и вести разгульную жизнь! – Я бросил книгу жизни к его ногам. – Забирай как забрал фотографию и вали куда хочешь!

Молча, Малахий подобрал её и заткнул за пазуху.

Я чуть ли не лопнул от злости, только вот зол был на самого себя. Мне хотелось выругаться и рассыпаться, превратиться в пыль придорожную, чтобы меня сровняло с землёй! Не выдержав, я со всей дури пнул валявшийся под ногой камень (и откуда он взялся?!), но этот философский булыжник и не подумал сдвинуться с места! От боли я взвыл, из глаз моих посыпались искры. Держась за голень, я скакал вокруг скамейки как подбитый петух.

– Кричи внутрь, – съязвил Малахий.

– Иди к чёрту, – прошипел я как змея, а он захохотал, да так раскатисто и громко, что стало жутко.

Вдруг лицо его изменилось, смех оборвался как крик над пропастью. И он тихо заговорил:

– Я расскажу тебе свои сны. Мне снилась тьма, как плоть осатанелого демона, покрытая узорами созвездий. Необъятная, чёрная – неизвестность вперила своими широко раскрытыми глазницами в самую душу. В поисках жизни. В поиске одного единственного ответа: – «Откуда мы и куда потом уйдём?». Космос всегда молчит о своем, не правда ли?

Я с оторопью смотрел на Малахия. Брат не унимался и как мантру повторил вновь:

– Я расскажу тебе твои сны. Ещё в детстве ты видел иные миры. Мы любили смотреть на звёзды, и однажды тёмной ночью ты увидел угасающий свет. Ты успел ему вслед загадать желание. Так падал и сгорал метеор, а люди говорили: – «Так падают звёзды». Звёзды сыпались и сыплются с неба огненными слёзами. И даже днём эти слёзы незримо продолжают падать за шиворот горизонта. Кто-то оплакивает Землю, целясь в неё осколками своего разбитого сердца, которые сгорая, уносят за собой нечаянные желания. Сгорая, они проблеском света озаряют свой последний полёт.

– Желание так и не исполнилось, – овладевая речевой способностью, признался я. – Меня учили читать, писать, опрятно одеваться, но никто не удосужился научить самому нужному, а именно уметь прощать, уметь вставать в пять часов и идти на работу, когда очередная ночь проведена без сна в обнимку с банкой кофе. Меня не научили самому главному, а это вновь уметь любить, когда взорваны все звёзды, когда нет сил идти и оставаться для кого-то солнцем. Меня действительно не научили самому главному – уметь жить.

– Да кто ж нас научит? – Подхватил брат. – Ты своему сыну не разрешал ужастики смотреть, лучше бы ты жизнь свою не показывал ему, вот что действительно детям нельзя смотреть. Ты как дырявый бак, нерадивый отец, ненадежный муж.

Договорив, он взял меня за руку и нас окружил ослепительной чистоты свет и в этот момент я почувствовал ту саму невидимую красную нить между людьми, которой не суждено порваться…

Она любит тебя повседневно, везде и при любых обстоятельствах – повторял мне сын, когда я пытался уйти.

Он стоял в саду и наблюдал за матерью.

Лучше бы они не встречались, сгоряча думал он, чем невостребованная любовь на двоих. Мать однажды сказала, что у всего есть срок годности, даже у вечной любви. С тех самых пор много лет прошло, а я до каждой складочки помню её любимое платьице. Мама была и остаётся невероятно сильной женщиной. Жаль, что я унаследовал характер отца, ибо ни один из нас не смог уберечь её одну.

Она сидела на корточках у порога, высаживая цветы.

Никогда не думал что это так сложно – молчать и смотреть. Молчать и смотреть на неё. Ни на одном языке мира не высказать то, что чувствует душа, когда становится слишком поздно для раскаяний. Я с сожалением смотрел в лица живых людей и видел боль, которую им причинил. Ах! Почему же раньше я не любовался её длинными пальцами, почему не замечал этой живой красоты: наш сад и её с натруженными руками?

Я вглядывался в черты и пытался угадать что чувствует жена, мой сын и увы, я не понимал как быть, куда деть свои руки, которые не находили себе места как и всё моё неосязаемое тело. Мне казалось, что могу двигаться, чувствовать гораздо больше и глубже, что могу дотронуться до супруги, и я коснулся её волос, но ничего не случилось, ни ёкнуло, ни изменилось. Она не почувствовала как впрочем, и я ничего такого что напомнило бы о наших объятиях. Теперь нас связывала только боль и подступающее море слёз. Гореть мне. Гореть мне в аду! И я буду гореть синим пламенем! Буду сгорать от стыда, пока сердце моё не расплавится и не превратится в нечто живоё и большее, в нечто пульсирующее новое солнце и тогда быть может, я смогу утешить её.

Я жалобно посмотрел на Малахия, который стоял неподалеку в тени гущи деревьев и с грустью за мной наблюдал.

– Мы не вправе вторгаться, – спокойно сказал он. – Для этого есть жизнь, и свой шанс ты уже использовал.

Я ужаснулся. Не находя себе места я посмотрел на сына, на высокого молодого человека унаследовавшего мой рост. К счастью, ум и красоту он перенял у своей матери.

Я как отец похож на бесчувственного слона, который в силу своего нарциссизма топтался по палисаднику, зачастую вытаптывая эстетику под ногами. Удивительно живучие создания эти цветы – вытопчешь, раздавишь, втопчешь по самые корни в землю, а они возьми и вылези на всеобщее обозрение. Лепота! Глядишь во все глаза, насмотреться не можешь, а потом они берут и сохнут прямо перед твоим носом! Вот как же любить их за такие капризы?

Он встряхнул головой, словно отмахиваясь от моего присутствия, и чуть замешкавшись, подошёл к матери.

– Что из них будет? – Нахмурившись, спросил он.

– Астра, – тихо, ответила она и, догадываясь о неряшливости, что название ни о чём не скажет, договорила сама:

– Они похожи на звёзды и слёзы богини любви. Легенда гласит, что эти слёзы превратились в космическую пыль, которая спустя много лет осела на первозданной земле. И когда небо оплакивало безжизненную твердь, то пыль вобрала в себя все капли дождя и проросли из неё первые цветы.

Сын не бесчувственно выслушал мать. Присев рядом на корточки он стал помогать засаживать клумбу.

– Это мои любимые, – призналась она, присыпая землёй семена.

Я попытался припомнить и запомнить их названье, но напрасно. Забыл! Сию же секунду я пожалел о своей оплошности. Быть может, я не внимателен, но мне удалось в памяти сохранить образ жены, когда она ухаживала за садом, особенно за цветами, будто за крохотными никогда не повзрослеющими детьми. Она вкладывала в эти хрупкие создания всю свою ласку, ту невысказанную нежность, которую хотела поделить на двоих. Её неразделённая любовь так и осталось на увядших лепестках, не подаренных ей звёзд, что проросли из пыли.

– Ты простила отца? – Спросил сын, усаживаясь на порог дома.

Выражение её лица было сдержанным. Она продолжала возиться в клумбе, уверенно скрывая едва заметное волнение и о чём-то молчать. Её взгляд источал что-то хрупкое, уединённое, что-то завораживающее и непреклонное. Я так и не понял её, но запомнил чуть заметную морщинку меж бровей, что сулила о холодном и здравом размышлении. Она всегда поднимала левую бровь, когда погружалась в отчаянный поток рассуждений, и тогда в её глазах мелькало что-то печальное и только ей знакомая боль.

– Да. Простила, – тихо и твёрдо проговорила она.

Чувствуя негодование, перемешанное с дикой озлобленностью, сын измождено вздохнул.

– Разве он достоин?!

Она поднялась и, отряхнув руки, его обняла.

– И ты до сих пор любишь? – Не унимался он. – Но почему? – И пожалел, что спросил. По её щекам заскользил хрустальный звездопад.

– Астра, – едва слышно и неожиданно для себя вырвалось вслух с моих уст. Я вздрогнул, ибо хрустальный звездопад на её щеках напомнил мне о космической пыли…

– Они похожи на звёзды, – повторил я для себя и, закрыв глаза, отвернулся, намериваясь уйти.

Удаляясь от них, я слышал за спиной голос сына. Он не простил и никогда не простит мне эту формулу одиночества.

…Наверное, мама была сильней, чем её горькая скорбь по увядшим цветам, что теперь сухими останками крошатся в моих воспоминаниях. Он ушел, бросив нас. Бросил однажды и ту, с которой множил свои траекторные поездки во благо сохранения семейной массы, где отрицательный показатель вычитания его из семьи знаменовался ещё одной степенью любви. Отец не хотел решать уравнение своей регрессивной жизни. Оттого и метался по плоскости координат от условностей брака к бесконечной переменной сердечных пассий. Повседневно, везде и при любых обстоятельствах.

– Ты говорил, что я могу утишить её! – Почти падая на колени, взмолился я. Моя голова кружилась от таких внезапных изменений давления. Я чувствовал, как менялась плотность моего тела, а от сполохов света резало в глазах.

– Ты себе помочь не можешь, а ей тем более. – Провозгласил Малахий, расхаживая возле скамейки.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Ты слышал мысли своего сына, потому что его разум был чист, в отличие от разума твоей жены. Она повержена горем. Боль затмила её.

Я развёл руками.

– Можно подумать у меня одного рыльце в пушку? – И тут мои глаза округлились, ибо я увидел толпу. Площадь, как и тогда, кишела людьми. О, как же я был глуп, вообразив себе, что в кои-то веки угодил на великое торжество, в самый разгар костюмированной вечеринки! Разве я мог представить себе праздник дельцов, на позорном сборище заблудших душ, которые продают собственные воспоминания ради призрачного счастья?!

– Люди разных эпох, миров и верований, – отозвался Малахий. – И чем дольше ты здесь, чем больше хочется в себе заблуждаться.

Я обречённо взглянул на него.

– Да, да, – поглаживая подбородок начал он, – здесь ты предоставлен самому себе и книга прожитой жизни тебе в помощь. Поверь она у тебя не первая и не последняя.

– Пугает иногда то, что люди могут рассказать о тебе больше, чем ты сам, – покусывая губы, сознался я.

– Огонька не найдётся? – Раздался низкий голос и вслед за ним из-за спины брата вынырнул худощавый человек с жилистым лицом. В его зубах была не раскуренная папироса.

– Эээээ, – выдал брат. – Увы, нет. Ведём здоровый образ жизни.

– Я тоже, – с задорным прищуром, ответил незнакомец. И вытащив из кармана спичку, чиркнул ей об свои шерстяные штаны.

– Эээээ, – вновь проблеял брат, явно опешив от феноменального представления матёрого дарования, которое бесспорно владея сей ситуацией с непревзойденным видом мыслителя со стажем, сделало глубокую затяжку.

– Позвольте представиться, – проговорил незнакомец, выдыхая дым, который повалил, как из печной трубы. – Дон Грассо-Конте или Михэли Виен к вашим услугам. Можете звать меня просто дон Гро. – Он учтиво поклонился. – Пожалуй, у меня слишком много имён для одного человека прожившего не больше века. Однако прошу поверить на слово. Имена все собственные и всамделишные.

– Эээээ, – вновь послышалось от Малахия.

– Так уж получается, – начал дон Гро, – что в довесок к прожитым жизням нам дают имена. И тут уж как Бог на душу положит в честь кого и как обзовут. По мне лучше звать нарицательно или обозначать по поступкам, характеру и коли уж на то пошло, то Modus vivendi точно не подведёт. В этом деле главное без обиняков – кратко и точно, чтобы сразу, а не по ходу пьесы понимать с кем судьба повязала это небо коптить. – Договорив, он с превеликим наслаждением наполнил легкие табачным дымом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.