# Когда судьба – не приговор. 3

Ирина Бабич

Когда судьба – не приговор, а вызов. И каждый шаг – борьба за любовь.

Перед вами – сага о роде Шаховских. Здесь за право быть счастливым приходится платить дорогой ценой: достоинством, благородством, болью, а порой и любовью.

Эта книга покажет, как живёт боль, как, поверенная жребием, мужает любовь, как, впервые оказавшись перед выбором, взрослеют дети, когда взрослые опоздали.

Способен ли человек противостоять судьбе? Каково это, когда жребий брошен собственной рукой? Легко ли сделать выбор, не предав самого себя, не заткнув кляпом рот своей совести, не продав свою душу? Готово ли любящее сердце отпустить из своей жизни беззаветно любимого человека? Отпустить во имя его счастья, отказавшись от своего; отпустить, чтобы тем самым подарить ему самое дорогое – свободу выбора; Дерзнут ли два прозревших в испытаниях сердца, воскрешённых любовью, категорически отказавшись сложить оружие к ногам коварной судьбы, бросить ей перчатку – вызов на последнюю дуэль не на жизнь, а на смерть?

## ЧАСТЬ 1 Глава 1

По главной аллее поместья движется экипаж. Арки из липовых крон сменяют живые изгороди. Островки нарциссов и тюльпанов трогают взгляд девочки в отороченном рюшами платье, поверх которого – бирюзовая накидка. Тёмные кудри обрамляют обаятельное лицо.

Не в силах сдержать впечатлений, девочка обернулась, красноречивым взглядом синих глаз приглашая разделить её восторг сидящего напротив мужчину. С виду ему не больше сорока лет, но русые волосы отметила седина, а в уголках серых глаз предательский след морщин. Неказистый дорожный костюм подчёркивал бледность на осунувшемся лице. За опущенными ресницами – сгусток противоречивых чувств.

Поглощённый мыслями мужчина, казалось, забыл о юной спутнице и опомнился лишь тогда, как напуганная молчанием попутчика девочка, робко тронув его плечо, заглянула ему в глаза. Мужчина порывисто обнял её.

– Извини меня, – молвил хрипло от волнения, поцеловал её волосы, – непростительно долго занятый собой, я оказался никудышным попутчиком.

– Мы могли бы остановиться ненадолго? – спросила девочка. – Эти клумбы и живые изгороди такие замечательные, ни на что не похожие.

– Если желаешь, – мужчина ласково провёл ладонью по её щеке, – можешь сойти без опаски: дом отсюда виден, гостью его хозяина никто не осмелится обидеть. Прогуляйся, собери букет, сплети венок. Я же, чтоб не злоупотреблять терпением хозяина имения, отправлюсь далее сам и встречу тебя у дома.

Девочка просияла. Мужчина окликнул возницу и помог ей сойти.

Снова экипаж остановился у подъезда богатого особняка.

Напомаженный дворецкий, скользнув оценивающим взглядом по неказистой фигуре гостя, едва удостоил его поклоном. Лакеи сняли с запяток кареты видавший виды сундук.

Видимо, не горя желанием немедленно встретить гостя, лишь спустя четверть часа неловкого ожидания того у порога показался хозяин – Михаил Александрович Шаховской.

– Добрый день, ваше сиятельство, – приветствовал его напряжённым голосом смущённый приезжий.

– Волею случая, – досадливо поморщился князь, – у нас с тобой слишком близкие отношения для этих церемоний, Игорь. Здравствуй, – сухая фраза подчеркнула не смягчённую годами неприязнь отца к сыну в прошлом. – Судя по незначительному багажу, – нарушил Михаил Александрович повисшее неловкое молчание, – задерживаться здесь надолго ты не намерен.

– Я привык довольствоваться парой перемен платья, – отозвался уязвлённый насмешкой над его состоянием Игорь. – Весь багаж – наряды моей …

– Ты посмел сделать несчастной ещё одну женщину? – с разочарованием в голосе перебил его Михаил Александрович.

Лицо Игоря вспыхнуло багрянцем незаслуженной обиды:

– Искренне надеюсь, что нет.

– Papa! – донёсся до обоих звонкий голос.

Взгляд непроизвольно вздрогнувшего Игоря наполнила нежность, улыбка тронула губы. Взгляд его собеседника замер на появившейся на аллее девочке в пёстром венке на кудрявой головке. У Михаила Александровича защемило сердце: эти черты лица, венчающие их локоны, влажный взгляд синих глаз двенадцать лет не дают забвения памяти.

Игорь обернулся к девочке, прижал её к себе.

– Ты не позабыл обо мне? – заглянула она в его глаза.

– Ни в коем случае, родная! – нежный поцелуй коснулся её ушка. – Разрешите представить вашему сиятельству мою дочь, – с гордостью обратился он к едва пришедшему в себя Михаилу Александровичу, – княжну Ольгу Шаховскую.

– Что же ты оробела? – наклонился тот к прижавшейся к отцу девочке. – Поди к деду, обнимемся по-простому.

Растерянная, вопросительно глянув на отца, ободрённая его поощряющей улыбкой, та шагнула к князю. Он порывисто обнял внучку, от которой когда-то отказался.

– Признаться, ты меня приятно удивил, – молвил Михаил Александрович, не отрывая тёплого взгляда от прильнувшей к отцу девочки. – Я, было, решил, что ты снова женился.

Игорь наклонился к дочери, чьи ресницы откликнулись удивлением на обронённое предположение, что-то шепнул ей, поведя интригующим взглядом вглубь парка, и поцеловавшая его щёку девочка поспешила к оранжерее, купол которой возвышался над деревьями.

Лицо Игоря тотчас изменилось, во вновь обращённых к князю глазах читались обманутая надежда и недоверие:

– За столько лет вы не поддались искушению навести обо мне справки?

Михаил Александрович поморщился:

– Скажу, не кривя душой: за эти годы у меня ни разу не возникло желания справиться о твоей жизни.

– Вы давно твёрдо решили, что моя душа не способна на благие перемены? – полынной горечью тронуты слова Игоря.

– А они имеют место? – не покидает его собеседника сомнение.

– Они множатся, – скромно молвил Игорь. – Обретённое благодаря вашей давнишней протекции место удовлетворило мои стремления. Недавно я удостоился нового чина, получив возможность обеспечить должное содержание дочери.

– Для благоденствия, приличествующего её родословной, она не нуждается в твоей вызывающей жертве праздностью, – хмуро заметил vis-à-vis. – Из баснословного состояния, которое осталось после безвременной смерти Тани, ей выделена сумма, способная с лихвой удовлетворить нужды и желания самого капризного ребенка.

– Просто не верится, что и судьбой этих денег вы ни разу не интересовались, – удручённо усмехнулся Игорь.

– Не понимаю, о чём ты.

– Неужели хотя бы однажды вас не тревожила мысль, что с наследством дочери я, вычеркнутый из ваших завещания и жизни, поступлю подобно моему истинному отцу? – не отрывал Игорь недоверчивого взгляда от лица vis-à-vis. – Знайте же: упомянутая вами сумма, не востребованная мною, хранится в банке. Я считаю недопустимым распоряжаться наследством дочери даже на правах опекуна. Достигнув совершеннолетия, девочка сама найдёт ему применение. Мой же долг – своими силами устроить её беззаботное настоящее.

Губы слушателя искривила ироничная усмешка:

– Твоё платье – красноречивое свидетельство бедности.

Лицо Игоря вспыхнуло краской стыда, подавляемого им последние годы:

– Зато моя дочь ни в чём не нуждается. Это справедливо. Однако довольно, – напомнила о себе оскорблённая гордость. – Ведь не из праздного любопытства о моих невзгодах вы всё-таки удосужились на встречу со мной спустя столько лет?

– Ты прав, – кивнул Михаил Александрович, – повод много серьёзнее. Идём в парк: не стоит посвящать снующую туда-сюда челядь в семейные дрязги. Оставшемуся под моей опекой Сергею, – заговорил князь снова, когда они оказались на аллее, – удостоенному чести учиться в Пажеском корпусе, исполнилось восемнадцать. Он должен вступить в права на наследство родителей. Завещание никем из них составлено не было, – напомнил Михаил Александрович, – потому я пригласил стряпчего, уполномоченного в присутствии нас, опекунов двух наследников, справедливо выделить из оставленного детям состояния их доли, заверив раздел бумагами.

Игорь остановился. Мгновение спустя медленные шаги снова тревожили гравий под ногами.

– Когда вы ожидаете приезда стряпчего? – бесцветным голосом спросил он, глядя в сторону.

– Сегодня же пополудни.

– Превосходно, – тем же тоном выговорил Игорь. – Стало быть, уже завтра, поневоле досаждающий вам вынужденным присутствием здесь, я уеду к обоюдному удовлетворению. Позвольте откланяться, ваше сиятельство, я должен отыскать дочь, дабы утешить её известием, что невольно нарушенный намедни уклад нашей жизни спустя только день вернётся в привычное русло.

– Не торопись, – остановили его изменившийся голос и улыбка Михаила Александровича. – Взгляни, – повёл последний головой в сторону проглянувшей сквозь деревья конюшни.

## Глава 2

Посреди буйствующей малахитовой зеленью лужайки –загон. Взобравшаяся на нижнюю жердь плетня, вспотевшими от волнения ладонями опёршаяся на верхнюю, княжна глядела на двух переступающих с ноги на ногу и фыркающих гнедых стригунков. Один приблизился к ней, влажные губы тронули щекочущую её щёку былинку венка. Княжна взвизгнула и отдёрнула голову от забавной морды опешившего стригунка. Оба отпрянули в стороны.

– Он такой же безобидный ребёнок, как ты сама, – раздался за спиной часто дышащей девочки успокаивающий её смятение мужской голос. – Не бойся.

– Я не боюсь, – откликнулась та и, обернувшись, замерла глаза в глаза с атлетически сложённым молодым человеком немногим старше двадцати лет в костюме для верховой езды.

Благородные черты мужественного лица в ореоле тёмных волос, родинка ниже правого уголка губ, завораживающий грозовыми зарницами желаний и клубящимися под густыми ресницами смерчами нешуточных страстей взгляд карих глаз. Чуть наклонив голову, он с умилением смотрел на девочку.

Та с подкупающим доверием к незнакомому мужчине шагнула к нему и, дерзнувшая презреть этикет, протянула для знакомства руку:

– Оленька.

– Олег, – нежно пожав её пальчики, ответил очарованный её непосредственностью молодой человек, и оба непроизвольно улыбнулись созвучию их имён.

Обеспокоенный взгляд заинтригованного Игоря метнулся к лицу его спутника, с улыбкой наблюдавшего за перипетиями непредвиденного знакомства.

– Это ещё один мой воспитанник, – не отрывая взгляда от необычной пары, ответил Михаил Александрович на вопрос в глазах Игоря. – Олег Золотницкий, крестник покойной жены. В раннем детстве он потерял мать, под Бородином погиб его отец. Я счёл должным взять на себя заботу об оставшемся один на один с бедой юноше и принял его в дом. Под этим кровом две осиротевшие души, его и Сергея, нашли и открыли себя друг для друга. С годами преуспевшие в возложенных на них надеждах, благодарные за моё участие в их судьбах, оба стали утешением грянувшей в мою жизнь старости. Олегу двадцать четыре. Недавно завершивший учебу в Пажеском корпусе, он служит в гвардейском полку в звании корнета. До сих пор я не имел несчастья обнаружить в нём беспечности, тщеславия, расточительства, – исполнен гордости голос. – Единственная его страсть – лошади, – снисходительно усмехнулся князь. – Приглянувшихся девочке стригунков Олег сам выбрал на последней выставке в Манеже. Весь досуг проводит в седле, хотя сегодня он, похоже, изменил привычке, – протянул князь, глядя на разворачивающееся у загона действо.

Следуя жесту молодого хозяина, стоящий поодаль конюх с поклоном подвёл осёдланного жеребца. Подбодрив улыбкой смущённую предложением девочку, корнет подхватил её под мышки и усадил верхом на послушном его воле иноходце. Конь смирно пошёл за ним в поводу. Шагнувший из-за деревьев на аллею, он остановился перед смолкшими мужчинами. Княжна уверенно держалась в седле.

– Papa! – пригласила она отца разделить её восторг.

Заинтригованный обращением девочки к подавшемуся к ней мужчине, её провожатый окинул его любопытствующим взглядом и, в ожидании узнать имя, вопросительно глянул на Михаила Александровича.

– Позволь представить тебе, мой мальчик, – не медлил тот с церемонией их знакомства, – почтившего наш дом визитом коллежского советника военного ведомства Игоря Шаховского. С его дочерью, – с теплотой кивнул князь на девочку, – ты уже имел удовольствие познакомиться.

Удивлённый услышанным именем корнет, скользнувший недоверчивым взглядом по лицу названого отца, испытующе смотрел на гостя, со смешанным чувством глянул на девочку и вернулся взглядом к Игорю.

– Корнет гвардии Олег Золотницкий, – поклонившийся с подчёркнутым достоинством, нарочито сухо произнёс он.

Уязвлённый его предвзятой оценкой Игорь учтиво кивнул и поднял глаза на дочь. Недоумевая о причинах неожиданно вскрывшейся враждебности новых знакомых к её отцу, та перевела с одного на другого озадаченный взгляд, и, оставив поводья, протянула руки Игорю. Обласканный милостью её сердечка, тот подхватил согревшую его кольцом объятий дочь, прижал к себе. Взгляд, исполненный пренебрежения мнением о нём, с вызовом обращён к vis-à-vis.

Михаил Александрович украдкой улыбнулся окатившим его душу противоречивым чувствам.

– Осмелюсь просить мою гостью, – голос раскаявшегося в её обиде князя заставил девочку обернуться, – позволить и мне надеяться на её расположение в ответ на радушный приём в моём доме.

Княжна примирительно улыбнулась в ответ.

– В доказательство моей искренности, – польщённый её безмолвным согласием, продолжал Михаил Александрович, – честь имею пригласить гостей отдохнуть в ожидании обеда, приуроченного к вашему приезду.

Смутившаяся вдруг девочка что-то зашептала отцу на ухо. Обратив испытующий взгляд на князя, тот произнёс:

– Вынужден потревожить вас просьбой. Видите ли, в столице к услугам княжны – гувернантка и горничная. Я счёл злоупотреблением гостеприимством вашего сиятельства и их пребывание тут, тем самым оставив дочь без должной заботы на время нашего визита сюда.

– В услужение княжне будет определена расторопная горничная, обязанная радеть, чтоб барышня ни в чём не испытывала нужды, – предупредил проницательный Михаил

Александрович его хлопоты.

Девочка поблагодарила его застенчивой улыбкой.

– Милости прошу, – широким жестом пригласил тот.

– Позволит ли очаровательная мадемуазель, – напомнил о себе неровным голосом корнет, – сопровождать её к дому?

Удивлённая, но польщённая знаками внимания княжна вопросительно глянула на отца. Проникшись замешательством дочери, тот спустил её с рук. На лице девочки задержался его ободряющий взгляд.

Терпеливо ожидающий корнет был удостоен книксена:

– Почту за честь.

Предложенная княжне офицером рука укрыла дрожащие новизной чувств пальчики. Раскланявшись с князьями, корнет направился к дому, развлекая спутницу милой чепухой.

– Сама естественность, – не сдержал восхищения Михаил Александрович. – Сама жизнь.

– Моё второе дыхание, – выговорил Игорь сокровенное.

## Глава 3

Птичьей трелью зазвенел полдень. В столовой собрались хлебосольный хозяин дома, облачившийся в мундир корнет, прибывший к обеду столичный стряпчий и Игорь Шаховской. Угодливой рукой слуги распахнута дверь. В комнату несколько неуверенно ступает княжна, наряженная в пышное платье в бело-голубую клетку. На хрупких плечах и широких манжетах сборчатых рукавов – ажурная паутинка кружев. Их касаются занятно плетённые косы, украшенные незабудками. На ногах в шёлковых чулках – атласные туфли.

Она остановилась в попытке справиться с неловкостью, что заставила её ждать. Умилённые девичьей застенчивостью мужчины приветствовали её стоя. Лакей отодвинул стул для смущённой церемониалом в её честь барышни. Та заняла место за столом. Следом сели остальные.

Официанты стали подавать блюда. Михаил Шаховской с живым любопытством наблюдал за гостьей, отвечавшей по-французски интересующемуся её предпочтениями слуге. Игорь, от кого не укрылось внимание к его дочери, был горд за свою девочку, эту обаятельную умницу, сумевшую произвести впечатление на присутствующих.

Обед подошёл к концу. Глянувший на стряпчего и Игоря Михаил Александрович выразил надежду на их способность приступить к вершению важных дел немедленно.

Слева от прибора княжны, блюстительницы привитых ей манер, упокоилась салфетка – знак того, что девочка намерена покинуть стол. Слуга отодвинул стул. Поблагодарив книксеном за приятное общество поднявшихся следом мужчин, девочка направилась к выходу. Навстречу ей шагнул корнет:

– Позволит ли мадемуазель занять её вынужденный досуг, развлечь ненавязчивым обществом?

Игорь поймал взгляд дочери, в котором читались горячее желание продолжить необычное знакомство и сомнение в её праве предпочтения новых впечатлений незыблемым чувствам любящего отца.

Исполненный ревности взгляд Игоря обратился на нежданно вставшего меж ним и дочерью дерзкого соперника, вероломно вторгнувшегося в их посвящённую лишь друг другу жизнь. Но, подавив ятрящие взбудораженную душу чувства, Игорь успокоил угрызения совести девочки:

– Я не могу допустить, чтобы ты тяготилась одиночеством и скукой, пока буду занят докучливыми делами, – улыбнулся он вспорхнувшим счастьем ресницам. – Засим спешу выразить вашему благородию, – последовал любезный поклон корнету, – признательность за намерение скрасить досуг её сиятельства.

Удовлетворённый капитуляцией князя, последний снова обратился к девочке:

– Соблаговолит ли мадемуазель…

– Оленька, – поправила та, играя ямочками у губ.

– Оленька, – улыбнувшись, повторил корнет, – составит мне компанию для приятной, смею заверить, прогулки?

– С удовольствием!

– Обещаю не разочаровать мою спутницу, – обнадёжил её корнет девочку и предложил девочке руку.

Та охотно подала свою.

## Глава 4

Через несколько минут княжна в отороченной кремовым кружевом шляпке снова предстала перед ожидающим в холле корнетом. Они сошли к поданной к подъезду коляске.

– Благодарю, ваше благородие, – проговорила девочка, опершись на поданную руку, устраиваясь на сиденье.

– Мне показалось, мы могли бы стать друзьями, – смутило её предположение расположившегося напротив спутника.

– Если ваше благородие считает меня достойной этой чести, – молвила стушевавшаяся девочка.

– Но друзья не величают меня «вашим благородием», – с улыбкой пенял корнет озадаченной протестом против исстари заведённого этикета княжне, – а называют просто по имени.

– Мне неловко возражать, – замялась та, – но я не смею …

– Звук имени с лихвой заменяет витиеватые слова. Его полные душевной теплоты нотки ласкают слух, не оставляют сомнений в симпатии или любви близкого человека, – внушал корнет удивлённой его аргументами княжне. – Уверен, ради испытания этих чувств некто, – с чертовщинкой в глазах он глянул на спутницу, – предпочитает обращение «Оленька».

– Немногие знакомые называют меня так с лёгкой руки papa, – застенчиво улыбнулась та в ответ. – Вы правы: за этим словом – искренние чувства, щедро питающие мою душу.

– Так не отказывай же в них моей душе, – отстаивал своё право корнет.

– Мне недостает духу решиться, – колебалась совершенно смешавшаяся девочка. – Меж нами такая разница в возрасте.

– Между друзьями нет места разнице, – горячо возразил ей настойчивый голос.

– Согласна, – сдалась девочка под натиском доводов.

Удовлетворённый победой корнет пожал детскую ручку.

По его знаку коляска тронулась.

– Куда мы поедем? – полюбопытствовала в предвкушении приключения и новых впечатлений девочка.

– Здесь неподалёку озеро, – откликнулся корнет, – зеркало водной глади в раме из кувшинок. В него с берега глядятся распустившие зелёные косы ивы. В заводи гнездятся пёстрые утки. В эту пору там ни души, только желанная сердцу тишина.

– Как в зачарованном лесу волшебной сказки, – вздохнув от удовольствия, молвила девочка. – Как разнится ворошащая чувства природа с вычурными нарядами щеголихи столицы!

– Однако в надменном Петербурге тоже сыщется не одно место для отрадных душе прогулок, – мягко возразил ей корнет.

– О да, – охотно согласилась девочка. – По ставшей доброй

традицией привычке мы с гувернанткой каждый день гуляем в Летнем саду, а papa, – воспоминание об отце вызвало на её губах тёплую улыбку, – балует меня поездками в Петергоф. В парке живут почти ручные белки, – оживлённо рассказывала она умилённому её непосредственностью корнету, – которые не боятся лакомиться орехами из моей ладони.

– Увы, здешний парк такие чудесные белки не жалуют, – с гримаской сожаления развёл руками слушатель.

– Здесь мою душу покорило иное чудо, – не удержалась от откровенного признания девочка, – твои, – ещё с заминкой, но всё-таки преодолела она условность, – забавные питомцы.

– Вот и я не смог устоять, увидев их на выставке, – кивнул разделяющий её чувства корнет. – Со временем оба станут украшением конюшни, – пообещал он. – Ты со мной согласна?

– Могу лишь полагаться на твой опыт, – опустила глаза девочка. – Мне тяжело судить о достоинствах лошадей. До недавнего времени у нас с papa не было выезда, – вскрыта причина её неловкости.

Теперь Олег не знал, куда подевать взгляд, досадующий за причинённую девочке боль от навязанного чувства стыда.

– Прости. Сказанной невпопад фразой я обидел тебя.

– Пустое, – утешил мягкий голос угрызения его совести. – Я не сержусь.

– Я не смел даже рассчитывать на такое великодушие, – губы корнета коснулись затрепетавших девичьих пальчиков.

## Глава 5

Перекочевавшее за кроны деревьев солнце уже дремало у розовой кромки заката, когда, раскланявшись по исполнении формальностей с хозяином дома и стряпчим, Игорь Шаховской остановился у парадного подъезда в нетерпеливом ожидании до сих пор не вернувшейся с прогулки дочери. Следом за ним на крыльцо шагнул Михаил Александрович.

– Твоё беспокойство напрасно, – уловил он настроение Игоря. – Уверен, Олег сумеет позаботиться о девочке.

В конце снедаемой сумерками аллеи показалась коляска.

– Вот и они, – удовлетворённо улыбнулся князь скорому подтверждению его слов.

Он сошёл с крыльца к подъехавшему экипажу.

– Ты заставил нашего гостя изрядно поволноваться, – обратился князь к довольному проведенным временем Олегу.

Тот заговорщицки прижал палец к губам, взывая к его молчанию, загадочно улыбнувшись, подался в сторону, открыв князьям умилительную картину: запрокинув за спину шляпку, прислонившись головкой к офицерскому плечу, его утомлённая избытком впечатлений спутница безмятежно спала.

Игорь торопливо шагнул к распахнутой слугой дверце.

– Я сам, – чуть слышно, но категорично предупредил его намерение корнет.

Игнорирующий опешившего князя, ловким движением бережно поддерживая погружённую в сон фигурку, он сошёл наземь и, обнявший коснувшуюся лёгким дыханием его лица девочку, вынес её на руках из коляски.

Миновав посторонившихся в замешательстве князей, корнет скрылся с дорогой ношей в холле. Опомнившийся Игорь направился следом, когда рука Михаила Александровича снова остановила его, удерживая подле.

– Не увози завтра девочку, – замявшийся, озвучил князь искушающее его желание. – Оставь здесь хотя бы на несколько дней, – более уверенным в своём праве голосом попросил он, глядя в глаза обескураженного Игоря.

Тот с трудом перевёл дыхание.

– Двенадцать лет вам не было до неё дела, – выдавил он, смерив собеседника пренебрежительным взглядом. – Что же сегодня пробудило в сердце вашего сиятельства небывалый интерес к девочке?

– Пленённое детской непосредственностью, не тронутой червоточиной душой, моё сердце более не способно оставаться безразличным к ней, – с теплотой в дрожащем голосе ответил князь.

– Вот как? – усмехнулся Игорь. – И вы решили, что демонстрация этих разительных перемен спустя столько времени тронет за живое пребывавшую исключительно по вашей воле в забвении девочку?

– Твой упрёк справедлив: я виноват перед нею, – не уронив чести, признался Михаил Александрович. – Вытравив из своей жизни твоё имя, я невольно отверг и её.

– Чего же вы хотите теперь? – недоумевал распалённый прорвавшей плотину обидой Игорь. – Льстите себя надеждой получить её прощение, облагодетельствовав с недавних пор животрепещущими чувствами? – горячился он. – Что за нужда в них единственной обладательнице моего любящего сердца?

– Твоё самозабвенное чувство к дочери взаимно, это очевидно, – ответил тёплый голос князя, отцовскими нотками из далёкого прошлого врачуя нанесённую рану. – Но сегодня судьба подвергла душу живущей до сих пор безоглядной любовью только к тебе девочки испытанию иными чувствами. Загляни в эту душу, – взывал он к совести сердца, уязвлённого ревностью. – Бьюсь об заклад, никогда ещё ты не видал дочь такой, как нынче, – счастливой новой встречей, новыми впечатлениями и желаниями.

– По-вашему, до сих пор она чувствовала себя обделённой и несчастной? – вспылил возмущённый доводами Игорь. – Вся моя жизнь посвящена одной цели – сделать её счастливой. Ради этого я отдал ей всего себя без остатка.

– Утром с чувством оскорблённого достоинства ты уверял, что изменился к лучшему, – удручённым тоном напомнил ему Михаил Александрович. – Сейчас передо мной прежний эгоист, в чьих чувствах и словах всё ещё главенствует «я», – попенял он потрясённому заявлением Игорю. – Не оставивший ни пяди свободного места в жизни дочери, ты наводнил собой её мысли, чувства, желания, – язвит душу красноречивый укор, –отказываясь признать очевидное: одного тебя девочке уже мало, её искушает желание новизны жизни. Отпусти же дочь в эту жизнь.

– В вашу жизнь, – помертвев, произносит разоблачивший намерения князя Игорь. – Самому отдать вам то последнее, что осталось в моей, – отчаянно сопротивляется его восставшая против вопиющего произвола душа. – Оставив здесь, потерять навсегда, – полыхает справедливым гневом взгляд. – К этому жертвоприношению понуждает меня ваше сиятельство?

– Ты зря мнишь меня врагом, вероломно посягнувшим на незыблемые доселе чувства, – возразил князь. – Я отнюдь не палач твоего счастья, которым превратная судьба снизошла облагодетельствовать тебя, – заверил он, угадавший природу опасений собеседника. – Я не вправе искушать её, намеренно явив суду твоей дочери до сих пор скрытое от неё спасительной завесой тайны отвратное зрелище – погрязшую в грехах душу отца. На то у меня есть одна, но превосходящая иные причина: я не могу причинить боль разочарования боготворящей тебя девочке, – открытый взгляд князя колеблет сомнения в его искренности. – Доверься мне, – дрожит в ожидании решения голос. – Оставь девочку ненадолго тут на моём попечении.

– Если она сама этого захочет, – глухо ответил облечённый правом последнего слова Игорь. – Я передам ей приглашение вашего сиятельства, – в сдавленном от страданий голосе – не усыплённая враждебность, – но настаивать на её согласии не стану, – с достоинством поклонившись, он скрылся в доме.


Замерший спустя несколько минут на краю постели не потревоженной в безмятежном сне дочери, Игорь смотрел на её умиротворённое лицо. В остановившемся сейчас взгляде – взбудораженная поединком душа, исполненная нежности к обожаемой им девочке, хлынувшей горлом в грудь горечи, вяжущей дыхание мыслью о грядущей разлуке, непреходящей тревоги об её судьбе.

Девочка вздохнула, повела головой по подушке и, открыв глаза, встретила уже оживший взгляд отца.

– Как ты, родная? – наклонился тот к дочери.

– Я уснула, – пробормотала она сконфуженно. – Мне так неловко, – спрятала взгляд, прильнув к отцовскому плечу.

– В том нет ничего зазорного, – Игорь поцеловал макушку дочери. – Тебе надо было отдохнуть.

– Перед дедушкой неудобно, – виновато проронила она. – Хороша гостья: за весь день с ним и двух слов не сказала.

– У тебя будет вдоволь времени исправить это досадное недоразумение, – утешительно улыбнулся Игорь.

– Разве мы не возвращаемся домой утром? – взметнулись её ресницы.

– Мне послезавтра должно быть на службе, – теперь Игорь прятал удручённый взгляд. – Тебя же дедушка пригласил ещё сколько-то времени погостить в имении, – на миг замявшись, сдержал он данное князю слово.

– И ты позволишь? – торопят его с ответом глаза и голос дочери.

– Да, Оленька, – проиграв сражение за её выбор, Игорь с трудом заставляет голос звучать непринуждённо. – Ты вольна остаться, пока, соскучившись, не захочешь вернуться домой.

Она крепко обняла отца: с горячей благодарностью за его великодушную жертву, принесённую любящим сердцем на алтарь её удовольствия, с желанием смирить его боль от первой в их жизни разлуки.

## Глава 6

Он уехал на рассвете, запретив провожавшему его князю будить девочку ради нескольких тягостных минут прощания.

– Долгие проводы – лишние слёзы, – с горечью усмехнулся Игорь в ответ на недоумение в глазах хозяина дома и поспешил скрыть чувства за дверцей экипажа.

Маленькая стрелка часов библиотеки остановилась на девяти. Тревожным стуком прервав раздумья оставшегося тут после отъезда гостя Михаила Александровича, на пороге замер дворецкий.

– Ваше сиятельство, барышни нет в покоях, – торопился он с докладом. – Даша, которую вы намедни определили ей в услужение, с ног сбилась.

Ошеломлённый князь шагнул мимо посторонившегося с почтением дворецкого в холл. Туда-сюда сновала поднятая на ноги челядь.

Обеспокоенный непривычной в этот час суматохой в доме, на площадке второго этажа появился оставивший свою комнату Олег.

– Что-то случилось? – запахнувший полы наброшенного наспех халата, окликнул он князя.

– Ольги нигде нет, – вскинул тот на Олега смятенный взгляд. – Боюсь, не случилось ли чего.

– Где искали? – обратился Олег к дворецкому.

– Весь дом обрыскали, барин, – поспешил сообщить тот, – в оранжерею, в парк отрядил дворню. В толк не возьму, куда барышня подевалась.

– Похоже, я знаю, – вдруг таинственно улыбнулся Олег.

Не медля более, он вернулся в комнату, несколько минут спустя вышел снова, уже облачённый в сюртук.

– Не томи, Олег, – ждал его объяснений заинтригованный князь. – Где ты надеешься найти девочку?

– Насколько я успел раззнакомиться с нашей гостьей, она наверняка в облюбованном уголке усадьбы, – заговорщицки глянул на него корнет.

– Ты говоришь загадками, – недоумевал князь.

– Велите накрывать на стол и ждите нас к завтраку, – обнадёжил его Олег и покинул дом.

Лёгкой поступью соскользнув с крыльца, уверенный в своём предположении, он скрылся за деревьями. Пара сотен шагов привела его к цели – спрятанному за молодой порослью и густой листвой загону со стригунками. Конечно же, Оленька была здесь. Чутко уловив накануне прощальные нотки в голосе отца, поздно разбуженная шорохом колёс экипажа, в наспех надетом домашнем платьице девочка пришла именно сюда, к тронувшим её за живое жеребятам, беспомощным, как она сейчас в своём одиночестве.

Рядом с княжной не подозревающий о происшествии конюх, с почтением ведающий ей о привычках вверенных ему молодым хозяином стригунков.

Насладившийся трогательным зрелищем корнет вышел на ведущую к загону тропинку. Девочка тотчас обернулась на звук мягких шагов. На лице затеплился румянец подаренного новой встречей с ним удовольствия.

– Тебе тоже не спится? – приветливо улыбнулась она.

– Какой уж тут сон, – мастерски сдержал добродушную улыбку Олег, – когда дворня переворачивает с ног на голову дом в тщетных поисках вашего сиятельства.

Наивно приняв его негодование за чистую монету, Ольга глухо ахнула, от окатившего её волнения прикусила губу.

– Я совсем потеряла счёт времени, – пробормотала она.

Девочка сконфуженно глянула на корнета, полагаясь на участие, но тот спешно укрыл душу за непроницаемым лицом.

– Мне следует сейчас же принести извинения дедушке, – стремительным шагом направилась она к аллее.

Перехватив поравнявшуюся с ним девочку, Олег обнял её, сбитую с толку.

– У него нет причин сердиться на свою непосредственную гостью, – коснулся её слуха его ласковый шёпот. – В поместье нашлась милая твоему сердцу отдушина. Что отраднее для его хозяина? – утешал он чувство вины, неосторожно обронённое в детской совести.

– Опрометчивым поступком я заставила его волноваться, потому, без сомнения, заслуживаю упрёка, коим не преминули встретить меня ваше благородие, – с нарочитым ударением произнесла она давешнее обращение.

– Прости мне мой тон, – чутко уловив перемену в ней, крепче прижав к себе обиженную девочку, отмеченным краской стыда лицом уткнувшись в её волосы, просил Олег. – Я имел глупость подтрунить над чувствами посланного мне судьбой друга. Чем я могу снискать твоё былое расположение?

– Обещай составить мне компанию после завтрака, – тихо поведал ему скромную просьбу голосок прежней Оленьки.

– С удовольствием! – выдохнул её не таящим ни толики фальши глазам великодушно помилованный корнет.

Счастливые примирением, они вернулись к дому рука об руку. Ожидавший князь, обезоруженный, улыбнулся в ответ на знак корнета, взывающего об его снисхождении к девочке.

– Доброе утро, Оленька, – ни тени укора в голосе князя, губы нежно коснулись детской макушки. – Не проголодалась ли наша ранняя пташка? – заглянул он в глаза признательной за такт внучки.

– Немного, – молвила та, ещё испытывающая неловкость за доставленное всем беспокойство.

– Тогда милости прошу к столу. Завтрак уже накрыт.

К поблагодарившей его книксеном княжне подоспела горничная. Оставив внучку её заботам, Михаил Александрович увлёк Олега в столовую. Скоро к ним присоединилась и гостья.

После двух перемен блюд буфетчик подал самовар. К чаю щедро выложены на фарфоровом блюде маковники, кренделя, плюшки. Рука княжны задержалась подле сахарницы. Девочка расстелила на столе платочек, вынула щипчиками и завернула в него два кусочка голубоватого рафинада.

Не оставившие без внимания заинтриговавший их жест, переглянувшиеся князь и корнет улыбнулись. В воцарившейся вдруг тишине княжна подняла голову и, смущённая, пояснила:

– Конюх сказывал, что стригунки, как маленькие дети, любят сладкое. Ведь ты позволишь, – просительно смотрела она на Олега, – угостить их сахаром?

Растроганный, растерявший слова, тот спешно кивнул.

## Глава 7

Через полчаса облачённый в костюм для верховой езды Олег нашёл девочку в беседке развлекающей деда рассказом об её житье-бытье. Княжна встала ему навстречу и, одарившая внимательного слушателя реверансом, подала корнету руку.

У загона она развернула платок с лакомством. Признав её, вчерашний знакомец охотно подошёл к плетню, просунул морду меж жердями, лизнул протянутое угощение шершавым языком и, к восторгу девочки, громко захрустел рафинадом. Второй недоверчивый стригунок ещё держался в стороне и осмелился приблизиться на зов конюха. Щедрое подношение и ему пришлось по вкусу.

Довольная Ольга обернулась к корнету. Не преминувший разделить её радость, он подал знак конюху, который вывел осёдланного иноходца, заждавшегося хозяина для прогулки. Корнет придирчиво осмотрел сбрую и подпруги, по-дружески потрепал жеребца по холке. Поклонившийся в ответ на похвалу конюх, к кому, оставив коня, Олег обратился с привычными расспросами, изменился в лице и с криком «Боже правый!» рванулся к иноходцу за его спиной. Взгляд обернувшегося в замешательстве Олега замер на распростёртой под копытами девочке.

– Оленька!

Через доли мгновения он был подле неё, бледной, трудно переводящей дыхание, не в силах говорить, сдерживающей слёзы от боли.

Усмирив прядающего ушами и фыркающего жеребца, конюх ответил на немой вопрос глянувшего на него хозяина:

– Барышня пожелали сесть верхом, ваше благородие. Да, вишь, сноровки не хватило и платье ноге помехой стало.

Разрешивший загадку корнет внимательно осмотрел ещё всхлипывающую девочку. В пыли щека, на локте – малиновая ссадина. От прикосновения к левой щиколотке незадачливая наездница вздрогнула.

– Больно, – шепнули серые губы настороженному Олегу.

Его чуткие пальцы подвернули платье, вконец смутившие пунцовую девочку неслыханной дерзостью, спустили к туфле шёлковый чулок. Видимо, ушибленная при падении щиколотка припухла. Обеспокоенный корнет поднял глаза на конюха:

– Седлай лошадь и что есть духу скачи за доктором.

– Не стоит, – попыталась остановить его девочка.

Осёкшаяся под не терпящим возражений взглядом, она понурила голову:

– Я снова стала причиной обременительных хлопот, – выдавила виновато. – Ты, должно быть, уже жалеешь о том, что я осталась в усадьбе, – смолк её подёрнутый горечью шёпот.

Олег опустился рядом с ней в примятую копытами траву. Его ладонь с нежностью коснулась её щеки.

– Посмотри на меня, – увещевал ласковый голос. – Разве смею я пенять другу? – спрашивал корнет ещё влажные от слёз, но уже ожившие глаза поднявшей голову девочки. – Разве может быть забота о нём в тягость? Твоё согласие остаться здесь – моё первое и главное желание, – торопились сказать сокровенное его уста, – и я обещаю, что больше не дам тебе повода усомниться в этом. А теперь обними меня, – улыбнулся Олег утешенной девочке, по-рыцарски встав перед ней на колено, – я помогу тебе добраться до дома.

Воспрянув духом, та обвила руками шею её благородного кавалера. Легко подхватив почти невесомую для его мускулов ношу, корнет снова непринуждённо улыбнулся:

– Второй день вынужден носить тебя на руках, но, должен признаться, мне это чертовски нравится.

Приехавший час спустя доктор нашёл гостью князя в постели. Наслышанный о происшествии от конюха, принялся за осмотр больной.

– Перелома нет, – спустя несколько минут успокоил врач ожидавших вердикта мужчин. – Княжна потянула сухожилие. Рекомендую свинцовые примочки, повязку и постельный режим, и через несколько дней её сиятельство сможет снова попытать силы в верховой езде, – ободряюще усмехнулся он девочке. – Но в этот раз под бдительным присмотром, – врач погрозил ей пальцем. – В этом вы, Олег Александрович, как никто другой пособите барышне: слава первого наездника в округе за вашим благородием.

Олег многообещающе подмигнул обрадованной Ольге.

## Глава 8

Проведший тревожную ночь князь утром заглянул к внучке. Та не спала, с отрешённым взглядом сидя на постели в высоко поставленных подушках.

Оживлённо обернувшаяся к отворившейся двери, увидев деда, она снова поникла, обманутая в своих надеждах.

Удивлённый взгляд князя остановился на принесённом по его приказу полчаса назад подносе с завтраком. Остывший бульон, не тронута овсянка, пригублен чай, в неподвижных пальцах девочки – истерзанный кусок рафинада.

– Ты ничего не съела, – обеспокоенный князь присел на постель. – Нынешняя стряпня моего повара тебе не по душе? – заглянул он в безучастные глаза внучки.

– Всё вкусно, – через силу улыбнулась та, – но есть совсем не хочется, – пояснила, извиняясь.

– Вчера у тебя был отменный аппетит. Что-то случилось?

– После визита доктора он больше не навестил меня, –выговорила Ольга вслух гнетущие её мысли.

– Олега нет в усадьбе, – тронутый причиной её горя, признался Михаил Александрович. – Вчера пополудни он уехал в Москву.

– Поделом мне, – услышал он в ответ сокрушённый шепот изменившейся в лице внучки. – Своей взбалмошной выходкой я всё-таки разочаровала его.

– Оленька, – тёплый голос князя, порывисто прижавшего её к груди, торопился заглушить бичующую себя совесть, – в чувствах к тебе Олег не переменился.

– Тогда почему уехал? – в срывающемся голосе дрожали слёзы.

– Я дал ему слово хранить эту причину в тайне, – заглянул князь в глаза внучки с безмолвной просьбой войти в его положение, не требуя нарушить обещание. – Олег вернётся к завтрашнему вечеру, – заверил он девочку, – с сюрпризом для тебя, который, уверен, развеет твои сомнения в постоянстве чувств твоего нового друга.

– Я буду ждать, – вымолвила благодарная ему княжна и, улыбнувшись деду, потянулась рукой к оставленной на подносе ватрушке.

## Глава 9

Время не торопилось. В полдень в дверь библиотеки, где хозяин дома по обыкновению уединялся в этот час, постучали. С позволения откликнувшегося князя, прихрамывая, вошла его гостья.

– Тебе ещё не следовало вставать, – сорвавшийся с места князь шагнул навстречу, крепкая рука подхватила девочку под локоток.

– Нога почти не тревожит, – поспешила Ольга успокоить деда. – А наедине с собой уже несносно, – не смолчала она о наболевшем. – Даже чтение не утешает, – кивнула девочка на принесённый томик стихов. – Но если моё общество в тягость…

Покрывшая дрогнувшие губы ладонь князя не позволила смутившейся Ольге закончить:

– Твоё общество – щедрый подарок моей душе. Милости прошу.

Восхищённый изобилием книг в шкафах красного дерева взор Ольги остановился на преданных забвению клавикордах в углу. Сопровождаемая взглядом деда, она направилась к ним.

– Ты музицируешь? – не сдержал любопытства князь.

– Немного, – откликнулась вдруг смутившаяся девочка. – Как посредственная школьница.

– Кто же дал такую оценку твоим способностям? Отец? – недоумевал князь.

– Papa слишком добр ко мне, – тёплым голосом возразила Ольга. – Но в этом случае лукавить у него не выходит, – заметила она, рано научившаяся читать в сердцах. – Он часто рассказывал, как музицировала мама. Её игра переворачивала душу, – перебирающая нотные альбомы, Ольга не видела лица ошеломлённого этим откровением князя. – Звуки, рождённые моими пальцами, не вызывают этих чувств, – вздохнула она. – Я это понимаю, – изумляла она недетскими выводами, – потому не обманываюсь.

Рука смолкнувшей девочки тронула лежащую особняком тонкую тетрадь. Губы беззвучно прочли название над нотами.

– Это её любимый романс, – обернулась Ольга к объятому чрезвычайным волнением князю.

– Ты исполняла его? – едва нашёл тот силы спросить.

– Однажды, – неохотно ответила девочка. – Поняла, как больно papa, и отказалась от неудачных опытов.

– Господи, как вы похожи! – всё-таки не совладал князь с обуревающими чувствами. – Не зная матери, ты унаследовала её во всём. В тебе живёт такая же богатая, чуткая душа, стучит умеющее любить сердечко.

– Вот и papa так говорит, – на девичьих губах затеплилась улыбка. – Я знаю маму, – глянули на князя счастливые глаза благоговеющей перед этим словом девочки. – Сейчас, – она вспомнила о чём-то важном.

Её рука взяла оставленную книгу, безошибочно открыла разворот и протянула заинтригованному князю хранимый меж страницами лист. Мужскому ошеломлённому взгляду предстал искусно выполненный карандашом женский портрет.

– Таня, – справился Михаил Александрович с комом в горле, вглядываясь в черты безвременно утраченной дочери. –Откуда у тебя это? – нетерпеливо ждал он ответа напуганной его впечатлением девочки.

– Я сама нарисовала, – робко вымолвила та.

– Невероятно! – выдохнул князь. – Надеюсь, твой отец понимает необходимость развивать небывалые способности дочери.

– О да, – развеяла его сомнения Ольга. – По его настоянию я беру уроки у известного художника. Результатом довольны все, – скромно подытожила она.

– Но как же ты сумела нарисовать портрет матери?

– Сколько себя помню, каждый день вижу её глазами papa, – пояснила деду девочка, – и всякий раз представляю её воскрешаемый воспоминаниями образ.

Смолкшие уста сохранили в тайне главное: рисунок был копией волею случая увиденного у отца портрета – портрета Тани, в счастливую пору нарисованного Сергеем Ольшанским, разорванного гневной рукой обманутого в его чувствах Игоря и обнаруженного им в роковой день в ларце жены, хранимого после её смерти как единственную памятку об единственной возлюбленной.

– Мне бы очень хотелось, чтобы и меня любили так же, – выговорила улыбнувшаяся своим мыслям Ольга.

– Не дай господь, девочка, – откликнулись протестом уста вздрогнувшего князя, – чтобы и в твою жизнь пришла такая любовь.

Прочитав замешательство во взгляде заинтригованной внучки, Михаил Александрович поспешил сменить тему.

## Глава 10

Миновал новый полдень. Слегка озябшее к вечеру солнце играло в прятки с тронутыми золотом липами.

По желанию гостьи чай подали на террасе. Щебечущая в плетёном кресле девочка смолкла, уловившая едва различимые звуки, долетевшие до чуткого слуха с аллеи, и через мгновение улыбнулась, удовлетворённая в ожидании:

– Вернулся.

Из-за деревьев показался торопящийся домой экипаж. Испросив разрешение снисходительно улыбнувшегося ей деда, Ольга спешно выбралась из-за стола и спустилась по ступеням к подкатившей карете.

Дворецкий в почтительном поклоне замер у распахнутой дверцы перед корнетом. Счастливый долгожданной встречей, тот шагнул к вдруг остановившейся девочке.

– Здравствуй, – мужская рука пожала её пальчики. – Как ты?

– Готова к приключениям, – ответила Олегу благодарная улыбка.

– Как же мне недоставало моего друга! – он с нежностью коснулся тронутой румянцем удовольствия щеки.

– И я по тебе скучала, – прошептали обратившемуся в слух корнету девичьи уста.

– Ты простила мне мой внезапный отъезд? – заглянул он в исполненные смущённой радости глаза.

– Только узнав о сюрпризе, – не преминула подразнить его чувства лукаво улыбнувшаяся Ольга.

– Моя прелесть! – обезоруженный непосредственностью девочки Олег прижал её к груди. – Льщу себя надеждой, что этот подарок тебе понравится.

Поприветствовав наблюдавшего за ними князя, он подал знак ожидавшему приказа молодого барина лакею. Тот вынес из экипажа коробку и перевязанную лентами картонку.

– Взгляни, – пригласил Ольгу поощряющий жест корнета открыть хранящуюся за шелками тайну.

Заинтригованная, она потянула ленту, сняла подбитую атласом крышку. Пальцы извлекли отделанный золотой нитью короткий приталенный камзол бирюзового цвета, длинную пышную юбку, батистовую сорочку с кружевным жабо. На дне покоились высокие сапожки с затейливыми пряжками и перчатки. Из открытой картонки глянула дымка повязанной на шляпке-цилиндре вуали.

– Амазонка, – восторженно выдохнула девочка, в мыслях которой, казалось, не укладывалось, что кокетливый туалет, непременный в модном гардеробе выезжающих на прогулку или охоту дам высшего света, для неё.

– Она твоя, – ободряюще выговорил щедрый даритель. – Уверен, тебе не терпится её примерить, – улыбнулся он.

В сопровождении двух слуг, подхвативших драгоценные для барышни коробки, девочка поспешила в свою комнату.

Камердинер корнета, с поклоном принявший его вещи, выслушав приказ, живо скрылся в доме. На столе появился ещё один прибор. Наспех перехвативший что-то из закусок Олег с видимым волнением ждал возвращения княжны.

И вот, облачённая в изысканный наряд, она появилась.

– Как тебе удалось угадать с размером? – поинтересовался вполголоса удивлённый Михаил Александрович у любующегося застывшей перед ними в изящном реверансе девочкой Олега.

– Не поверите, – одаривший её исполненной восхищения улыбкой, откликнулся тот. – Счастливый случай: в Пассаже я встретил князя Вяземского с дочерью – ровесницей Оленьки. Прослышав о нашей гостье, её сиятельство живо предложили помощь с примеркой амазонки и изъявили намерение скорее познакомиться со счастливой обладательницей наряда.

– Вяземский наверняка убедил дочь в невозможности этой встречи, – предположил взволнованный новостью князь.

– После смерти почившей два года тому жены Вяземский ни в чём не отказывает единственной дочери, – угадавший причину его тревоги, возразил Олег. – Скрепя сердце князь согласился исполнить и это желание, – усмехнулся он ожившей в памяти сцене. – Во вторник они почтят наш дом визитом.

– Невероятно! – выговорил обескураженный слушатель.

Локтя Олега робко коснулась девичья рука.

– Теперь я смогу ездить верхом? – тихо напомнила о себе настороженная их ставшими серьёзными лицами княжна.

Тотчас позабыв обо всём ином, Олег наклонился к ней:

– Если ты мне доверишься, я буду твоим наставником. И скоро ты станешь непревзойдённой наездницей, – пообещал он тотчас кивнувшей ему Ольге.

Она приподнялась на цыпочки и коснулась губами уголка его губ. От этой ласки зашлось мужское сердце, попробовавшее на вкус новое, непонятное, но притягательное чувство.

## Глава 11

Отныне князь видел внучку лишь в столовой за трапезой или в разбуженной уже в сумерках огнями свечей гостиной за чаепитием, сопровождаемым впечатлениями девочки об ещё одном прожитом по-новому дне.

Она вставала рано и рука об руку с постоянным в его чувствах и намерениях кавалером отправлялась к конюшне. Пока Олег совершал традиционный променад верхом, она рисовала на листе картона привязавшегося к привечающей его девочке стригунка.

По окончании завтрака корнет и княжна какое-то время проводили на террасе в обществе хозяина дома, с интересом внимающего рассказывающей о желаниях и планах внучке.

Выразив признательность князю, снисходительному к их стремлению остаться вдвоём, Олег и Ольга торопились на урок верховой езды. Сменив прежнее платье, они отправлялись на лужайку, где их ждал конюх с отдохнувшим жеребцом уже под дамским седлом.

С молодым, но обладавшим свойственным не всякому опытному мужу тактом учителем, не замечавшим промахов, но поощрявшим даже незначительные успехи подопечной, Ольга день за днём осваивала мудрёную науку. Всегда подле неё, всегда начеку, предупреждая любое неверное движение, Олег с окрыляющим его удовольствием отмечал, как с каждым разом становится увереннее рука его ученицы, ловко и дерзко укрощающей страхи и сомнения. И когда Ольга, без помощи её впервые оставшегося в стороне наставника поднявшись в стременах, устроившись в излучине седла, пустила послушного ей жеребца по дорожке, в груди Олега торжествовало новое чувство – триумф творца, восторгающегося созданием рук своих.

Всецело поглощённые друг другом, забывшие о времени, княжна и её спутник возвращались в дом к обеду и, утолившие голод сытными блюдами, ничуть, казалось, не утомлённые, исчезали в парке снова. Блуждая в лабиринтах изгородей, заглядывая в уголки оранжереи, расположившись на отдых в деликатной к чужим разговорам беседке, каждый старался удовлетворить желание спутника лучше узнать ниспосланного ему друга, открыв потаённые уголки души. Презрев разницу в возрасте, без обиняков и с удовольствием говорили они обо всём: об образе жизни, об увлечениях и привычках, о книгах, о рождённых их страницами суждениях, об искушающих душу желаниях и страстях.

В сердце девочки, чьё немногочисленное до недавних пор общество составляли отец, гувернантка да пара бывавших в доме матрон почтенного возраста, царила смута. Познав лишь слепое родительское обожание, в каждом предупредительном жесте, в каждом взгляде, в каждой фразе шагнувшего в её жизнь молодого мужчины она неожиданно для себя открыла богатство чувств, от которых дух захватывало. Олег же разглядел в ней исполненную глубоких чувств душу, открытое сердце, чьё бескорыстное желание – беззаветно любить и быть необходимой. Однажды осознавший, как претит его Оленьке фальшь, он ни разу не уронил себя в её глазах притворством или лестью – недугами общества. В ней жили вместе детская чистота и житейская мудрость, и их гармония будоражила сердце познавшего людей Олега. Поощряя её откровенность, выказывая интерес к её притягательно свежим, без налёта презираемых ханжеских предрассудков мыслям и речам, Олег был счастлив, вознаграждённый самым дорогим – доверием девочки, находящей должным посвящать его в её чувства.

## Глава 12

Шла вторая неделя пребывания княжны Шаховской в имении её деда. Наступил упомянутый корнетом вторник. В полуденную пору у парадного подъезда особняка остановился украшенный гербом древнего рода экипаж. К встречающему именитых гостей хозяину поместья шагнул князь Вяземский.

– Благодарю ваше сиятельство за оказанную моему дому честь, – приветствовал его Михаил Александрович.

На подножку кареты ступила худенькая светловолосая девочка со следами усталости на блёклом лице. Опершись на поданную заботливым отцом руку, сойдя наземь, она ответила любезным словам Михаила Александровича книксеном.

Поднявшая голову княжна встретилась со взглядом с интересом рассматривающей её оставшейся в стороне Ольги Шаховской. С просиявшим радостью лицом девочка шагнула к той, ради знакомства с которой проделала путь из Москвы.

Князья переглянулись. В повисшем молчании на лицах обоих явственно читались неловкость и напряжение.

– Оленька, – поспешил разрядить обстановку корнет, – позволь рекомендовать тебе её сиятельство Софью Вяземскую, наследницу славной в свете фамилии.

Девочки раскланялись со взаимной приязнью.

– В голове не укладывается, – выговорил наблюдавший за ними Вяземский. – Постоянный в своём слове и принципах, вы таки переменились к Игорю Шаховскому, – намеренно не глядя на Михаила Александровича, продолжал он, – приняли его в доме, приветили в своём сердце эту девочку, – кивнул он на увлечённо заговорившую о чём-то с его дочерью княжну.

– Для встречи с Игорем у меня была веская причина, – с достоинством парировал Михаил Александрович, – которая хорошо известна вашему сиятельству.

– Смею надеяться, – кивнул ему Вяземский, – ваш внук пребывает в неведении о последних событиях. В противном случае мне было бы досадно видеть его удручённым.

– Княжна – его сестра, имеющая право на моё участие в её судьбе, – возразил Михаил Шаховской. – Да, я не сообщил внуку о её пребывании тут, но у Сергея нет повода видеть в ней неприязненного ему изгоя, как и у вашего сиятельства, не погнушавшегося удостоить её знакомством с дочерью.

– Простите мне предосудительный тон, – с надеждой на снисходительность собеседника спешил Вяземский выразить раскаяние в оскорбивших Михаила Александровича речах. – Я не вправе обсуждать ваши достойные уважения решения.

– Искренне рад, что недоразумение меж нами счастливо разрешилось, – уже миролюбиво произнёс остывший Михаил Шаховской. – Милости прошу в дом.

Он благодарно кивнул Олегу, на время их с Вяземским перепалки завладевшему вниманием девочек. Тронутый его безмолвной похвалой корнет раскланялся с внимающими ему слушательницами и, подхватив обеих под локотки, увлёк в дом.

После обеда Олег занимал девочек в библиотеке. Обе с удовольствием играли в шарады, поражая корнета фантазией.

– Как жаль, что уже завтра утром ты уедешь, Соня, – уронила по окончании очередной забавы удручённая досадной данностью Ольга. – Когда ещё увидимся? – сетовала она.

– Я стану тебе писать, – утешив новоявленную подругу улыбкой, пообещала княжна Вяземская.

– А мне известен весьма занятный способ разнообразить этот пресловутый эпистолярный жанр, – нашёлся корнет.

– Какой же? – немедленно оживились девочки.

– Криптограмма, – выговорил Олег загадочное для обеих слово. – Воспитанники Пажеского корпуса, будущие офицеры, представлявшие себя героями в стане врага, мы с товарищами часто забавлялись этой тайнописью.

– И ты теперь же обучишь нас, – произнесла Ольга.

– Разве я могу тебе отказать? – улыбнулся корнет. – Идём к столу.

Вооружившийся пером и бумагой, оставивший подружек до поры до времени теряться в догадках, в чём подвох, Олег начертал на веленевом листе несколько строк.

– Прошу, – предложил он разгадать скрытую в них тайну.

Взгляды княжон обратились к бумаге, губы выговаривали написанные слова:

«В моей жизни появилась Оленька. Вот уже который день я наслаждаюсь удовольствием дружбы, которой она меня подарила. Судьба благоволит мне. В моей душе творится что-то небывалое. Со мной такого не случалось прежде. Наверное, это настоящее счастье.»

Обескураженная Софья Вяземская глянула на корнета, позволившего быть предельно откровенным:

– Какое же иносказание в строках вашего благородия?

– Я поняла, – ответил вместо него срывающийся шёпот прильнувшей взглядом к посланию Ольги.

Она подчеркнула карандашом последнее слово каждой фразы и, пряча хлынувшие в сердце чувства, уткнулась лицом в плечо удовлетворённого её проницательностью Олега.

Ошеломлённая Софья Вяземская прочла следующие друг за другом подчёркнутые ею слова:

«Оленька подарила мне небывалое прежде счастье».

## Глава 13

До глухой ночи не потревоженные снисходительными взрослыми девочки неохотно расстались утром, обменявшись заверениями не забывать друг о друге и часто писать.

Почувствовавший настроение Оленьки корнет, надеясь отвлечь девочку от горьких мыслей, позвал свою компаньонку на прогулку. Благодарная ему, та приняла приглашение и, прихватив папку, отправилась со спутником в парк.

За разговором миновав живые изгороди, беседку, частую свидетельницу их откровений, нынче оставленную в забвении, поляну для уроков верховой езды, они пробрались на лужайку в тени дубов. Опустившаяся в мураву, улыбнувшаяся Олегу, расположившемуся напротив, девочка вынула лист картона:

– Сегодня я буду рисовать твой портрет.

– Любопытно будет глянуть на себя твоими глазами, – не сразу отозвался задумавшийся о чём-то Олег. – Ты подаришь мне рисунок?

– Нет, – тихо отказала, опустив взгляд, Ольга. – Я оставлю его себе на память.

– Ты будто прощаешься со мной, – взволнованно заметил корнет.

– Нет! – тотчас возразила девочка. – Только не с тобой!

Уже улыбнувшаяся взбудораженному порывом её души Олегу, Ольга принялась за работу. Точно впервые вглядываясь в черты его лица, она выписывала высокий лоб, мужественные скулы, волевой подбородок, губы, приютившуюся чуть ниже от их правого уголка родинку и живой взгляд, увлекающий в бездонные глубины.

Спустя час окинув рисунок удовлетворённым взглядом, Ольга бережно уложила картон в папку и, предупредившая желание корнета увидеть портрет, пояснила ему с улыбкой:

– Я закончу его в следующий раз. У нас будет повод для ещё одной такой необычной встречи.

– Чьи ещё портреты хранятся в твоей галерее? – кивнув на папку, поинтересовался согласившийся с нею Олег.

– Моя галерея здесь, – коснулась девочка рукой груди. – Образы дорогих людей я бережно храню в сердце. Там живут чувства к ним: к появившейся в моей жизни первой подруге, к дедушке, о чьём существовании недавно я даже не знала, к тебе, – с нежностью улыбнулась она Олегу, – и, конечно, к papa.

Ольга осеклась: вздрогнувший на последнем слове корнет с изменившимся лицом смотрел мимо неё, недоумевающей о причине внезапной в нём перемены.

– Олег, – робко окликнула его девочка. – Я хочу спросить тебя о чём-то, – голос звучал смелее, – но никак не решусь.

– Ты можешь спрашивать меня обо всём, Оленька, –опомнился корнет.

– Скажи, отчего всякий раз, когда речь заходит о papa, – замявшись, всё же выговорила она, – на твоём лице начертана предвзятая неприязнь к нему? Вот и сейчас, – заметила Ольга в отчаянии. – Почему? Ведь ты совсем не знаешь моего отца, – с трепетом ждала она объяснений.

– Пожалуй, я не буду разуверять тебя в этом, – ушёл от ответа хмурый корнет.

– Есть что-то, чего не знаю я? – настойчиво ищет его она, заглядывая в молчащие сейчас глаза всегда искреннего Олега.

– Если твоя судьба до сих пор имела от тебя тайны, – с тяжёлым вздохом заговорил он снова, вынужденный отвечать ей, – я не смею вмешиваться в её благие, должен признать, намерения.

– Я была уверена, что завоевала твою откровенность, а ты говоришь смущающими мысли и самое сердце загадками, – разочарованно вымолвила поникшая девочка.

– Оленька! – порывисто сжав хрупкие девичьи плечи, Олег заставил её посмотреть ему в глаза. – Поверь, не всегда откровенность – благо для любящего сердца. Ради тебя самой оставим этот разговор, – взывал он к подавленному чувством рассудку. – Я не хочу, – выдохнул уже обессиленный, – уступив тебе, потерять тебя!

## Глава 14

Раскалённый главенствующим в ультрамариновом небе солнцем, стоял необычный для свежего в здешних местах мая жаркий день. С отъездом гостей оставшегося в одиночестве в библиотеке Михаила Александровича потревожил стук в дверь.

– Проходи, мой мальчик, – улыбнулся князь благодарному за приглашение Олегу.

Следуя радушному жесту, корнет расположился в кресле.

– Ты один, без Оленьки?

– Она наверху. Отдыхает, – найдено слово, оправдавшее желание княжны побыть наедине с мыслями.

– За столько дней пребывания девочки здесь нам с тобой не представилось случая поговорить о ней, – заметил князь с сожалением.

– Это моя вина, – опустил взгляд смущённый vis-à-vis. –

Увлечённый, всецело занятый ею, я беспечно забыл о долге по отношению к вам, отец, – с раскаянием и почтением вымолвил он слово, именующее человека, ставшего осиротевшему юноше опорой и примером.

– Не казни себя попусту, – утешила его снисходительная улыбка. – Не ты один невольный пленник добродетелей нашей гостьи. Кто знает, – задумчиво продолжал князь, обращаясь не то к Олегу, не то к себе, – быть может, именно ей суждено невинностью своей души искупить грехи порочного отца.

Князь встретил заинтригованный взгляд корнета:

– Что вы хотите этим сказать?

– Ты знаешь: минуло уже двенадцать лет, как я лишился моей любимой дочери, отрёкся от сына, разуверился в божьей справедливости, – с ожившей скорбью выговаривал князь. – Столько времени прошло, а раны утрат так свежи, словно это было вчера. Оставшийся один на один с горем, я посвятил себя воспитанию внука. Позже в опустошённой жизни появился ты, мой мальчик, – с отеческой любовью улыбнулся растроганному корнету. – В вас двоих я старался воплотить надежды, не оправданные сыном. Слишком поздно, – с сожалением, тяжело вздохнул он, – но я обрёл прозрение: я сам создал его таким, изо дня в день потакая взбалмошным капризам. В молитвах я просил бога об исцелении погрязшего в грехах сына. Господь услышал меня, – осенено благодатью лицо. – Две недели назад он даровал мне возможность увидеть в Игоре иного человека. Богом данная ему дочь изменила её отца беззаветной любовью, какой тот не знал прежде. Это дитя научило меня многому, – затеплилась благодарная улыбка на губах князя. – Оленьке я обязан выстраданным решением: Игорь заслуживает любви и прощения. Я намерен убедить его вернуться с дочерью в этот дом и завещать ему третью часть своего состояния.

Царившее в широко раскрытых глазах ошеломлённого его словами слушателя недоумение сменилось негодованием:

– Вы не можете так поступить! Обманываясь мечтами, вы разобьёте сердце себе и причините жестокую боль внуку. Вам ли не знать, что для него одно лишь имя Игоря Шаховского? – напомнил он о чувствах побратима. – Вам мнится, такие люди могут меняться? – вопрошал Олег усыплённую совесть князя. – Вздор! Их погрязшие в пороках души уже не внемлют голосу свыше, проповедующему покаяние и искупление грехов. Их слух ласкает только восторженная лесть самолюбию. Чувства князя к дочери отравлены, – торопился предостеречь Олег мягкое сердце названого отца. – В ниспосланном ему богом ангеле тот нашёл неистощимый источник любви, чьи воды двенадцать лет утоляют его эгоизм. Князю должно денно и нощно благодарить провидение за то, что в слепом обожании дочь не подозревает, кто скрывается за благодетельной маской её papa, – с воскресшей неприязнью выдавил он слово, коим Ольга именовала самого дорогого ей человека. – Упаси её господь, – горячо выговорил Олег с надеждой, – узнать, что самозабвенной любовью она наградила убийцу её матери!

Отчаянный протест оборвал его речь. Вздрогнув, князь и корнет стремглав обернулись к двери. Ухватившаяся рукой за косяк, распахнутыми от ужаса и боли глазами на них смотрела мгновением ранее без стука вошедшая девочка.

– Боже правый, только не это! Оленька! – сорвался с места Олег.

Её побелевшие губы что-то выговорили. Она пошатнулась и в обмороке сникла в руках подхватившего её Олега.

## Глава 15

Днём позже в неприветных от мелкого дождя сумерках вернувшегося со службы в опустевший без дочери дом Игоря Шаховского встретила его девочка, осунувшаяся, непривычно сдержанная. Шагнув к ошеломлённому этим зрелищем отцу, княжна уткнулась безжизненным лицом в его плечо, чтоб тот не видел взгляда, полного обрушенной накануне чудовищной боли, чтоб этой болью не ранить смертельно его.

– Что-то случилось? – настороженный взгляд и оглохший голос последнего нетерпеливо требовали ответа от привезшего девочку назад в отчий дом Михаила Александровича.

– Нет, – предупреждая слова деда, встрепенулась Ольга. –Ничего не случилось, – выговаривала она горячим шёпотом. – Я истосковалась по тебе, оттого вернулась. Вернулась, – она прильнула к вздымающейся груди взволнованного отца, – чтоб больше никогда не оставить.


Воскресший спустя годы замок дворянской фамилии дремал в лучах августовского солнца. Неделю назад, уступив просьбам в один день переменившейся и не ставшей прежней дочери, Игорь Шаховской привез её сюда, в отписанный Ольге после раздела наследства дом матери.

Всегда счастливая вниманием и поздравлениями в день её рождения, в этот раз с сухой благодарностью принявшая отцовский подарок девочка выразила удовлетворение тем, что вдали от столицы немногие вхожие в княжеский дом знакомые не станут докучать ей визитами.

Уединившись в облюбованной некогда матерью комнате, княжна достала из комода неказистый ларчик чёрного цвета, вынула из конверта и бережно разгладила лист пожелтевшей от времени бумаги. Она смотрела на него, хотя знала наизусть каждое слово. Уложенное на дно шкатулки письмо скрыло известную лишь им с девочкой тайну от чужих глаз.

Ларец сменили извлечённые из ниши лист картона и пачка писем с золотым вензелем «ОЗ» в правом нижнем уголке. Дрожащие пальцы с нежностью провели по штрихам мужского портрета. Сколько-то мгновений задержавшись взглядом на нём, Ольга разворачивала письмо за письмом. Сейчас никто не видел дрожащих на её ресницах слёз, не знал, скольких усилий стоило закушенным чуть не до крови губам сдержать рвущиеся из однажды раненной груди всхлипы. Измождённая болью, она ожесточённо рванула равнодушную к горю бумагу.

Раздался стук в дверь. Не вздрогнув, оставшись глухой к происходящему за спиной, она не обернулась к вошедшему без приглашения и оставшемуся на пороге посетителю. Она сидела на полу и, глядя перед собой остановившимся взглядом, истово рвала убористо исписанные листы бумаги.

– Оленька! – решившись-таки, окликнул её исполненный волнения голос.

– Вы? – выдавила безошибочно узнавшая его княжна. – Здесь? Зачем вы здесь? – почти простонала она и, медленно поворотившись к двери, встретила исполненный чувств взгляд Олега Золотницкого.

– Вы, – с горькой усмешкой повторил он, удручённый её тоном и словами. – Ты не оставляешь права на жизнь моей едва теплящейся надежде встретиться с моим прежним другом, – выговорил корнет неровным голосом, – с которым я несколько раз тщетно искал встречи в столице, которому уже два месяца пишу о непреходящих чувствах. Я приехал к любимой девочке, без которой в сердце – пустота, – прошептал он сокровенное.

– Вашей девочки более нет, – бесцветным тоном ответила Ольга. – Страшно подумать, как рано этот наивный ребёнок повзрослел по вашей вине, – глотнула она вставший в горле ком. – Его сердце и прежняя жизнь разбиты святотатственной ложью, произнесённой вашими устами.

– Мои уста никогда не оскверняла ложь тебе, Оленька, –возразил задетый её словами корнет. – В твоём отказе принять годами утаиваемую от тебя правду нет моей вины.

– Рождённые заразившими сердце завистью и ревностью к любимому мною человеку слова не могут быть правдой, – упрямо противилась доводам девочка.

– Итак, отныне в твоих глазах я – презренный негодяй, в нечестной борьбе за выбор твоего сердца покусившийся на честное имя твоего отца? Таков мой портрет, Оленька? – указал Олег воспалённым взглядом на лист картона.

– Я оказалась никудышным художником. Портрет – лесть недостойному оригиналу. Мне стыдно и горько, нестерпимо больно от одной только мысли, что такого двуличного человека я подарила доверием и дружбой, пустила в своё сердце.

– Оленька! – пытался докричаться до её души корнет.

– Забудьте это имя, – молвила непоколебимая девочка, – и позвольте забыться мне. Пообещайте, – замерла она глаза в глаза с бездыханно внимающим ей Олегом, – что никогда более не станете искать со мной встречи.

– Оленька! – последней отчаянной мольбой рванулся его голос и, сломленный красноречивым молчанием в её взгляде и сердце, выдавил обречённо: – Обещаю.

Без сил, мыслей и чувств он шагнул вон из комнаты и, вдруг остановившись, не оборачиваясь, глухо выговорил:

– Последнее прости. Я привёз подарок ко дню рождения.

– Я не приму его, – непримиримо качнула она головой.

По бескровным губам Олега скользнула жалкая усмешка:

– Мой подарок – не игрушка для капризного ребёнка. Он живой, как мои чувства к тебе, не умерщвлённые сейчас твоим категоричным приговором, – исполнен достоинства голос. – Ни то, ни другое я не возьму назад. Прощай!


– Ваше сиятельство изволят посмотреть на подаренного ей стригунка? – несколько минут спустя тихо окликнул княжну остановившийся в дверях её комнаты дворецкий.

Девочка вздрогнула и, спрятавшая изменившееся лицо в холодных ладонях, разразилась безутешным плачем.

## ЧАСТЬ 2 Глава 1

В будуаре полумрак, рассеиваемый искрами поленьев в камине. На оттоманке, укутавшая плечи в пелерину с куньей опушкой, полулежит девушка. Она читает, теребя пальцами кудри, время от времени обращая отрешённый взгляд к углям.

Прошло больше месяца пребывания семнадцатилетней княжны Шаховской в наследном замке, спрятавшемся в глуши от столичных страстей. Ошеломлённая событием, потрясшим в середине декабря столицу, будучи под впечатлением от самим императором ведомого следствия, девушка добилась согласия отца на её скоропалительный отъезд. Сопровождаемая только несколькими слугами, она молилась о том, чтоб вывернувшее наизнанку множество жизней потрясение не коснулось их с отцом. Беспокойство о нём бередило мысли: Игорь Шаховской, незадолго до упомянутых событий получивший пост тайного советника, находясь в подчинении главы Особого комитета для изысканий о злоумышленных обществах графа Б., вынужден был оставаться в столице, лишённый возможности отлучиться и на короткий срок, дабы повидать тоскующую по нему дочь.

В дверь постучали. Вздрогнув от неожиданности, княжна произнесла:

– Войдите.

На порог ступил пожилой дворецкий.

– Не прогневайтесь, что в неурочный час, – произнёс он с поклоном, – но к вам с пакетом жандарм.

– Жандарм? – услышала Ольга свой растерянный голос. – Зачем же?

– Барышня, голубушка, – пробормотал дворецкий, – вам никак нехорошо. Благоволите водицы испить.

Ольга очнулась.

– Напасть-то какая! – сокрушался слуга. – Принесла же нелёгкая, а ведь и отказать нельзя.

Девушка поднялась с оттоманки.

– Проси, – оборвала она причитания дворецкого.

Дверь отворилась уже перед офицером немногим старше двадцати лет с благородным лицом, обрамлённым густыми прядями русых волос, с глубоким взглядом карих глаз.

С трепетом ожидавшая увидеть сурового мужлана вместо романтического образа, девушка едва заметно улыбнулась пришедшим на ум мыслям.

Смущённый офицер с поклоном произнёс:

– Честь имею представиться. Прапорщик Логинов к вашим услугам. Позвольте засвидетельствовать своё почтение.

Княжна протянула руку. Жандарм коснулся её пальчиков поцелуем. Поднявший взгляд, он залюбовался девушкой. Блеск осенённых густыми ресницами глаз, румянец смущения, кудри на точёных плечах, охваченный муслином изящный стан заставят забыть о цели визита и честолюбивого карьериста.

Польщённая восхищённым взглядом девушка, лишённая здесь возможности своим обаянием покорять мужские сердца, ещё раз улыбнулась. Она деликатно отняла руку и, разорвав очарование прапорщика, вымолвила:

– Ваше благородие привело сюда, вероятно, важное дело?

Багрянец смущения покрыл его щёки. Возвращённый из грёз к причине приезда, он поспешил объясниться:

– Вы правы, мадемуазель. Я взял на себя труд исполнить горячую просьбу человека, чья судьба связана с последними событиями в столице. Я уполномочен вручить вам письмо, автор коего, близкий вашему сиятельству человек, заподозрен в связи с разоблачёнными бунтовщиками.

С девичьих щёк сбежала краска, взгляд остановился.

– Письмо от отца? – выдавила Ольга. – Что с ним?

– Нет-нет! Опрометчивыми словами я невольно напугал вас, – сжал её холодную руку офицер. – Будьте снисходительны к моей речи, введшей вас в заблуждение! Уверен, с вашим батюшкой всё в порядке, – успокаивал её оживающее сознание его покаянный голос. – К сожалению, я не имею чести об этом знать, так как прибыл не из столицы, а из имения полковника Вяземского, где тот содержится под арестом.

– Вяземский арестован?! – рванулся голос ошеломлённой известием Ольги. – Это немыслимо! Какая нелепость!

– Я вынужден просить ваше сиятельство, – изменился тон офицера, – воздержаться от подобных возгласов, бросающих тень на репутацию мадемуазель.

– Моё удивление имеет причину, – торопилась оправдать безудержное волнение Ольга. – Я знакома с князем не первый год. Его единственная дочь – моя близкая подруга.

– Именно это обстоятельство должно убедить мадемуазель поостеречься именовать нелепым не безосновательное, надо думать, вмешательство в судьбы упомянутых особ комитета для изысканий о злоумышленных обществах, – возразил ей назидательный голос.

– Я знаю князя как благородного дворянина, отважного офицера, порядочного человека, – не сдавала она позиций, – поэтому представить его замешанным в чём-то противном закону выше моих сил. Быть может, его арест – лишь следствие подлого доноса негодяя?

Девушка съёжилась под колючим мужским взглядом.

– Сударыня, первые минуты нашей встречи вызвали во мне симпатию к вашему сиятельству, – снисходительно, не сразу произнёс прапорщик, – потому я намерен заставить себя забыть продиктованные чувствами, а не здравым смыслом откровенные слова. Из всё тех же добрых побуждений я не рекомендовал бы вам впредь высказывать столь опрометчивые суждения при малоизвестных или незнакомых людях. Ваши горячечные речи в защиту заподозренной в государственной измене особы могут подать повод уличить ваше сиятельство в хуле на нашего государя, в сочувствии к преступнику, в сообщничестве с ним.

– Довольно! – воскликнула девушка. – Я отказываюсь что-либо слушать. Я уединилась здесь для душевного спокойствия в то время, как множество женщин оплакивает незавидную участь их мужей, сыновей, братьев – участников политических интриг. Однако провидению этого оказалось недостаточно. По чьему-то наущению оно прокралось в мою обитель под личиной жандарма, преследуя гадкую цель – скомпрометировать меня. Объяснитесь наконец, прапорщик, – пылало негодованием её лицо, – в противном случае я вынуждена буду указать вам на дверь.

– Простите меня, – заговорил пристыжённый жандарм. –Мои обязанности, к сожалению, заставляют вашего покорного слугу забывать о великодушии. Я удручён, что вам пришлось увидеть меня таким. Верьте, моя душа полна иных качеств. Прошу, успокойтесь совершенно. Выслушайте меня и примите верное решение. Я прибыл по просьбе её сиятельства Софьи Вяземской. Уполномоченный осуществлять надзор за князем, снизойдя к просьбам его дочери, я позволил ей написать вам. Скажу без обиняков, письмо прочитано мной. Содержание показалось мне пустяком. Но, на мой взгляд, неблагородно со стороны княжны в её положении компрометировать своим посланием подругу. Уверен, никто не осмелится упрекнуть вас, если вам будет угодно вернуть его нераспечатанным. Впрочем, выбор за вами, – протянут Ольге конверт с четырьмя печатями.

Услышанное привело её в замешательство. Да, жандарм был прав: не зная даже пустякового содержания письма, она ничем себя не обязывала, сохранив тем самым не запятнанную и малейшим подозрением репутацию. Но отказать подруге в прочтении её, может, прощальных слов показалось девушке кощунственным.

Решительно сорваны печати. Лист в несколько строк:

«В перевернувшей мою жизнь беде предавшись мыслям о нашей дружбе, воскресившая в памяти особенность эпистолярного жанра, которой некогда увлекался знакомый нам офицер, я всё-таки решилась написать тебе, Ольга.

Хотя бы в нескольких словах дружеского участия я, как никогда, нуждаюсь. Нынче моей незавидной судьбе отказано в помощи. Я лишилась всего, что человеку дорого и необходимо. И некому, увы, меня спасти. В преддверии мрачного будущего перебираю бумаги. Гложет страх потерять не только отца. Боюсь, и ты от меня откажешься. Если так – пойму. Ни в чём не упрекну. Но в душе тлеет надежда. Встретиться бы ещё разок только! Хочется перед вечной разлукой взглянуть на тебя. София»

На ожидавшего офицера обращён испытующий взгляд.

– Письмо, действительно, заурядное, – молвила девушка нарочито разочарованным голосом и вернула листок. – Мне неловко за подругу. Ради пустяка – её сетований на судьбу – вы проделали путь по бездорожью. Позвольте же вознаградить ваш труд приглашением отдохнуть и отужинать, – одарила офицера улыбка гостеприимной хозяйки.

На его лице изобразилось непритворное удивление:

– Право, не ожидал. Смею ли надеяться, что мадемуазель не держит и толики обиды на мои давешние речи?

– Помилуйте, – улыбнулась княжна, – всё объяснилось. Я не сержусь совершенно.

Она грациозно поднялась. На зов колокольчика в комнату поспешил дворецкий, которому велено проводить офицера в покои для гостей и накрыть ужин для двоих.

Только за ними закрылась дверь, как напускное радушие сошло с лица Ольги. На возвращённом жандарму листке скрыт от чужих глаз смысл много серьёзнее, чем жалобы на несносное существование её подруги. Окажись на месте прапорщика упомянутый будто невзначай Олег Золотницкий, быть князю в Петропавловской крепости, а не под домашним арестом.

Неумолимая к смертным судьба не оставила выбора долго колеблющейся Софье. Понять её письмо, на первый взгляд, безделицу, в самом деле отчаянно умоляющее о помощи, могла лишь Ольга Шаховская, чья верная память хранила образец криптограммы, которой Золотницкий некогда увлёк подруг.

Хватающаяся за соломинку бедняжка оказалась права: с первой фразы проницательная подруга угадала смысл письма:

«Ольга! Нуждаюсь в помощи. Необходимо спасти бумаги отца. Откажешься – пойму, не упрекну. Надежда только на тебя. София»

Отчётливо понимая, чего стоило подруге её выстраданное решение, Ольга раздумывала недолго. Она готова была занять благоразумную позицию, предложенную ей прапорщиком. В конце концов, девушка укрылась здесь, чтобы и случайно не быть замешанной в происходящем. Но совесть напоминала: со временем Ольга станет презирать себя, пренебрегшую мольбой подруги, которая видит в ней одной путь к спасению если не её жизни, то хотя бы чести.

Размышления Ольги прервал слуга докладом, что ужин подали и приезжий господин ожидает её сиятельство. Призвав горничную, она спешно переоделась. Восторженному взгляду офицера явилась наяда в платье из нежного шифона цвета морской волны с ниспадающим по плечам каскадом кудрей.

Шагнувший к ней прапорщик с восхищением выговорил:

– Я не подозревал, что пустяковое поручение способно одарить мой взгляд очарованием дивного образа мадемуазель.

Прапорщик отдыхал душой в комнате с баюкающим мысли огоньками свечей, с искусно сервированным столом. Награда усталости после разъездов с арестами и обысками – прелестная собеседница с бездонной синевой открытого взора. Впечатления офицера не преувеличены: окунувшаяся в поток рассказа о сугубо светских столичных новостях, улыбавшаяся в ответ на комплименты Ольга преобразилась.

Перевалило за полночь, а общество друг друга не утомило ни девушку, ни её компаньона. Последняя истощённая свеча, угасая, напомнила им о поздней поре. Оба рассмеялись её укору. Девушка поднялась:

– Я прикажу проводить вас в приготовленную комнату.

Деликатным жестом остановив её, он глянул ей в глаза:

– Снизойдёт ли мадемуазель к дерзкой просьбе проводить вашего покорного слугу в отведённые ему покои лично? К чему тревожить уже, должно быть, спящих слуг?

На мгновение растерявшаяся Ольга лукаво улыбнулась:

– Боюсь, вашему благородию это будет дорого стоит.

– Плачу любую цену! – живо заявил о готовности быть не в меру расточительным прапорщик.

Ольга смотрела на него серьёзным, пытливым взглядом:

– Позвольте мне увидеться с Софьей.

Опешивший офицер озадаченно глянул на девушку:

– Не думал, что разбрасываться обещаниями так опасно.

Во взгляде Ольги – прежняя горячая просьба.

– Ваше сиятельство, – молвил объятый противоречивыми чувствами прапорщик, – этот вечер доставил мне небывалое удовольствие, и я благодарен случаю, приведшему меня сюда. Отчасти, – выговорил он удручённо, – потому что не хочу, чтоб мой визит стал причиной неприятных, не приведи господь, трагических перемен в вашей жизни, чтобы вас коснулись интриги. Вы отдали дань памяти подруге, прочитав её письмо. Прошу вас, остановитесь на этом и не ищите с ней встречи. Я мог бы сопровождать вас в дом Вяземского, но…

– Значит, свидание с Софьей возможно?

Полный радости взгляд девушки смыл прежние доводы прапорщика. Тот прибегнул к последнему средству удержать её в шаге от непоправимой ошибки:

– Вашему сиятельству должно быть известно: нарушив распоряжение начальника, я рискую карьерой. Нет-нет, – предупредивший оправдание Ольги, качнул он головой, – я не взываю к вашей совести и не намерен малодушно переложить на ваши плечи свою ответственность за бесчестный проступок, на котором ваше сиятельство так настаивает. Я снова прошу вас ради себя самой отказаться от предосудительного желания. Поймите же, вы впутываете свою судьбу в паутину заговора. Задумайтесь о последствиях. Для меня дело чести сдержать опрометчиво данное вам обещание, – обречённо смотрел он на княжну, – но мне горько осознавать, что моим мальчишеством я подверг опасности вашу честь и жизнь.

– Тронута участием вашего благородия, – произнесла не поколебленная его увещеваниями девушка. – Я сама приняла решение. Вам себя упрекать не в чем.

## Глава 2

Февральское утро, отряхнув с себя саван тумана, залило лес солнечным светом. Его блики скакали по сахарному снегу, по стволам деревьев. Вытянувшись во фрунт шеренгами берёз, просека проложила путь следовавшей верхом княжне.

Грациозно сидя в седле, та появилась под сплетёнными триумфальной аркой сводами деревьев, одетая в амазонку под стать глазам, короткую соболью шубку и шапочку с пёстрым ястребиным пером. Погружённая в раздумья девушка ехала медленно. Давно ли они с Софьей ездили здесь наперегонки? Игры уступили место политическим интригам. Чтоб выполнить её просьбу, Ольга покинула дом Вяземских, куда прибыла вчера, до рассвета, не потревожившая сон стражей, и теперь возвращалась усыпить их бдительность и тревогу Софьи.

Размышления прервало ржание лошади. Ольгу нагонял прапорщик. Она досадливо прикусила губу: утешить подругу вестью о выполненном поручении ей было не суждено.

Осадив коня, жандарм деликатно поинтересовался:

– Смею надеяться, мадемуазель не сочтёт моё общество обременительным?

– Ваше общество давеча оставило по себе лишь приятные впечатления, – поспешила возразить ему смущённая Ольга.

– Мадемуазель изволит лукавить, – недоверчиво смотрел на неё прапорщик. – Иначе зачем ей гнушаться моей скромной компании и ехать домой спозаранку в полном одиночестве?

– Прогулки верхом в утреннем лесу наедине с собой – мой ежедневный ритуал, многолетняя привычка, – девичья улыбка рассеяла напрасные подозрения офицера.

– Вот как, – протянул он, удовлетворённый пояснением. – А я тревожился о безопасности вашего сиятельства.

– Помилуйте, – снисходительно усмехнулась девушка, – здесь мне каждая тропинка знакома. До наших угодий не более четверти часа езды. Вы беспокоились напрасно. Однако, дабы совершенно усыпить угрызения совести вашего благородия, возражать против вашей приятной компании я не стану.

Довольный жандарм поклонился ей с благодарностью.

Всадники миновали просеку, когда прапорщик извлёк из кармана мундира брегет.

– Я вынужден покинуть ваше сиятельство, – вымолвил он с досадой на время. – Мне надобно быть с докладом о надзоре за арестованным князем Вяземским у вышестоящего офицера. Позвольте выразить признательность за удовольствие общения с вами. Льщу себя надеждой непременно увидеть мадемуазель снова при более благоприятных обстоятельствах.

Девушка высвободила из перчатки и протянула руку для учтивого поцелуя напоследок. Одарившая его улыбкой, она направила коня дальше. Медленным шагом тот поднялся на пригорок. Ольга обернулась махнуть на прощанье рукой и невольно придержала поводья: прапорщик уже не смотрел ей вслед, подскакавший к нему ещё один нёсший службу в доме Вяземского жандарм вручил офицеру пакет. Нетерпеливым движением избавившийся от перчаток прапорщик поспешно вскрыл его, пробежал взглядом написанное и, вскинув голову, окликнул так кстати для него замешкавшуюся княжну:

– Ваше сиятельство! Задержитесь!

Ольга замерла. Предательский холодок страха пробежал по спине. Презрев взывающий к благоразумию здравый смысл, с трудом понимая, что делает, охваченная противоречивыми мыслями Ольга круто повернула лошадь и пустила её галопом. Долго хранимые ею выдержка и мужество всё же изменили княжне, и она гнала коня в чащу, полагая, что в этом её спасение от уготованного строками прочитанного жандармом письма будущего.

Она не видела лица офицера, на котором ошеломление сменилось недоумением, подозрением и желанием выяснить причину её скоропалительного бегства. Он сунул свёрнутый листок за обшлаг рукава и пришпорил коня.

Снова обернувшись, княжна прикусила губу от досады: её преследовали, быстро сокращая расстояние. В сумятице её снующих мыслей всплыло страшное, но единственно верное, как казалось, решение.

Девушка осадила лошадь. Прапорщик приближался. Ещё колеблясь, она содрала зубами с руки неподатливую перчатку, нервным движением расстегнула карман чересседельной сумки. Непослушные пальцы нащупали рукоять скрытого в нём маленького пистолета.

Тяжело переводя дыхание, затравленным взглядом Ольга следила, как жеребец прапорщика преодолевает сажень за саженью. Медлить больше нельзя. Стиснувшая зубы девушка подняла пистолет, прицелилась и выстрелила.

Сквозь дым она увидела, как из-за разорванной пулей подпруги скользнуло по боку коня её преследователя седло, как последний едва успел высвободить ноги из стремян.

Избавившаяся от погони, она повернула коня к просеке:

– Домой, Витязь!

Огненным свинцом обожгло её правое плечо. Вскрикнув от боли, обратившая недоумённый взгляд на кровавую кляксу, ползущую по меху шубки, девушка машинально зажала левой рукой рану и без сил скользнула с лошади.

Сознание угасало. Последним, что запечатлела её память, был приближавшийся, прихрамывая, к княжне, взбешённый прапорщик. Он поспешно опустился на колено рядом, рванул ворот её шубки, осмотрел рану и перевязал платком. Жандарм приподнял голову Ольги, захвативший горсть снега, потёр её бескровное лицо. С глухим стоном девушка открыла глаза. Замутнённый взгляд встретился с беспристрастным взглядом.

Девушка машинально села, опершись на левую руку, и виновато потупилась. Ледяные пальцы жандарма стиснули её подбородок, заставляя поднять голову:

– Извольте смотреть мне в глаза, мадемуазель! Я намерен услышать объяснение вашего нелепого поступка.

– Ваше благородие вынудили меня так поступить, – нашла в себе силы выговорить девушка в ответ.

– Неслыханное обвинение! И вы заявляете это после того, как я проявил к вам дружеские чувства, снисходительно, более того, с готовностью потакал предосудительным просьбам?! Я не подал вам повода видеть во мне врага! Что же заставило вас стрелять, дабы избавиться от моего ненавязчивого общества?

Вздрогнув от рвущихся рыданий, девушка воскликнула:

– Сжальтесь! Не мучьте меня больше! Вам доставили приказ о моём аресте, так покончите же скорее с положенными в подобных случаях гнусными формальностями.

Пришедший в замешательство прапорщик недоумённым взглядом взирал на измученную девушку.

– С чего вы взяли, что я получил такой приказ?

– Довольно, – с неприязнью прервала Ольга игравшего, как ей казалось, неведение офицера. – Вручивший вам пакет жандарм, верно, выказывающий усердие в службе, вероятно, ещё вчера донёс начальству о нарушении вами обязанностей. Гнев последнего не заставил себя ждать. Приказ о моём аресте в ваших руках. Представлявшийся безупречным замысел Сони провалился, – стих до шёпота её голос. – Сколь наивно мы обе полагали, что нас невозможно разоблачить.

Она осеклась, уловив во взгляде офицера живой интерес к её последним словам. Он достал из-за обшлага рукава и подал ей листок:

– Прочтите. Уверен, вам будет любопытно узнать, какой пустяк напугал вас так, что, утратив в панике выдержку, вы скомпрометировали себя и подругу.

Одеревеневшие пальцы Ольги развернули мятый листок,

на котором лишь одна фраза:

«Удовлетворяя Ваше прошение об отпуске, освобождаю Вас на три дня от обязанностей надзирающего за пребывающим под арестом князем Вяземским».

– Вчера я отправил офицеру, в чьём подчинении служу, рапорт в надежде выхлопотать отпуск, искушаемый желанием заручиться вашим согласием провести его в столице. Однако вы сочли моё общество столь обременительным, – дала о себе знать нанесённая девушкой обида, – что…

– Пощадите! – вырвалось из побелевших уст Ольги.

– Боюсь, я услышал непростительно много, – прапорщик качнул головой. – Как же прискорбно сознавать, что девушка, которую давеча я считал образчиком непосредственности и женственности, в самом деле двуличное, коварное существо, – с нескрываемым презрением отвернул он лицо.

– Поверьте, это не так! – с мольбой о прощении стиснула его руку Ольга.

– Увы, я больше не смогу вам поверить, – категоричным отказом ответил ей отнявший руку офицер. – За моё дружеское расположение вы отплатили чёрной неблагодарностью! – голос взорвался негодованием. – Вы использовали меня в гнусных целях, посмеиваясь за спиной наивного простака.

– Клянусь, вы ошибаетесь!

– Довольно, – отрезал офицер. – Пока я умилялся елейной обложкой, упуская из виду содержимое, за моей спиной с моего молчаливого согласия совершено вопиющее преступление. Так не смейте же просить меня о пощаде!

Девушка безутешно плакала. Её горе и беспомощность всё же тронули прапорщика, хоть тот упрямо не подавал виду.

– Вам должно справедливо оценить положение, в котором вы оказались, – заговорил он смягчившимся тоном. – Обычно мне претят нравоучения, но сейчас я просто вынужден вам напомнить, что в случившемся виноваты только вы. Имейте мужество признать это. Давеча, питающий к вам симпатию, я увещевал ваше сиятельство, – язвили его слова, – не связывать жизнь с заговором, но вы, страшно подумать, окунулись в этот омут слишком глубоко. Мне жаль вас, – отвёл он в сторону взгляд. – Я предостерегал вас от опрометчивого шага, большее же мне не по силам.

– Заклинаю, пощадите! – молит жандарма уповающий на его милость девичий взгляд. – Позвольте мне вернуться в моё затворничество. Ведь вам не ведомо, о каком преступлении я имела неосторожность обмолвиться и какова моя ничтожная роль в его совершении. Будьте великодушны, похороните всё услышанное в памяти, и я до смертного часа стану почитать вас самым благородным человеком.

Жандарм неумолимо качнул головой.

– К моему неподдельному сожалению, случившемуся меж нами есть свидетель, – досадливо поморщился он. – Я должен буду объяснить начальнику причины моей погони за вами, что повлечёт необходимость доложить об обстоятельствах нашего знакомства. Вскроется мой проступок – позволенная вашему сиятельству встреча с подругой. Так или иначе, будет учинён розыск. Посему, дабы не усугублять нашей обоюдной вины, считаю должным препроводить вас к следователю.

Ольга уже не слышала его. Её будущность летела в бездну, откуда нет возврата.

Прапорщик тронул её плечо:

– Единственное, чем я могу и соглашаюсь помочь вашему сиятельству, это не опровергать ни одного вашего слова в ответ на вопросы следователя. Говорите всё, что сочтёте нужным для своей пользы.

Девушка пошатнулась и лишилась чувств.


Она очнулась в просторной квадратной комнате. Кто-то, должно быть, привезший её прапорщик усадил изнеможенную девушку в глубокое кожаное кресло. Поодаль крытый зелёным сукном дубовый стол, по обеим сторонам нагромождены друг на друга сафьяновые папки.

Ольга повела головой в сторону. По воспалённым глазам больно полоснуло пламя поленьев, зловеще потрескивающих в камине из серого мрамора. Она невольно прикрыла припухшие веки, без сил уронила голову на спинку кресла. Влажные пряди падали на меловое лицо. Правый рукав амазонки багрился кровью. Нижняя губа закушена от боли.

Всё же унявшее её озноб тепло камина за спиной, мерный ход бронзовых часов на его мраморной полке, блики свечей угомонили путающиеся мысли.

Желанную тишину и покой потревожили чьи-то шаги и голос доставившего её сюда жандарма:

– Ваше благородие, я явился с докладом о происшествии.

Девичьего подбородка коснулись холодные пальцы.

– Оленька?! – воспалённый мужской голос громом среди ясного неба разорвал оцепенение поникшей княжны.

Объятые тревогой ресницы взметнулись, и вздрогнувшая девушка обмерла: ей в глаза, не смея верить своим, смотрел Олег Золотницкий. Бездыханная от страха, стиснувшего горло, навалившегося на плечи, почти раздавившего, страха встречи, которой она бежала столько лет, Ольга пыталась понять, бред ли это, плод ли её воспалённого воображения, страшный сон или невероятная явь, всё больше убеждаясь в последнем.

– Вы, – с отчаянием выдавили помертвевшие уста всего одно слово, слишком короткое, чтобы вместить упрёк жребию.

– Стало быть, провидению было угодно снизойти-таки к моим бесчисленным молитвам увидеть тебя снова, Оленька, – не в силах оторвать ошеломлённого взгляда от её мертвенно-бледного лица, выговорил наконец Золотницкий.

Обескураженная мужская память метнулась в роковой августовский день …

## ЖРЕБИЙ БРОШЕН (интерквел)

Сведённая судорогой отчаяния рука натянула поводья взмыленного коня. Багряные линии перечеркнули ладонь. Олег машинально повёл взглядом по руке. Зацепенела и только. Не больно. Не то что сердцу, столько времени стиснутому нещадно саднящими его путами.

Отвержен, а разорвать фатальную привязанность сил так и не нашлось. Оттого, верно, так тесно в груди. Отдышаться бы. Затёкшие, нехотя повинующиеся пальцы нервно дёрнули воротник мундира. Скользнувшая по запястью, упала в траву оборванная пуговица. Олег с трудом глотнул першащий в горле комок. Спешился. Уже без сил опустился в поникшую под копытами и сапогами траву, как когда-то … подле впервые испытанной судьбой девочки.

Нынче он, бывалый мужчина, тоже оказался уязвимым и беспомощным. Не по плечу ему её давешнее безапелляционное требование, не по силам её забыть. И зажмурившись до ломоты в висках, по-прежнему видит он её не замутнённые фальшью, глядящие в самую душу глаза. И оглушённый вынесенным ему раз и навсегда непоколебимым приговором, всё ещё слышит её так недавно трогающий нотками детской непосредственности голос. И обязанные её неумолимым приказом молчать, снова ослушавшиеся губы выговаривают: «Оленька».

Не забыться. Невмоготу вычеркнуть, вымарать это имя с несколькими часами ранее ожесточённой рукой перелистнутой страницы перевернувшейся вверх дном жизни. Уста и сердце усердно творят благоговейно запечатлённую на ней молитву в семь букв, за которой грядёт кипа монотонно сменяющих друг друга листов, одинаково пустых без неё.

Не совладав с глухим голосом отчаяния, вырвавшимся из ноющей непреходящей болью груди, упав навзничь, он смотрел в никуда. Над ним – оловянное небо без единого луча солнца, гравирующего золотом лазурь, без выписывающих на ней вензеля перьев-облачков, без намёка на проблеск надежды в водворившемся вокруг него насупленном безмолвии.

Пасмурно и постыло, как в его душе. И уже ничего не поправить, не изменить. Час назад он сам предопределил свою участь, связав истошно взывающие о пощаде чувства словом чести, обрёкшим его на бессрочное изгнание из её жизни.

С искажённым бессилием лицом Олег отвернулся от взирающей на него сейчас с безразличием судьбы, уткнувшись в не уступающую ему в бледности полынь. Горько. Неизбывная вяжущая горечь во рту, в сердце. Измождённое, едва живое, оно молило о глотке если не жалости, то хотя бы простой воды, что навсегда, намертво затушила бы ещё тлеющие в нём угли.

Всё же уступившая ему в этом последнем желании рука потянула ремень на чересседельной сумке. Скользнувшие по уложенной внутри фляге с водой пальцы наткнулись на что-то шероховатое. На вынутой ладони – пара припорошенных пылью кусков рафинада. Оживившийся иноходец потянулся к любимому с недавних пор лакомству.

– И тебя приручила, – жалко усмехнулся жеребцу Олег. – Господи, как же нам теперь без неё?!


Главная аллея усадьбы, по которой судьба провела в его жизнь переиначившую её девочку, оказалась самой тяжкой частью дороги назад, в безвременное отныне существование без Оленьки.

Уже пешком, едва держась на ногах, ведя закусившего удила иноходца в поводу, Олег добрёл до парадного крыльца и, изнеможенный, повалился на нижнюю ступеньку.

Возвращающая силы ладонь легла на плечо. Глаза Олега встретились с чутким взглядом деликатно удержавшегося от вопроса названого отца.

– Вернулся, – понуро кивнул Олег безмолвному участию в его глазах. – Очень скоро и не у дел.

Презрев титул и степенность, князь опустился подле:

– Я могу чем-то помочь твоей беде?

– Едва ли вам либо кому-нибудь иному по плечу повлиять на бескомпромиссный выбор прозревшей девочки, – иронично усмехнулся безнадёжности его участи Олег.

– Увы, ты прав, – тягостно вздохнул в ответ удручённый своей беспомощностью Михаил Александрович. – Даже моему часто убедительному красноречию не по силам будет тягаться с письмом матери, что, следуя обещанию, я вручил девочке по окончании нашего разговора. Его строчки стали для Оленьки неопровержимыми доводами в защиту её выбора. Исполнив материнский завет, девочка отдала предпочтение и место в её сердце мужчине, всё же снискавшему милость судьбы, в конце концов вручившей ему заветную награду.

– Коль это было неизбежным, зачем судьба свела меня с нею?! – снова задался уже истерзавшим его вопросом Олег.

– Ты пеняешь судьбе за ниспосланное тебе испытание этой встречей?

– Мне впору счёт выставлять моей судьбе, – едко отметил Олег неприязнь с малых лет преследующего его жребия. – Но укорять её за подаренную мне знаковую встречу считаю кощунством, – стал благоговейным тон. – Если бы сейчас, зная заранее, каким будет исход, я вынужден был выбрать: остаться жить в сложившемся с годами и, казалось, невозмутимом оказиями мире или снова поверить себя знакомством с этой небывалой девочкой, ни мгновения не колеблясь, я выбрал бы последнее. Всю прежнюю жизнь я без доли сомнения отдал бы на откуп жребию за ещё хотя бы несколько дней подле неё. Но этому не бывать.

– Как говорится, время всё лечит, мой мальчик, – князь потрепал по плечу всем родного ему сейчас сына.

– Кому как ни вам доподлинно известно, насколько лживо это утверждение обывателей? – отстранившись от по-отечески ласковой руки, возмущённо возразил задетый за живое Олег.

– Да, – выдавил Михаил Александрович, – немилосердная судьба испытала меня чередой потерь, последняя из которых ещё сочащейся раной не оставляет моему сердцу даже шанса на забвение. Потому я, как никто иной, знаю, какую боль ты испытываешь.

– Я никоим образом не хочу оскорбить ваши чувства, –виновато опустил глаза Олег, – но едва ли можно сравнивать наши утраты. По воле требующего новых жертв провидения вы лишились горячо любимой дочери, я же, – с трудом глотнул он нещадно хлынувшие горлом чувства, – самого себя потерял. Отпустив её, словно часть собственного «я» оторвал по-живому, с кровью, – уронил голову в ладони Олег. – И как жить с зияющей внутри меня дырой, я не знаю.

Ржавым воротом ветхого колодца взвизгнула пружина часов. Их громогласным боем, точно замшелым обручем гулко ухнувшего на дно прохудившегося ведра, вдребезги разбито молчание комнаты. Подавленный единственной мыслью, Олег невольно вздрогнул. В сумерках, в угольях камина, в сердце истлевал закат – закат его полного надежд, но завершившегося крахом дня, закат канувших в лету и уже не воскрешённых пламенем заветного желания отношений, закат испепелённых обидой чувств самого дорогого ему человека, до которого не достучалось сегодня его разбитое сердце, охрипшее в тщетных попытках докричаться до её «я», предрешившего участь обоих.

Ему, опустошённому неравной борьбой, не достало слов в ответ на упрёки и обвинения девочки, впервые лицом к лицу столкнувшейся с завидующей счастливым людям судьбой. Слова. Сколько их написано за два с лишним месяца. Но нет им веры. Обрывками остались они на полу, попранные ногами и её сердцем. Оглушённое обрушенным на него исподтишка ударом, глухое к накликавшим страшную беду устам, оно увидело спасение в единственном лекарстве от неизлечимого недуга – в забвении.

Тебе же, чьи слова в роковой день стали обухом для её презревшего всё былое сердца, уготована незавидная участь – стать его аптекарем, чья неукоснительная обязанность – по прописанному сегодня рецепту ежедневно потчевать пациента вяжущей язык микстурой – нерушимым молчанием о тебе, о твоих желаниях и чувствах. Тебе одному под силу приготовить для неё заветное снадобье – бездонную чашу невозмутимого покоя, чью гладь никогда не всколыхнёт ни твой мятежный взгляд, ни звук твоего взволнованного голоса, ни строки твоего нежного письма. По силам ли это твоему сердцу? Сердцу, которое некому и нечем врачевать. Найдётся ли лекарство для иссушённых вынужденно данным обетом молчания губ?

В преследующем его сегодня желании утолить изведшую уста и душу жажду Олег обвёл взглядом сумрачную комнату. На каминной полке – без барского приказа оставленная слугой бутылка вина. Удручённая усмешка в который раз тронула губы: он презирал этот предпочитаемый многими способ избавиться от ноющей в груди боли. Средство для слабых духом. На короткое время усыпляя мятежные мысли, здравый смысл, оно будоражит кровь, отравляя измождённое болью сердце ядом жалости к себе, постыдной для мужчины жалости.

Он с достоинством шагнул мимо шарлатанской панацеи от его недуга. Выпив всё до последней капли, не забыться. Не убить этим зельем память, что не уязвлёнными отравой обиды устами выговаривает воскрешающее её заклятие: «Оленька».

Взгляд остановился на бюро красного дерева, у которого с завидным постоянством почти три месяца Олег коротал время за упражнениями в нежном слоге писем. В нише – едва различимая в темноте оправленная в серебро чернильница с остатками исчерпанного за эти дни пусть не кроваво-винного, а иссиня-чёрного бальзама, которым Олег пытался лечить своё сердце, на чью чудодейственную силу ещё возлагал надежду.

Окунув перо в чернила, рука привычным движением вывела на верхнем листе несколько сплетённых в единое слово витиеватых букв.

– Я всё ещё жив, – глухо выговорил Олег. – Твоим именем.

Дрогнув в каком-то намерении, пальцы стиснули перо. Скрипнув от усердия, оно заметалось по озадаченной рвением в неурочный час бумаге, изредка останавливаясь на несколько мгновений, от волнения неуклюже роняя уродующую листок кляксу или решительно перечёркивая гряду слов.

Смилостивившаяся над взмокшим от прилежания пером рука отпустила труженика в стеклянное пристанище. Негодуя на усталость, оно жалобно царапнуло дно.

На недавно девственно-чистом, а теперь испещрённом размышлениями мужского сердца листе, среди чернильного хаоса – дюжина исповедальных строк:

Твоим именем губы живы,

Шепчут трепетно звуки милые.

Только знают: надежды лживы,

И немеют, от правды стылые.

Твоим именем сердце бьётся

Беспокойно и неприкаянно.

В поединке с судьбою рвётся,

О пощаде моля отчаянно.

Твоим именем память дышит.

Грешен: пренебрегая запретом,

Грифель мой то и дело пишет

Имя той, что всё медлит с ответом.


– Барин! – вывел из забытья оставшегося после конного променада в беседке Олега оклик камердинера.

Невольно дрогнув от неожиданности, пальцы выронили карандаш с жалким остатком грифеля. Тот скатился в жёлоб исписанных витиеватым почерком страниц записной книжки.

– Ваше благородие, – голос раздался ближе. – Михаил Александрович тревожатся, – остановившийся в паре шагов слуга извиняющимся тоном предупредил недовольство Олега, всё-таки обратившего на него взгляд. – Завтрак, как водится, уже накрыт, а вас всё нет с прогулки, – деликатно пояснил он причину беспокойства.

– Ступай обратно, Максим, – бесцветным голосом ответил Олег, едва опомнившийся от мыслей, всякий раз одолевавших его в заветной беседке, где ещё недавно и уже так давно рядом был самый дорогой его казнённому сердцу человек. – Доложи его сиятельству, что приду в дом с минуты на минуту. Негоже огорчать князя треволнениями хотя бы в такой день, – попенял он самому себе.

Понурый взгляд упал на покоящуюся на дубовой скамье книжку. Пальцы выловили из бумажной ложбинки невзрачный карандаш. Влажная смола глаз прикипела к избороздившим страницу строчкам:

Возвращайся. Наполни словами

Долгих, тягостных дней пустоту.

Краткой фразой, строками-волхвами

Постучись в мою жизнь. Слепоту

В твою душу влюблённого сердца

Здравым смыслом лечить не спешу,

И живёт оно всем иноверцем,

Своей правдой, которой дышу.


Возвращайся. Несносно, постыло…

Одиночество – страшный палач.

Не хочу о тебе словом «было».

Возвращайся! Любую назначь

Цену нового воспоминанья –

За него заплачу я с лихвой.

Подари меня новым свиданьем,

Пусть минутною встречей с тобой.

Спасаясь бегством от назойливых мыслей, Олег захлопнул записную книжку. В руке с коротким предсмертным хрипом хрустнул хрупкий шейный позвонок карандаша, без амнистии обезглавленного за вопиющую дерзость начертанных желаний. Останки упали к ногам. Пренебрежительно переступив их, спрятав в кармане записную книжку, Олег покинул убежище ропщущего сердца.

– Простите, что заставил ждать меня и тревожиться, – несколько минут спустя виновато глянул он в проницательные глаза коротавшего без него время Михаила Александровича.

– Пустое, – снисходительно улыбнулся тот. – У меня было время разобрать почту. Нынче её больше обычного.

– Этого следовало ожидать, – искренней улыбкой ответил Олег. – Многие спешат со здравицами в ваш юбилей.

– А присутствие всех приглашённых на званый обед станет лучшим подарком, – произнёс единственное сегодня его желание князь. – Сергею не терпится похвастать о назначении на службу, – кивнул на верхний конверт. – Вот чей приезд хоть сколько-то развеет твою хандру, – тише выразил он надежду.

– Пообещайте мне кое-что, – выдавил смущённый Олег.

– Что я могу для тебя сделать? – тотчас чутко откликнулся Михаил Александрович.

– Не называйте Сергею причины моей хандры, – спрятал взгляд Олег. – Не посвящайте его в случившееся тут несколько месяцев назад.

В глазах князя – прежняя, непреходящая беспомощность:

– Обещаю.

Олег с признательностью кивнул. Взгляд снова скользнул по кипе писем на украшенном резьбой бюро и остановился на положенном особняком обёрнутом папиросной бумагой листе картона. Вдруг охваченный волнением Олег обернулся:

– Вы позволите?

– Взгляни, если хочешь, – с явственным сомнением в трёх коротких словах ответил Михаил Александрович.

Объятые смятением пальцы Олега осторожно развернули полупрозрачное облачение княжеского подарка. Вызволенная из бумажного плена, на картоне красовалась запечатлённая карандашом обитательница здешнего парка – увитая листвой старожила-плюща дубовая беседка.

Как же заставить себя оторвать взгляд от графитового омута, на самое дно которого толкает беспощадная память? По всему, он не единственная её обречённая жертва. Потеряв счёт времени, в этой воронке без надежды на спасение барахтается ещё одно беспомощное перед силой жребия сердце. Какой кляп способен заглушить голоса уже без остатка истерзавших их обоих назойливых воспоминаний?

Олег поворотился к князю.

– Она не приедет, – глухо ответил тот на немой вопрос в глазах vis-à-vis. – Поэтому прислала с нарочным свой подарок и письмо с сожалениями о том, что в силу веской причины не может вручить его лично.

Не приедет. Могло ли быть иначе?

– Мне не следовало оставаться тут, – выдавил Олег, – тем самым лишив вас возможности увидеться с внучкой ещё раз.

– Ты говоришь вздор, – решительно возразил ему князь.

– Я сказал неопровержимую правду, – жалко усмехнулся безоружный перед очевидным фактом Олег, – и каждый из нас троих это знает. Пока есть я, Оленька не вернётся.

Бессильная что-либо изменить рука вынула из кармана записную книжку. Недавно освоившие роль палача пальцы открыли знакомый разворот, нежно погладили окрашенные грифелем в тускло-серый цвет слова, за каждым из которых (смирись наконец) – безысходная безнадёжность. В отчаянной ярости перед этой неотвратимой данностью рука ожесточённо рванула злополучный листок с его написанной на одном дыхании, но ныне преданной презрению молитвой и, скомкав строки-заклинания, швырнула их в испепеляющее всё без разбору и тем паче без угрызений совести жерло камина.


Повисшее в доме молчание между забывшими о завтраке собеседниками каких-то пару часов спустя всё же прервали шум кавалькад гостей и суета встречающих их на парадном крыльце слуг княжеского дома.

С посветлевшим лицом и улыбкой Михаил Александрович обнял внука, прибывшего верхом в обществе князя Вяземского с дочерью.

Явно разочарованная какими-то недавно ею желанными, но здесь и сейчас не сбывшимися ожиданиями, сдерживавшая себя, пока не стихли традиционные в таких случаях велеречия, преодолев детскую неловкость, Софья Вяземская приблизилась к задержавшемуся позади входящих в дом гостей корнету.

– Я надеялась ещё раз увидеть здесь Оленьку, – проронила остановившая его деликатным движением руки девочка. – Мне думалось, она непременно приедет в важный для деда день.

Утешающее тепло ладони взволнованного этими словами мужчины покрыло её пальцы на его дрогнувшей руке.

– Простит ли мадемуазель меня за то, – виновато заглянул Олег в ожидающие его ответа глаза, – что ваш покорный слуга невольно стал причиной разочарования вашего сиятельства?

– Какое отношение ваше благородие имеет к отказу Ольги лично поздравить деда с юбилеем? – недоумевала княжна.

– Самое непосредственное, – удручённо усмехнулся он. – Едва ли она найдёт возможным осчастливить обитателей этого дома визитом, пока здесь я, – посвятил Олег слушательницу в суровую для него данность.

– Между вами случилась размолвка? – проникшаяся его бедой, искала та способ повернуть всё вспять. – Наверняка причиной стало пустячное недоразумение, – торопилась она с предположениями, – о котором вы оба жалеете. Я могу помочь вам? – тише спросила наткнувшаяся на воскресшую в его глазах боль княжна. – С лёгкой руки вашего благородия мы с Ольгой со дня первой встречи пишем друг другу. Я могла бы рассказать ей в письме о ваших чувствах.

– Полусотне моих недавно отправленных писем недостало красноречия, – остановили чуткую Софью в её намерении его бескровные губы. – Ещё одно письмо, пусть ныне ваше, уверен, постигнет та же участь, – опустил он взгляд. – Не обременяйте же себя обречённой на крах попыткой что-то поправить, – отверг помощь разуверившийся в ином исходе Олег. – Меньше всего я хотел бы причинить этому человеку, – трудно глотнул он ком, душащий в горле не убитое памятью имя, – боль новым напоминанием о себе, пускай и нечаянным в строках вашего письма. Я обещал ей остаться в прошлом, – напомнил себе бескомпромиссный приговор жребия Олег. – Помогите же мне сдержать слово. Этим вы и окажете мне бесценную услугу.

– Как же больно она вам сделала! – ошеломлённая вдруг открытой ей истиной, с участием смотрела девочка в мужские глаза. – Вы простите меня за то, что в неведении я разбередила ваши чувства?

– Мне не в чем упрекнуть мадемуазель, – смирил Олег её угрызения совести. – Рад, что ваше сиятельство поняли меня.

– Благодарю, – кроткая улыбка ответила не утратившему к ней приязни корнету. – Вы можете на меня положиться.

– Я безмерно признателен вам за это, – с благоговением коснулся Олег губами руки в его ладони.

В столовую он вошёл последним. Устроившийся справа от виновника торжества Сергей Ольшанский уже искал его взглядом. Олег натянуто улыбнулся понятному волнению друга и занял своё место по левую руку от Михаила Александровича.

Многочисленные пафосные поздравления, тосты. Едва ли не в каждом – избитый посул долгих и счастливых лет. Рука машинально поднимает только однажды пригубленный бокал. Душно от непривычного в доме обилия голосов и слов.

Первая перемена блюд. Официоз поутих. Олег выдохнул с облегчением. Поймав на себе в который раз обращённый на него обеспокоенный взгляд Михаила Александровича, он, от души извиняясь, улыбнулся одними посветлевшими наконец глазами. Ещё одна улыбка удовлетворения переменой в его настроении тронула губы чутко наблюдавшего за ним Сергея. Признательный за участие, Олег перевёл на vis-à-vis взгляд.

– Мне думается, – тоже глядя на неподдельно счастливого внука, заговорил вполголоса Михаил Александрович, – теперь, когда внимание красноречивых гостей во власти изобилующих на столе блюд, настал черёд твоего подарка, Сергей. Ты обещал рассказать о своих успехах, – напомнил он графу, – и завидном для дворянина старинного рода месте службы, которого ты недавно заслуженно удостоился.

Щёки польщённого графа покрыл румянец смущения:

– Дирекция Пажеского корпуса сочла возможным дать мне рекомендации в один из гвардейских полков. Согласно протекции, я принят на службу корнетом в Гренадерский лейб-гвардии полк.

Глаза исполненного гордости за внука князя блеснули неуместной в такой радостный момент слезой.

– Вот, становлюсь по-стариковски сентиментальным, –подтрунил над собой Михаил Александрович. – Мой мальчик, я безмерно счастлив, что ты вырос достойным такой высокой чести мужчиной.

Он порывисто обнял подавшегося к нему юношу. Олег в свою очередь пожал руку побратима, оправдавшего чаяния крёстного отца.

– Где ты намереваешься обосноваться в столице? – князь не медлил с вопросами о крайне важных для него нюансах в отношении благоденствия внука.

– Надёжные стены Пажеского корпуса в прошлом, – граф с пониманием улыбнулся живому беспокойству в его глазах. – Собирался поселиться в доме родителей, по праву оставленном за мной после раздела наследства. Вы ведь не возражаете?

– Разумеется, нет, – усмирил князь остатки его сомнений. – С твоего позволения я сегодня же возьму на себя заботу о выборе расторопной прислуги, во всём послушной воле нового хозяина дома, обустроенного согласно твоим желаниям, чтобы ты ни в чём не испытывал нужды.

– Благодарю вас! – произнёс признательный корнет. – Но, кроме исполнительной прислуги, в новом доме мне надобна компания единомышленника, – многозначительно глянул граф на Олега, – разделявшего бы мои убеждения и увлечения.

Угадавший нехитрый смысл его намёка, последний отвёл взгляд, оставив друга без ответа. Не смог он ответить сейчас же, изведённый другим неразрешённым вопросом: остаться здесь вместе с воспоминаниями о днях, когда он был счастлив, здесь, где стал несчастным, обречённым на одиночество, или стремглав бежать отсюда, от уготованной ему и вынужденно принятой участи, бежать, не разбирая дороги, оставив за спиной только головешки сожжённых мостов?

– Почему ты решил, что мне захочется жить в столице? – и в этот раз не придя к согласию с самим собой, наконец глянул Олег на нетерпеливо ожидающего его решения товарища.

– Здешняя осень, невзрачная деревенщина, тебе точно не по вкусу, – пытался тот превратить в шутку свои наблюдения.

– Разве? – выдавил вынужденный отвечать Олег.

Сергей, точно не замечая растущего в нём напряжения, не унимался:

– Ты тяготишься пребыванием здесь. Это же очевидно. Простившись с тобой в мае, я был уверен, что полюбившемуся тебе досугу в седле достанет лета в далёком от суетной столицы имении. Но, ошеломив немногих товарищей своим как снег на голову решением, ты подал в отставку и остался здесь дольше привычного, гораздо дольше, чем я ожидал. Остался, хотя, по всему, тебе не по нраву нынешняя жизнь. Но менять её уклад ты будто не намереваешься. Почему? – стараясь не привлекать внимания гостей, допытывался обеспокоенный удручающим состоянием друга Сергей. – Я не узнаю прежнего тебя. По тебе ли долгое отшельничество, по всему, спровоцированное веской причиной? – вовремя остановился деликатный граф в желании выяснить её немедленно. – Поедем назад в столицу, – закончил он настойчивой просьбой.

Олег молчал, отрешённо глядя мимо него.

Знаком подозвав к столу слугу, Михаил Александрович распорядился о второй перемене блюд.

Колеблющийся в окончательном решении Олег перевёл взгляд на тоже ожидавшего его князя:

– Вы не будете против моего возвращения в столицу или же хотите, чтобы я и впредь оставался здесь, подле вас? – задал он, безусловно, чрезвычайно важный для него вопрос.

– Смею ли я своей прихотью удерживать тебя здесь, тем паче требовать, чтобы офицер с блестящими перспективами, пожертвовав многообещающим будущим, влачил подле меня досаждающее ему самому существование? – тотчас покончил с сомнениями его щепетильной совести князь. – Ничто и никто не может и тем более не должен влиять на твоё решение, на сугубо твой выбор, о котором тебе не придётся пожалеть.

– Благодарю вас, – по-домашнему коротко, но с глубокой признательностью поклонился Олег мудрому князю. – Не позже окончания обеда я дам ответ на твоё предложение, – обратился он к удовлетворённому развязкой разговора Сергею.

В предвкушении развлечений гости встали из-за стола. Олег шагнул к уединившемуся у окна Вяземскому.

– Ваше сиятельство, – поклонившись, заговорил он с князем, с тёплой улыбкой наблюдавшим за щебечущей о чём-то с кузеном дочерью, – позвольте обратиться с просьбой.

– Охотно выслушаю вас, корнет, – покровительственно ответил тот.

– После сообщения побратима, принятого на службу в гвардию, я счёл невозможным оставаться не у дел, роняя честь мундира бездеятельным прозябанием. Поэтому прошу вас о рекомендациях двум-трём полковым командирам, под чьим началом я мог бы, по вашему разумению, служить.

– Зачем же вам моя протекция? – добродушно улыбнулся

Вяземский. – Отчего бы вашему благородию не послужить вместе с побратимом под моим началом в Гренадерском лейб-гвардии полку?

– Едва ли ваш покорный слуга достоин высокой чести быть зачисленным в гвардейский полк, – возразил ему Олег.

– Мне не понаслышке известно об аттестате с отличием и безупречной репутации вашего благородия, одного из лучших выпускников Пажеского корпуса. Этого довольно, чтоб судить о вашем праве служить на благо отечества в гвардии.

– Благодарю, ваше сиятельство! – Олег с достоинством поклонился князю.

Довольный исходом прошения, не смея больше занимать внимания Вяземского, Олег приблизился к выслушивающему отчёт дворецкого Михаилу Александровичу.

– Я, похоже, в конце концов нашел действенное снадобье от моей хандры, – обратился он к тотчас обернувшемуся к нему князю. – Я поеду вместе с Сергеем в столицу, где все мои мысли будут посвящены отныне исключительно военному поприщу. Князь Вяземский будет моим командиром, примером верности присяге и воинской доблести.

– Ты твёрдо это решил? – испытующим взглядом смотрел на него Михаил Александрович.

– Да. Обратный путь мне заказан.

– Надеешься встретиться с нею в столице? – едва слышно спросил князь о последнем, понятном только им двоим.

– Надеюсь не встретиться, – глухо проронил бледный Олег и ретировался из столовой.


Обосновавшись в доме родителей, благодаря хлопотам крёстного удовлетворяющем нуждам и вкусам молодого графа, восьмого октября, в день именин, Сергей Ольшанский устроил приём. Среди приглашённых – его друзья со времён учёбы, новые приятели, с кем корнет сошёлся на службе, руководство полка с жёнами и дочерьми. К сожалению Сергея, Михаил Александрович остаться на торжество не смог. Вынужденный отлучиться из Петербурга, не стал обнадёживать племянника обещаниями быть у него непременно и князь Вяземский.

Несмотря на эти досадные нюансы, приём удался. Было очевидно, что приглашённые, знающие в таких раутах толк, довольны. То здесь, то там восторженно отмечали модный интерьер гостиной, расторопную, не вызывающую нареканий прислугу, изысканные закуски, гостеприимность хозяина, обладателя безупречных манер. Тот никого из оказавших ему честь гостей не обделил вниманием: с уважением выслушал напутствия в усердной службе старших офицеров, с почтением ответил на вопросы их дотошных жен, насущные для матерей девиц на выданье, нашёлся с комплиментами принаряженным по случаю выхода в свет барышням, припомнил с друзьями вехи житья-бытья в Пажеском корпусе, высказал своё мнение о планах на будущее сослуживцев.

Учтивым поклоном извинив перед собеседниками своё намерение отдать новое распоряжение слуге, Сергей знаком подозвал того и приказал подать новую порцию напитков, чтоб гости, особенно мужчины, не испытывали в них недостатка на рауте. За спиной слуги он увидел интригующую картину: на дальней кушетке в кокетливой позе сидела девушка, чуть ли не удерживая рядом рукой безуспешно пытавшегося откланяться Олега. Он вспомнил имя бесцеремонной собеседницы друга – восемнадцатилетней баронессы, представленной хозяину дома её братом – новым приятелем.

Лицо едва сохраняющего самообладание Олега исписано раздражением. В который раз вежливо выказавшего желание завершить беседу, его остановила новая реплика барышни, не слушавшей компаньона поневоле. Чуть наклонившись к ней, оставшись на почтительном расстоянии, Олег неслышно для иных произнёс несколько слов и с достоинством выпрямился. В руке застывшей девушки замер порхавший страусиными перьями веер. Она резко поднялась с места и, уже не глядя на Олега, направилась к беседующему с сослуживцами брату.

Встревоженный инцидентом, свидетелем которого стал, граф с приветливой улыбкой и учтивым поклоном остановил на полпути испятнанную неловкостью гостью:

– Могу ли я чем-то служить вам, баронесса?

– Можете, – не сразу ответила та оскорблённым тоном. – Мне недосуг оставаться в обществе кичливого гордеца, каким неожиданно оказался близкий друг вашего сиятельства. Засим прикажите подать мой экипаж. Я намерена вернуться домой.

– Как вам будет угодно, – снова поклонился корнет гостье, не смея перечить её желанию и требованию.

Оставшийся особняком от остальных Олег наблюдал за другом, что, проводив до дверей перемолвившуюся короткой фразой с братом баронессу, спешно направился к нему с намерением выяснить обстоятельства инцидента.

– Обходительный хозяин счёл своим долгом отчитать меня за испорченное настроение его гостьи? – предупредил он язвительным тоном расспросы приблизившегося Сергея.

– Какая муха тебя сегодня укусила? – уже не сдерживал тот удивления поведением побратима, которого до сих пор ни разу не видел таким. – Чем бедняжка баронесса заслужила брошенные в её адрес, бесспорно, нелицеприятные слова?

– Бедняжка? – с презрительной усмешкой передразнил его Олег. – Да мне самому впору стыдиться её фривольного поведения, её жеманства и ужимок, вооружившись коими, по ей одной известной причине баронесса решила завоевать моё внимание. По её разумению, ослеплённый такими манерами, я должен был коленопреклоненно просить о праве ухаживать за ней и, обласканный снисходительным согласием, чувствовать себя избранным и оттого счастливым. Мне ничего не осталось, как разочаровать буквально навязавшую мне свою компанию баронессу, – мужские глаза потемнели от упавшей на янтарную смолу вязкой капли дёгтя презрения, – без обиняков пояснив, что для меня её общество – риск уронить себя в своих глазах.

Пришедший в замешательство Сергей искал слова для приемлемого в беспрецедентной ситуации ответа.

– Его сиятельство князь Вяземский, – неожиданно для всех провозгласил появившийся в гостиной дворецкий.

Граф невольно вздрогнул. Вынужденный прервать обоим не приятное объяснение, сухо кивнув исполненному чувством непоколебимой правоты другу, он поспешил навстречу гостю.

Дипломатично оставшийся на месте Олег вдруг поймал на себе радостный взгляд вошедшей следом за отцом княжны Софьи, бесспорно, нарочно высмотревшей его в толпе. Он приветливо поклонился ей. Смущённая мужской любезностью, та шагнула, было, к Олегу и остановилась, одёрнув себя, едва не нарушившую предписанные этикетом приличия. Недавно напряжённые черты лица угадавшего бесхитростное девичье желание Олега смягчила тронувшая губы тёплая улыбка. Он сам направился к привечаемым графом гостям.

– Ваше сиятельство, – приветствовал Олег обратившего на него взгляд Вяземского. – Мадемуазель, – удостоил он новым поклоном смущённую княжну, теребящую шнурок сумочки.

– Ваш приезд – неимоверный подарок, – произнёс Сергей.

– Наш приезд – исключительная заслуга её сиятельства, – с нежной улыбкой снисходительного к дочерним капризам отца кивнул Вяземский на княжну. – Софья непременно хотела быть на твоём приёме. Ради этого она пренебрегла отдыхом после только что проделанной утомительной дороги из Москвы и даже, не раздумывая, отклонила ещё одно найденное дома приглашение – предложение приехать на чай к закадычной с недавних пор подруге.

Во взгляде прикусившей губу княжны замерший Олег прочёл просьбу извинить её отца за нечаянно сказанные им лишние слова. Едва заметная мужская улыбка тотчас утешила её ранимую совесть.

Вяземского окружили шумным кольцом посчитавшие своим долгом выказать ему почтение гости. С неприкрытой неприязнью княжна посторонилась. Не упустивший этого из виду Олег с деликатным поклоном обратился к стоящей почти рядом с ним, оставленной не у дел девочке:

– Мадемуазель позволит занять её досуг?

Княжна словно ждала именно от него этих слов и охотно произнесла в ответ:

– Вы очень обяжете меня своим предложением.

Опершись на галантно поданную ей руку, она прошла к ближней к ним кушетке, устроилась сама и чинным жестом руки в ажурной перчатке пригласила Олега сесть рядом.

– С тех пор, как вы вернулись в столицу и посвятили себя службе в гвардии, – бойко заговорила она первой, – отец часто упоминает о вашем благородии, всегда лестно отзываясь о вас, как о достойном уважения офицере.

– Ваше сиятельство слишком добры ко мне, – удивлённый Олег попытался урезонить чрезмерное восхищение княжны.

– Я ни словом не солгала вашему благородию, – возразила та. – И разве не подтверждение только что сказанному тот факт, что недавно вас за особые заслуги произвели в поручики.

– Мадемуазель и это известно, – улыбнулся польщённый её живым интересом к его персоне Олег.

– Известно, – ответила заговорщицкая девичья улыбка. – Позвольте же от души поздравить ваше благородие и вручить скромный подарок, – утратив былую смелость, едва слышно завершила княжна, чьи пальцы снова затрепетали на шнурке сумочки.

– Подарок? – повторил оторопевший Олег. – Мадемуазель не стоило так близко к сердцу принимать весть о заурядных успехах вашего покорного слуги, – вогнало в краску и без того испытывающую неловкость девочку тактичное замечание.

– Я наслышана от кузена, – проигнорировавшая желание чуткого собеседника предупредить неприятные последствия прилюдного проявления ею непосредственности, заговорила упрямая в её намерении княжна снова, – что ваше благородие частенько пишет что-то в своём карманном блокноте, – уже преодолевшая смущение, посмотрела она на обезоруженного её дерзостью, озадаченного её осведомлённостью об его личной жизни Олега, – посему решила подарить необходимую для этих упражнений безделицу.

Девичьи пальцы вынули из всё-таки раскрытой сумочки и протянули заинтригованному собеседнику продолговатую коробочку, перевязанную ленточкой серого цвета. Несколько мгновений колеблющийся Олег всё же взял её в руки. Объятые волнением пальцы потянули ленту, развязали узелок. Бросив взгляд на замершую в предвкушении его реакции княжну, Олег снял крышку. В бархатном желобке покоился отточенный карандаш – прославленный Koh-i-Noor с золочённым концом. Впечатлённый Олег глянул на затаившую дыхание девочку.

– Благодарю, – с признательностью коснулись его губы оробевших в мужской руке пальчиков. – Я запомню небывалый подарок вашего сиятельства.


– Добрый день, дружище! – окликнул задумавшегося о чём-то над раскрытой записной книжкой Олега заглянувший в комнату без стука Сергей, по давнему обоюдному согласию пренебрегая лишними между товарищами церемониями.

– Добрый день, – отозвался опомнившийся от одолевших его размышлений Олег.

В руке дамокловым мечом занесён над листом на треть сточенный, но ещё острый на язык карандаш. Придирчивый взгляд замер на развороте чайкой простёрших крылья листов:

Прокралась осень в сквер моей любви,

Ужом пятнистым проползла украдкой.

Разлукой-жалом сердце не трави,

Оставь душе глоток надежды сладкой.

Её подельник ветер рвёт листы Календаря на ясене унылом, Уносит прочь заветные мечты, Пророча жизнь в отчаянье постылом. Крадёт сухой, завистливой рукой Зачитанных сердечных писем ворох Со дна ларца души. Её покой Для бестии лихой не свят, не дорог. В кровавый плащ заправским палачом Обряжена, вершит костёр огромный На лобном месте осень, где мечом Казнит без апелляций жребий скромный. Швыряет в пламя нежные слова Кленовых и берёзовых посланий – Поблекших, жёлтых свитков, чтоб молва Не выдала любви моей признаний.


И жалко жмётся память в стороне,

В дыму с тоскою ищет призрак милый.

Но пыл любви уже истлел в огне,

И на помосте только пепел стылый.


Перечитав продиктованные сердцем строки, Олег нехотя закрыл блокнот.

– Ты раньше обычного, – бросив взгляд на бронзовые часы, заметил он терпеливому в деликатном ожидании его участия графу.

– Сегодня мне не просто позволили, а приказали оставить казармы досрочно, предписав вручить вашему благородию это послание, – шутливо раскланявшийся с другом, тот протянул конверт.

– Что это? – поинтересовался недоумевающий Олег.

– Приглашение Софьи Вяземской на торжество по случаю её пятнадцатилетия.

С каким-то не понятным ему волнением Олег смотрел на конверт в руке довольного его замешательством графа и, наконец приняв его, распечатал.

«Ваше благородие! – оживили в его памяти знакомый голос несколько написанных каллиграфическим почерком строк. – Имею честь пригласить Вас на праздник, приуроченный ко дню моего рождения. Он состоится в будущее воскресенье в нашем имении.

Приезжайте непременно. Я буду рада, если Ваше благородие найдёт время и желание разделить со мной удовольствие от торжества в мою честь. Предупреждая Ваш вежливый, но безапелляционный отказ принять это приглашение в связи с непреодолимым для Вашего благородия, известным мне не понаслышке препятствием, заверяю: никто не подаст Вашей щепетильной совести повода терзаться угрызениями за измену некогда данному Вами слову. Известной нам двоим особе присутствовать на этом празднике в силу обстоятельств, в корне изменивших их с отцом жизнь, не представляется возможным.

Не лишайте меня надежды почувствовать себя счастливой от новой встречи с Вашим благородием.

Софья Вяземская»

Прочитав послание, он смотрел на листок. С возрастом не расплескавшая богатства души, чуткая к его незыблемому с годами горю княжна всё предусмотрела. Предугадавшая его категорический отказ приехать на светский приём, где он против воли столкнулся бы с той, чьё имя стало запретным для его уст, она обещала покой его чести, которая в этот раз точно устоит перед соблазном пренебречь обещанием до сих пор не уронившего достоинства мужчины.

Взволнованный взгляд отыскал в приветливом письме тревожную фразу: «Известной нам двоим особе присутствовать на этом празднике в силу обстоятельств, в корне изменивших их с отцом жизнь, не представляется возможным».

Его выныривающие и хватающие ртом воздух мысли захлёбывались в водовороте вопросов. О каком происшествии, перевернувшем с ног на голову бытие Игоря Шаховского, не стал распространяться автор письма? Какое же событие, не приведи господь, трагическое, повернуло вспять мир и покой дорогого Олегу человека? Благополучна ли она? Не причинили ли ей страданий упомянутые перемены?

Прикусив губу, Олег свернул приглашение. Он не может не принять его. Избавившийся от малодушных колебаний в верности принятого решения, он поедет на приём к княжне Вяземской, только (чего душой кривить) не ради удовольствия виновницы торжества.

От беспощадного удара под дых тотчас напомнившей о себе совести засосало под ложечкой. О да, она вправе пенять ему, противно ей презревшему благородство. Только обуздать сердце в этот раз ему не по силам. Он должен знать, какие обстоятельства вдруг стали препятствием для встречи подруг, потому что жить без уверенности, что одна из них, как прежде, покойна и счастлива, он уже не сможет.


Принявших приглашение гостей, приехавших в поместье Вяземского из соседних имений и даже из столицы, встречала польщённая оказанной ей честью княжна, чьи дни рождения до сих пор в силу её юного возраста праздновали, как правило, в тесном семейном кругу без излишней помпезности.

– Ваше благородие, кузен, очень рада видеть вас на моём празднике, – удостоились изысканного книксена счастливой княжны облачившиеся в парадные мундиры Сергей и Олег. –Ваш приезд – самый желанный подарок, – тише проронила она, остановившись взглядом на спутнике кузена.

– К слову о подарках, – ответил галантным поклоном Олег. – Позвольте преподнести вашему сиятельству модную безделицу, – вручил он заинтригованной княжне изящную вещицу в атласном переплёте – альбом, где найдётся место дифирамбам и мадригалам, которые посвятят вашей прелести поклонники очаровательной мадемуазель. Ваш покорный слуга уже приобщился к этому священнодействию, – брошена во вспыхнувший костёр смятения княжны охапка хвороста. – Давнишний подарок вашего сиятельства мне, – поклонился Олег за преподнесённый некогда карандаш, – долго служил поверенным моих мыслей и чаяний, но в силу преклонного возраста не дожил до этого торжественного часа, потому моё посвящение начертано чернилами. Они всё же долговечнее.

Подстёгиваемая предвкушением небывалого сюрприза, она раскрыла альбом. На веленевом листе за дымкой шёлковой бумаги – несколько строф, писанных витиеватым почерком:


Девичье сердце у зеркала женской судьбы.

В зрелую жизнь обращён юный пристальный взгляд.

В кротком ребёнке ещё нет душевной борьбы,

Хоть не по возрасту пышный кокетлив наряд.

Тени лукавства ещё не легли на лицо,

Нет на щеках, словно маски, белил и румян,

Не исказил скулы жар от оваций льстецов,

Чистого сердца не тронул притворства изъян.

В рюши, оборки не станет рядиться душа,

Не для наивности свежей духов аромат.

Каждая женщина в юной поре хороша:

Сердце свободно от будничных пошлых преград.


Безусловно впечатлённая, княжна не сразу отвела взгляд от прочитанных, несомненно, дважды строк в её честь.

– Мне ещё не дарили ничего похожего, – выговорила она, подняв восторженный взгляд на любующихся ею мужчин.

– Убеждён, – ответил её непреходящему счастью Олег, – что моё скромное посвящение не постигнет одиночество, скоро ещё пустые страницы альбома покроются многочисленными комплиментами вашему сиятельству.

– Однако слова вашего благородия навсегда останутся здесь первыми, – тихо, но без прежнего смущения выговорила поднявшая признательный взгляд девушка, – и главными, –обронили её уста самое важное слово.

– Благодарю за предпочтение! – поспешил ответить им, взволнованным, меньше всего ожидавший и желавший этого девичьего трепета Олег.

Княжна поняла его замешательство. Смолкшие девичьи уста тронула кроткая улыбка, в которой – просьба простить её непосредственность.

– Прошу в гостиную, господа, – вернулась княжна к роли хозяйки дома и торжества.

Нарядная комната встретила многоголосьем гостей. Приветствие радушного князя Вяземского, забывшего сегодня о чине командира полка. Крепкое рукопожатие. По-отечески тёплая улыбка шагнувшего навстречу закадычным друзьям-побратимам счастливого представившимся случаем Михаила Александровича. О стольком хочется рассказать ему, о стольком спросить его…

Чья-то рука деликатно тронула локоть Олега, слушавшего шутливый доклад корнета об его житье-бытье крёстному. Обернувшегося в недоумении, его встретил взгляд княжны.

– К услугам вашего сиятельства, – учтиво поклонился Олег девушке и, подчинившийся её безмолвной просьбе, послушно шагнул в сторону от увлечённых друг другом собеседников.

– Ваше благородие, – произнесла девушка, – простите за моё, наверное, показавшееся бестактным желание говорить с вами, дерзко отозванным мною из тёплой компании близких людей, – искал снисхождения vis-à-visбесхитростный взгляд, – но я решила, что не вправе оставить вас сегодня здесь без благодарности за то, что вы не погнушались приглашением, за ваш необыкновенный подарок мне.

– Ваше сиятельство…

– Мне не понаслышке известно о вашей скромности, Олег Александрович, – прервав учтивого гостя, возразила княжна мужскому благородству. – Не перечьте. Вы в самом деле слишком добры ко мне. У меня же один способ отблагодарить вас. Это вам, – до сих пор спрятанная за спину рука протянула озадаченному слушателюконверт.

– Что это? – спросил обескураженный Олег.

– Это письмо прольёт свет на чрезвычайно занимающие вас с недавних пор вопросы о перипетиях жизни князя Игоря Шаховского, – не отрывает взволнованная девушка взгляда от побледневшего лица vis-à-vis. – Вы ведь за этим здесь.

– Ваше сиятельство…

– Не оправдывайтесь, – мягко возразила она бдительной совести разоблачённого девичьей проницательностью Олега. – Это было предсказуемо, – в изменившем голосе Софьи – нотка горечи. – Повторю, мною движет желание бескорыстной взаимностью ответить на ваше доброе ко мне отношение, – ни толики притворства в девичьем взгляде, обращённом на отмеченного румянцем неумолимого в его возмездии стыда мужчину. – Никто из присутствующих в силу веских для них причин не посвятит вас в перемены в жизни интересующей вас особы. Мой отец, со дней молодости питающий к Игорю Шаховскому неприязнь, категорически откажется говорить о нём, тем более в присутствии моего кузена, для которого, как известно и вам, отчим – единственный ненавистный враг. В силу этого обстоятельства, согласно выраженному моим отцом несколько лет назад категоричному требованию, в обществе Сергея никто из нас не поминает ещё одного имени, той, о ком не один год молчим и мы с вами. Вот ведь незадача: и здесь я лишена возможности хотя бы поговорить о первой и лучшей подруге, – усмехнулась она, удручённая капризом жребия. – Простите! – сожалея о несдержанности, посмотрела девушка на сокрушённого её словами vis-à-vis. – У почтенного Михаила Александровича, – продолжала она, благодарная великодушно кивнувшему ей в ответ Олегу, – вероятно, осведомлённого о последних событиях в жизни внучки, тоже найдётся причина не говорить о них с вами, для вашего блага, как он считает, – пояснила девушка паводку удивления в мужском взгляде. – Без обиняков открыть вам правду могу только я. Возьмите же письмо, – снова протянула она конверт. – Оно ваше.

Невозможно вздохнуть от вставшего в воспалившемся горле карябающего его ершистого комка чувств. Никогда ещё его онемевшие от холода одиночества пальцы не согревали её письма, которых когда-то Олег ждал как воскресившего бы его чуда. И вот сегодня судьбе в обличье не по годам мудрой Софьи Вяземской угодно смилостивиться над ним и утешить долгое, казалось, безнадёжное ожидание письмом, хранящим тепло её рук, письмом, на чьих строках замирал васильковый взгляд. И пусть письмо адресовано не ему, но чернильной нити, из петель которой сплетены его слова, суждено стать путеводной нитью в жизнь той, чьё имя – уже несколько лет смысл его жизни.

Его иссушённые лихорадкой небывалого волнения губы с нежностью припали к невольно дрогнувшей от смятения руке княжны. С непреходящей признательностью поклонившийся девушке, он торопливо шагнул к софе у окна и открыл конверт.

Два свёрнутых вчетверо листа. Олег наугад развернул один из них.

«Моя дорогая Софи!

Найдёшь ли ты слова простить, бесспорно, нерадивую подругу, которая в этот раз, к её искреннему сожалению, не сможет разделить с тобой радость от, убеждена, грандиозного торжества в честь дня твоего рождения. Поверь, единственной причиной и невольной виной тому не зависящие от меня обстоятельства: именно этот день выбрал удостоившийся неделю назад долгожданного чина статского советника papa для званого обеда, пригласив самого графа Б. в новый, уже наш собственный, обустроенный на днях столичный дом.

Не обессудь, дорогая! Получив твоё приглашение, уже который день я казнюсь мыслью, что не могу доставить тебе удовольствие приездом на знаковый для тебя праздник. Надеюсь, с присущей тебе чуткостью ты поймёшь и не станешь осуждать поступок беззаветно любящей дочери, что не вправе пренебречь событием, ставшим для её отца венцом труда во имя её благоденствия.

Уповаю на твоё снисхождение и шанс сберечь нашу дружбу.

Ольга»

Она и в этот раз предпочла papa. Он обречённо вздохнул. Категоричность её выбора – глухая стена его пожизненного узилища. За прожитые без неё годы Олег не раз задумывался, каким же словам материнского письма, некогда переданного Ольге Михаилом Александровичем, та безоговорочно поверила, какое оправдание виновнику случившейся с ней трагедии нашла в её последние минуты несчастная с ним женщина. До рокового объяснения с Ольгой он так же, без толики сомнения, верил названому отцу и брату, столько лет живущих памятью о страшном дне, будучи уверенными в вине Игоря Шаховского. Почему же нет её веры этому мнению? Что знает она об отце, что определило и всякий раз будет определять её выбор?

Бесстрастные пальцы между прочим развернули второй листок. Скользнув по бумаге, безучастный взгляд загорается полыхнувшим из-под уже затоптанных жребием головешек чувством и замирает от мучительно-нежно бередящего сердце восторга на графитовых штрихах девичьего портрета.

Чуть ниже прочерченной грифелем левой ключицы – косая строчка в несколько слов – вожделенное лекарство для его сердца, столько лет им безнадёжно искомое: «Пусть хотя бы мой портрет будет с тобой в этот самый счастливый для тебя день».

По окончании званого обеда с непривычно изысканным для провинции меню отбывший его с отрешённым взглядом, занятый не один час кряду лишь ему известными мыслями, он подошёл к увлечённому беседой с Михаилом Александровичем хозяину дома.

– Прошу прощения за беспокойство, ваше сиятельство, – обратился Олег с учтивым поклоном к обернувшемуся к нему Вяземскому. – Понимаю, что нынче здесь не самое подходящее место и время для взбалмошного заявления вашего покорного слуги, – отчётливо слышались в голосе нотки сожаления, – но я счёл правильным поставить вас, моего полкового командира, в известность о моём решении до вашего возвращения к месту службы в столице.

– О каком решении изволит говорить ваше благородие? – с недоумением осведомился озадаченный князь, глянувший на не менее заинтригованного Михаила Александровича.

– Я намерен прекратить свою службу под началом вашего сиятельства, с тем чтобы искать новое место в ведомстве, с недавних пор возглавляемом графом Б.

Огорошенный услышанным Вяземский уже растерянно глянул на Михаила Александровича. Не отрывая испытующего взгляда от лица Олега, тот искал причину, сподвигнувшую последнего на такой шаг.

– Ведомство графа Б.? – повторил Михаил Александрович последние слова пришедшего с повинного собеседника. Лоб озарённого невероятной догадкой князя рассекла морщина. – Тебе стало известно, кого с недавних пор привечают там, – проронил он. – На что тебе туда, Олег? Что ты задумал?

– Ровным счётом ничего, – нехотя выдавил строптивый vis-à-vis. – Простите меня за причинённое вам, клянусь, без злого умысла огорчение. Я не откажусь от своего решения, каким бы эксцентричным оно ни казалось, –поставлена точка в едва начавшихся прениях. – Засим позвольте откланяться. Честь имею, – он твёрдым шагом покинул гостиную.


На парадное крыльцо со счастливой улыбкой ступила торопящаяся к спешившимся мужчинам княжна Вяземская:

– Добрый день, господа! Чем заслужила нежданный, но чрезвычайно лестный для меня подарок – неурочный визит в провинциальное пристанище вашей покорной слуги, после отъезда отца по служебным делам скучающей в одиночестве?

– Добрый день, кузина! – поклоном приветствовал граф девушку. – Рад, что моя взбалмошная идея сюрпризом ехать нынче сюда с визитом пришлась вам по душе. Извольте видеть, я не единственный, кто охотно вызвался скрасить ваш досуг на время вынужденного отсутствия хозяина дома, – улыбнулся он многозначительно.

– Сердечно рада видеть вас обоих! – вымолвила девушка, задержавшись взглядом на поклонившемся ей Олеге. – От души благодарю, что нашли время и желание составить мне приятную компанию. Милости прошу в дом, – жестом бывалой хлебосольной хозяйки повела она рукой. – Располагайтесь, – последовало её радушное приглашение вошедшим офицерам устраиваться в креслах гостиной. – Я с вашего позволения ненадолго отлучусь, дабы отдать распоряжения слугам.

– Моя кузина, без сомнения, весела и довольна, – словно между прочим заметил Сергей, проводив взглядом буквально выпорхнувшую из комнаты девушку.

– Видимо, на то у неё есть причина, – вынужденно, оттого нехотя вымолвил в ответ облюбовавший кресло у окна Олег.

– Не тебе ли она известна лучше, чем кому бы то ещё? –усмехнувшись, парировал Сергей.

– Что ты имеешь ввиду? – в замешательстве от намёка друга требовал ответа без обиняков Олег.

– Вот уже два с лишним года каждый твой визит в дом Вяземских – желанный праздник в череде будней кузины, –удовлетворил его любопытство Сергей, удивлённый реакцией несведущего, как оказалось, о положении дел друга. – Княжна увлечена вашим благородием.

– Ты смеёшься надо мной?! – негодовал ошеломлённый обрушенными на него откровениями Олег.

– И в мыслях не было, – смешался Сергей. – Я был уверен, что для тебя давно не секрет, какие чувства питает к тебе Софья. Как и для постоянных гостей салона князя, – выдавил он напоследок.

– Это так приметно? – пробормотал разбитый наголову финальным заявлением друга, сконфуженный Олег.

– Увы, – только кивнул головой в ответ понурый Сергей. – Всякий раз, когда я бываю в доме дяди, княжна справляется о тебе, спрашивая, благополучен ли ты. На многолюдном рауте она, как правило, выделяет тебя, считая чуть ли не своей обязанностью занять тебя беседой о чём-то, что тебе по душе. Как же ты сам до сих пор не приметил очевидного? – воскресло во взгляде графа удивление. – С твоей-то проницательностью.

Олег не нашёлся с ответом на эти доводы. Потрясённый, он тщетно пытался собраться с мыслями.

– За несколько лет знакомства с Софьей Вяземской наше общение ни разу не вышло за рамки сугубо приятельских, – выдавил он глухо, словно оправдываясь перед другом и собой.

– Быть может, у моей кузины на этот счёт несколько иное мнение, – деликатно возразил его доводам Сергей.

– Я не давал княжне ни малейшего повода думать, что может быть иначе! – новым протестом сорвался голос vis-à-vis.

Олег решительно поднялся из кресла. – Я уезжаю. Сейчас же, – категорично произнёс он с былой твердостью в голосе. – Сделай милость, извинись за меня перед её сиятельством.

Сергей поспешно преградил ему путь:

– Олег, опомнись, останься! – горячась, но вполголоса, чтоб не быть услышанным за дверью, убеждал он смотрящего в сторону товарища. – Подумай, в какое положение своим скоропалительным отъездом без внятных объяснений ты ставишь бедняжку княжну! – уговаривал Сергей щепетильную совесть Олега. – Довольно того, что я казнюсь за фривольное пустословие в твой адрес. Признаю, ты вправе гневаться на меня за бестактные речи о личном. Прости меня! – казалось, аргументы и слова извинения исчерпаны. – Только девушка ни в чём не виновата перед тобой, – выдохнул последний довод Сергей. – Не оскорбляй же её своим демаршем.

Дверь в гостиную распахнулась. На пороге, в двух шагах от молчащих в напряжённой тишине друзей, замерла княжна.

– Прошу простить меня, господа, – выдержавшая паузу, обратилась она к оппонентам, – нерадивую хозяйку, обязанную занимать гостей, а вместо того оставившую их, вынужденных развлекать друг друга своими силами.

На обеспокоенную княжну, будто осенённую догадкой о вспыхнувшем между ними за несколько минут её отсутствия конфликте, глянули посветлевшие глаза Олега:

– Нам с корнетом не в чем упрекнуть ваше сиятельство, – утешил невозмутимо-спокойный голос корящую себя девичью совесть, её объятой волнением руки деликатно коснулись его губы.

– Я распорядилась подать нам кофе, – вдруг изменившим ей голосом вымолвила прильнувшая признательным взглядом к лицу Олега княжна.

– Благодарю, – коротко поклонившись в ответ девушке, тот уже неспешным шагом вернулся к оставленному креслу.

Облегчённо вздохнув, удовлетворённый благополучным исходом досадного инцидента Сергей уселся в своё.

Следуя отданному немногим ранее приказу, в гостиной появился вышколенный слуга и расторопно опустил на столик перед устроившейся на ближней к поручику банкетке княжной серебряный поднос с кофейным сервизом на три персоны.

– Докладывайте же, что нового в столице? – опередившая слугу и лично передав Олегу изящную фарфоровую чашечку с пряным кофе, произнесла девушка, поощряя желанных гостей к долгому и занимательному рассказу.