Ирина Одарчук Паули
Композитор

Глава 1. Звуки тишины 

Холодный октябрьский ветер гулял по набережным Санкт-Петербурга, шурша опавшими листьями и отражаясь эхом от гранитных стен. 1983 год. Город жил в ритме метронома – размеренно, строго, но в старой квартире на Петроградской стороне время текло иначе.

Ирина Одарчук Паули сидела за роялем, её пальцы скользили по клавишам легко, почти невесомо, будто боясь раздавить хрупкую тишину. Она не играла – она дышала музыкой. Звуки рождались тихие, но наполненные такой глубиной, что казалось: вот-вот дрогнут стены, и весь дом зазвучит в унисон.

За окном мерцали фонари, отбрасывая блики на потолок. Ирина закрыла глаза. В этом городе, где каждый камень помнил Шостаковича и Прокофьева, её музыка была лишь каплей в океане. Но для неё – целым миром.

– Мама… – дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Оля, дочь, уже привыкшая к ночным бдениям у рояля. – Опять не спишь?

Ирина обернулась, улыбнулась. Тени под глазами выдавали усталость, но в её взгляде жило что-то неугасимое.

– Не могу, – просто сказала она. – Музыка не ждёт.

Оля покачала головой, но не стала спорить. Она знала: мама существовала на грани двух реальностей – одной, где были уроки, магазины и быт, и другой, где звуки складывались в нечто большее, чем просто ноты.

За окном проплыла тень ночной птицы. Ирина снова опустила пальцы на клавиши.

Тишина больше не была пустой.

Глава 2. Недопетая мелодия 

Консерваторские коридоры помнили всё: робкие шаги вчерашних абитуриентов, торопливую походку профессоров, гулкие аккорды из распахнутых дверей аудиторий. Ирина Валерьевна шла медленно, прижимая к груди папку с партитурой. Три месяца работы. Три месяца бессонных ночей.

Она остановилась перед знакомой дверью с табличкой «Проф. Д.Л. Григорьев», внезапно осознав, как влажны её ладони. "Нелепо, – мысленно усмехнулась она себе. – В сорок два года волноваться, как первокурсница на экзамене".

Из-за двери донеслись резкие, отрывистые аккорды. Ирина Валерьевна замерла, узнавая почерк – Григорьев разбирал нового Шнитке.

– Войдите! – раздался за дверью голос, перекрывая звуки рояля.

Кабинет пахло старыми нотами и кофе. Григорьев, не отрываясь от клавиш, кивнул в сторону стула:

– Садитесь, Ирина Валерьевна. Дайте минуту.

Она молча наблюдала, как его крупные руки с характерными музыкантскими узлами на пальцах бегают по клавиатуре. Вдруг он резко оборвал игру и повернулся к ней:

– Ну, показывайте ваше детище.

Партитура легла на пюпитр. Минуты, пока Григорьев водил пальцем по нотам, растягивались в часы. Ирина Валерьевна непроизвольно сжала руки на коленях, следя за тем, как его губы шевелятся, беззвучно отсчитывая ритм, как брови то хмурятся, то удивлённо взлетают вверх.

Наконец он откинулся в кресле:

– Интересная работа. Очень. Но…

"Это вечное «но»…" – сердце неприятно сжалось.

– Вторая часть перегружена. Вы пытаетесь втиснуть в три такта больше, чем они могут вместить. Музыка – не чемодан, Ирина Валерьевна.

Она неожиданно для себя резко ответила:

– А если именно так я слышу эту тему?

Григорьев вдруг улыбнулся – неожиданно тепло, по-отечески:

– Тогда вам нужен не советчик, а смелость.

…Дома, за чашкой остывающего чая, она в который раз перечитывала его пометки. За окном невский туман обволакивал фонари, превращая их в размытые световые пятна. Оля, уткнувшись в учебник, украдкой наблюдала за матерью.

– Опять не приняли? – осторожно спросила она.

Ирина Валерьевна не ответила. Она резко встала, подошла к роялю и ударила по клавишам – не как всегда, осторожно и академично, а с какой-то новой, незнакомой даже ей самой яростью.

И заиграла так, как боялась играть всегда.

Без оглядки. Без поправок. Без этого вечного внутреннего редактора, шепчущего: «Ты перебарщиваешь».

Ноты летели вперёд, обгоняя мысли. И впервые за долгие годы она почувствовала – не играет, а *живёт*.

Глава 3. Неучтённые обертоны 

Концерт должен был начаться в семь. В шесть тридцать Ирина Валерьевна стояла за кулисами Малого зала филармонии, сжимая в руках партитуру до хруста бумаги. Через тонкую перегородку доносился гул набиравшегося зала – шуршание пальто, приглушённые голоса, звон отодвигаемых кресел.

– Выпейте воды, – сунула ей пластиковый стаканчик администратор Людмила, – а то побледнели как мел.

Ирина Валерьевна машинально сделала глоток, не ощущая вкуса. Сегодня вечером камерный оркестр впервые исполнит её «Осенние этюды». Всего двадцать три минуты музыки, но сколько в них вложено – все эти ночи у рояля, бесконечные правки, сомнения…

– Пять минут, – прошептал кто-то за спиной.

Она вздрогнула. Вдруг осознала, что совершенно не готова к этому моменту. Что будет, если зал не примет её музыку? Если критики…

– Ирина Валерьевна? – дирижёр Ковалёв, высокий, с седеющими висками, наклонился к ней. – Вы хотите сказать несколько слов перед исполнением?

Она отрицательно покачала головой. Музыка должна говорить сама за себя.

Когда занавес открылся, ослепительный свет софитов ударил в глаза. Первые аккорды струнных показались ей неестественно громкими – будто играли не её музыку, а что-то чужое, незнакомое.

Но постепенно, такт за тактом, она начала *слышать*. Виолончели подхватили тему, которую она сочиняла в ту самую ночь, когда Оля болела с температурой. Флейты вторили мотиву, родившемуся однажды утром в пустом трамвае №3.

В третьей части, где кларнет вёл диалог с арфой, Ирина Валерьевна вдруг почувствовала что-то странное. В музыке появились *новые* оттенки – те, которых не было в партитуре. Оркестр играл её сочинение, но одновременно что-то добавлял от себя.

Когда стих последний аккорд, на секунду воцарилась тишина. Потом – взрыв аплодисментов.

– Бис! Бис! – кричали с галёрки.

Дирижёр обернулся к ней, приглашая встать. Но Ирина Валерьевна замерла, будто не веря происходящему. В этот момент она поняла главное: музыка перестала быть только её. Она начала жить собственной жизнью.

– Мама, – Оля, сидевшая в первом ряду, смотрела на неё сияющими глазами, – они поняли.

Ирина Валерьевна медленно поднялась. Софиты снова ударили в лицо, но теперь она не щурилась. Где-то в этом ослепительном свете звучала её музыка – уже не совсем та, что родилась в тишине квартиры на Петроградской. Но, возможно, именно такой она и должна была быть.

Глава 4. Какофония будней 

Успех концерта оставил после себя странную пустоту. Утром Ирина Валерьевна проснулась с ощущением, будто кто-то выключил звук в привычном мире. На кухне скрипела дверца холодильника, за окном сигналила машина – обычные бытовые шумы, которые теперь казались удивительно плоскими после вчерашних оваций.

Телефон зазвонил, когда она пила кофе, не замечая его вкуса.

– Ирина Валерьевна? – женский голос на другом конце провода звучал неестественно бодро. – Вас беспокоят из "Музыкального обозрения". Мы хотели бы взять у вас интервью о вчерашнем исполнении…

Она автоматически согласилась, записала время встречи, но, положив трубку, вдруг почувствовала раздражение. Неужели теперь придётся *объяснять* свою музыку? Разбирать её на части, как труп на вскрытии?

В консерватории её остановил замдекана:

– Поздравляю, Ирина Валерьевна! Наш маленький триумф. Кстати, не хотите возглавить студенческий оркестр? После таких успехов…

Она вежливо улыбнулась, отнекиваясь. Мысль о бесконечных совещаниях и разучивании чужих партитур вызывала тошноту.

Дома ждал сюрприз – Оля, обычно погружённая в свои учебники, накрыла стол по-праздничному.

– Я пирог испекла! – объявила дочь гордо. – Ты же сегодня… ну… звезда!

Ирина Валерьевна вдруг осознала, что не может разделить этот восторг. Вместо радости – какая-то тяжесть под рёбрами. Она механически откусила кусочек пирога, сделала комплимент, но мысли были далеко.

Вечером, когда Оля ушла к подруге, она села за рояль. Пальцы сами нашли новую тему – тревожную, обрывистую. Мелодия сопротивлялась, ломалась, не желая складываться в привычные гармонии.

Вдруг резкий звонок в дверь прервал игру. На пороге стоял незнакомый мужчина в очках в тонкой металлической оправе.

– Простите за беспокойство, – он нервно улыбнулся. – Я из "Новой газеты". Ваша музыка… она поразительно созвучна тому, что сейчас происходит в стране. Вы сознательно вкладывали этот протестный подтекст?

Ирина Валерьевна замерла. В её нотах не было никакого "подтекста" – только жизнь, выплеснутая в звуках. Но теперь, оказывается, другие решали, что она хотела сказать.

– Музыка значит то, что слышит слушатель, – наконец ответила она и закрыла дверь.

Вернувшись к роялю, она долго сидела, глядя на чёрно-белые клавиши. Потом резко захлопнула крышку. Тишина в квартире стала вдруг оглушительной.

Где-то за окном проехала машина с громкоговорителем – обрывки чьего-то выступления, смешавшиеся с шумом дождя. Ирина Валерьевна прижала ладони к ушам. Впервые за много лет ей не хотелось играть.

Глава 5. Фермата 

Дождь стучал в окно уже третьи сутки. Ирина Валерьевна лежала на диване, уставившись в потолок, где трещина у карниза неожиданно складывалась в нотный стан. Вчера она не подошла к роялю. Позавчера – тоже. В консерваторию не звонила, интервью отменила.

Оля осторожно приоткрыла дверь:

– Мам… тебе позвонили из филармонии. Опять про тот фестиваль…

– Скажи, что я заболела.

– Но ты же не…

– Скажи, что умерла, – резко оборвала её Ирина Валерьевна и тут же пожалела.

Дочь замерла в дверях, сжимая в руках телефон. В её глазах читалось непонимание – как можно отказаться от того, о чём мечтал?

Телевизор бубнил что-то о новом составе Союза композиторов. Ирина Валерьевна щёлкнула пультом. На экране замелькали кадры хроники – демонстрация, милицейские цепи, чьё-то выступление у микрофона. Она снова выключила.

Вечером, когда Оля заснула, Ирина Валерьевна всё же подошла к роялю. Не играть – просто посидеть. Крышка была закрыта, на ней лежала партитура с пометкой «Бишкек, конкурс молодых композиторов». Её пригласили в жюри. Ещё месяц назад это обрадовало бы.

Она провела пальцами по пыльной поверхности инструмента. В голове вертелся обрывок фразы Григорьева: «Настоящий художник должен молчать, когда ему нечего сказать».

Но страшнее всего было осознать – ей есть что сказать. Только теперь звуки приходили обрывками, как сигналы из глухого эфира: диссонансы уличных драк, пульсирующий ритм заводских гудков, плач скрипки за стеной (соседка-вдова снова пила).

Она попыталась записать это – лист за листом летел в корзину. Ноты лгали. Бумага не передавала того хаоса, что звенел в ушах.

В три часа ночи её разбудил звонок. Незнакомый голос на другом конце провода сказал:

– Вашу музыку используют на митинге. Передали в записи. Вы знали?

– Что?

– «Осенние этюды». Третью часть. Под неё читали стихи…

Она бросила трубку.

Утром на тротуаре перед домом кто-то вывел мелом нотный стан. Пустой. Без нот. Ирина Валерьевна стояла над ним, пока дождь не смыл первые три линейки.

В кармане халата нащупала приглашение из Бишкека. Самолёт – через двое суток.

Она вернулась в квартиру, села за рояль. Впервые за неделю подняла крышку. Играть не стала. Просто положила руки на клавиши, почувствовав под пальцами холодную слоновую кость.

Где-то внизу завелась машина, набирая обороты. Двигатель ревел фальшиво, не попадая в тональность.

Фермата – пауза, которую можно продлевать, но за которой обязательно должно быть продолжение.

Глава 6. Переложение для левой руки 

Бишкек встретил её запахом тополиных почек и раскалённым асфальтом. Ирина Валерьевна шла по улице, где каждый второй вывесочный кронштейн висел криво, а в канавах журчала талая вода с гор.

В гостиничном номере на столе лежала программа конкурса. Завтра – прослушивания. Послезавтра – её мастер-класс. Она машинально перебирала страницы, пока взгляд не зацепился за фамилию в списке участников: "Айдаров, Нурлан. Консерватория им. Чайковского. Соната для фортепиано левой рукой".

На следующий день в переполненном классе консерватории она узнала его сразу – высокий парень с неестественно прижатым к боку правым рукавом. Когда он сел за рояль, в зале наступила та особая тишина, которая бывает только перед чем-то важным.

Его музыка ударила её по солнечному сплетению. Это была не просто соната – это был рассказ о падении и подъёме, высеченный одной рукой. Левой. Там, где другие композиторы ставили мощные аккорды, Айдаров находил обходные пути – хитрые арпеджио, неожиданные пассажи, будто доказывая: ограничения создают новый язык.

После выступления Ирина Валерьевна задержала его:

– Где вы учились… так слышать?

Парень улыбнулся:

– В автобусе №107. После аварии ездил на реабилитацию через весь город. Там и сочинял – в голове.

Вечером, вернувшись в гостиницу, она долго стояла под душем, пока вода не стала ледяной. Потом села за стол и вынула из папки письмо из Петербурга – предложение возглавить кафедру композиции. Престижно. Надежно. Окончательно.

На рассвете её разбудил телефон. Оля, взволнованная:

– Мам, тут звонят из филармонии… твои "Этюды" включили в программу гастролей. Но нужно срочно решать…

Голос дочери прервался. Ирина Валерьевна смотрела в окно, где за стеклом медленно розовели снежные вершины.

– Скажи, что я дам ответ по возвращении.

Она положила трубку, открыла чемодан. Под стопкой белья лежала начатая партитура – та самая, от которой неделю отворачивалась. Достала, развернула. Взяла карандаш.

И вдруг резко перечеркнула первые две страницы. Неправильно. Не так.

За окном запел первый трамвай, скрипя на повороте. Ирина Валерьевна прислушалась к этому звуку – фальшивому, живому – и начала записывать заново.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.