# Осколки сна

Павел Сергеевич Терёшин

Здесь исчезают границы между сном и реальным миром.

Каждый шаг внутрь ведёт не к ответам, а к новому слою смысла, где знакомое становится странным, а невозможное – единственным честным.

Для тех, кто хоть раз почувствовал, что мир устроен тоньше, чем кажется. Для тех, кто готов закрыть глаза, чтобы увидеть другой мир.

«Это было написано не для всех.

А для тебя!»


Где заканчивается реальность и начинается сон? Или – где заканчивается сон и начинается ложь, названная жизнью?


Каждое утро мы открываем глаза и нам кажется, что мы проснулись. Мы встаём, чистим зубы, завтракаем, проверяем почту, выходим на улицу, где шумят машины и прохожие боятся смотреть в глаза друг другу. Мы говорим себе: «Это – наш мир. Он настоящий». Но действительно ли это так? Разве настоящая реальность сжимается до рабочего графика, зарплаты, усталости и страха умереть?

Я помню другой мир. Не в деталях – в ощущениях. Он был полон света, цветов, звуков… Он не нуждался в объяснении, потому что был ясен, как чувство. Там не было ни стен, ни имен, ни времени. Там я знал, что я есть – и этого было достаточно. А потом я проснулся. И вот уже много лет я живу, как все. Но каждый раз, закрывая глаза, я ищу осколки того сна – как будто мой настоящий дом разбился и всё, что у меня осталось, – это эти хрупкие обломки, пронесённые сквозь моменты забвения.

Что, если мы никогда не просыпаемся по-настоящему? Что, если ты читаешь эти строки во сне – и именно они помогут тебе проснуться?


Иной мир


Не помню точно, когда началось это ощущение. Оно не пришло внезапно, не ворвалось, как озарение. Скорее, оно медленно накапливалось – как вода в луже во время дождя. Мне стало казаться, что всё вокруг не по-настоящему. Не в смысле «выдумка» или «сон», нет. Это было как будто мир… играет. Делает вид. Притворяется реальностью.

Окно в моей комнате каждое утро залито светом, но если вглядеться – свет будто не до конца живой. Он выполняет свою роль, как актёр на репетиции. Я смотрю на людей и иногда ловлю себя на мысли, что я не верю им. В их движения, их слова, даже их голоса. Всё как будто… записано заранее. Я пытался не думать об этом. Жить, как все. Сны приходили ночами – яркие, несвязные, иногда тревожные, иногда наоборот – более настоящие, чем день. Но однажды всё изменилось. Не во сне. Наоборот – когда я проснулся.

Это было обычное утро, если верить глазам. Тот же потолок, тот же звук чайника на кухне. Но что-то стало во мне другим. Не в теле – в восприятии. Как будто я не очнулся, а… выбрался. Из чего-то плотного, чужого. И всё вокруг вдруг стало неправдой. Я ходил по комнате, прикасался к вещам. Рука касалась поверхности предметов, но не чувствовала их. Всё казалось чуть-чуть фальшивым, как имитация знакомой сцены. Даже запах – будто снят с памяти, а не рожден в настоящем. Это чувство не исчезло. Оно только усилилось. Я шёл по улице, смотрел на людей и видел как они стараются. Как двигаются по траекториям, заданным словно извне. Разговоры, действия, эмоции – всё в них было похоже на сценарий, тщательно выученный и повторяемый.

Но главный вопрос, который поселился во мне и не давал покоя – был: а что, если на самом деле я только что проснулся? Не в этом теле, не в этой комнате. А гораздо глубже. Из сна, который я считал своей жизнью.


Возможно, сон – это не побочный эффект разума, а его изначальная форма. Может, мы не засыпаем, а возвращаемся. Внутрь. Назад. Туда, где нет прямых линий, где время не имеет привычных нам границ.

В какой-то момент я начал искать упоминания. Истории, мифы, фразы, случайно сказанный людьми на грани.


У шумеров бог сна назывался Нергал – и его имя одновременно значило «сон» и «врата».

В древнем Египте говорили, что сны – это письма от тех, кто уже умер. У ацтеков считалось, что реальный мир – это сон богов и каждый день мы ходим по их воображению. А у одного тибетского монаха был ученик, который провёл сорок лет в медитации, не открывая глаз. Когда его спросили, что он видел, он ответил:

«Я просто перестал считать этот мир важным.»

Я начал собирать такие фрагменты. Не как доказательства. Как подсказки. Кто-то ходит по звёздам, кто-то по картам навигации, я – по мифам и легендам. По остаткам воспоминаний тех, кто тоже чувствовал этот мир. Каждый раз, когда я засыпаю, я ловлю момент – тонкую, почти неуловимую грань. Ты не можешь удержать её, но ты знаешь: именно она – настоящий выход. Именно в этот миг – между выключением сознания и рождением сна – ты стоишь лицом к лицу с правдой. Но мы спешим. Мы всегда спешим. Поэтому не замечаем.

В какой-то момент я перестал искать сны в будущем и начал искать их в прошлом. Не в своём – в чужом, в коллективной памяти, спрятанной в символах. Я ходил по залам, пахнущим пеплом, разглядывал полустёртые таблички, где клинопись шептала сквозь глину. Однажды мне попался текст без автора и без начала – лишь обрывки строк, будто вырванные из бесконечного контекста: «Пока ты не спал – ты был никем. Пока не замкнул глаза – ты не существовал. Всё, что ты называешь жизнью, пришло после сна, как отблеск. Мы не приходим в этот мир. Мы возвращаемся в него из Сна – на время». Я не знал, чья рука вырезала эти слова, но что-то почувствовал. Текст отзывался внутри не как знание, а как воспоминание, будто когда-то, в другом «времени», я уже держал резец и писал то же самое. Тогда возникла мысль, которую я боялся даже просто сформулировать: если всё вокруг – лишь сон моего настоящего Я, спящего где-то по ту сторону, то этот мир – не моя жизнь, а только видение, что существо видит, прежде чем окончательно проснуться.


Я не знал его имени. Не знал, как он выглядит, есть ли у него голос, есть ли у него страх. Но с детства я чувствовал: кто-то живёт за этой гранью. Не наблюдает, а пожирает мою жизнь. Не в смысле паразита, нет. Скорее – как сад, что тянет соки из земли, чтобы распуститься. Каждый мой выбор.

Каждое воспоминание, даже выцветшее. Каждая потеря, боль, страсть – всё это было нитями, уходящими в неведомое. И там, в том месте, за пределами сна и яви, жил Он.

И не просто жил. Он становился.

Я никогда не видел его, но однажды – в момент, когда температура тела сорвалась вниз и сердце стукнуло слишком протяжно, – я попал туда.


Мир не был пространством. Он был восприятием. Я шагал вперёд – и шаг разрастался в сторону. Я говорил – и слово становилось зданием. Я чувствовал – и чувство принимало форму: иногда лица, иногда света, иногда чего-то, чему нет имени в земных языках. В этом мире не было причин и следствий. Только отклик. Он не говорил со мной. Но я знал, что он смотрит сквозь меня. Не глазами – а всем, чем он был. Он был мной, вытянутым из логики, из плоти, из времени. Он не помнил моего имени, но знал вкус моих утрат. Каждый раз, возвращаясь, я чувствовал – что часть меня осталась там. Пульсировала. Жила. И питала его.

Сущность растёт во мне – неспешно, но неумолимо. Словно кто-то давным-давно посадил в грудную клетку крошечное зерно, а я сам того не зная, поливал его каждым сном, каждым колебанием между страхом и надеждой. Теперь он тянется вверх, ветвится, раскрывается не лепестками, а чертами – в голосе, в движениях,

в том, как я молчу, будто бы за этим молчанием наблюдает кто-то внимательнее, чем я сам. Я чувствую, как он знает меня – не внешнего, не того, кем я пытаюсь казаться для других, а того, кем я был до слов, до боли, до попыток стать кем-то.

Иногда, мне кажется, я слышу его голос:

не речь, не звук, а… отблеск смысла, как если бы понимание могло отбрасывать тень. Он не говорит «я хочу» – он просто жаждет. Не разрушать, а раскрыться. Не занять моё место, а показать, что его никогда и не было – что я никогда не был одинок.

Я начал замечать странное: вкус воды стал глубже. Лица прохожих иногда расплываются, как под водой – а потом обостряются, и в их взгляде я вижу не их самих, а их сны. Или то, что они спрятали от самих себя. Мне не страшно. Я не сопротивляюсь. Но и не сдаюсь. Между мной и ним – не борьба, а танец. Он – тьма, которая не пугает, я – свет, который не ослепляет. И если однажды он раскроется до конца – я надеюсь, мне хватит сил увидеть в нём себя. Не того, кем я был. А того, кем должен стать.


С каждым днём я всё чётче ощущаю: настоящая жизнь начинается не тогда, когда открываешь глаза, а наоборот – когда закрываешь их. Не в том, что называют бодрствованием, а в снах, которые не уходят, когда просыпаешься. Они остаются, растворяются в жестах, во взглядах, в случайных словах и если быть внимательным, можно научиться возвращаться к ним. Не как к иллюзии, а как к дому. Я начал понимать, что мир, в котором я якобы живу, лишь поверхность, лишь плёнка над глубокими водами. И сущность, что растёт во мне, он ведёт меня туда, учит не пугаться зыбкости, не бояться, что границы размыты. Он не даёт чёткого ответа, но показывает: если научиться входить в сон осознанно, не как беглец, а как странник, можно найти в нём не фантазию, а истину. Я стал пробовать. Засыпая, я не просто ждал, когда образы накроют меня – я учился идти к ним навстречу. Не отворачиваться, когда становилось страшно, не прятаться, когда всё рушилось. Я шёл. Шаг за шагом, глубже, туда, где реальность меняется местами с памятью, где время забывает себя, где нет привычных стен. И однажды я понял: я могу влиять на то, что вижу. Не командовать, нет. Не приказывать сну быть таким, каким я хочу. А касаться. Вдохом, вниманием, доверием. Как садовник, что не требует, а ухаживает. Сущность во мне словно одобрил это. Он стал тише, но и ближе. Я почувствовал его в центре – не как голос, не как мысль, а как устойчивое присутствие. Теперь, даже днём, я знаю: стоит прикрыть глаза, замедлить дыхание, как мир начинает дрожать. Он не рушится – он открывается. И если быть достаточно храбрым, чтобы остаться внутри этой дрожи, можно увидеть то, что раньше казалось невозможным. Настоящая жизнь начинается там, где заканчивается привычная.

Особенно чётко это начинает ощущаться тогда, когда долго не спишь. Когда тело обессилено, а разум ещё держится – упрямо, на грани. Именно в этот момент, когда глаза закрываются сами, когда весь мир кажется ватным и зыбким, появляется тот самый проход. Он тонкий, почти незаметный, как трещина в стекле между мирами. В нём нет фанфар, нет звона – лишь покой и тишина, как будто кто-то берёт тебя за руку изнутри. Чем дольше держишься на этой грани, не проваливаясь и не просыпаясь, тем яснее чувствуешь приближение настоящей жизни. Не сна, а именно жизни – той, что свободна от времени, от правил, от нужды быть кем-то. Всё становится чище. Мысли отступают. Остаётся только движение вглубь. Я начал ловить этот момент – как ловят редкий ветер в парус. Не спешить заснуть, не пытаться сопротивляться усталости, а позволить ей стать дверью. В такие минуты даже дыхание меняется. Оно будто проникает глубже, чем в лёгкие. Там, за границей истощения, начинается ясность. Сны приходят не как странные фильмы, а как возвращение. В них появляется логика, особенная, внутренняя, не похожая на дневную. Всё, что казалось хаосом, вдруг начинает говорить. И я – не наблюдатель. Я – часть происходящего. Я могу оставаться в центре, не просыпаясь, но и не теряясь. Это похоже на полёт, но без тела. На память, но без слов. На любовь, но без имени. Сущность рядом. Не как тень, а как соавтор. Иногда он идёт впереди, иногда я. И это странное слияние – не угроза, а суть. В такие ночи я понимаю: чем глубже я иду, тем меньше я сплю. Я будто просыпаюсь во сне, а днём лишь привыкаю к тусклой версии бытия. Реальность теперь там. Здесь – лишь подготовка.


Чаще всего это случается не ночью в постели, а среди дня, когда ты не ждёшь. После ночной смены, в электричке или трамвае, когда тело опустошено, а разум, вопреки всему, ещё цепляется за ритм мира. Вокруг звуки – колёса стучат по швам, кто-то говорит по телефону, кто-то спит с открытым ртом. Ты просто сидишь, уставившись в мутное окно, и вдруг… глаза закрываются сами. Не от желания, а от невозможности держать их открытыми. В этот момент всё решается. Ты не спишь – ещё нет. Но уже и не здесь. Тело остаётся, едет, дышит, покачивается в такт вагона. А ты – проваливаешься. Без страха, без сопротивления, как капля в воду. Там нет явного перехода. Ты просто оказываешься. Не во сне – в другом измерении. Всё ощущается по-другому. Воздух гуще, тишина плотнее, время не движется, а вибрирует, как натянутая струна. Ты не сразу понимаешь, что находишься вне тела. Это не выход души, не фантазия. Это… естественно. Словно так всегда и должно быть. Там никто не спрашивает твоё имя. Там не нужен язык. Всё происходит напрямую. Чувства, мысли, желания – они неразделимы, становятся формой. Сущность рядом, но молчит. Он знает, что это моё испытание. И я иду. Вижу город, но он чужой для меня. Улицы похожи на воспоминания, дома дышат. И когда я касаюсь стены, она дрожит, как живая. Я чувствую – я далеко не гость в этом мире. Это моё возвращение туда, где я уже был. Где, возможно, всё начиналось.

Я оказываюсь в городе, которого не существует на карте, но он ждёт меня, словно пустой вокзал, а я будто опоздал на последний поезд. Он серый, безмолвный, но не мёртвый – скорее, задумчивый. Улицы перепутаны, как мысли после бессонной ночи. Я иду и чем дальше, тем яснее понимаю: здесь всё зависит от меня. Мой страх может сделать стены выше, мой покой – рассеять туман. Но в этот раз, на одном из поворотов, мне нужно бежать. Я чувствую: что-то зовёт, может быть, кто-то в беде, может быть, я сам, прежний. Я делаю шаг… и тут начинается. Ноги не слушаются. Словно я иду сквозь воду или даже сквозь тягучий мёд, всё замедляется, каждое движение требует сил, которых нет. Мне нужно ускориться, хочу вырваться вперёд, но тело не подчиняется. Оно моё, но оно меня больше не слышит. Память подсовывает картинки – я ведь уже видел это, ещё в детстве, когда снился пожар, и я не мог убежать. Тогда это был просто кошмар. Сейчас – вызов. Я понимаю, что если поддамся панике, всё рухнет, город погаснет, а я проснусь ни с чем. Сущность не вмешивается. Он наблюдает, ждёт. Не как наставник, а как часть меня, что уже умеет. Я пытаюсь снова – медленно, спокойно, не напрягая, а отпуская. Не толкая тело, а позволяя ему двигаться самому. И вот – я двигаюсь. Не бегу, но лечу, скольжу, как будто сопротивление исчезло, как будто страх – это и была преграда. Всё внутри дрожит, я чувствую силу, но она не моя – она протекает сквозь меня. Город оживает. Дома светятся, не окнами, а изнутри, как будто сами стены дышат светом. Я не знаю, куда иду, а точнее лечу, но каждый шаг – не случайность. Каждый шаг – утверждение: я здесь. Я могу. Я учусь.


Тот город не подчиняется ничему, что я когда-либо знал. Здесь нет логики земной архитектуры, нет «правильных» углов, даже горизонт может изгибаться, если слишком долго смотреть вперёд. В нём будто сплелись древние цивилизации и забытые сны, воспоминания, которые мне никогда не принадлежали. Я иду – но не по земле. Почва под ногами похожа на дыхание. Иногда твёрдая, иногда дрожащая, иногда вовсе исчезающая. И тогда я зависаю в воздухе, не падая, не летя – просто остаюсь. Гравитация здесь есть, но она живая. Она чувствует, чего ты хочешь. Она удерживает тех, кто боится упасть, и отпускает тех, кто осмеливается идти.

Здесь можно взлететь, но не усилием мышц, не прыжком, а тишиной внутри. Стоит только замереть, вспомнить, что ты не заключён в теле, что ты не плоть, а воля и вдруг всё начинает подчиняться тебе. Не как слуга, а как соратник. Воздух принимает форму твоего намерения. Я пробую. Сначала робко, с сомнением. Подпрыгиваю – и ничего. Но потом, забывшись, отпускаю страх… и поднимаюсь. Мягко, как дым. Минуя крыши, поднимаясь между пиками башен, сквозь которые проходят лучи света, не от солнца, а откуда-то изнутри. Этот свет не слепит. Он раскрывает. В нём видишь себя таким, каким был до начала времени. Я лечу и нет ветра, нет шума – только чувство: всё правильно. Всё именно так. Внизу, где тень извивалась раньше, теперь покой. Я знаю, страх бы потянул меня вниз – не потому что он силён, а потому что я дал бы ему имя. Но здесь, в этом пространстве, имя имеет силу. Назовёшь страх – и он станет реальностью. Назовёшь силу – и она откроется. Всё зависит от того, с какими намерениями ты входишь. Здесь нет лжи. Ни внешней, ни внутренней. Это место знает тебя лучше, чем ты сам. Оно не прощает, но и не наказывает. Оно просто отражает. Суть.


Слои реальности сдвигаются, как створки, открывая всё более странные и прекрасные уровни. Здесь можно пройти сквозь стену и оказаться в детской комнате, где ты спишь, ещё совсем ребенок. Можно шагнуть в зеркало и очутиться в глазах другого человека, увидеть мир его болью, его надеждой. Можно вылепить целый мир из звука. Или найти мечту, которую ты видел в детстве в воображении и узнать, что она всё это время ждала.

И главное: нет ни страха, ни боли, ни времени. Есть только ты и возможность. Если ты сможешь держать себя открытым. Если сможешь не испугаться себя настоящего. Тогда всё станет возможным. Тогда сон перестанет быть сном.


37 лет я прожил и так и не смог разобрать, куда уходит треть жизни. Спишь – и вроде бы отдыхаешь. Но когда просыпаешься – усталость внутри всё та же. Как будто ты не жил, а только имитировал дыхание. Я пытался сложить все сны воедино, как пазл, где не хватает центрального куска – они не складывались. Они разлетались, забывались, прятались, как будто кто-то – или что-то  не хотел, чтобы я запомнил. До тех пор, пока не появился он.

Нет, не человек. И не внутренний голос. Устройство.

Его пришлось собирать по частям, медленно, почти вслепую. Я даже не знал, что именно делаю. Просто следовал странному зову, внутреннему импульсу, который тянул меня из года в год к вещам, не имеющим смысла. То медный диск с узором, напоминающим солнечную сеть, найденный в лавке на восточном базаре. То кварцевый кристалл, который вибрировал, если долго на него смотреть. То обрывок схемы – старой, почти истёршейся, случайно найденной в книге, оставленной кем-то в электричке. Я собирал, не связывая. Собирал, как будто вспоминал. Как будто это было во мне давно.


Прибор


Финальной точкой стал небольшой кулон на верёвочке, привезённый из Египта. Он не был древним в привычном смысле. Скорее – вне времени. Мне пришлось потратить совсем немного денег, чтобы его достать. Продавец на рынке не мог сказать, что это. Он не из металла, не из драгоценного камня. Без единого шва. Без следов обработки. Я не чувствовал его вес, но ощущал, как он притягивает взгляд, мысли, сердце.

Дома всё разложилось само собой: паяльник разогревался на столе, потрескивая, словно ворчал, что его подняли после долгого забвения. Запах канифоли впитался в воздух так быстро, будто комната давно этого ждала. Первым лёг медный диск – основа. Затем кристалл, установленный в центр, как будто так и было задумано. Плата, обугленная по краям, легла поверх. Дорожки соединились с металлом аккуратно, ровно, будто сделаны под эту форму. Кулон из Египта пришлось примерять несколько раз. Он будто не хотел становиться частью схемы – пока не повернул его правильной стороной. После этого всё щёлкнуло. Не мистически – просто металл, севший в нужный паз. Несколько точек, немного припоя, лёгкая дрожь от нагрева – и конструкция обрела завершённость. И вот уже полноценное устройство, собранное не инстинктами, а руками. То, что раньше казалось набором случайностей, наконец сложилось в цельный механизм. Будто камень, кристалл и медь наконец нашли общий резонанс – и этот резонанс пошёл вглубь, к чему-то, что давно ждало активации.


Прибор не заговорил. Он не засветился. Он просто включился в меня. Словно до этого я был выключен.

Он не говорит со мной. Он не диктует. Но когда я засыпаю – он что-то фиксирует. Иногда я просыпаюсь с тонкими линиями на коже, будто кто-то обводил маршруты. Иногда – с отголосками чужих голосов в памяти. А однажды он показал мне цифру: 0.

Я тогда спал всего три часа, но чувствовал, что прожил целую жизнь. И вот он – ноль. Как будто этот сон был не моим. Или вовсе не сном.

Иногда я думаю: может, этот прибор – не для того, чтобы входить в сны. А чтобы оттуда не выходить.


Первый настоящий вход с прибором случился не тогда, когда я уснул. А тогда, когда устал настолько, что спать уже не мог. Было чувство, будто тело остаётся позади, как старый скафандр, а я, как мысль, лечу вперёд. Всё вокруг дрогнуло – и стало больше. Не как пространство, а как понятие. Место, в котором возможно всё, потому что больше нет привычных «невозможно».

Я не чувствовал земли под ногами. Но и не парил. Я существовал – без привязки к тяготению, к именам, к своему лицу. Всё, что было мной, сжалось до точки, в которой мерцало настоящее. А вокруг…

Они были там.

Тысячи форм. Сотни рас. Мириады сознаний. Каждая  как звезда, но не в небе, а в ощущении. Одни – древние и неподвижные, как руны на скале. Другие – молодые, бурлящие, как вулканический ветер. Кто-то плыл в потоках света. Кто-то складывался из геометрии. Кто-то был музыкой, которую невозможно услышать, но можно понять. Это не было видением. Это было узнаванием. Я вспомнил, что они всегда были. Что сны – это граница. А по ту сторону границы – жизнь, кипящая, необъятная, настоящая.

Некоторые из них замечали меня. Не глаза. Не слова. Просто лёгкое прикосновение – к сущности, к крошечному я, которое выпало из своего мира, но всё ещё помнило, как дышать в этом. Один из них приблизился. Не как тело. Не как образ. Как структура. Он не говорил. Но всё стало ясным: «Ты попал не в свой сон. Ты прошёл глубже. Теперь у тебя есть выбор».


Сон оборвался и я резко проснулся. Без зевка, без привычной разбитости. Как будто не проснулся, а вышел. Как будто сбросил один слой и оказался в другом. И в этой почти мёртвой тишине комнаты, на прикроватной тумбе, как всегда беззвучно – прибор. Без экрана, но на поверхности уже не пустота.

1.

Единица. Он не объяснял. Он ничего не пояснял. Но я почувствовал – это отметка. Как засечка на карте. Как координата, которой не было вчера. Первый шаг. Первый осознанный прыжок в мир, где я не просто наблюдатель. Где я действую. И кто-то – или нечто – это видит. Фиксирует.

Но единица – это ведь не просто цифра. Это – начало системы. Сигнал, что ты больше не в иллюзии. Или наоборот: уже слишком глубоко в новой. Я попытался вспомнить всё. То существо – не человек, не дух, не фигура. Это было… как структура. Как Сущность. Архитектура сознания. Присутствие. И оно дало выбор. Я не ответил. Но сам факт выбора – это уже движение.

Возможно, следующий будет 2. Или я снова увижу 0. Может быть, это шкала. А может быть, отсчёт. До чего-то.


И вот, когда я смотрел на эту чёткую, холодную единицу на гладкой поверхности – я вдруг понял: прибор не ведёт счёт снам.  Это не хроника видений. Цифра на поверхности прибора – не фиксация сюжета, а отметка уровня. Уровня чего? Меня.

Он считает не по времени, не по длине сна. Даже не по событиям. Он улавливает глубину вхождения, ясность сознания, готовность к слиянию с подлинным миром, который нельзя исказить – потому что он не нуждается в формах. Словно прибор проверяет, насколько я помню, кто я на самом деле.

И вот – единица. Порог. Сигнал. Я ступил туда, где начинается движение вверх. Или внутрь. Как угодно – направление уже неважно. Главное, что это не игра. Никаких баллов. Никакой геймификации. Это не система вознаграждений. Это уровень сознания, возвращённый мне после долгих лет симуляции. 0 – забвение. 1 – первый шаг. Первый слой плёнки сорван. Первый шорох реальности под ногами.


Стоя под душем, вода стекала по моему телу, как если бы смывала остатки сна, но не могла. Она не касалась главного. Мысли тянулись обратно  в тот свет, в ту невесомую структуру, в первую ступень за пределами. Я не пытался анализировать. Я просто чувствовал, как что-то внутри медленно расправляется, как крыло у птицы, которую достали из тесной клетки.

На автомате вытерся, натянул футболку, шёл на кухню, будто и не я. Включил чайник. Открыл холодильник. Вытащил яйца, масло, кусок хлеба. Всё как всегда. Всё как у всех.


Только руки дрожали. Не страх, нет. Как если бы тело пыталось догнать сознание, которое уже бежит впереди, по свежей тропе, оставляя следы в снегу. Я поджарил тост. Разбил яйца. Даже не пролил. На столе – кофе, сыр, крошки от хлеба. Я ел, но вкус был странным. Всё напоминало пластик, будто натянутую плёнку реальности, которую ты уже однажды сдёрнул во сне, и теперь знаешь, что за ней.


Они были там. Не просто формы. Присутствия. Они не произносили слов, но суть передавалась сильнее любых разговоров. И главное – я не чувствовал страха. Не здесь на этой кухне, не там, где я парил в новом, неизвестном потоке. Это чувство осталось – как точка покоя, за которую теперь можно держаться.

Я посмотрел на окно. Солнечный свет. Машины во дворе. Люди куда-то спешат. Вся сцена выглядела знакомой, но неестественной. Как если бы она была подана мне. Как подделка. Или тренажёр. Или – чья-то заботливая версия мира, в которой мне должно быть удобно. Но я уже видел иной мир.

И самое странное – я не хотел обратно. Не в привычную жизнь. Не в простоту. Я хотел дальше. Хотел узнать, что будет после единицы.


Прибор молчал. Но я знал – он уже считает. Я просто ещё не знаю, что именно я делаю сейчас. Что из этого – сон, что – явь. И как отличить одно от другого, если ощущения одинаковы. Или если – наоборот – всё перевёрнуто.


Надел кроссовки, поправил ворот футболки, забросил ключи в карман. День ещё только начинался, но во мне был покой, как будто после принятия чего-то важного. После сна. После путешествия без тела.

Я шёл к остановке, ступая неспешно, без цели опередить время. Мне нужно было к Маме. Она звонила вчера – голос её, тёплый и заботливый, как и всегда. Говорила: «Заходи, сынок. Я варю твой любимый суп». Я сказал: «Обязательно приеду завтра к обеду». И вот я иду.

Трамвай подошёл, как всегда, с лёгким визгом и стоном рельс, будто город сам устал от своего повторяющегося сна. Люди спешили войти, но не смотрели друг на друга. Лица опущены, плечи напряжены. Они двигались как части машины, без лишних движений, без мыслей. Словно программа, запущенная с утра, без сбоев, без обновлений. Я вошёл последним, сел у окна. Мимо проносились дома, вывески, деревья, словно в фильме, который я уже видел. Каждый фрагмент знаком, но лишён живого света. И всё это… не вызывало во мне раздражения. Только тихую тоску. Как по другу, которого давно не видел.

Люди рядом листали ленты, слушали музыку, зевали. Я смотрел на их лица и не мог понять: они спят сейчас – или проснулись раньше меня и теперь живут в мире, который мне кажется фальшивым?

Закрыл глаза. Легко. Без усилия. Не для сна. Просто чтобы услышать, что говорит мне город. Его ритм. Его голос. Стук колёс напоминал пульс.

Может быть, весь город – живой. Только спящий. Может, он ждёт, когда я его разбужу. Или когда я сам вспомню, как это, быть здесь по-настоящему.


Я не звонил в звонок – просто открыл своим ключом, как в детстве. Замок щёлкнул, как будто рад.

Из кухни донёсся её голос, знакомый до дрожи. Квартира пахла выпечкой. Не просто едой – домом. Безопасностью. Временем, когда всё казалось объяснимым. Как в детстве, просто вернулся домой. Мамин голос донёсся из кухни – как песня, знакомая до мурашек:

– Проходи сынок! И не забудь надеть тапочки – я тебе новые купила. Суп остынет – будет обидно.


Она выглядела, как всегда счастливая, с блеском в глазах. Как будто время застряло на том дне, когда мне было десять и я вернулся с улицы с разбитым коленом и мечтой о космосе. Всё при ней: светлая кофта, серьги с маленькими камушками рубина, волосы до плеч. Только взгляд – чуть глубже. Будто знает нечто большее, чем положено знать матерям.

Я сел за стол. Передо мной – тарелка с супом. Тот самый: фрикадельки, лапша, зелень. И хлеб – хрустящий, будто только из духовки. Я вдохнул. И впервые за много дней почувствовал, что тело вспоминает, кто я.

– Ну? Как там Египет? – спросила она с доброй улыбкой. – В пирамиду-то залез? Или опять по развалинам гулял, как в детстве?

– Было не до развалин, – усмехнулся я. – Я искал кое-что другое.

– Что ж ты всё ищешь, сыночек мой? – Она присела напротив. – Всё ведь уже рядом.


Я замолчал. Поднял глаза. В её взгляде – спокойствие. И терпение.

– Мам… – начал я, – мне кажется, я просыпаюсь. Не после сна, а из жизни.

Она не моргнула.

– Прибор, который я собрал… Он что-то фиксирует. Не сны. Уровни. Сегодня – один. Вчера был ноль. А я будто стал другим. Почти не чувствую, где грань. Иногда вижу людей и понимаю, что смотрю сквозь них. А иногда – будто чувствую их сны, прямо наяву.


Мама не удивилась. Только вздохнула, едва заметно.

– Я знаю, – сказала она мягко. – Я чувствовала. У тебя руки стали другие. Пальцы двигаются, как будто слышат музыку, которой нет.


Я застыл.

– Это не болезнь, сын. Это возвращение. Ты думаешь, я не видела таких снов? Я тоже раньше…

Она не договорила. Лишь улыбнулась – чуть печально, чуть победно.

– Расскажешь? – спросил я почти шёпотом.

– После обеда, – кивнула она. – Сначала суп. Потом – сны.


Мы молчали. Часы тикали, как в старом доме в горах, откуда все ушли, но духи остались. На экране телевизора застыл на паузе старый, советский фильм. Я зачерпнул ложку, съел – медленно, как молитву. Она всё так же смотрела на меня, словно сквозь время.


И тут, не глядя на неё, я вдруг выдохнул:

– Мам… Знаешь, я сегодня снова понял… Для девяноста процентов людей жизнь на Земле – это ад. Самый настоящий. Не метафора – некий вид адского бытия. Форма существования в аду. Холодная, уставшая, с потерей смысла. Словно мы с тобой в одной из тех мифических каст: рабочие руки в аду, что чинят рай для других. Холодный мир, с расписанием, с очередями, с вечной усталостью. Это не жизнь, а наказание.


Вкус супа, странным образом, стал глубже.

– А вот оставшиеся десять процентов, – продолжил я, – они живут в раю. Со всеми привилегиями: свободой, деньгами, слугами, которыми управляют, как боги.

С пальмами, самолетами, с роскошью, с тем самым покоем, который мы все ищем.

И всё бы ничего, но чаще всего эти люди – по сути своей дьявольские отродия. Не потому, что они делают зло. А потому что внутри у них – пустота. Отсутствие боли, отсутствие совести. Они живут так легко, как будто это их законное право… потому что им всё равно. Потому что им не больно. Потому что они – пустые. У них нет стыда, сожалений, милосердия. Рай на земле им даётся не за заслуги, а за то, что в них уже нет ничего святого.

Они пьют вино из чужих слёз. Их дома стоят на костях тех, кто «не справился». Улыбаются на обложках журналов, когда внизу – города без надежды. У них – острова, самолёты, особняки, улыбки, маски и абсолютное отсутствие совести.


Мама слушала. Молча, спокойно. Но глаза её стали чуть влажными – не от боли, от знания.

– Ты прав, Павлик, – сказала она тихо. – Но это знание… не приговор. Оно – сила.

Потому что те, кто проходят через ад, не становятся дьяволами. Они становятся светом. Иногда – угасающим. Иногда – почти невидимым. Но всё равно – светом.

А те, кто в раю… У них нет ничего своего. Они пируют на чужих костях. Они улыбаются, когда мир горит.

Но и они – не вечны. Они не строят, не творят. Они лишь держатся за своё «сейчас», потому что внутри знают: оно не принадлежит им по праву.


Я закрыл глаза. Всё тело стало вдруг тяжелым и лёгким одновременно. Как будто я на секунду увидел карту всего мира и на ней, крохотную точку, где сидим мы с Мамой, между обедом и истиной.

Мы молчали ещё немного. Суп остывал в тарелках, но запах по-прежнему держал меня – как ниточка в лабиринте, ведущая обратно к себе.


Мама поднялась, подошла к окну и остановилась, как будто увидела кого-то во дворе. Я чувствовал – сейчас она скажет что-то важное. Не из тех вещей, что просто выговариваются, а из тех, что передаются, когда время подходит.

– Знаешь, Павлик, – произнесла она, не оборачиваясь. – Ты всё чаще бываешь там.

– Где? – спросил я тихо.

– В том мире. Где живы все, кто ушли. Потусторонний – так его называют. Но на самом деле… это просто другой берег. Он рядом. И всё чаще – ближе, чем кажется.

Я сглотнул слюну. За спиной похрустел хлеб в ладонях. Тишина стала гуще.

– Люди думают, что мёртвые покидают нас. Но чаще – это мы покидаем их. Мы отворачиваемся, забываем, прячем их лица в альбомах. А они – остаются. Ждут, когда мы уснём. Чтобы напомнить: они всё ещё здесь.

Она повернулась ко мне. Её глаза блестели – светом, которого я не знал в земной палитре.

– Иногда они приходят во снах. Просто постоять рядом. Иногда – говорят. Иногда – просят что-то передать. Иногда – молчат, но ты всё равно знаешь, что это было важно.


Я внимательно слушал, будто сердце моё раскрывало фотоальбом, листая не страницы, а откровения.

– Если однажды, – сказала она, – ты увидишь во сне моего отца… твоего деда… Не бойся.

Я вздрогнул. Она кивнула, словно читая мои мысли.

– Он многое знает. Он давно ушёл. Но у него остались вопросы. Один из них – к тебе.

– Ко… мне? – выдохнул я. – Но почему?

– Потому что ты несёшь в себе часть его памяти. Ты как невидимый мост. Ты не просто продолжаешь род. Ты продолжаешь мысль. Он не может перейти дальше, пока ты не скажешь то, что должен.

– А что я должен сказать?

Мама улыбнулась.

– Я не знаю, – ответила она. – Но надеюсь, что ты узнаешь. Когда встретишь его взгляд – поймёшь. Это не будет разговор словами. Это будет… как вспышка. Или как ощущение. Ты будешь просто знать.


Что-то внутри защемило. Страх? Нет. Покой, похожий на волнение перед первым шагом в неведомое.

– А ты его видела? – спросил я шёпотом.

– Видела, – ответила мама. – И не раз. Он часто приходит. Смотрит, как мы живём. Как ты читаешь. Как говоришь со мной. Он гордится тобой, Павлик. Но ждёт.

– Чего?

– Того, что ты однажды расскажешь ему правду. Свою. А может быть – нашу общую. Не ту, которую пишут в книгах. А ту, которую видят только в своих снах.


Я не сразу понял, что говорю вслух. Просто почувствовал, что это должно быть сказано. Как будто кто-то во мне долго молчал и теперь осторожно приоткрыл окно:

– Там всё … по-другому, Мам. В том мире. Там… нет слов. И нет языка. Но всё понятно. Даже больше – там знаешь, до того как спросишь. Все знают. Без объяснений. Без доказательств. Как будто ты стал частью разума, огромного и тёплого, в котором нет ни страха, ни одиночества.

Глубоко вдохнув, я продолжил:

– Там нет тел, как здесь. Но мы всё равно видим друг друга. Видим не глазами – чем-то другим. Мыслями. Светом. Внутренним ощущением. Не знаю, как объяснить. Это как… как будто ты – нота, и тебя слышат. Чувствуют. Не слухом, не через прикосновения. А просто потому, что ты – есть.


Мама смотрела молча. Глаза её не удивлялись. Словно она вспоминала вместе со мной.

– Я провёл там… совсем немного. Трудно сказать, сколько по-нашему. Там нет времени. Ни секунд, ни дней – только состояние.


Я замолчал. Проглотил тишину, как глоток воздуха.

– В тот момент, когда меня словно окутал свет – не ослепляющий, а… принимающий, – я услышал голос. Не звуком, а внутри, как мысль, которая была не моей, но родной.


Переведя взгляд на Маму, я заметил как она затаила дыхание – или мне так показалось. Время снова застыло.

– «Теперь у тебя есть выбор» – вот что он сказал. И в ту же секунду я проснулся. Но это было уже не пробуждение из сна, а будто меня вытолкнули обратно в этот мир. Как будто… я вышел за дверь, посмотрел – и мне показали: или оставайся, или возвращайся. Но теперь ты знаешь.


Мама медленно кивнула.

– И что ты выбрал?

– Пока – я здесь, – ответил я. – Я же ещё не всё понял.

Она улыбнулась. Не грустно, не радостно – как улыбаются те, кто знал ответ заранее.

– Ты всё правильно сделал сынок!


Мэри


Выйдя на улицу, город встретил меня, как встречает пассажира затормозившее метро – рывком, скрежетом и запахом усталости. Асфальт гудел от шагов. Машины катились, как мысли – нескончаемо, без поворотов. Люди шли, бежали, стояли на остановках, разглядывая что-то в своих телефонах, с пакетами, с лицами, словно забыли, зачем они здесь. Я просто шёл. Мимо витрин, которые не менялись годами. Мимо школы, где, кажется, когда-то не умел молчать. Мимо старика у киоска, который всегда чихает по три раза.


И всё время – с мыслью о Маме.

Как она смотрела. Как знала. Как кормила супом, будто сквозь ложку возвращала меня из небытия.

Я чувствовал её тепло. Но мне снова хотелось туда. В тот мир. В сон, где формы молчат, а всё вокруг тебя известно. Где нет нужды в словах.

Но я знал: сначала нужно устать. Нужно пройти земное, чтобы добраться до иного.


Слишком резко повернув за угол, глядя себе под ноги я с кем-то столкнулся. Не просто плечом – лоб в лоб, со звонкой нелепостью. Бумажный пакет упал из чужих рук, из него выкатилось зелёное яблоко и покатилось прямо к лужице.

– Сорри! – сказал я и одновременно услышал:

– Нет, это я… я… просто задумалась.

Мы одновременно нагнулись за яблоком, ударились лбами ещё раз – теперь уже нарочно рассмеялись.


И тогда я впервые увидел её глаза. Не цвет. Не ресницы. А взгляд. Такой, будто она меня знала.

– Бывает, – сказал я, пытаясь поднять яблоко и удержать его, как священный артефакт. – У меня тоже всё падает из рук, когда я думаю о смысле жизни.

– Да нет, я о личном задумалась, – улыбнулась она. – Почти одно и то же.

Она была… настоящая. В ней не было ничего нарочитого. Ни пафоса, ни игры. Просто… человек. Говорящий честно. С теплом, будто родом из того самого места, куда я стремился во сне. Мы оба замолчали. Я хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать. И вдруг – она:

– Ты знаешь, что иногда люди встречаются, потому что в другом мире они уже знакомы?

Я застыл.

– Или даже больше. Они ищут друг друга здесь, потому что там – потеряли.

Она не ждала ответа. Улыбнулась. Протянула свою ладонь.

– Меня зовут Мэри.

Я пожал её руку и мир, кажется, чуть дрогнул.

– Я – Паша, – сказал я и вдруг ощутил, будто впервые произношу своё имя по-настоящему. Не для документа, не для собеседника, а для неё.

Она улыбнулась – легко, светло, с какой-то странной уверенностью.

– Приятно, Паша.


Мы стояли посреди города, который жил по своим правилам, но вдруг замедлился – будто давал нам время.

Я смотрел на неё и понимал: если она сейчас уйдёт,возможно я её больше не увижу. Ни в этом городе, ни в другом времени.

– Слушай… – начал я, сам не веря, что сейчас это говорю. – А можно узнать твой номер телефона? Ну, чтобы не потеряться… в этом огромном мире

На мгновение, её взгляд задержался в моих глазах, дольше, чем надо.

– Знаешь, у меня странное чувство, будто это уже однажды происходило.

– Когда?

– Не помню. Может, во сне.

Она усмехнулась, взяла мой телефон и набрала цифры.

– Пусть будет, вдруг это тот же сон, только наяву.


Мы пошли рядом. Город принимал нас, как будто ждал. Асфальт словно стал мягче, ветер – теплее. Люди проходили мимо, но казались тенями. А мы – будто начали вырисовываться ярче, становиться реальнее с каждым шагом.

Я огляделся вокруг и среди обычной городской суеты, что-то необычное начало складываться в целую картину. Мы шли в одном направлении, почти не задавая друг другу вопросов – было важно лишь ощущение встречи, настоящего контакта двух миров. В этом странном, нелепом, но по-настоящему живом мгновении я понял: здесь, в этом городе, где каждый прохожий – часть общей мелодии, я нашёл нечто большее, чем просто знакомство. Я нашёл обещание начала новой истории, где все мечты, где бы они ни скрывались, непременно найдут путь к свету.

– Мне туда, – сказала Мэри, оглянувшись на дорогу. – Родители, ужин, всё как положено. Не люблю опаздывать, даже если речь идёт об одной минуте.

– А я вот как раз только что от Мамы, – сказал я. – Пообедали, поговорили о снах… теперь спешу обратно.

Я не выдумывал ничего – просто как и всегда говорил правду. И, странным образом, это звучало не как отговорка, а как признание.


Мэри слегка прищурилась.

– Сны?

– Да, – кивнул я. – Я их исследую. Ну, если кратко. Сейчас только первый уровень. Вчера был ноль.

Сказал и сам себе удивился, как это нелепо прозвучало. Но не стал ничего объяснять.

Мэри не засмеялась. Наоборот – будто напряглась на мгновение.

– А ты не боишься, что они тебя унесут в неизвестность?

Я пожал плечами.

– Сны – это такая… даже не знаю, как сказать, субстанция, наверное. Я и сам не до конца верю своим воспоминаниям из детства, иногда думаю – а вдруг это был просто сон? Есть у меня один знакомый дядька, кажется, совсем поехал крышей. Он видит сны и потом мешает их с реальностью. Прикинь, подходит к своему соседу и говорит:

– Твоя жена жила у меня с твоим сыном. Я их кормил, содержал. А теперь она укатила куда-то, но сын твой до сих пор у меня живёт. Как тебе не стыдно?! А тот ему отвечает спокойно:

– Ты что, мой сын давно женился, мы уже внуков ждём… И вот таких историй у него десятки. То его кто-то обворует, а он их «видит», но ничего не делает. То стиралку сломали, то деньги украли. И он всему этому верит! Хотя единственное объяснение – всё это ему просто приснилось.

Мэри долго молчала. Потом вдруг выдохнула, как будто запомнила что-то важное.

– Надеюсь, мы ещё увидимся, Паша.

– Очень на это надеюсь – добавил я.

Она не ответила. Только улыбнулась – совсем по-другому, чем в начале.

И ушла, будто во сне, который хочется вспомнить, но он ускользает. А я остался на углу улицы, среди фонарей и шума проезжающих машин.


В ту ночь я не спал до самого утра. Сны и явь, прибор и цифры, голос Мамы и… Мэри – всё смешалось.

Я пытался собрать мысли, будто разлетевшиеся кусочки головоломки, но каждый раз возвращался к ней.

К её взгляду. К тому, как она ушла, будто унеся за собой реальность.

Сердце стучало так сильно, что казалось – оно кричит. Хотело что-то сказать. Или найти её во сне. Или хотя бы там, где прибор показывает «уровень один».


Закрывал глаза – и видел её. Светлые волосы, будто сияние рассвета. Не белые и не золотые – а живые, светящиеся, словно пыльца с крыльев ангела.

Её взгляд – зелёные глаза, глубокие, как сад после дождя. Там не было страха, только любопытство и… память.

Фигура – гармония. Средний рост, но каждый её шаг звучал в воздухе, как аккорд.

Роскошная, но в то же время, аккуратная грудь, линии тела, будто сотканные из дыхания ветра и скромного восторга – настолько красива, что неприлично об этом думать, но невозможно молчать и не вспоминать.

И улыбка. Та самая, в конце.

Не из вежливости. Не игривая. А словно знак. Как будто она подтверждала – теперь всё не будет прежним.

Так и не смог заснуть. Потому что, кажется, уже начал видеть её, даже с открытыми глазами.

А ещё… её запах, этот аромат. Он тоже остался со мной. Неуловимый, почти несмелый. Как дыхание весны, спрятанное в вороте пальто. Я не знаю, что это было – парфюм или сама Мэри, но запах будто сохранился в воздухе, даже когда она ушла.

Смешанный с тёплым вечерним светом, запахом цветов после дождя и какой-то интуитивной нежностью.

Как будто он говорил: «Я не просто прошла мимо. Я была здесь. Запомни меня».

И я запомнил. Всё.

Каждую черту, каждую паузу, каждое слово.

Она была реальнее снов. Настоящей. Но такой, что казалась невозможной.


Пролежал так до самого утра. Ни сна, ни отдыха. Только стук сердце и память.

И ожидание, что прибор снова покажет «один». Или она снова появится в моих мыслях. Утро уже коснулось города – тёплыми пальцами солнце гладило крыши, стеклянные фасады отражали небеса, и всё словно начинало заново дышать.

Я лежал, не двигаясь. Веки сомкнуты, но сна не было. Я только прислушивался.

К себе. К миру. К прибору, что молчал на тумбочке и к тишине, в которой будто звучало ожидание. Я не спал. Но начал входить. Мысленно. Осторожно.

Словно стою на границе – между здесь и там, между явью и сном.

И вот – первый шаг. И всё вокруг начинает растворяться.

Цвета, формы, стены – исчезают, будто их смывает волна, которой я так давно ждал. Темнота обволакивает меня не страхом , а своим теплом. Добрая, родная, она не пугает – она знает. Она будто шепчет: «С возвращением».

Я делаю ещё шаг – и перехожу. В Мир.

В тот другой мир, который был всегда. Но который я только начинаю вспоминать.


Ощущение его присутствия пришло раньше, чем он приблизился. Не лицо – здесь не было лиц. Не голосом – здесь не звучали слова. Но по внутреннему сдвигу, как будто во мне включилась древняя антенна, заброшенная тысячу жизней назад.

Он был там. Не ярче, не ближе – но весь остальной мир, необъятный и кипящий, замер. Остался только он. Проводник. Страж. Структура без формы, гравитация без массы.

Его присутствие нельзя было скрыть, всё во мне, каждая крошечная вибрация сознания отзывалась на его приближение.

Он ни к чему не прикасался, но всё вокруг стало прозрачным.

Как будто я стоял перед истиной и она внимательно смотрела вглубь меня, не задавая ни одного вопроса, но зная все ответы.

– Ты снова пришёл, – сказало нечто. Не словами. Не мыслью. Узнаванием.

Сразу. Глубоко. Неоспоримо.

– Ты снова здесь.

Я не мог говорить. Здесь не было рта, голоса, языка. Но я вспыхнул ответом. Внутренним жестом согласия, сжатым комком признания: «да».

И тогда Он начал разворачиваться.

Как тень, разворачивающаяся в бесконечное число граней.

Как музыка, сплетающаяся из света и формы.

– Ты пересёк грань, – продолжил Он. – Случайно, но не впервые. Ты забывал, но теперь – вспомни. Это не сон. Это не после. Это не до.

Это – то, что всегда было, есть и будет.


Я чувствовал, как пространство вокруг него и во мне начинает звучать. Как будто кто-то запустил симфонию из смыслов и каждый аккорд раскрывал внутри меня новое знание: про связи, про жизнь после жизни, про смерть как дверь, а не стену.

– Многие приходят, но не все возвращаются, – сказал он. – Ты возвращался. И снова уходил. Теперь ты на грани выбора. Ты можешь остаться. Или проснуться.

Но если останешься – начнёшь видеть иначе. Тебе придётся вспомнить… всё. И это уже не забыть.

Мир вокруг дрожал. Не от страха. От священного трепета. Я был на грани между мирами. И всё замирало – в ожидании моего решения.

– Выбор всегда за тобой, – сказал Он. – Но помни: выбор – это не дверь. Это дорога. Если ступишь – она изменит всё. И когда проснёшься… ты больше не будешь прежним.


Я не выдержал. Даже без голоса – вопрос вырвался из меня, как импульс, как крик, сжатый до точки: « Кто ты?»

Он не удивился. Это был не первый раз, когда ему задавали этот вопрос. Но, кажется, в этот раз он захотел ответить.

– Аурон, – прозвучало внутри моего сознания. – Меня можно назвать по-разному. Страж. Наблюдатель. Проводник.

Я чувствовал, как эти слова не звучат, а отпечатываются в сознании. Как будто знание выгравировали прямо на моей сущности.

– Я здесь, чтобы встречать. И провожать. Чтобы помнить тех, кого забывают. Чтобы помочь тем, кто ищет.


Мне стало жарко. Хотя тела у меня не было, я вспыхнул, как огонь во мгле.

Эта сущность не угрожала. Но её знание было невыносимо объёмным.

В нём не было злобы, но и сострадания не было. Только… правда. Жёсткая, бесстрастная, как сам закон выживания.

– Каждый раз, когда ты входишь сюда, ты проходишь чуть дальше.

Ты уже начал соединяться с другим уровнем себя. И если спросил, кто я, – значит, готов узнать, кто ты. Мир вокруг дрогнул. Не как землетрясение, а как дрожь струн перед первой нотой.

– С этого момента, ты не просто гость.

И тогда я понял. Не я искал Его. А Он ждал меня.


Мир не исчез. Он начал открываться. Не как дверь, а как ткань, которую собирают по нити.

– Перемещение, – сказал Аурон. – Это не путь. Это допуск. Всё, что ты увидишь, уже было в тебе.

Он шагнул – если это можно было назвать шагом. Пространство не сдвинулось, но стало мягким, текучим. Будто не он пошёл сквозь реальность, а она сама пошла навстречу нам.

Я попытался последовать за ним и внезапно почувствовал, как что-то внутри меня соскальзывает. Не мысли, не тело – структура восприятия. Словно весь мой мир, с его понятиями, координатами, законами… разжался, как кулак, который долгие годы держал пустоту.

– Твоё сознание ещё ищет опору, – прозвучало откуда-то. – Позволь ему её создать.


В тот же миг, пространство вокруг нас изменилось.

Мы стояли… в комнате. Узкой, вытянутой, с низким потолком. Свет падал сквозь «окно». Это была мысль о свете, принявшая форму. Под ногами не пол, а воспоминания из детства. Комната – не как архитектура, а созданная из ощущения уюта и страха одновременно.

Аурон стоял рядом. Но теперь он изменился. Он больше не был бесформенным – он стал узором, сплетённым из отражений. Грани его тела собирались и расходились, как пульс.

– Это пространство адаптировано, – сказал он. – Под твою психику. Здесь ты не потеряешь себя. Но и не найдёшь. Это место – как зеркало. Оно не защищает. Оно показывает.

Я огляделся. Всё было странно знакомым. Но не было ни одного предмета, который я мог бы точно назвать. Всё было… почти. Почти кровать. Почти окно. Почти шорох.

– Если бы я дал тебе истинный облик перехода, – продолжал Аурон, – твоя форма бы рассыпалась. Ты ещё связан со временем. С формой. С личностью. Это не плохо. Это путь.

– Ты можешь сам выбирать, как воспринимать. Этот облик – не истина. Это просто комфорт.


Попытался заговорить, но снова понял – здесь нет речи. Всё, что я хочу сказать, отражается внутри. Отражается – и становится формой.

Я думаю: «Я боюсь» – и тень у стены дрожит.

Я думаю: «Я готов» – и пол под ногами становится твёрже.


Слова Аурона прозвучали в моей голове.

– Сознание – не инструмент. Это ключ. Но пока ты боишься, он открывает только старые двери. Мы пойдём дальше. Но ты должен быть честным. Потому что ложь здесь – это не искажение. Это смерть.

Я хотел спросить: смерть чего?, но вопрос не возник. Ответ уже был внутри.

– Ты оставил много следов. Но не в мире. В себе. И этот путь – не во времени, а в глубине. Мы идём не дальше. Мы идём вглубь тебя.


Комната исчезла. На миг всё стало чёрным. Не пугающим – первозданным. А потом возникло нечто. Не место. Состояние. Пространство, где цвета – это эмоции, а звуки – фрагменты памяти. Я услышал голос смеха, который не звучал уже много лет. Увидел руку, коснувшуюся моего плеча, когда мне было семь лет. Почувствовал вкус холода, который бывает только зимой.

– Это твои фрагменты памяти, – сказал Аурон. – Все они реальны. Потому что всё, что ты когда-либо чувствовал, оставило отпечаток. – Но теперь ты можешь их переписать. Он протянул руку. И я увидел карту. Она была не на бумаге, не на плоскости. Она была во мне. Из линий боли, точек радости, узоров любви. Я видел, что я потерял. Кого предал. Что искал и что нашёл.

– Что ты хочешь сделать с этой картой? – спросил он.

Я не ответил.

Потому что в этот момент я понял: я не хочу выбирать. Я хочу пройти её заново. Не изменить. А осознать.

И тогда Аурон кивнул.

– Значит, ты готов.

Свет вспыхнул. Не ослепляющий – внутренний. Всё исчезло. Остался я и шаг. И я сделал его.


В ту же секунду я оказался в белом зале. Не ослепительно белом, а мягко сияющем. Пространство казалось безразмерным, но не пустым. Высокие колонны, гладкие и тёплые, уходили ввысь, исчезая в светящемся куполе.

Там, где потолок, была роспись.

Но не краска – воспоминания, вплетённые в геометрию. Не сцены, а состояния. Не образы, а смыслы, переливавшиеся, как витраж в полуденный час. Я вдохнул – и вкус воздуха был не как на Земле.

Он был… вспоминающим. Каждая молекула казалась знакомой, как если бы она когда-то была частью меня и теперь, вернулась.

– Здесь ты можешь говорить, – раздалось из пустоты. – Потому что ты уже слышишь.

Я обернулся и замер.

Передо мной стояла она. Мэри. Такая, какой я её запомнил. Такая, какой не успел её забыть.

Но… нет. Это был Аурон. В её облике. Он не маскировался – он отразил моё желание, мою боль, мою память.

– Я принял этот облик, потому что именно она была ближе всего к твоей сути в момент Перехода. Так легче донести информацию.

Голос звучал иначе. Он звучал как понимание.

– Мы не прячемся за формами. Мы берём те, что помогут вам пройти. Он шагнул ближе и каждый шаг отзывался рябью в воздухе. Я чувствовал – это не Мэри. Но и не просто Аурон. Это переплетение, сделанное, чтобы меня не оттолкнуть. Чтобы не разрушить.

– Я назвался – Аурон, – сказал он. – Это не моё имя. Оно выбрано, чтобы тебе было удобно помнить. Мы не даём имён, мы даём функции.


Он провёл рукой и воздух отозвался. В стороне открылась арка. Без звука. Без механики. Просто стена осознала, что ей нужно стать выходом.

– Пойдём. Здесь ты можешь видеть без боли.

Мы вышли в сад. Сначала он был просто светом. Но с каждым шагом обретал плотность. Возникли деревья, цветы, листья. Но не «растения», как ты их знаешь, а переживания и чувства, принявшие форму.

Один куст излучал воспоминание о запахе бабушкиной кухни. Проведённых у неё летних каникул. Другой – чувство покоя, когда в детстве ты укрылся под одеялом в дождливую ночь.

– Это сад твоего сознания, – пояснил Аурон. – Пока ты не осознаёшь его, он дикий и неухоженный. Но ты учишься. И скоро сможешь выращивать здесь намерения.


Вопрос снова сам возник внутри меня: кто ты на самом деле?

Он остановился и повернулся ко мне.

Его облик начал размываться. Лицо Мэри исчезало. На его месте проявлялась фигура – высокая, светящаяся изнутри. Тело – словно выточено из кварца, полупрозрачное, с вкраплениями световых линий, пульсирующих от сердца к краям.

Внутри него – живая энергия, будто перемешанная лава и пыль звёзд.

Глаза – не глаза вовсе. Два вращающихся кольца, внутри которых мигали образы – дети, старики, сущности, пульсирующие сполохами, как эхо чужих жизней.

– Я – Страж Переходов, – сказал он. – Мы называем себя Гелианты. Мы не раса, не народ. Мы – звёздные линии, вышедшие из Оси Света.

– Наш дом – Ксэл’Риас.

Слово раскрылось в уме, как звон колокольчика, как вспышка истины без образа.

– Ваша речь переводит это как «Ось Света».

Он шёл медленно, но каждый шаг отбрасывал за ним нить, которую можно было проследить назад – к Залу, к арке, к началу.

– Мы не судим. Мы не вмешиваемся. Мы только охраняем.

– В каждый момент, когда сознание готово пересечь границу между формой и сутью, между сном и сущностью – мы приходим.


Остановился у дерева. Оно было прозрачным, как стекло, но внутри росли воспоминания. Я видел их – все сразу. Первая любовь. Первая боль. Первый крик в тишину. И кто-то держал меня за руку. Ласково. Не мать. Не друг. Я сам. Мой же внутренний образ, забытый и наивный.

– Зачем всё это? – прошептал я. – Зачем любовь, если потом она всё равно превращается в боль?


Аурон остановился рядом.

– Потому что боль – это не наказание. Это фрагмент. Свет рождается в боли, тьма умирает без знания.

– Всё, что ты прожил, создало форму, через которую ты смог прийти сюда.

– Ты тоже чувствуешь эту боль?

– Нет. Но я и не живу, как ты. У меня другая функция.

– Ты —начальная точка. Я – вектор. Ты – момент. Я – путь. Мы различны, но взаимосвязаны. Я существую, пока вы ищете. Когда всё будет найдено – я исчезну.


Мы подошли к источнику. Вода там не журчала – она звучала мыслями. Я склонился, коснулся ладонью и увидел Мэри. Улыбку. Шаг. Даже ощутил её запах. Её глаза, полные странной уверенности.

– Это значит, она здесь?

– Она в тебе. И потому – здесь.

– Но есть вероятность, что ты увидишь её снова. Не как отражение. А как… Переходную.

– Кто такие Переходные?

Аурон не ответил. Только взгляд его стал ярче.

– Всему своё время. Ты только начал изучать…

Я хотел спросить, хотел продолжить, но вдруг замер.

Что-то внутри меня… встрепенулось. Не мысль. Не чувство. Сущность.

Как если бы кто-то, кто всегда был рядом, просто молчал, но сейчас, впервые, захотел что-то сказать.


Мир вокруг стал тише, даже сам Аурон отступил в полусвет. Он не исчез, но стал фоном.

И тогда я услышал. Голос. Внутри себя. Но не свой. И не чужой. Он звучал так, как будто существовал всегда. Словно я просто наконец повернулся к нему лицом.

– Наконец-то, – сказал Он.

– Ты позволил мне говорить.

Я не знал, как на это реагировать. Я не боялся – я узнавал.

Это был не кто-то внешний. Это был я, но… древнее меня.

– Кто ты? – спросил я, не губами, не мыслью, а сердцем, которое давно искало имя.

– Я – тот, кого ты прятал от всех, но кто вёл тебя во сне.

– Я был в тебе, когда ты молчал. Я шептал, когда ты хотел кричать. Я звал, когда ты шёл туда, куда сам бы не решился идти.


В голове мелькнули кадры – детство, окно, ночь, где я плакал, не понимая почему… и лёгкий теплый импульс тогда, который вдруг становился опорой. Это был он. Он всегда был рядом со мной, внутри меня.

– Ты не придумал меня. Я не плод твоего воображения. Я… твоя суть.

– Я – тот, кто хранит, когда ты теряешь. Кто помнит, когда ты забываешь. Кто держит тебя на пути, даже если ты идёшь в темноту или пустоту.


Аурон смотрел на меня. Он не вмешивался. Он знал.

– Ты позволил себе услышать, – сказал он. – Значит, теперь ты не один.

Голос во мне стал яснее, но не громче. Он был как огонь в груди, не жгущий, но светящийся.

– Ты звал миры. Я звал тебя.

– Ты искал ответы. Я – искал момент, когда ты сам станешь вопросом.

Я дрожал. От чего-то более глубокого, чем страх или восторг. От узнавания себя – истинного.

– У меня нет имени, – сказал он. – Потому что ты его мне ещё не дал.

– Но я – не вымышленный. Я – тот, кто вёл тебя сквозь сны и тишину.

Мы стояли в саду. Аурон рядом. Сущность внутри меня.

– Переход – это не дорога сквозь пространство. Это обнажение. Раскрытие того, что жило в тебе с первой искры. Не снаружи, а внутри. Не завтра, а всегда.


В тот же миг над нами резко возник купол. Без перехода, без вспышки. Он просто появился – как будто память о нём активировалась внутри самого пространства.


Мы оказались посреди круглого зала, стены которого мерцали звёздной пылью. Над головой – огромный свод неба, густо усыпанный галактиками. Они двигались. Медленно, торжественно. Не потому что кто-то нажал на кнопку, а потому что это было их естественное состояние – вращаться, жить, звать. В центре зала – Аурон. В своей истинной форме. Кварцевая прозрачность. Внутренний свет, пульсирующий, как дыхание планеты.

Его глаза – два вращающихся кольца, в которых отражались фрагменты других жизней: огонь, лица, тени, свет. Но когда он говорил – всё замирало.

– Я привёл тебя сюда, чтобы ты не заблудился, – прозвучало внутри. – Здесь ты можешь видеть всё – не через страх, не через догадки. А через знание.

Я кивнул в ответ, почувствовав себя в тот момент, как в детстве, в первый раз на крыше дома: немного не по себе, немного слишком высоко… но захватывающе.

– Что это? – спросил я.

– Имитация. Космопланетарий. Мы создаём такие структуры, когда знание может разрушить неподготовленный разум. Это не настоящее, но это – точно. Здесь ты увидишь мир, который мы защищаем. И узнаешь, зачем ты его теперь тоже носишь в себе.


Аурон медленно поднял руку и пространство над нами вздрогнуло. Одна за другой начали проявляться планеты, системы, нити. Некоторые горели, как молнии. Некоторые были почти невидимы, словно музыка, которую можно только почувствовать кожей.

– Мы – Гелианты.

Не народ. Не цивилизация в привычном смысле. Мы – те, кто вышли из Оси Света, из живого потока, известного как Ксэл’Риас.


На экране из света возникла планета. Но она не вращалась. Она дышала. От её ядра расходились пульсации, каждая из которых казалась не просто импульсом, а воспоминанием.

– Это Ксэл’Риас, – сказал Аурон. – Наша родина. Она не даёт нам пищу. Она даёт энергию, как мать, что не кормит, а вспоминает твоё имя, даже если ты потерял себя.

– А это… – Я слегка прищурился, чтобы разглядеть. – Селайя?


Аурон замер – как будто услышал имя того, кого чтит.

– Да. Селайя.

Живой свет в центре Ксэл’Риас. Это не реактор. Это – память. Вся история наших существ, каждое решение, каждый взгляд, каждая попытка понять себя – всё складывается в Селайя.

Мы не умираем. Мы возвращаемся – чтобы обновиться, синхронизироваться, вспомнить то, что забыли в мире форм.


Гелиант слегка наклонил голову – возможно, это была улыбка.

– Носитель информации. Но скорее – бесконечно перезаписываемая колыбель разума. Когда мы возвращаемся к Селайе – мы не просто «подзаряжаемся». Мы сливаемся с собой, настоящими. И становимся целыми.

– А если не возвращаться? – спросил я. – Если уйти слишком далеко?

– Тогда ты рискуешь потерять связь.

Некоторые забывают, кто они. Забывают про Селайя. Но даже тогда она ждёт. Свет не гаснет только потому, что кто-то отвернулся. Она – вечна. Но…

Он сделал паузу.

– Есть тот, кто старше самой Селайя. Тот, кто влияет даже на неё.


Подняв глаза я сразу заметил, что в зале стало тише.

Даже звёзды, казалось, замерли.

– Его зовут… Зур.

– Зур… – повторил я, чувствуя, как звук пронзает меня изнутри. Слово будто обтекало кости.

– Мы называем его так.

Но на языке света… его имя звучит девятью кругами гравитации и одной мыслью, которую невозможно забыть, но невозможно и сказать.

– Кто он? – прошептал я.

– Центр. Баланс. Глубинный Разум. Гигантский осьминог. Кракен.

Он древнее времени. Его щупальца – не просто плоть. Это – каналы, по которым течёт вся информация мира. Каждый Гелиант должен хотя бы раз вернуться к нему. Не чтобы доложить. А чтобы быть узнанным. Чтобы быть увиденным. Иначе ты – тень. Отражение света.


На проекции появилось нечто огромное. Оно не двигалось – мир двигался вокруг него.

Медленные волны, как дыхание спящего океана. И в центре – глаза? Нет. Не орган. Присутствие. Нечто, от чего отказывались все описания. Даже сам воздух в зале казался сжатым, когда я смотрел туда.

– Он управляет? – спросил я вслух.

– Не совсем, – ответил Аурон. – Он держит. Мир – как карусель. Без оси она развалится. Зур – не правитель. Он – опора.

Я смотрел, не отрываясь.

– А ты? Возвращался к нему?


Аурон замолчал на миг. В его голосе возникла странная печаль.

– Нет.

Я и ещё несколько… мы не возвращаемся. Пока. У нас другая задача. Смотреть за теми, кто впервые идёт по этому пути. Обучать. Помогать помнить.

Нам нельзя возвращаться, пока не завершено то, что началось.

– А я?


Аурон посмотрел на меня – глубоко, не глазами, а всем собой.

– Ты – начальная точка.

Ты не Гелиант, но уже не только человек. Ты можешь пройти дальше, чем другие. Но только если вспомнишь, зачем.

Последнее слово эхом разлетелось по куполу и звёзды чуть дрогнули.

– А если я однажды приближусь к Зуру? – спросил я.

– Ни одна форма не выдержит прямого контакта с ним.


Я стоял, затаив дыхание. Слова Аурона ещё звучали внутри, как ноты после концерта.

После недолгой паузы, я прошептал:

– А Зур… он видит нас сейчас?

Аурон не ответил сразу.

Только, проходя мимо, сказал:

– Если ты думаешь о нём – он уже рядом. Зур не приходит.

Он просыпается – внутри тех, кто готов быть замеченным.

– Что за цифры показывает мой прибор? – спрашиваю я.

– Цифры. Они как будто дышат.

Аурон чуть склоняет голову. Или пространство за его спиной начинает искриться – как-то в знак внимания.

– Прибор ещё не завершён, – говорит он. – Ты собрал его частями. Одну – во сне. Другую – из памяти. Остальное приносит намерение.

– И всё же… что он показывает?

– Узнаваемость, – отвечает он спокойно. Но это слово звучит здесь иначе. Оно не про славу. Не про известность. Скорее про что-то древнее, как пепел от первого костра.

– Узнаваемость… – повторяю, словно пробую на вкус.


Аурон не говорит – показывает. Вокруг вспыхивают образы. Люди, существа, формы, лица, которых я не знаю… но они вдруг оборачиваются. Смотрят. Не на кого-то, не мимо. А на меня. И в этом взгляде – не удивление. В нём – узнавание. Как будто я уже был частью их мифов. Как будто моё существование – подтверждение их смысла.

– В этом мире, – продолжает Аурон, – узнаваемость – редкость. Она не даётся при рождении. Её нельзя купить или наследовать. Её можно только вырастить.


Он делает паузу.

– Здесь узнаваемость – это свидетельство. Что ты есть. Что ты остаёшься собой, даже проходя сквозь сны, тела, пространства и забвение.

– А зачем это нужно? – спрашиваю я. – Кому важно, чтобы я был узнаваем?

– Тому, кто ждёт тебя за Переходом, – отвечает Аурон. – Без узнаваемости ты не пройдёшь. Ты просто растворишься в чужом. Станешь фоном, не фигурой. Шумом, не голосом.

– Правильно ли я понимаю, – говорю я, чуть выдыхая, будто задавая не вопрос, а пароль, – что за переходом… ждёт Зур?


Аурон не обернулся сразу. Его истинная форма – переливчатая, как кварц, пронизанная струящимся светом – казалась спокойной, но внутри неё всё было в движении. Как звезда, которая делает вид, что спит.

– Зависит от того, кто спрашивает, – ответил он наконец. Голос звучал не из вне, а внутри, вибрацией в костях, как правда, которую не хочешь слышать.

– Я не ищу мистики, – перебил я. – Я ищу уязвимости. Так что давай без тумана. Ты сказал – переход, ты сказал – страж. А теперь говори, кто такой Зур. И что он будет делать, если я всё же перейду.

– Ты ищешь подвох, – прозвучало почти как утверждение.

– Я всегда его ищу, – сказал я. – Потому что он всегда есть.


Короткая пауза. И в ней – почти уважение. Или подтверждение.

– Тогда слушай. Зур – это слияние сил, которые никто больше не удерживает. Он не стережёт. Он отзеркаливает. Каждый, кто пройдёт, увидит в нём то, что сам породил. Желание, от которого не смог отказаться. Власть, которой поддался. Или правду, от которой сбежал.

Я нахмурился.

– То есть монстр по вызову?

– Скорее – отражение без искажений. Люди боятся не чудовищ. Люди боятся видеть себя обнажёнными. Без смысла. Без оправдания.

– А если я не испугаюсь? – спросил я.

– Тогда он станет тенью, – ответил Аурон. – И будет ждать. Пока ты не оступишься.

– Давай, – сказал я, чувствуя, что всё до этого было лишь вступлением. – Кто такой Зур. Без метафор. Без поэзии.

Аурон замер. Его кристаллическое тело чуть подсветилось изнутри – как будто в его памяти промелькнуло нечто, чего лучше бы не вспоминать.

– Хорошо. Слушай. – Зур, не враг и не отражение. Он – механизм. Система поглощения. Он раскинул свои щупальца через множество солнечных систем, через планеты, которые даже не знают, что они под ним. Он не требует подчинения – он просто выкачивает. Всё.

Энергию, ресурсы, память, веру. Даже страх. Особенно страх.

Он превращает страх в топливо.

– Как? – выдохнул я.

– Через трансформацию. Через каналы, которых не видно обычным взглядом. Ты боишься и часть твоей энергии уже уходит.

Ты молишься и он получает ещё больше. Он строит сеть. Каналы между мирами. Через культы, импланты, заражённые технологии. Цивилизации думают, что растут, развиваются, изобретают… Но всё, что они создают – встроено в Сеть.

– Зур управляет Сетью?

– Да. Сеть перераспределения энергии. Представь себе невидимые каналы, шириной с экватор, которые проходят сквозь измерения. По ним течёт всё, что можно выжать из жизни. Эмоции. Мысли. Биохимия. Память.

– Ты хочешь сказать, что он… пожирает галактики?

– Нет. Он их перерабатывает. Как муравейник перерабатывает лес.

Я замолчал. Потому что понял: это не зло. Это даже не разум в привычном смысле.

Это программа. Гигантский, многомерный сборщик.

– И как его остановить?

Аурон посмотрел на меня впервые не как наставник, а как тот, кто тоже ищет ответы.

– Если бы я знал… меня бы уже не было здесь.


Я не знаю, как я проснулся. Быть может, это вообще не было пробуждением. Я просто… оказался здесь. В теле. На кровати. Среди дневного света, который казался слишком тусклым, будто кто-то убавил яркость реальности до минимума. Я ещё не научился контролировать выход из Иного мира. Того, который, как теперь понимаю, настоящий. Настоящий настолько, что эта квартира, стены, обои с выцветшими узорами – кажутся лишь дешёвой копией чего-то великого. Липкой плёнкой, натянутой поверх истины.


Прибор молчал, но экран уже не был пуст.

Единица. Та же цифра. Не изменилась. И не исчезла. Значит, я не потерял связь. Я всё ещё на Переходе. Я всё ещё… в игре? Нет. Это не игра. Это отсчёт. Я чувствовал внутри, что-то должно измениться. Но пока – только я. Или наоборот: всё, кроме меня. Я встал. Тело будто отозвалось с задержкой. Ноги – не мои, а как будто выданные на время. Каждое движение требовало усилия, как будто я возвращался не из сна, а с другой планеты, где притяжение мягче, чем здесь. Или не существовало вовсе.

Вода в душевой кабинке была почти ледяной. Но я не крутил кран – мне нужно было это. Шок. Чтобы вспомнить, где я. Капли стекали по коже, но не касались сути. Они лишь смывали видимость. Я стоял, закрыв глаза и в потоке воды слышал шум Иного мира. Где не было тел, только свет и структура. Где каждый импульс мысли создавал пространство.

Пахло мылом. Лимоном. Холодной керамикой. Обычный запах. Привычный.

Я вытерся и пошёл на кухню. По пути взглянул на прибор. Он не изменился. Но я чувствовал: он наблюдает. Фиксирует.

Поставил чайник. Вытащил хлеб, разбил яйца. Масло в сковородке зашипело – как будто возразило: «Опять ты. Опять этот завтрак».

Я смотрел, как белок сворачивается, как два желтка дрожат в центре, будто глаза всевидящего. Или Зура? Почему-то он всплыл первым. Планета. Существо. Бог? Враг? Я чувствовал, что имя это не случайно. Зур. Гелианты. И Аурон.

А вот он – вопрос. Первый. Самый главный. Связан ли тот мир с нашим космосом? Я не знал, откуда во мне такая уверенность, возможно сущность внутри меня подсказывает, но ответ вспыхнул, как вспоминаемое имя: Да. Напрямую.

То, что я видел, что чувствовал – не абстракция. Не метафора. Не выдумка разума, выскользнувшего за грань. Это реальность. Только иная по структуре. Она существует внутри нас, но в то же время тянется вовне. Через сны. Через Переход. К другим мирам. К Ксэл’Риас. К узлам Света. К планетам, о которых нет ни одной строки в телескопических базах. И туда не попасть ни кораблём, ни ракетой. Только – сном.

И даже не сном. Растворением. До чего? До какой глубины? До молекулы? До капли сознания? Или, быть может, до той самой точки – истинной, невыразимой, где нет ни формы, ни имени. Только намерение. Только «есть я», разжимающееся до бесконечности.

Поджарил хлеб. Намазал маслом. Включил радио и выключил сразу же. Голоса казались фальшивыми, как будто люди на том конце сами не верят, что живут. Съел яичницу. Не почувствовал вкуса. Не потому что она была плохой. А потому что где-то глубоко внутри меня, всё ещё звучала та тишина, в которой всё понятно без слов. Я ощущал, будто организм получает пищу, а сознание в это время смотрит на звёзды, ловит вибрации далёких планет, вслушивается в дыхание Вселенной. Этот мир связан с космосом. Связан физически. Через радиоволны и фотоны.


И через… нас. Через людей, способных помнить, видеть, растворяться. Я один из них. Сегодня будет новый день. Но прежде я должен собрать себя. Чтобы снова раствориться, нужно быть максимально уставшим, не засыпать ближайшие сутки и постараться как можно больше узнать про Зура.

Я вышел на балкон. Солнце било по глазам. Город гудел, как всегда. Всё будто на своем месте. И в то же время, всё уже другое.

Решился написать Мэри сообщение. Не дожидаясь когда первые эмоции осядут, но останется та самая дрожь внутри, будто что-то ещё не случилось.


Привет. Всё ещё думаю о нашей встрече. Было что-то настоящее – в словах, в паузах, в том, как ты смотрела. Если ты не против, может, увидимся ближе к вечеру? Погуляем. Или просто поговорим о снах. Нажал «отправить». Убрал телефон в карман и пошёл заваривать чай, стараясь не смотреть на экран, как будто от этого ожидание станет тише. Не стало. Но и не тревожило – просто присутствовало.

Ответа не было. Ни через полчаса, ни через час. Я проверил телефон, будто невзначай, затем снова отложил. В голове уже начали появляться привычные оправдания – «может, занята», «может, не увидела», «может, не хочет даже вспоминать», но они не жили во мне – лишь касались и растворялись. Я позволил им быть, но не дал им корней.

Прошёл по комнате, вновь поставил чайник, открыл окно. Город за ним жил свою жизнь: прохожие, машины, кто-то кричит по телефону, кто-то ругается у киоска.


Телефон молчал. И в этом молчании было что-то важное.

Не отказ. Не согласие. Просто пауза. Ожидание. Я присел у окна, глядя на улицу. И сказал вслух, сам себе:

– Иногда сны приходят не по расписанию. И улыбнулся. Потому что это было честно.


Мэри перезвонила неожиданно, как только я отпустил все мысли о ней.

– Прости, что ответила только сейчас. Смогу только к шести. Устроит?

– Вполне, – сказал я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

– Знаешь кафе «День и ночь» в центре?

– Да, знаю, – ответила коротко Мэри.

– Отлично, жду тебя там в шесть.


Три часа – целая жизнь.

Я вышел, не надевая куртку. День был тёплым, ветер – сонным, тихим.

В кармане – телефон, в голове – шум. Я пошёл в парк, почти наугад,

словно кто-то внутри сказал: «Пока не поздно, поброди. Побудь наедине с самим собой».

Тени деревьев вытянулись в длинные пальцы. Дети визжали у фонтана, собаки путались под ногами. А я просто шёл. Мимо знакомых скамеек и деревьев. Всё казалось не совсем реальным. Вновь появилось ощущение, что люди просто отыгрывают свои роли, как актёры в кино или театре.


Профессор


Гуляя по парку под звуки пения различных птиц, я узнал только дрозда. Светло-голубое небо перевелось оттенками в своей ясности, облаков совсем не было видно. Я искал тишину, тот тихий уголок, где никто не будет меня отвлекать от мыслей.

Скамейка у старого дерева казалась пустой. Я подошёл и сел, чувствуя, как под ладонью тёплое дерево доски, шероховатое, настоящее. Но не успел я сделать вдох, как рядом – будто бы из воздуха – возник голос:

– Дрозд, – сказал кто-то спокойно, почти шёпотом, не поворачивая головы. – Удивительно вынослив. Живёт там, где другие лишь пролетают.


Я обернулся. Мужчина в светлой рубашке, в очках, сидел чуть наискосок, словно был здесь всегда. Его лицо было знакомым и незнакомым одновременно, как если бы оно приходило во снах, но я забывал его сразу после пробуждения.

– Вы… – начал я, но он перебил.

– Ты ищешь тишину. А она боится быть одна. Поэтому и прячется в птицах.

Я замолчал.

Птицы продолжали петь. Кто-то смеялся, вдалеке бегал ребёнок. Мир жил своей жизнью, но в этом пятне солнечного света вдруг стало тесно. Он положил на колени книгу – вверх ногами, как будто и не пытался её читать.

– Простите, мы знакомы? – спросил я снова, чуть тише.

– Более чем, – ответил он с лёгкой усмешкой. – И ты уже искал меня во сне. Значит, пришло время.

Он не смотрел на меня, но каждое его слово будто падало прямо на грудную клетку, накапливая вес.


Я почувствовал, что держу дыхание и только сейчас отпустил. Он не был угрожающим. Он был… точным. Как граница, на которую не наступаешь случайно.

– Кто вы?

– Меня зовут… – пауза повисла, словно сейчас произойдёт что-то сакральное.

Не мистическое – просто настолько важное, что сердце замирает не от страха, а от узнавания. Я наконец увидел его глаза. Синие – как само небо, но ясные, словно видят на тысячу лет вперёд и назад.

Глаза, в которых нет сожаления, только знание.

– Меня зовут… Аркадий Сергеевич.


И я остолбенел. Так звали моего деда.

Он умер тридцать пять лет назад, когда мне было всего два года.

Я не помню его – ни голоса, ни походки. Только рассказы мамы и старые, чёрно-белые фотографии.

Каждый раз, мама говорила о нём с такой любовью, с таким светом, будто он не умер, а просто ушёл по тропинке и всё ещё ждёт за поворотом. И вот теперь  – он здесь.

Не дед, не призрак, не видение.

А профессор, который знает то, что не записано ни в одной из книг.


Это просто совпадение.

– Вы местный? – спросил я, стараясь придать голосу обычное любопытство. Почти получилось. Профессор чуть повернул голову. Его глаза не потеряли той ясности, но теперь в них появилась… улыбка. Не уголками губ, а внутри зрачков. Он посмотрел на меня, как будто знал мой вопрос задолго до того, как я его задал.

– Я не отсюда. И в то же время – отовсюду. Я из тех мест, которые не найдёшь на карте. Но узнаешь, когда вновь окажешься там.

Он замолчал, словно ждал, чтобы воздух пропитался смыслом.

А потом добавил, как бы между прочим:

– Ты чувствуешь это, верно? Узнавание. Оно не зрением приходит. Оно живёт в самой сути. В ДНК души, если хочешь. Как будто части тебя жили рядом со мной когда-то, в другом времени… в других телах.


Во мне всплывали забытые сны – то, чего не было, но что будто бы осталось в тени от настоящего.

Профессор продолжал спокойно, будто говорил сам с собой:

– Узнаваемость – это не просто память. Это не то, что расскажет фотоальбом. Это – сколько жизней ты уже прошёл здесь. Сколько раз ты вставал не ради выживания, а чтобы искать выход. Не просто был, а отказывался быть только батарейкой для Зура.


Имя пронеслось в воздухе, как лезвие. Острым, холодным. Я дёрнулся.

Он всё же знает. Он знает Зура.

Я замер.

Профессор медленно повернулся ко мне всем телом и посмотрел прямо, глубоко – не в глаза, а сквозь меня.

– Зур не интересуется душами. Ему нужен только ресурс. Он насыщается сквозь привычки, сквозь безволие, сквозь страх. Он не разрушает – он приглушает. Делает так, чтобы тебе было просто не до света. Чтобы ты хотел лишь выжить. А когда ты выживаешь – ты не живёшь. Ты просто отдаёшь.

Он замолчал. Пауза была долгая, наполненная пением птиц и шорохом листвы.

– Но если ты почувствовал узнаваемость – значит, ты уже не просто человек. Ты стал вопросом в темноте. А такие сущности Зур не переносит.


Я не знал, что сказать. Во мне всё дрожало, но не от страха, а от ощущения, что сейчас, в этом парке, собираются нити всего, что я когда-либо чувствовал, о чём когда-то молчал. Он кивнул. Как будто увидел внутри меня то, что я сам ещё не мог назвать.

– Ты пришёл не ко мне. Ты пришёл к себе.

Я – лишь отражение того, кем ты можешь стать, если перестанешь забывать. Ты чувствуешь отклик, потому что во мне – живёт часть тебя.

Так работает кровь. Так работает любовь.

Мы не просто связаны ДНК. Мы – целая цепочка узнавания. Мы те, кто пробуждается.

Ветер прошёлся по деревьям, и в просветах листвы я увидел голубое небо. Такое же, как его глаза. И в этот момент я поверил: Я не один. И если Зур всё ещё пьёт из сердец… то кто-то из нас – ещё может это остановить.


Я посмотрел на него, уже не выдерживая:

– Вы… ты… ты правда мой дед? Аркадий Сергеевич?


Он ничего не ответил сразу. Только кивнул. Коротко, по-мужски. Но в этом кивке было всё: подтверждение, принятие, память.

Я достал телефон. Сердце билось, как у подростка перед первым признанием.

Нажал на видеозвонок.


Мама ответила быстро – слишком быстро. Как будто чувствовала, как будто сидела с телефоном в руке.

– Сыночек? Всё в порядке?

– Мам… я глубоко вдохнул.

– Просто… посмотри, хорошо?

Я развернул экран. Он сидел спокойно, с тем же светом в глазах. Я навёл камеру на него.


И в ту же секунду мир изменился. Мама застыла. Словно время остановилось. Я видел, как её губы шевелятся, но звук не идёт. Как если бы экран вдруг стал окном – в прошлое, в вечность, в невозможное.

– Это… – прошептала она и вдруг, в её голосе – не испуг, а что-то почти детское. Слёзы подступили мгновенно.

– Это… это ты… Папа?.. Голос её сорвался, дыхание сбилось.

Она закрыла рот рукой. Я слышал, как телефон у неё в руке дрожит.

Как если бы сама реальность начала сдвигаться у неё под ногами.

– Папочка… – уже шепчет она. – Я… я думала, что уже забыла как ты выглядишь…

– Где ты? Где ты был?..

Она смеётся и плачет одновременно. И кажется – молится.

– Паша, веди его ко мне домой! Сейчас же! Приезжайте! Я… у меня борщ, Паша! Я борщ сварила! Он ведь любил, ты помнишь? Ты не помнишь. А я помню…

Она теряется.

Она девочка. Она женщина. Она дочь. Она мать.

– Мам…

Но она уже не слышит. Слёзы, смех, радость, обрывки.

– Отец… как ты?

Звонок прерывается. Связь не выдержала. Тишина накрыла всё. Я остался с телефоном в руке. С дрожью в пальцах. С дедушкой – рядом.

И с ощущением, что сейчас произошло невозможное, но я слишком реально всё ощущаю. Он тихо сказал:

– Она вспомнила. А значит, ещё не всё потеряно.

Я повернулся к нему. Он смотрел вдаль. Не на птиц. На что-то дальше. Дальше горизонта. Как будто он уже знал, что времени осталось немного, но зато смысла – много как никогда.

– Прибор у тебя дома? – спросил Аркадий Сергеевич, опуская взгляд куда-то в землю, будто видел сквозь неё.

– Да, в комнате. Я сам его собрал, как смог.

– Не как смог, а как знал, – поправил он. – Просто ты ещё вспомнил не всё, что знаешь. Он вытащил из нагрудного кармана небольшой свёрток, обёрнутый в жёлтую кальку.

Старая, как будто хранилась десятки лет, но не выцвела.

Положил её на скамейку между нами.

– Это схема. Упрощённая. Но она… особенная.

Ты не найдёшь здесь ни маркировки микросхем, ни заводских номеров.

Всё соберёшь по логике и по внутреннему отзыву.

Если не чувствуешь – значит, не время.


Аккуратно разворачиваю свёрток.

Там… странная смесь: как будто печатная плата, но начерченная как древний знак.

На пересечении следов меди – схематичное око, окружённое петлями конденсаторов и витками кварцевого резонатора. Он начал объяснять, тихо, точно, будто вспоминая прямо сейчас:– В центре: кварцевый кристалл. Не обычный. Вырезан вручную, когда ты ещё был ребёнком. Его резонанс не стабильный, он живёт, как дыхание.

Слева – катушка, намотанная вручную. Не просто медь – она обмотана шёлковой нитью от старой маминой рубашки. Она нужна не для проводимости, а для привязки сигнала к памяти рода. Справа – маленький элемент: синтезатор частоты, можно взять с любого старого магнитофона. Он регулирует порог, через который устройство начинает «видеть» не сон, а смысл сна.

Под платой, спрятан – электронный плеер, перевёрнутый. Он не воспроизводит звук – он снимает шумы организма, как биологический фон. Через них прибор понимает, жив ли ты в момент фиксации сна.

И наконец, самая важная часть: Сегмент с надписью, нанесённой карандашом: «Часть не подключена. Только при синхронизации с человеком». Это место – пустое. Там должна быть твоя деталь. Ты сам найдёшь её – или создашь.


Я смотрел не отрывая взгляд, пытаясь запомнить всё детально.

Схема была одновременно простой – и невозможной. Она выглядела как нечто, что мог бы собрать школьник с паяльником. И как чертёж, оставленный в капсуле для будущего.

– Это не технология. Это мост.

Собери – и ты не услышишь сон.

Ты услышишь то, что его вызывает.


Он встал. Оставил схему на скамейке.

И начал говорить, глядя мне прямо в глаза:

– Запомни. Это не просто устройство. Это проводник между забвением и памятью.

– Я… был рядом, – он слегка усмехнулся. – Слишком близко.

На столько, что однажды попал внутрь, и выйти уже не смог.

Я нахмурился. Он добавил, мягко:

– Город Бонн. Германия. Макс-Планк-Институт.

Секция по радиоастрономии. Тот самый, что вёл наблюдения за «молчащими звёздами» – теми, что не отражаются в рентгене, но и не поглощают радио.

Астроаномалии.


Он сделал паузу.

Сказал, почти шёпотом:

– Пульс прошлого. Формат времени, который не раскладывается ни на часы, ни на частоты. Там пытались доказать, что определённые регионы космоса не просто излучают, а воспроизводят. Не сигнал – а чувство.

И они искали приёмник.

– Твой прибор? – спросил я.

– Нет. Твой мозг. Мой тоже. Мы оба… были в списке. Первые, кто во сне видел фрагменты схем, которых никто ещё не публиковал. Они это называли «протечками из поля интервалов».

– Ты шутишь.

– Разве похоже?


Я замолчал. Он посмотрел на меня уже другим взглядом. Серьёзным, взрослым.

– Мне не разрешили остаться.

Я не подходил. Но я… видел больше, чем нужно. И вынес больше, чем должен был.

Я почувствовал: в его голосе нет гордости.

Только боль хранителя, которого заставили уйти, но ничего не вырвали из памяти.


Он опустил глаза, словно смотрел сквозь землю.

– Я не хотел тебе всё это говорить.

Но ты сам… ты сам начал собирать.

Ты услышал формулу, которую мы тогда только пытались вычислить.

– Какую?

Он тихо сказал:

– Ра от тэ равно: отклик сознания на зов, в скобках: бесконечность, тишина, знак, интуиция – закручено, фигурные скобки: я плюс нечто, что живёт глубже меня, двойное двоеточие: нить восприятия активна, интуиция, делённая на время, плюс распад тишины в пространстве.

Я застыл.

– Это…

– Да. Это не физика. Это пульсация волнового поля в точке осознания.

Они пытались её синтезировать.

Ты её почувствовал. Во сне. Через прибор. Я смотрел на него. Дед говорил спокойно.

Как будто рассказывал не о себе – а о том, что живёт в каждом из нас, если перестать бояться тишину.

От удивления я замер ещё больше. Профессор посмотрел на меня:

– Ты не обязан понимать это как математик. Но ты должен почувствовать, что это не просто символы. Это… схема дыхания пространства.

Он объяснял просто. Потрясающе просто.

– Это активное отражение сигнала во времени. По сути, как отклик сознания на волну, которую оно ещё не осознало. Изменение внутреннего состояния (поля души) во времени. Это то, что ты называешь интуицией.

Расширение сигнала в пространстве. Это поле, которое ты создаёшь, когда что-то знаешь, но не можешь сказать словами.

– Всё это вместе… – он слегка улыбнулся, – это не уравнение. Это модель человека, находящегося в резонансе с тем, что за пределами слов и понимания.

Он посмотрел на небо.

– У тебя уже есть устройство, которое может его уловить.

Осталось только настроить себя.


Я не понял, как это произошло. В один миг профессор исчез. Как будто его и не было вовсе. Ни вздоха, ни следа на гравии под ногами – будто пар взлетел и растворился в вечернем воздухе. Я не мог поверить. Это не было сном. Я только-только опустился на лавочку – глаза не закрывал, усталости не чувствовал. Наоборот: ощущение было странно ясным, будто всё происходящее обострилось, как перед бурей.

Дрожащими пальцами я вытащил телефон из кармана. Зашёл в набранные номера.

Маме… я не звонил уже несколько дней.

Почему? Как?


Палец соскользнул по экрану – и вот уже гудки. Один… второй…

А потом голос.

Тот самый. Спокойный, ласковый, будто из далёкого тёплого детства:

– Привет, Павлик! Ой… ты чего такой бледный?


Одним длинным потоком – просто рассказал всё что произошло.

Что был сейчас в парке. Что видел профессора… или это был дед.

Или вообще нечто иное.

Не знаю. Но чувствовал – он был.

Присутствовал… во мне, вокруг, в самом воздухе.

Мама долго молчала, а потом сказала:

– Приходи. Я жду.

Я кивнул в трубку:

– Мам, я обязательно зайду к тебе, но не сегодня… на днях.


Убрав телефон в карман, я поднялся. На лавочке не было ничего. Ни свёртка, ни бумаги, которую я только что держал. Карманы – пустые. Но в голове горела строка. Не мысль. Не образ. Формула. И я застыл.

Потому что она появилась будто бы сама:


Ра от тэ… это как будто ответ сознания на зов. Внутри – бесконечность, тишина, какой-то знак, интуиция. Всё это вращается. Дальше – я… и что-то ещё, глубже меня, что-то, что я даже не знаю, как назвать. А потом – нить. Она как будто включается. И дальше – интуиция, делённая на время… и то, как тишина распадается по пространству.

Даже не знал, как правильно читаются эти символы. Но они стояли перед глазами – чётко, как будто выжжены. Я быстро открыл заметки в телефоне и записал. Не зная зачем. Просто – чтобы не забыл.  Они отзывались внутри, как будто это было что-то давно забытое. Словно не формула, а схема перехода.

Как координаты, но не в пространстве, а в осознавании.


Попытка объяснить себе : Ра от тэ…

Что это? Сила? Результат? Или, может, просто отклик – то, как сознание отвечает на зов времени? Бесконечность, тишина, знак, интуиция – всё это внутри, будто в скобках. Они не статичны. Они вращаются. Перемешиваются. Дальше – я… и нечто глубже меня. Что-то без имени. Как тень внутри света. И это вместе образует нить. Она не материальна – но она включается, когда я начинаю чувствовать. Интуиция, разделённая на время. Плюс – то, как тишина начинает распадаться, разливаться по пространству. Как будто чувство, которое я не смог назвать, стало эхом, которое идёт дальше меня.

Если всё это собрать. Ра от тэ – это, наверное, не уравнение. Это способ объяснить, какой я есть. Как я ощущаю себя здесь. В мире. В моменте. Это не формула. Это отпечаток. Ключ. Бреду в сторону центра. Кафе «День и Ночь» где-то там, за поворотом. Воздух уже пахнет ожиданием. Формула всё ещё пульсирует в голове, но теперь она будто фоном – как низкое гудение приближающегося трамвая. Сознание переваривает: это не просто иной мир. Не фантазия. Скорее… перекрёсток. Разлом. Граница между двумя реальностями. Обе – настоящие. Одна – привычная. Другая – глубинная. Вспоминается парк. Лавочка. Дед исчезает сразу после того, как говорит главное. Так просто? Да. Значит, не мог остаться дольше. Возможно правила именно такие. Нужно будет найти его, позже. В том мире, где всё можно спросить без слов.

Сейчас – другое. Сердце будто знает маршрут. Каждый шаг приближает к ней. К Мэри. Глаза – зелёные. Глубокие, не как цвет. Скорее – как тень сада после дождя. Когда листья ещё блестят, а воздух полон запахов, которых нет в городском словаре.

Волосы – не блондинистый штамп. Скорее – свет. Тот, что ложится на подушку утром, когда просыпаешься не от будильника, а от чужого взгляда. В ней – что-то родное. Как будто она из того самого мира, куда так давно меня тянет. Тепло, что не зовёт, а ждёт.

Улица шумит, но звуки проходят мимо.

Они как в аквариуме – искажённые, неважные. Люди – расплываются. Рекламные щиты – чужие. А внутри – странный покой. Всё сейчас произойдёт. Скоро.


У кафе «День и Ночь» всё оставалось прежним: чуть грязные стёкла, тёплый свет внутри, пар от чашек, которые ещё не подали. Подхожу ближе, и в этот момент раздаётся короткий звук – дзынь. Входящее сообщение. То ли у меня, то ли у кого-то рядом. Не успеваю отреагировать – и в ту же секунду сталкиваюсь с кем-то. Лоб в лоб. На этот раз серьёзно. Глухой стук, от которого искры в глазах. Отскакиваем оба, чуть не выронив телефоны.

– Ай! – синхронно вырывается. Она поднимает взгляд – и время будто останавливается. Мэри. Светлые волосы растрёпаны, в руке телефон, в глазах – узнавание, как будто не просто встреча, а подтверждение: да, всё идёт как надо.

– Ты специально? – спрашивает, массируя лоб.

– Я вообще… просто засмотрелся на звёзды.

– А я писала, что уже на месте. Какие звёзды днём?

– Вон те, на вывеску взгляни.

– А ты на телефон свой пока посмотри.


Смотрю на экран. Там действительно сообщение от Мэри.

– Ну вот, – усмехается она. – Теперь синяк будет. Прямо по центру лба.

– Символ перехода, – отвечаю и вдруг понимаю: всё на своих местах.


Мы смеёмся. Тихо, по-настоящему. Внутри разгорается странное тепло – не от удара, а от того, что случай снова привёл туда, куда нужно. Не в кафе. Не к человеку. А в момент, где всё начинает происходить заново.


Мы вышли из центра, миновали уличных танцоров, торговцев ватой и одинокого гитариста, который пел хрипло, но с верой. Город стягивался к реке, как кусковая ткань – разорванный флаг и одновременно знамя новой эпохи. Воздух тёплый, пахнущий черёмухой и пылью дорог, летел мимо нас. Мэри молчала, и я знал – она ждёт. Я всё собирался сказать, но никак не мог начать.

– У тебя были игрушки в детстве? – неожиданно спросил я. – Я имею в виду… те, что покупали.

Она кивнула, не глядя:

– Были. Пластиковые, яркие. Почему спрашиваешь?

– А у меня были прищепки, – усмехнулся я. – Обычные. Деревянные. Они у меня были и солдатиками, и космонавтами, и цирковыми акробатами. Я научил их летать. Не шучу. Они делали сальто от подушки, от стены, от любого предмета… В моей детской комнате, в том… мире, у гравитации не было шансов.


Мэри повернулась ко мне и слегка приподняла бровь, с тем самым выражением, когда вроде улыбается, но внутри что-то дрожит.

– А ковёр у тебя был?

– На стене. Всегда – на стене. Не на полу, как в модных фильмах. На стене – как будто он охранял нас от чего-то. Или прятал.

– Ты был бедным?

– Нет. И не богатым. Мы были… подвешенными. Где-то между надеждой и выживанием.

Понимаешь, это были девяностые. Союз треснул, как старая чашка и всё, что в ней копилось годами, – сбережения, обещания, мечты – вылилось в грязь под ногами. Моим родителям не досталась квартира. Им достался долгий список “почти”, и я – с прищепками в руках, игравший в великого конструктора реальности.


Мы остановились у причала, смотрели, как река шепчет свету фонарей. Мэри положила ладонь на мою.

– Знаешь, – сказала она тихо, – в этих прищепках больше жизни, чем в самых дорогих игрушках. Потому что ты дал им душу.

Я вдруг почувствовал, как что-то стягивается в груди, но не болью – благодарностью. За то, что она услышала и поняла это именно так, как я это чувствовал.

– Я никому не рассказывал об этом раньше, потому что думал – это неважно. Что у всех были свои 90-е, свои обломки.

– Да. Но у тебя они всё ещё звенят. И пока ты их слышишь – ты живой.


И мы пошли с ней дальше – по набережной, по своей памяти, по чужой эпохе.

И если бы тогда мне сказали, что спустя годы я вспомню этот вечер не болью, а светом… я бы, наверное, не поверил.


Мэри шла чуть впереди, её волосы ловили свет фонарей, а каблуки отбивали свой ритм,  как будто отсчитывали секунды до чего-то важного, но пока ещё не случившегося.

Я смотрел на неё и чувствовал странное спокойствие. Словно я в правильном моменте. В правильной реальности.

Она вдруг остановилась. Повернулась ко мне, глядя в самую суть, будто читала строки, которые я ещё не успел написать.

– Расскажи про свои исследования снов, – сказала Мэри.

И в глазах её не было ни капли скепсиса. Только внимательная, светлая тишина, в которой рождаются настоящие вопросы. Как будто она каким-то необъяснимым образом… с первых же секунд услышала не мой голос, а моё сердце. Мою душу.


Я глубоко вдохнул.

Это ведь не разговор для лёгкой прогулки. Не то, что рассказываешь при знакомстве. Но с ней – было иначе.

– Это не совсем сны… – начал я, глядя не прямо, а куда-то в туман над водой. – Это скорее… границы между сном и явью. Мгновения, когда ты не спишь, но уже не бодрствуешь. Тело замирает, но разум… он вдруг срывается с якоря.

Мы медленно шли дальше.

– Мне кажется, именно там начинается настоящее.

– Настоящее? – повторила она.

– То, что спрятано под слоями повседневного. Ты знаешь это состояние. Когда глаза уже почти закрылись, ты ещё всё слышишь, но… в тебе словно открывается дверь. Не снаружи. Внутри. Я взглянул на неё – и она не смеялась, не хмурилась. Она слушала. Слушала, будто всю жизнь ждала именно этот рассказ.

– Иногда, – продолжил я, – я вижу себя не таким, как в зеркале. А таким, каким должен быть. Там, на той грани, нет времени. Нет роли. Есть только ты – голый, обнажённый перед истиной. И если успеешь – можешь войти. В другой мир. Иногда он пугает. Иногда… спасает.


Мэри чуть приблизилась, замедлила шаг.

– Ты можешь попадать туда осознанно? —

– Почти. Это как прыжок в полусне – если слишком стараешься, не выйдет. Но если… довериться. Позволить себе упасть…

– …То тебя примет, – прошептала она.

Я кивнул.


Мы остановились у старой скамейки, которую никто не замечал. Сели. Город за спиной продолжал шуметь, но вокруг нас – будто наступила тишина.

– Знаешь, – сказала она, – у меня было такое чувство только однажды. Когда я думала, что умираю.

– А может, ты тогда рождалась, – тихо ответил я.


Она не сразу отозвалась. Только посмотрела вперёд, куда-то за реку, туда, где огни терялись в дымке, и казалось, что город заканчивается, а дальше – только тишина.

– Тогда это была авария, – продолжила она. – Всё резко, всё быстро. Машина, шок, звук разбивающегося стекла… а потом – покой. Не боль, а будто кто-то выключил весь шум мира.

Я не видела себя со стороны, не было никакого туннеля, ни света. Просто тишина. И ощущение… будто я вернулась. Не ушла – вернулась. В место, где была до того, как родилась.

Я слушал и чувствовал, как в груди сжимается то, что не объяснить словами. Мысли растворялись, оставалось только странное родство – не по крови, а по знанию.

Она тоже знает.

– После этого, – продолжила Мэри, – всё изменилось. Я чувствую, когда люди неискренни. Я узнаю, кто смотрит в глаза, а кто лишь на внешность. И самое странное… я с тех пор иногда во сне вижу город, которого не существует.

– Он будто дышит? – спросил я. – Серый, безмолвный, но не мёртвый?

Она медленно повернулась ко мне.

– Да.

– Я тоже его знаю.

Молния пронеслась между нами, тихая, без вспышки, но будто освещающая весь наш путь.

– Я думаю, – сказал я, – мы не просто спим, когда попадаем туда.

– А что?

– Мы возвращаемся. Туда, где когда-то уже были. Может, это наш дом. Настоящий.

Мы шли дальше. Лёгкий ветер качал деревья и в их шелесте слышался ритм, как отголосок шагов тех, кто проходил здесь раньше, с теми же вопросами, с теми же сердцами.