Василиса Елисеева
Стикер из прошлого

Иногда нужно умереть,

чтобы научиться снова дышать.

Часть вторая.

Глава первая

Календарь, где всё по-новому.

6 лет спустя.

Я стояла у стойки, заполняя карточку нового пациента – пушистого кота, которого привезли к нам ночью в тяжелом состоянии. За спиной раздались шаги, и знакомый голос Антона нарушил тишину.

– Операция прошла успешно.

Я даже не обернулась, просто протянула ему стопку бумаг на заполнение. Но вместо документов в мою ладонь легло что-то холодное и знакомое. Браслет.

«Спасительнице котов и моего сердца».

– Ты забыла на полке, – сказал Антон, но его голос прозвучал слишком ровно. Слишком… спокойно.

Я взяла браслет, и по коже побежали мурашки. Я улыбнулась ему и поблагодарила, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Может, выпьем кофе после смены? – спросила я, перебирая браслет в пальцах.

– Конечно. Только… мне нужно сначала кое-что проверить в лаборатории.

– Хорошо.

В клинике стояла привычная утренняя суета. Я натянула халат, поправляя стетоскоп на шее, когда в дверь буквально влетела девушка с корзинкой в руках.

– Доктор, помогите! – её голос дрожал.

В корзинке клубочком лежал крошечный щенок, весь мокрый от дождя. Я быстро провела ладонью по его боку – дыхание поверхностное, пульс слабый.

– Переохлаждение и, возможно, гипогликемия, – бросила я Антону, который уже стоял рядом с грелкой и капельницей.

– 36.2… Жив, но еле-еле, – прошептала я, чувствуя, как его крошечное сердце бьётся под пальцами.

Антон уже разворачивал систему для инфузии, его руки – уверенные, без дрожи.

– Рыжая, он выкарабкается, – сказал он, будто читал мои мысли.

Я кивнула, глядя, как капли раствора медленно наполняют трубку.

Я помыла руки, смывая с пальцев следы йода и усталости, и вышла в холл. Антон уже стоял у окна, затянутый в свой белый халат, освещённый холодным светом зимнего утра.

– Живёт, – сказал он, не оборачиваясь, словно чувствовал мой взгляд.

– Ты уверен, что не волновался?

Он наконец повернулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки – следы улыбки под маской.

– Я считал до ста. На латыни. Знаешь, а ведь он будет бегать.

– Кто?

– Тот щенок.

Я закрыла глаза и представила: маленький комок шерсти, который ещё час назад дрожал на столе, через пару недель будет носиться по улице.

– Да, – кивнула я. – Будет.

И в этот момент что-то внутри разжалось – не про щенка, нет. Про то, что даже после самых сложных операций, после крови, страха и дрожащих рук, жизнь всё равно побеждает.

Антон потянулся и снял со стойки историю болезни.

– Идём, – сказал он. – Нас ждут.

Я улыбнулась и погрузилась в мысли.

Шесть лет. Шесть лет мы с Антоном бок о бок: смены в клинике, ночные вызовы, бесконечные чашки кофе у меня на кухне. Он знал все мои страхи – от боязни не спасти пациента до глупейшего ужаса перед пауками в подвале. Смеялся, но потом заглядывал в глаза и спрашивал: «Ну как, еще жива?» И я верила, что да. Всегда. А Ника… Она так легко собрала вещи и уехала. «Всего на год», – сказала, но я знала. Питер, новая жизнь, новые люди. Антон махнул рукой: «Пусть улетает». А я? Я осталась. С ним. С нашими ритуалами, шутками. Мы прошли через всё вместе. Стажировка, бессонные ночи, первые сложные операции, когда руки дрожали от усталости, а глаза слипались. Но он всегда был рядом – с той самой ухмылкой, которая говорила: «Да ладно, справимся». И мы справлялись.А потом – наша клиника. Престижная, современная, с оборудованием, о котором мы раньше только мечтали. Мы спасали тех, кого другие уже не брались лечить. И каждый раз, когда очередной пушистый пациент открывал глаза и слабо тыкался носом в ладонь, Антон смотрел на меня так, будто это я совершила чудо. А я знала – это мы.

Наша жизнь была насыщенной: конференции, поездки, смешные случаи в дороге, когда мы застревали в глухих городках и ночевали в гостиницах с подозрительными одеялами. И эти редкие, но такие ценные моменты тишины – когда после долгого дня мы сидели на кухне, пили чай и просто молчали, понимая друг друга без слов. За шесть лет Антон изменился до неузнаваемости, но для меня он навсегда остался тем самым кудрявым мальчишкой, который когда-то врезался в меня у входа в университет. Теперь он был высоким, подтянутым, с рельефными мышцами, которые выпирали под белым халатом. Его детские кудряшки уступили место стильной стрижке с выбритыми висками, а на щеках появилась модная щетина. Он говорил низким уверенным голосом, принимал решения быстро и точно, и все коллеги уважали его за профессионализм. Но я-то знала другого Антона. Того, кто до сих пор воровал мои шоколадки из ящика стола, того, кто заливался смехом, когда я показывала ему глупые мемы в перерывах между операциями, того, кто мог в два часа ночи примчаться ко мне с пиццей и подушками для внезапной битвы посреди гостиной. Сегодня, наблюдая, как он уверенно объясняет что-то старушке с таксой, я не могла не улыбнуться. "Доктор Калинин" для них, "Антон Викторович" для медсестёр, и только для меня – просто Антоха, который до сих пор вздрагивает при виде пауков и хранит коллекцию "Киндер-сюрпризов" в своём шкафчике. Он повернулся ко мне, заметил мою ухмылку и сразу нахмурился.

– Рыжая, я знаю этот твой взгляд. Нет, мы не будем сегодня проверять, поместится ли Луна в рентген-аппарат!

Я рассмеялась, понимая, что какие бы метаморфозы с ним ни происходили, внутри он всё тот же мальчишка, готовый в любой момент сорваться с места ради безумной затеи. И я любила его за это.

Мы сидели с Антоном в кофейне рядом с клиникой. Я заказала раф, он – американо. За окном начинался дождь, и капли стекали по стеклу, как слезы.

– Мне непривычно видеть тебя с короткими волосами до плеч, – улыбнулся Антон, отодвигая чашку. – Но тебе очень идет.

Я машинально провела рукой по стрижке – рыжие пряди больше не были такими длинными. Шесть лет – достаточный срок, чтобы что-то изменить. Мы говорили о работе, о завтрашних приемах, о командировке в Новосибирск.

– Я билеты уже купил, – сказал Антон, помешивая сахар. – Через две недели, на самолет.    Говорят, там отличный зоопарк. Можно сходить в выходной.

– И ботанический сад, – добавила я, вспоминая старую статью. – Там целая оранжерея с тропическими растениями.

– Главное, чтобы ты не завела там ещё одного кота.

Я посмотрела на часы и потянулась за телефоном.

– Мне пора. Вызову такси.

Антон кивнул, не настаивая. Мы расплатились и вышли. Такси медленно пробиралось сквозь осенний ливень. Дождь хлестал превращая огни фонарей в размытые желтые пятна. Водитель нервно щелкал переключателем дворников, а я смотрела, как капли стекают по стеклу, словно чьи-то слезы. Тринадцатый этаж. Лифт поднимался мучительно медленно. Дома меня встретили Тень и Луна – первая лениво потянулась на подоконнике, второй тут же уткнулся мокрым носом в мои лодыжки. Я заварила кофе, села на кухонный стул и закурила. Сигаретный дым смешался с паром от чашки. За окном во тьме мерцали окна других домов. Я затянулась, ощущая, как дым обжигает легкие. Начала курить шесть лет назад – в те дни, когда мир рушился, а сигареты становились единственным якорем. Они давали передышку. Пять минут, когда можно просто стоять у окна и не думать. Луна запрыгнула ко мне на колени, тычась мордой в ладонь. Я провела пальцами по её рыжей шерсти, потушила сигарету о край пепельницы и направилась в душ. Проходя мимо холодильника, я остановилась. Стикеры. Те самые. Желтые, выцветшие, но все еще цепляющиеся за белую поверхность. "Не забудь купить молоко", "У тебя сегодня лекция в 15:00", "Я тебя люблю". Я знала. Он давно ушел. Знала, что его больше нет. В прямом смысле нет. Увы, но реальность такова, что с таким диагнозом и на такой стадии – шансов нет. Но в этот миг, глядя на эти бумажки, я снова слышала его смех из-за двери, видела его улыбку. Я быстро приняла душ и прыгнула в кровать, где уже ждали Луна и Тень. Набрала Веронику.

– Привет, рыжая! – её голос звучал бодро, как всегда. – Ты не поверишь, кто вчера за мной ухаживал в баре…

Я слушала, как она взахлёб рассказывала о новом парне – питерском хирурге с татуировкой кота на запястье.

– А мы с Антоном едем в Новосибирск, – перебила я, когда она сделала паузу, чтобы перевести дух. – Командировка на пару дней.

– Это круто, – наконец вздохнула она. – Только позвони, если… ну, если что.

– Обязательно.

Мы поговорили ещё минут десять о пустяках, потом попрощались. Наша дружба с Никой медленно таяла, как снег в марте – незаметно, но необратимо. Раньше мы могли болтать всю ночь напролет, шептаться под одеялом в общаге, заливаясь смехом над глупостями, а теперь наши разговоры ужались до коротких, дежурных звонков раз в неделю. "Как дела?" – "Нормально". "Как работа?" – "Устала". Двадцать минут – и тишина. Я смотрела на ее фото в соцсетях – уверенная, улыбающаяся, в белом халате перед новой клиникой в Питере – и гордилась ею до слез. Она сделала это. Все, о чем мы мечтали в студенческие годы, она воплотила в жизнь. Но по ночам, когда особенно одиноко, я ловила себя на том, что в сотый раз прокручиваю наши старые голосовые сообщения, где она, захлебываясь смехом, кричит: "Арин, давай сбежим с лекции, купим вина и устроим вечеринку для кошек!" Теперь между нами были сотни километров, графики, новые заботы. Иногда мне хотелось позвонить и выпалить: "Ник, мне так тебя не хватает!", но я набирала лишь сухое "Как ты там?" и слушала ее рассказы о новых достижениях, пряча в голосе дрожь. Жизнь аккуратно развела нас в разные стороны, оставив лишь теплые воспоминания да обещание "обязательно встретиться", которое мы откладывали уже второй год подряд.

Я взяла гитару, стоящую у кровати, и Луна тут же устроилась у моих ног. Гитара. Она стояла в углу комнаты, вся в царапинах и потертостях – его гитара. Я взяла её в руки, ощущая знакомые шероховатости ладов. За год научилась играть. Не идеально, но достаточно, чтобы пальцы сами находили те аккорды – те, что он наигрывал мне, когда мы сидели на кухне, а Луна спала у нас на ногах. Каждый вечер после смены – один и тот же ритуал.

Садилась у окна. Закуривала. Брала гитару. И играла. Сначала неуверенно, сбиваясь. Потом всё чётче. «Где-то там, где светит месяц ярко» – его любимая. Струны звенели, а я закрывала глаза и представляла, как он ухмыляется моим ошибкам.

– Фа-диез, рыжая, не ленись, – будто доносилось из ниоткуда.

Я поправляла пальцы. Гитара пахла деревом и им – даже спустя шесть лет. Может, мне это кажется. Может, я сама придумала этот запах. Но теперь она моя. Как и эти песни. Как и память. Я закончила играть, аккорды растворились в тишине комнаты. Гитару осторожно прислонила к стене – туда, где она стояла все эти годы. Потянулась за телефоном: «Завтра не опаздывай, рыжик». Антон ответил почти мгновенно: «Это я тебе говорю. Спокойной.» Я уронила телефон на одеяло. Луна тут же пристроилась у плеча, тычась влажным носом в щеку. Из кухни доносилось шуршание – Тень, как всегда, искал что-то в шкафах. Выключила свет.    В темноте гитара казалась силуэтом человека, прислонившегося к стене.

Утро в клинике было сложным. Две операции подряд. Первая – лабрадор с заворотом кишок, вторая – кот с мочекаменной. Кровь, физрастворы, срочные анализы. Я вышла из операционной с мокрой от пота спиной, скинула шапочку и глубоко вздохнула.

– Арина Сергеевна, вам к главному, – крикнула медсестра из-за стойки.

Кабинет Виктора Ивановича пах кофе и старыми бумагами, как всегда.

– Доброе утро, хотела напомнить, что я завтра уезжаю, – сказала я, протирая спиртом руки.

—Я помню, через три дня обратно, верно? – он поднял на меня усталые глаза.

– Да, хочу к маме съездить, давно не была у неё.

Мы обсудили текущих пациентов, график дежурств. Он пожаловался на новую партию некачественных катетеров. Я кивала, думая о чем-то своем. Выйдя из кабинета, я пошла искать Антона. Он, как всегда, оказался там, где его меньше всего ждешь – в подсобке, где хранились корма, с важным видом проверял сроки годности. Я толкнула его плечом, ухмыляясь.

– Ну что, с завтрашнего дня будешь один отдуваться за всех.

– Ты всего на три дня уезжаешь, а бумаг тут – будто на год. Главное, не возвращайся с новым котом из Воронежа, а то у нас уже зоопарк.

Мы прошли по коридору, обсуждая текущие дела.

– Не забудь проверить Барсика в стационаре, у него завтра контрольный рентген, – напомнила я.

– Да-да, и не кормить Шарика после шести, я в курсе, – закатил глаза Антон. – А ты там хоть отдохни немного.

Я допила кофе из автомата – жидкий, горький, но хоть какой-то заряд бодрости.

Чемодан лежал раскрытым на кровати. Луна тут же устроилась внутри, будто проверяя, достаточно ли мягко. Я аккуратно вытащила ее, укладывая одежду.

– Три дня, Луна, не волнуйся.

Тень наблюдал с подоконника, хвост медленно покачивался. Я быстро приняла душ, смывая с себя усталость долгого дня. Разобрав чемодан, передумала – зачем таскать лишнее? Три дня – всего три дня. Сложила самое необходимое в рюкзак: пару футболок, джинсы, сменное белье и аптечку. Коты наблюдали за мной с подозрением – они всегда чувствовали, когда я собираюсь уезжать. Перед тем как лечь, отправила Антону смс:

"Не опаздывай утром, а то коты останутся дома одни. Ключ под ковриком."

Он ответил почти мгновенно:

"Не переживай, твои хвостатые даже не заметят твоего отсутствия. Спокойной."

Я улыбнулась, зная, что это неправда – Луна обязательно будет искать меня первые сутки, а Тень устроится спать на моей подушке. Выключила свет. В последний момент перед сном проверила билеты в телефоне – завтра в 8:30, аэропорт. Луна запрыгнула на кровать и устроилась у моих ног, как всегда. Я закрыла глаза, слушая её размеренное дыхание.

"Всего три дня", – прошептала я в темноту, но почему-то сердце сжалось от странного предчувствия.

Глава вторая

Мам, я так скучала.

– Мам, я так по тебе скучала. Я теперь работаю в лучшей клинике Москвы, представляешь? Та самая, о которой мы с тобой мечтали, когда я ещё училась. Ника уехала в Питер – так резко собралась, даже не успела попрощаться нормально. Говорит, там для неё открылись новые возможности. Антон, как всегда, мой спасатель – то пиццу притащит в три ночи, то подменит на дежурстве, когда видит, что я на грани. Луна вымахала в настоящую царицу, вся такая важная, а Тень… мам, он так похож на него. Только вот характер совсем другой – настоящий хулиган. Я волосы отстригла – теперь ношу каре. Думаю ему понравилось бы. Знаешь, мам… я до сих пор разговариваю с ним. Веришь? Когда особенно тяжело, представляю, будто он сидит рядом на кухне и корчит рожи, пытаясь меня рассмешить. Глупо, да? Но мне так легче. Иногда мне кажется, что ты где-то там, с ним… присматриваете за мной вдвоём. Я стараюсь, мам. Правда. Стараюсь жить так, чтобы вам обоим не было стыдно. Но… мне всё равно так вас не хватает. Каждый день.

Я встала с колен, смахнула пыль с холодной мраморной плиты и положила две алые розы – её любимые. Лепестки дрожали на ветру, будто кивая в ответ.

– Присматривай за ним там, мам, – прошептала я, и тут же почувствовала, как по щекам скатываются горячие слёзы. Они падали на камень, оставляя тёмные следы. – Я вас люблю…

Голос сломался. Я сжала кулаки, но не стала вытирать слёзы – пусть текут. Пусть она видит, как сильно мне её не хватает. Как сильно не хватает его.

Ветер внезапно стих. Над головой пролетела птица – чёрная, с белым крылом. Знак?    Мама всегда верила в такие вещи. Я глубоко вдохнула и повернулась к выходу. Но перед тем как уйти, обернулась в последний раз.

– Скоро вернусь.

Это произошло внезапно. Я была в Москве, когда раздался тот звонок. Глухая ночь, я только закончила ночную смену в клинике и дремала в ординаторской, когда зазвонил телефон.

"Арина, приезжай…" – голос соседки дрожал так, что я сразу поняла: случилось непоправимое.

Самолёт в Воронеж был только утром. Эти семь часов ожидания стали самым долгим кошмаром в моей жизни. Когда я прилетела, город встретил меня осенним дождём. Такси везло меня по знакомым улицам, а я сжимала в руках её подарок – плюшевого кота, купленного в аэропорту. "Она же любит таких…" Но когда я ворвалась в квартиру, всё было кончено. Мама лежала в зале, будто спала. На столе стоял её любимый чайник в цветочек, а на диване – недописанное письмо мне. Последние строки дрожали: "Рыбка, не переживай, у меня просто давление…"    Инфаркт. Мгновенный, сказал врач. "Не успела даже понять".

Я билась в истерике, рвала на себе волосы, целовала её холодные руки. Потом наступила пустота. Я не верила. Три дня я сидела в её комнате, вцепясь в тот самый выцветший халат, который она носила по утрам. Он пах корицей и её духами. Я кричала в подушку, била кулаками по стенам, умоляла Бога, Вселенную, хоть кого-то – верните её. Потом наступило оцепенение. Два удара судьбы. Два пустых стула за столом. Сейчас, спустя три года, я иногда ловлю себя на том, что всё ещё покупаю её любимые конфеты "Птичье молоко" по пятницам. Или включаю телефон, чтобы позвонить и сказать: "Мам, представляешь…" Но звоню на её номер, который теперь принадлежит незнакомому голосу. Мне было так сложно решиться на эту поездку. Два года я избегала кладбища, зная, что стоит мне увидеть её имя на камне – и всё рухнет. Всё то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстроила. Надеюсь, мама простит меня за это долгое молчание.

Я доехала до отеля – уютного, с выцветшими обоями и скрипучим лифтом. Наша с мамой квартира осталась пустой, запертой на ключ где-то в глубине моей сумки. Я не могла туда зайти. Не сейчас. Может быть, никогда. Помню, как три года назад, сразу после её смерти, я осталась одна в тех стенах. Всё кричало о ней. Запах – её духи «Красная Москва», смешанные с ароматом пирогов. Каштановые волосы в раковине – будто она только что причесалась. Очки на тумбочке у телевизора – мама всегда забывала их там перед сном. Я продержалась три дня. Три дня, когда каждый уголок квартиры шептал: «Она только вышла, она скоро вернётся». А потом я сбежала. И теперь, спустя годы, выбрала номер в отеле с жёлтыми шторами и слишком жёстким матрасом – лишь бы не слышать этого молчания там, в её доме.

Я не вставала с кровати сорок восемь часов. Номер отеля превратился в капсулу времени. Пустые пачки чипсов на тумбочке. Пепельница, переполненная окурками с помадными следами. Единственный проблеск реальности – звонок Антону. Он показал Луну, уткнувшуюся мордой в мой оставленный свитер, и Тень, гордо восседающего на моей подушке.

– Они скучают, – сказал он.

Я не ответила. Просто прижала телефон к груди, чтобы услышать звук нашей квартиры – скрип пола, мяуканье, гул холодильника. Снова закурила.

Курение стало единственным ритуалом. Я выходила на балкон (дрянной, с облупленной краской), вдыхала дым и считала трубы на крышах Воронежа.

Самолёт сегодня вечером. Вещи? Они так и остались не распакованными.

Я посмотрела в зеркало. Тени под глазами. Запах табака и одиночества. Мысль: "Мама, я так и не зашла в наш дом".

Я наконец вышла из отеля. Воздух был прохладным, пахнущим опавшей листвой и сладковатым дымком из ближайшей пекарни. Город за эти два года почти не изменился – все те же выщербленные тротуары, все те же фонари с потрескавшимися стеклами, бросающие желтые круги света на асфальт. Я шла медленно, касаясь пальцами кирпичных стен домов, будто проверяя – реальны ли они. Кафе "У Марго" – маленькое, с выцветшими шторами и скрипучей дверью. Мы с мамой часто заходили сюда после школы. Я заказала кофе с кленовым сиропом – как тогда, в четырнадцать лет, когда мне казалось, что взрослая жизнь где-то далеко и никогда не наступит. Где-то там, в прошлом, мы с мамой тоже сидели за этим столиком. Она поправляла мои спутанные ветром волосы и говорила: "Рыбка, когда-нибудь ты будешь вспоминать этот день и улыбаться". Я не улыбалась. Кофе остыл. За окном сгущались сумерки. Я уже собиралась уходить, как вдруг услышала за спиной:

– Арина, это ты?

Передо мной стоял высокий парень с широкой, до ушей, улыбкой. На его запястье поблескивало маленькое тату в виде солнца – точно такое же как у меня.

– Кирилл?

Я не раздумывая шагнула вперед и обняла его. На секунду показалось, что время отмоталось назад – он все так же пах мятной жвачкой и чем-то древесным, все так же смешно взъерошивал мои волосы, целуя в макушку.

– Ты так изменилась… Сколько мы не виделись? Семь лет? – он отстранился, держа меня за плечи, и я заметила, как его глаза бегло скользнули по моим волосам, которые были чуть ниже плеч.

Он заказал нам кофе (мой – с кленовым сиропом, он помнил) и засыпал вопросами.

– Ты в Москве? Ветеринаром? Серьёзно? А помнишь, как ты боялась даже хомяков в кабинете биологии?

Я смеялась, но где-то внутри щелкнуло: Мама бы так радовалась этой встрече…

Я начала расспрашивать Кирилла о жизни, стараясь говорить легко, но пальцы сами сжимались вокруг стакана с остывшим кофе.

– Я женился год назад, – сказал он, вращая обручальное кольцо на пальце. – Зовут Ева

Но в его голосе я уловила ту самую нотку, которую знала с детства – когда он врал про хорошие оценки или скрывал разбитое окно.

– А ты как? – он наклонился ко мне. – Парня нашла?

– Был парень. Шесть лет назад. Он погиб. Болезнь.

Кирилл замер. Его рука непроизвольно дёрнулась, будто хотел дотронуться, но остановился.

– Арина… Я не знал.

В его глазах читалось столько боли, что я резко отстранилась.

– Да ладно, – фальшиво улыбнулась я, отпивая глоток холодного кофе. – Это было давно.

Но мы-то оба знали – никакое "давно" не стирает пустоту.

– А ты не общаешься с Соней? – спросил Кирилл, разминая в пальцах бумажную салфетку.

Я покачала головой, глядя, как последние капли кофе оставляют тёмные следы на дне чашки.

– Нет…    Как только я уехала, наше общение быстро сошло на нет.

Помолчали. За окном пробежала рыжая кошка – точь-в-точь как та, что мы с Соней когда-то подобрали у школы.

– А как она? – всё же спросила я, хотя боялась услышать ответ.

– Уехала в Лондон. Тоже замуж вышла. Вроде, всё у неё хорошо.

– Рада за неё.

Соня. Моя бывшая лучшая подруга Соня. Как же странно звучат эти слова – "бывшая лучшая подруга". Когда-то мы были неразлучны. Помню, как в десятом классе мы клялись, что будем дружить до старости, что купим соседние квартиры и будем встречать каждое утро вместе, как в тех глупых сериалах, над которыми мы так любили смеяться. Мы делились всем: одной помадой, одним плеером на двоих, даже одной первой любовью. А потом я уехала, и всё рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Сначала она просто реже отвечала на сообщения. Потом пропускала мои звонки. А потом… Потом я однажды зашла в соцсети и увидела, что меня больше нет у нее в друзьях. Просто исчезла, будто и не было всех этих лет. Первые месяцы я ловила себя на том, что по привычке хочу отправить ей смешной мем или пожаловаться на работу. Иногда даже набирала её номер, но так и не решалась нажать "вызов".

Сегодня, услышав, что у неё всё хорошо, я поняла – во мне больше нет той боли, что была раньше. Осталась лишь лёгкая грусть, как от старой фотографии, которую находишь в глубине шкафа. Я искренне рада, что у неё сложилась жизнь. Может быть, где-то в параллельной реальности мы до сих пор лучшие подруги, пьём кофе по утрам и смеёмся над теми же глупостями. Но в этой жизни… В этой жизни у нас разные дороги. И, кажется, я наконец научилась это принимать.

Мы попрощались с Кириллом на той же улице, где когда-то в пятнадцать лет клялись никогда не расставаться. Он обнял меня так крепко, что на секунду мне показалось – вот он, тот самый мальчишка, который носил мои учебники и дрался с теми, кто меня обижал. Но когда он отошёл, махнув рукой на прощание, я увидела в его глазах ту же грусть, что и у меня. Грустно.

Грустно осознавать, что люди, которые когда-то знали тебя лучше, чем ты сама, теперь – чужие. Что шутки, над которыми мы рыдали до слёз, теперь непонятны. Иногда, особенно по ночам, мне хочется вернуться. Вернуться в те дни, когда мы втроём с Соней и Кириллом ели мороженое на лавочке у школы. Но время – жёсткий редактор. Оно вычёркивает целые главы, оставляя лишь обрывки фраз. Наши пути разошлись. Навсегда. И, кажется, сегодня я наконец поняла – это не трагедия. Это просто жизнь.

Я закрыла за собой дверь номера, и меня накрыло привычной волной тишины. Не той уютной, что бывает, когда знаешь – за стеной кто-то есть. А той гулкой, бездонной, что заполняет всё пространство, будто вода в затопленной пещере. Скинула куртку, она шлёпнулась на стул. Джинсы, футболка – всё по пути в ванную оставляла следы своего присутствия, будто пытаясь доказать: я здесь, я реальна.

Горячая вода душа обожгла кожу, но я не убавила температуру. Пусть будет больно – хоть какое-то ощущение, кроме этой вечной пустоты. Кровать приняла меня, как принимает всех уставших – равнодушно. Я уткнулась лицом в подушку, вдыхая запах дешёвого порошка, которым стирали бельё. За окном дождь выстукивал монотонный ритм по подоконнику. Завтра. Завтра я вернусь. К Луне, которая будет недовольно тыкаться мордой в мои ладони, требуя объяснений. К Тени, который уляжется прямо на мою клавиатуру, будто ничего и не случилось. К Антону, который уже готовит свою речь про "этих идиотов-клиентов". И всё будет как обычно. Только вот… Я перевернулась на спину, глядя в потолок. Где-то там, в другом конце города, её квартира всё так же ждёт. А я снова убегу.

Москва встретила меня редким для этого времени года солнцем. Оно слепило глаза, будто насмехаясь – смотри, как тут всё прекрасно без тебя. Антон стоял у выхода, засунув руки в карманы куртки. Увидев меня, его лицо расплылось в улыбке – той самой, детской, которую он хранил только для редких моментов. Я бросилась к нему, вцепившись в куртку так, что кожаные складки остались на пальцах.

Мы сели в такси. Через окно лилось солнце, но почему-то всё казалось серым. Шесть лет назад я влюбилась в этот город с первого взгляда. Огни Тверской, казавшиеся волшебными. Шум метро, звучавший как симфония. Люди, в толпе которых я чувствовала себя частью чего-то большего. Теперь же… Теперь Москва стала пустой. Без маминых звонков "ты поела?". Без его смеха в телефонной трубке. Без той беспечности, с которой я когда-то заходила в кафе, зная, что меня ждут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.