СанаА Бова
Кровь и пепел Приада

Часть 1

Пролог:

До того, как были очерчены круги, до того, как боль обрела архитектуру и справедливость – геометрию, существовала пустота, в которой ещё не было ни слова, ни вины, ни имени. Но даже в этой доначальной тьме, где ничто не знало ни движения, ни покоя, уже теплился отблеск первородного страха – страха любви, способной разрушить равновесие.

И тогда Тот, чьё имя забыто, но чьё дыхание стало дыханием всей Преисподней, высек из пустоты семь искр, и каждая из них стала сердцевиной будущих кругов. Первая – жаждой власти. Вторая – обманом. Третья – плотью. Но четвёртая… четвёртая искра дрожала иначе. В ней не было жёсткости, не было крика. Она была тихим огнём желания – желанием владеть, не отдавая; получать, не понимая; держать, не зная меры. Эта искра стала началом Приада.

Приад не родился, как остальные круги. Он не был выстроен демонами, не был начертан на великой скрижали зла. Он вырос, словно болезнь, укоренившаяся в теле вечности. Его начало – это не место, а момент: миг, когда одна душа пожелала сохранить всё, и в том числе то, что должно было уйти.

Говорят, у каждого круга был свой создатель, не бог и не демон, но существо, обладающее силой страха, необходимого для зарождения архитектуры страдания, и если первому кругу требовался Глашатай Лжи, второму – Искривитель Честности, то четвёртому, из которого родился Приад, не нужен был никто, кроме одной забытой души, слишком сильно желавшей сохранить образ возлюбленного, даже если для этого пришлось бы вечно выжигать из других всё, что напоминало бы о потере.

Эта душа, имя которой не записано ни в одном из языков, что способны быть прочитаны голосом, когда-то принадлежала женщине – смертной, жившей в мире, где любовь была её даром и её проклятием, её цепью и её оружием. Она любила слишком сильно, слишком яростно, с тем фанатизмом, который рвёт плоть и время, и, когда её возлюбленного предали, забрали, уничтожили – она не приняла потери. Она не оплакала, не забыла, не простила. Она удержала его образ внутри, настолько крепко, что сама смерть не смогла разжать её рук.

Так, поговаривают, родился первый пепел.

Он не осыпался на землю. Он поднялся, окружая её, обволакивая, закрывая от всех прочих миров, и в этом пепле она начала взывать к пустоте, требуя: верни. Верни его голос, его взгляд, его дыхание. Верни его руки, его тишину, даже его ложь, но верни. И пустота, впервые за существование всей вселенной, ответила.

Но ответ был страшнее молчания.

Из её голоса возник трон. Из её боли – корни. Из её слёз – вязкая чёрная смола, потёкшая рекой воспоминаний. Она стала первой сущностью круга, в котором всё, что было алчностью, начинало с любви. И потому Приад никогда не был кругом денег, вещей или золота. Это была обитель тех, кто любил так жадно, что готовы были уничтожить других ради тени утраченного.

Из этой женщины, из её праха, из её безумия, вылепился Первый Предел – место, где души начинали забывать, что хотели, и вспоминали лишь то, что не могли отпустить. Они тонули не в кислоте, не в крови, не в муках физического тела, а в вязком отражении собственной алчности по утрате, в тоске, обратившейся в капканы. И в этом месте зародились тени, не демоны и не сущности, а отголоски чувств, изгнанных ею из себя, когда она поняла, что больше не может быть той, кем была при жизни.

Когда тьма стала её плотью, а прах – венцом, она – чья сущность когда-то была женщиной, а чья боль стала первородной материей круга, осознала, что один голос не в силах поддерживать архитектуру вечного. Её одиночество звенело в бездне, как разбитый колокол, отзывающийся эхом в местах, где ещё не было эха. Тогда она создала Стражей, не по образу демонов, не по подобию ангелов, а из тех обрывков памяти, которые были вырваны из душ, поглощённых Приадом.

Каждый Страж был безглаз, но видел правду. Безголос, но слышал желания. Их тела состояли из сплетений шрамов и изломов, а дыхание из никогда не сказанных слов. Они не говорили, но их присутствие подавляло, как тень от горы, нависшей над хрупким сном.

И когда душа, скатившаяся в четвёртый круг, пыталась произнести имя того, кого потеряла, один из Стражей наклонялся, не быстро, не гневно, а с нежностью, предшествующей наказанию, и выжигал из неё звук, превращая его в смолу, текущую к сердцу круга. Потому что Приад жил не пламенем, а тишиной боли, выжатой до последней капли.

Смоляные реки, по которым бродили мёртвые, несли в себе не проклятие, они были хранилищем желаний, записанных безмолвием. Там, в глубине, пульсировала субстанция, плотная, как сны умирающих, вязкая, как вина, которая никогда не получит отпущения. И эту реку называли Кровью Утрат, и каждое новое имя, забытое душой, становилось её новой каплей.

Первым демоном, осмелившемся ступить в Приад, был Вертас – ваятель форм, создававший лица для забвенных теней, придающий безымянным кругам кости, чертоги и законы. Он пришёл с арсеналом света, веря, что сможет принести структуру в этот бесформенный хаос. Но когда он ступил в смолу, она не преградила ему путь, не поглотила – она заговорила его голосом. Не его мыслями. Его голосом. И сказала:

– Ты хочешь придать мне форму, но ты сам не знаешь, кем ты был, до того как стал Демоном Порядка. Останься и вспомни.

Он пытался сопротивляться, пытался вызвать свои зеркала и цепи, своё остекленелое око правды, но всё это растворилось в смоляных всплесках, и, как говорят легенды, от Вертаса остался только обрывок имени, который до сих пор срывается с губ душ, мечущихся в реках: «…тас… тас…»

Так Приад отверг порядок. Он отверг форму. Он стал вещью-в-себе, кругом, который живёт не по правилам Преисподней, а по закону внутренней боли, не нуждающейся ни в судье, ни в палаче.

Много времени прошло, если, конечно, в Преисподней время вообще имело смысл, с того мига, как Вертас был растворён в собственной претензии на порядок, и тогда, когда сама суть круга напиталась его дерзостью, Приад впервые содрогнулся не от боли, а от чувства, столь редкого в этих нижних мирах, – от любопытства. Плоть круга, если такое можно было сказать о вязкой реальности, из которой он состоял, захотела большего, чем лишь отражать алчность утрат и выжигать имена. Она захотела души, способной быть его центром, не слабым, но и не стремящимся покорить.

Так было вылеплено Сердце Приада, не в кузне и не в ритуале, но в безмолвном акте внутреннего признания, что даже самый тёмный круг нуждается в ядре, которое будет не камнем, не золотом, не чертогом, а болью, оформленной в жертвенную кристаллизацию. Легенда гласит, что когда последняя из древних теней – та, что некогда была женщиной, удержавшей любовь через смерть, сорвала с себя остатки чувств, выбрав бесчувственность как венец, её сердце, в прямом смысле этого слова, вспыхнуло изнутри, не разлетевшись, не испепелившись, а свернувшись в кристалл, запечатавший все эмоции в один пульсирующий узел.

Этот кристалл не был красив, он был жив. Он бился. Он пел. Его пульсации отзывались в каждом камне круга, в каждой тени, в каждой капле смолы. Он знал все забытые имена, и шептал их обратно в ткань ада, не возвращая, но напоминая, будто говоря: «Смотри, что ты утратил. Смотри, кто ты теперь».

И с того момента любой демон, ступивший в пределы Приада, ощущал эту пульсацию не ушами, а телом: сердце билось в такт их утратам, и если кто-либо пытался бороться – кровь его разжижалась до воспоминаний. Так Сердце стало троном, судом и пределом. Так родилась власть через бесчувствие.

Но не все принимали это. Были те, кто верил, что даже в аду может быть форма милости – не прощение, не освобождение, но хотя бы взгляд в глаза другому, в котором отражается не страх, а узнавание. Эти демоны считались еретиками, и Приад вытеснял их, выталкивал, как гной из язвы, возвращая их в другие круги, где они умирали, не от ран, а от бездушного голода, не знающего воспоминаний.

Так было до появления пророчества.

Оно не было произнесено, оно было выжжено огнём, вспыхнувшим на воде смоляной реки, когда в неё упала капля крови, не принадлежащая ни демону, ни человеку, ни духу. Легенда говорит, что это была кровь души, отказавшейся забыть имя любимого, несмотря на пытки, несмотря на бесконечные круги воспоминаний, превращённых в мучение. Эта капля породила песню, которую услышали все тени – песню, в которой звучало не имя, а интонация. И в этой интонации был Свет.

Так впервые прозвучало пророчество:

«Кто принесёт любовь – разрушит круг.

Кто разрушит круг – спасёт Сердце.

Кто спасёт Сердце – обретёт человечность.

Но человечность – худшая из всех кар.

Ибо помнить – значит гореть без конца».

И тогда Стражи начали искать. Не убивать, не пожирать, а искать. Они стали втягивать души не только за алчность, но и за стремление помнить имена. Потому что имя – это не просто знак, это ключ, это печать, это трещина в бесчувствии. И однажды, когда одна из таких душ действительно вошла, не как преступник, а как свидетель – Приад содрогнулся вновь. Это был первый сигнал, что пророчество близко.

ГЛАВА 1 – ТЕНИ ПРИАДА Над безликим горизонтом, где даже ветер казался закованным в цепи, день в Приаде начинался не с рассвета, но с тяжёлого вздоха пепельных небес, смазанного тишиной тысячелетнего гнева, застывшего в осевшей смоле. На этом дыхании, как на древнем заклинании, поднимались ввысь башни скрученного зла, без окон, без дверей, без надежды. Тьма здесь не приходила, она была матерью и прародительницей всего, что дышало серой, гнило изнутри и ломалось без звука.

Амажуан, владычица Четвёртого круга, стояла на уступе Обугленной Копи – древнего обелиска, возведённого из застывшей кости демонов, с распоротыми рёбрами, в которых текли, как сосуды, узкие аллеи алчности и исповедей. Её глаза – чёрные, как сгоревшее зерно вглядывались в рябь смоляных пустошей, где миллионы душ, лишённые тел, но не воспоминаний, ползали, дрожали, молили, а чаще просто молчали.

Она знала эти ритмы, и знала, как гасить их. Один взгляд – и тени-стражи бросались, как псы, растаптывая остатки воли в мёртвом пепле. Но теперь эти звуки – хриплая какофония кающихся голосов, визг теряемой человечности, скрежет когтей по смоле казались ей не ужасом, а тишиной. Не потому, что в ней не было боли, а потому, что вся боль стала частью её кожи, зашитой в ткани власти.

«Я – порядок, я – закон, я – чаша, в которую влито осознание. Но почему чаша эта кажется пустой, если в ней тонут миры?» – думала она, прикасаясь к нагрудному знаку, вырезанному из пепла бывших королей.

Смоляная буря с востока принесла нечто. Не запах, не звук, не свет, а намерение, и с этим намерением – фигуру. Одинокую, чёткую, как клинок, врезанный в мясо мрака. Он шагал по пустоши, не проваливаясь в ямы вины, не падая от ужаса, не обращая взора в никуда, как остальные. Его походка была медленной, но не нерешительной, и в этой замедленности было то, что Амажуан не видела со времён восстаний древних людей: не покорность, не страх, не злобу – утрату.

Тени взвыли, но не приблизились, пепел вокруг него клубился, но не обжигал. Он шёл, как шёл бы тот, кто уже прошёл через смерть и не нашёл в ней ни избавления, ни смысла. Она подняла руку, и тени отступили.

«Кто ты? – хотела спросить она, – Ты часть пророчества или сбой в моей власти?»

Он подошёл ближе, и в его глазах не было ни вызова, ни смирения, только свет, тот самый свет, который живёт в детских зрачках перед первой смертью любимого.

– Я – Дурас. И я пришёл не за прощением, – сказал он. Его голос не раскатился, как звук, но проник, как осознание.

Она чувствовала: Приад дрожит, смола трещит, тени сбиваются с ритма. Имя его не вписывалось в ткань ада, в нём не было ничего демонического, но и божественного тоже. Он был инаковостью, как искра в костре, где всё давно догорело.

Амажуан шагнула вниз с уступа, и земля под ней дышала, не жизнью, но привычкой к власти. Камни, привыкшие ломаться под тяжестью её сапог, не осмелились треснуть. Даже ветер, пепельный и резкий, прятал свои клинки за её спиной. Её приближение к Дурасу было не жестом, а решением, и сама ткань мира откликалась на этот жест безмолвным натяжением границ.

Он стоял на краю одной из чёрных ям, где в смоле булькали крики, невыносимо медленные, как слёзы, вытянутые из глаз тысячелетиями. В норме всякая душа, ступив сюда, начинала рассыпаться на воспоминания, превращаясь в шёпот, застревающий в осадке боли. Но Дурас стоял спокойно, и даже больше – в его взгляде было сострадание. Он смотрел не как судья, не как равный, и не как демон, он смотрел как брат.

– Ты не боишься этих бездн, – сказала она, и её голос, обычно тяжёлый, как обвал, прозвучал почти шёпотом.

– Бояться – значит надеяться на пощаду. А я её не жду, – ответил он, не оборачиваясь.

Молчание между ними было плотнее любой смолы, оно впитывало все возможные смыслы, которые могли быть сказаны, но были бы слишком несовершенны. Она разглядывала его спину – не гордую, но прямую. Ветер не сдувал с него пепел, он ложился, как саван, но не менял его походку, он был из тех, кто принял не только потерю, но и её окончательность.

– Ты пришёл сюда по выбору?

– Нет, – он повернулся. – Но выбор был у меня до того, как я оказался здесь. Я отказался от себя, чтобы дать шанс тому, кого любил больше жизни.

Это имя боли, это запах жертвы, это вкус человечности, который Амажуан давно забыла. В ней шевельнулось что-то: не воспоминание, а скорее эхо отголоска воспоминания, давно стёршегося пеплом власти. Как если бы кто-то, кого она когда-то называла по имени, снова взглянул на неё сквозь глазницу черепа и прошептал: "Помнишь?"

– И что ты хочешь теперь? – спросила она, медленно сжимая ладонь, как будто удерживая свою душу от трещины.

– Ничего, – сказал он. – Я не хочу. Я есть.

В тот миг в смоляной яме завыла одна из душ, завыла не от мук, а от узнанного голоса. Восклицание страдания стало хоровым отголоском, будто сам Приад начал отзываться на то, что нарушает его законы. Амажуан почувствовала, как дрогнул знак на её груди – символ власти, чья сила держалась не на страхе, а на отсутствии любви.

– Вергот… – прошептала она, и не поняла, это было проклятие или имя.

«Имя его – ключ. И замок – ты».Потому что вместе с Дурасом что-то пробудилось, и одна из теней, чья оболочка была вырезана из пепельной памяти самой Амажуан, наклонилась и прошептала в ухо:

Ветер закружился, и пепел взлетел по спирали, будто сама земля выдохнула. Амажуан стояла напротив Дураса, чувствуя, как её окружение начинает отказываться от прежнего порядка, не бунтуя, но переставая повиноваться. Тени-стражи не двигались, они будто ждали, будто в их пустых глазницах замер вопрос, который никто не осмеливался задать.

Она знала силу этого круга, она была его законом. Приад не просто карал, он вытравлял желания, медленно, методично, превращая память в груз, а груз – в тишину. Ни одна душа не могла пройти здесь и не согнуться. Но этот человек… не просто выстоял, он изменял структуру, не магией, не проклятием, а самим фактом своего присутствия.

– Ты нарушаешь равновесие, – прошептала она, и смоляные потоки вокруг начали искажаться, словно боясь услышать, что будет сказано дальше.

– Нет равновесия там, где чувства запрещены, – ответил он. – Ты называешь порядок тем, что на самом деле застой. Но если ты когда-то любила, то знаешь: боль – это тоже жизнь.

Слова его не были оружием, но они резали. Не по коже – по власти. Власть, на которой держался Приад, не терпела слов, несущих утрату без злобы, боль без мести, искру, не затушенную временем. Это была власть, лишённая пульса, закон без дыхания. Он пришёл, и напомнил, что есть иные ритмы.

Амажуан смотрела на него и вспоминала. Не целиком, но как вспоминает пальцами слепой скульптор забытое лицо. Имя всплыло из глубин: Вергот, и вместе с ним обрывки: жар губ, вкус крови, клятвы в ночь разрушения, и Сердце, пульсировавшее в ней, как живое существо, требующее не чувствовать.

Она закрыла глаза и увидела Вергота, стоящего в буре, как когда-то. Тоже с глазами, полными утраты. Но тогда она ещё не знала, что утрата может быть оружием.

– Ты знаешь легенду о Сердце? – спросила она, открывая глаза.

– Нет. Но оно зовёт.

– Это не зов. Это жажда.

Она отвела взгляд, и впервые за бесчисленные эоны не почувствовала за собой опоры. Ни в воздухе, ни в тени, ни в себе.

– Если ты тот, кто нарушает круг, если ты – ключ… тогда я – замок. И если ты войдёшь – мне придётся открыть то, что я сама забыла.

Смоляная гладь земли за их спинами колыхнулась, словно хищник, почувствовавший дрожь в собственной пасти, и из глубин древней печати, затопленной слоями проклятых клятв, поднялась Тень, иная, чем подчинявшиеся воле Амажуан. Эта была искажённой, ломкой, как зеркало, отразившее слишком много истин подряд. Её очертания – неустойчивые, меняющиеся, будто сама реальность колебалась, не решаясь дать ей форму, казались знакомыми.

– Ты… – выдохнула Амажуан, шагнув назад.

Тень наклонилась, и её голос, знакомый до боли, низкий, обволакивающий, с привкусом несбывшегося прошёл сквозь кости Амажуан, как игла сквозь пепел.

– Я – то, что ты отвергла, когда выбрала трон. Я – отголосок того, кто когда-то называл тебя по имени не в страхе, а в любви. Я – не Вергот, но часть его, которую ты убила, чтобы не чувствовать.

Имён не было, но оно висело в воздухе – предательство, и вместе с ним – любовь, которая гнила под тяжестью власти.

Тень вытянулась, подойдя к Дурасу, и на мгновение замерла перед ним, будто всматриваясь. Он не отшатнулся, но сжал кулаки. Свет вокруг него усилился, не как защита, а как несогласие с тем, что было сделано задолго до него.

– Ты не он, – сказал он Тени.

– Нет. Но я был частью её, а теперь частью тебя, – прошептала Тень и растворилась, словно не выдержала столкновения с чем-то слишком живым.

Амажуан чувствовала, как в груди, в том месте, где должно было быть сердце, но где давно пульсировала только власть, вспыхнуло что-то обжигающее. Оно не ранило, оно напоминало, и в этом напоминании была опасность для неё, для Приада, для самого круга.

– Ты не должен был появиться, – сказала она Дурасу, уже не как судья, но как узник собственного закона.

– Но ты знала, что я приду. Иначе почему при каждом восходе пепла ты смотришь туда, где ничего не должно было быть?

Он развернулся, и его шаги повели его вглубь пустошей, туда, где смола становилась рекой, а кости – лесом. Он не знал дороги, но и не блуждал.

Амажуан осталась на месте. Ветер закружил её волосы, от которых давным-давно отказывались прикосновения, но сейчас что-то изменилось: касание было.

Она обернулась, и впервые за столетия не отдала приказа.

Оставшись одна, Амажуан медленно опустилась на колени у края ямы, где тлели обугленные останки вожделений, из которых был сплетён её круг. Здесь рождалась её власть, здесь же, казалось, начинал трескаться её трон. Смоляные слёзы стекали с изогнутых берегов, и она не смотрела на них, будто знала: в их блеске могла бы увидеть собственное отражение и больше не узнать себя.

Пустота, прежде надёжная, как оружие, теперь отзывалась пульсацией, слабой, но упрямой, будто где-то под слоями ритуального бесчувствия, между памятью о предательстве и обязательствами правления, снова зарождалась тень желания. Желания не власти, не боли, не даже мести, а желания чувствовать.

«Он нарушил Приад, но не как враг. Он вошёл в него, как песня входит в тишину – не для разрушения, а для того, чтобы напомнить: когда-то была музыка», – подумала она.

Смола под ногами дрожала, и она чувствовала, как Приад – не место, а существо, осознающее себя через боль сжимается, предчувствуя катастрофу. Ад знал, когда в нём рождается человек, знал, когда в нём разгорается любовь, и всегда отвечал разрушением.

Её ладонь скользнула к груди, к тому месту, где затаилось Сердце Приада. Не физическое – метафизическое, внутреннее, заключённое в ней самой, в её бессонных ночах и чёрной крови, которой она подписывала приговоры. Оно не било, оно горело, и в этом пламени она вдруг увидела не Вергота, не трон, не вечную власть, а Дураса, шагающего сквозь пепел с той же поступью, с какой идут только те, кто уже умер… но почему-то продолжает идти.

– Если он – ключ, а я – замок… то что откроется, когда он войдёт? Рай? Или развалины?

На далёком горизонте кости леса поднялись, будто вытягивая шеи и слушая. Смоляной ветер понёсся в ту сторону, куда ушёл человек. Амажуан поднялась, она не знала, куда он направляется, но знала – она должна идти следом.

Не потому, что это долг, а потому что впервые за вечность она хотела идти.

И Приад – её мрачный, выжженный Приад услышал этот выбор. В его недрах что-то застонало, что-то древнее, забытое, что-то знавшее: если демоница начинает чувствовать – ад перестаёт быть адом.

И над обугленным горизонтом, среди пепла, тени, тишины и боли… впервые за века что-то изменилось.

ГЛАВА 2 – ШЁПОТ КОСТЯНОГО ЛЕСА Смоляные пустоши Приада, некогда кажущиеся Амажуан замкнутым кругом идеального порядка, по мере движения к северо-восточным границам начинали меняться: не рельефом, тот оставался таким же чёрно-бесконечным, застывшим в безмолвии вековых мук, а ощущением, которое, как скрип в тишине, прорезало привычную вязкость власти, пробуждая тревогу не от внешнего, но от внутреннего. От того, что подступало к ней не как угроза, а как воспоминание о том, чего она клялась больше никогда не помнить.

Они шли молча. Дурас шёл первым, как будто знал путь, хотя никакая душа, по крайней мере из тех, что она когда-либо судила, не проходила в этот лес и не возвращалась обратно. Его шаги были размеренными, но не механическими, и каждый оставленный след в пепле мерцал изумрудной искрой, которую Амажуан сперва списала на иллюзию – отражение своего расшатавшегося восприятия, но вскоре признала: нет, это реальность трещит, а не её разум.

– Почему ты идёшь туда, куда даже Тени боятся заглянуть? – спросила она, не повышая голоса, будто не хотела, чтобы звуки разрушили хрупкую тишину между ними.

– Потому что меня туда зовёт то, что сильнее страха, – ответил он, не оборачиваясь. – Если моя сестра где-то ещё существует, даже как шёпот в ветке мёртвого дерева – я обязан её найти.

Он говорил так, как говорят не мученики, не герои и не глупцы. Он говорил как человек, который знал цену боли и научился не бросать в неё других, а шагать навстречу, даже если возвращения из этого не будет.

Амажуан, чувствуя, как кости под её шагами впиваются в пепел с искажённым хрустом, посмотрела вперёд: лес действительно приближался. Он был не лесом в привычном смысле: его стволы были сложены из скрученных позвоночников, как будто чьи-то тела были вытянуты до безумия и превращены в столбы, а вместо листвы между ними клубилась серая дымка – не туман, не пепел, а нечто среднее между мыслью и прахом.

– Это Костяной лес, – сказала она тихо. – Здесь смерть сплетается с памятью. Деревья здесь шепчут не от ветра, а от того, что в них заключено.

– Я слышал голос, – прошептал Дурас, – и он назвал моё имя. Не тем тоном, каким призывают на суд, а скорее… как мать зовёт издалека, когда боится, что ты не узнаешь её.

С этими словами он ступил под первые из стволов, и лес мгновенно замкнулся над его головой, будто тьма приняла его в объятия, не как врага, но как сына, который слишком долго отсутствовал.

Амажуан последовала за ним, и в тот момент, когда её тело пересекло невидимую границу, она почувствовала, как костные деревья откликнулись на её присутствие не яростью, не враждой, а… признанием. Шёпоты стали различимыми, и в каждом из них было её имя, произнесённое по-разному: со страхом, с любовью, с презрением, с болью.

Она остановилась.

– Кто-то зовёт тебя, – произнёс Дурас, наконец взглянув на неё через плечо.

– Это лес, – ответила она. – Он не зовёт. Он помнит.

Костяной лес не просто принимал их в своё чрево, он как будто впитывал: движения замедлялись, воздух становился гуще, каждый звук, даже шорох пепла под ногами, отзывался эхом, но не в пространстве, а внутри них, будто сами кости дерева резонировали с теми частями их сущности, которые они не желали обнажать даже перед собой.

Дурас шёл впереди, осторожно, но с внутренней целеустремлённостью человека, чья душа, несмотря на пребывание в аду, ещё не согласилась исчезнуть, и это сопротивление, как вспыхивающий уголь в руинах мёртвого пламени, начинало тревожить саму ткань леса. Амажуан чувствовала, как трещины прокладываются не только в окружающем пространстве, но и в ней самой: привычная уверенность в незыблемости структуры Приада, в законах, выжженных ею собственной волей, начала дрожать, сталкиваясь с чем-то, чему она давно отказала в праве существовать – с живым.

– Деревья здесь дышат, – произнёс Дурас, остановившись у ствола, из которого торчал обломок челюсти, плотно впаянной в древесную ткань, словно даже смерть не позволила себе расцепиться полностью. – Ты это чувствуешь?

Амажуан медленно провела ладонью по ребристой поверхности ближайшего ствола и почувствовала, как под кожей дерева, между пластами из кости и сухожилий, проскользнула дрожь, не как волнение, а как вопрос, заданный шёпотом многих голосов, слившихся в один.

– Да. Они ждут и наблюдают. – Её голос был низким, почти интимным, как у женщины, вступающей на землю, где когда-то проливала слёзы, а теперь вынуждена признать, что помнит, как они жгли.

Небо над лесом почти не просматривалось, не потому, что его закрывали ветви, а потому что в этом месте сам воздух отказывался быть свидетелем. Вдруг в один миг пепел, вьющийся под их ногами, заклубился плотнее, превратившись в щупальца, пытающиеся обвить лодыжки и стянуть в трещину, затаённую под переплетением корней. Это была ловушка, древняя, почти инстинктивная, как реакция леса на вторжение чего-то неположенного, и в ту секунду, когда Дурас оказался на грани падения, Амажуан, не раздумывая, бросилась вперёд, пронзая воздух своим приказом:

– Не двигайся! – крик её не был просто криком – он был командой на грани магического приговора, от которого смолкли даже шёпоты.

Сжав пальцы в кулак, она высвободила из ладони плазму пепельного пламени, концентрированную силу, выжженную из её собственной крови, и метнула её в центр тени, завивающейся у самого края западни. Удар был точным, но не убивающим, скорее, разоблачающим, и то, что показалось из клубов дыма, заставило её замереть.

Существо, возникшее перед ними, было не просто тенью – это было отражение, вывернутое наизнанку, и голос, который вырвался из него, был тем самым голосом, который когда-то шептал ей в ночи, прокладывая путь к трону не любовью, а лестью, – Вергот, но искажённый, будто слепленный заново из обрывков воспоминаний и предательства.

– Ты всё ещё носишь мою печать, Амажуан, – прошипела тень, в её лице не было глаз, но они ощущались, – и всё ещё дрожишь, когда слышишь мой голос.

– Я не дрожу, – медленно произнесла она, сдерживая желание уничтожить это создание на месте. – Я вспоминаю. А воспоминание – это не слабость, это предупреждение.

Дурас, поднявшись на ноги, встал между ней и тенью, и в его движении не было жеста защитника, но был жест равного, того, кто не позволит другим нести боль в одиночку.

– Кто ты? – спросил он, и тень рассмеялась, смехом, который звучал как рассыпающийся лёд под ногами.

– Я – тот, кого она любила. Я – тот, кто отверг её. И я – тень того, кем ты станешь, если поверишь, что можно спасти то, что не хочет быть спасённым.

Амажуан сжала челюсти, кровь демонического гнева загустела в её венах, но она не дала ему вылиться.

– Ты – иллюзия, а он – реальность, – сказала она с тихой яростью. – И, в отличие от тебя, он идёт не за властью. А за правдой.

С этими словами она шагнула вперёд, и её рука, сжатая в перчатке, полыхнула светом её внутреннего пепла, не разрушительного, но очищающего, и тень зашипела, словно испепеляемая самим фактом сопротивления. Она исчезла, растворяясь в том же воздухе, из которого была соткана.

Когда клубы пепла осели, а воздух снова обрёл свою вязкую неподвижность, Амажуан стояла, тяжело дыша, не потому что устала, но потому что в ней, под кожей, в самых глубинах демонического сознания, пробудилось нечто, чего она боялась сильнее любого оружия – сострадание. Дурас, отряхивая руки от налипшей смолы, обернулся к ней, и в его взгляде не было ни страха, ни благодарности, лишь усталость человека, который слишком долго живёт в ожидании боли.

– Это был он? – тихо спросил он, не желая давить, но стремясь понять.

Амажуан, не сразу найдя в себе слова, кивнула, словно даже звук, прикасаясь к имени того, кто стал её изъяном, может снова разрезать старую рану, ещё не зажившую, а только запечатанную тьмой.

– Это был отголосок. Не он сам, но часть… часть моего прошлого, вырванная и спаянная с этим лесом, – ответила она наконец, медленно поднимая взгляд. – Вергот был демоном, но не всегда. Когда-то он был тем, кого я называла своим равным, а может, даже… тем, кого любила. И если в этом мире любовь когда-либо была оружием, то именно он научил меня, как глубоко оно может ранить.

Дурас опустился на корточки у корней одного из деревьев, которые, казалось, пульсировали под его пальцами, будто поддаваясь его присутствию, и провёл рукой по одному из костяных обломков, прежде чем тихо проговорить:

– Ты говоришь, будто то, что было, умерло. Но если оно возвращается в Тени, если лес ещё носит его голос, значит, что-то осталось. Значит, ты не забыла.

Амажуан села напротив, между ними колыхался пепел, оседая, как забытые письма, не доставленные во времени. Она долго смотрела на него, будто вглядываясь не в лицо, а в пламя, которое вот-вот может вспыхнуть внутри неё, но которого она ещё боится.

– Я не забыла, – медленно призналась она. – Но я научилась не слушать. Здесь, в Приаде, чтобы править, нужно быть пустой. Нужно выжечь в себе память, потому что именно память делает демона уязвимым. А я не могла позволить себе слабости, не тогда, когда на мне держался весь круг.

– Но ты всё ещё чувствуешь, – мягко сказал Дурас. – Иначе ты бы не пошла со мной, не вступила бы в этот лес, не остановила бы тень.

Амажуан отвела взгляд, и на мгновение её лицо стало неподвижным, как у статуи, вырезанной из мрамора боли.

– Ты говоришь так, будто сочувствие – это дар, но здесь, в аду, это приговор. Здесь каждый, кто чувствует, обречён либо на предательство, либо на разрушение. Я – остаток той, кто когда-то верила в иное, и я слишком давно не видела света, чтобы различить, где начинается спасение, а где гибель.

Он медленно встал и протянул ей руку, не как демон владычице, не как спасённый – спасительнице, но просто как человек – человеку. Она не взяла её сразу, но потом, с колебанием, словно вспоминая, как это делается, вложила свои пальцы в его ладонь.

И в тот миг, когда их руки соприкоснулись, костяные деревья вокруг замерли, их шёпоты утихли, как хор, осознавший, что наступает момент, когда песня меняет тональность. Из глубин леса пронеслось лёгкое дрожание – не угроза, не предупреждение, а… ожидание.

– Ты сказал, что пришёл за сестрой, – произнесла она, стоя рядом с ним, их руки всё ещё оставались сплетёнными, будто не для защиты, а для опоры. – Расскажи о ней.

Дурас кивнул, его голос стал ровным, почти как у человека, рассказывающего историю, которую повторял про себя тысячи раз, чтобы не сойти с ума.

– Её звали Селия, она была младше меня на семь лет. Тихая, но с глазами, в которых всё время вспыхивал огонь, не ярости, не дерзости, а… нежности. Она пела, иногда даже среди ужаса. Мы жили в месте, которое ты бы назвала забытым богами, и, возможно, так и было. Однажды за ней пришли, не демоны, а люди, но с душами, давно расплавленными страхом. Я отдал свою душу, чтобы они отпустили её.

– Ты знал, что попадёшь сюда?

– Я знал, что не вернусь, и что будет больно. Но я не знал, что в аду можно услышать её голос… здесь.

Он приложил ладонь к одному из стволов, и дерево, будто отозвавшись, дало ему почувствовать дрожь – неровную, едва различимую, но явно живую.

– Селия жива? – спросила Амажуан, и её голос стал ниже, почти шёпотом, как если бы она боялась собственного участия.

– Я не знаю, – признался он. – Но я верю, что если даже её тело исчезло, её голос остался. И лес его слышит.

Тотчас после его слов, словно сама суть леса – этот искривлённый симбиоз костей, праха и остаточной памяти, решила подтвердить или опровергнуть их правоту, от одного из древнейших стволов, стоящего чуть поодаль, словно изолированного от остального леса, раздался низкий, глухой треск, который невозможно было спутать ни с чем иным. Это был не хруст ветра, не ломкость кости, но вздох, долгий, осознанный, будто дерево, в чьих слоях когда-то запечатлелись последние ноты жизни, вдруг напомнило себе, что оно умеет дышать.

Амажуан, затаив дыхание, инстинктивно шагнула вперёд, её пальцы чуть дрожали, не от страха, но от удивления: она знала этот лес, она была его хозяйкой, его законодателем, его жрицей, и за всё своё бесчисленно долгоживущее владычество ещё ни разу не видела, чтобы Костяной лес отвечал. Он наблюдал, он сохранял, он вёл хронику, но никогда не вступал в диалог.

– Ты что-то пробудил, – произнесла она, и её голос, обычно спокойный и тягучий, в этот момент зазвучал живо, почти человечески, – либо воспоминание, либо… остаток души.

Дурас смотрел на дерево, из ствола которого начали прорастать тонкие прожилки зелени, хрупкой, почти прозрачной, цвета изумруда, как если бы сама ткань ада, коснувшись его присутствия, начала распускать нервы, а не листья. Он не говорил ничего. Он смотрел, и в его взгляде было не изумление, не радость и не надежда, а узнавание, как у того, кто, оказавшись в аду, всё ещё способен поверить, что даже среди пепла может звучать голос, способный напомнить о доме.

– Это не просто отклик, – наконец заговорил он, и его голос стал чуть глубже, будто пропитан этим узнанным ритмом. – Это память. Не моя. Её.

Амажуан, стоявшая рядом, чувствовала, как что-то внутри неё снова трещит: не так, как в момент боли, а скорее как вскрытие давней раны, которая зажила неправильно, но всё это время мешала дышать. Её власть, основанная на подавлении, на бесстрастии, на цементации эмоций в форму приговора начала осыпаться, не потому, что кто-то напал, а потому что кто-то начал верить.

– Ты не должен был вызвать это, – сказала она, не как укор, а как признание. – Ты – сбой. Исключение. И я не знаю, к чему это приведёт.

– Я тоже не знаю, – отозвался он, подходя ближе, чтобы положить руку на ствол, словно в попытке услышать ещё раз, – но если я способен напомнить, если эта искра – действительно её остаток… я не остановлюсь. Не потому что я герой, а потому что… я не могу иначе.

Они стояли молча. Между ними – лес, который дышал, под ногами – пепел, который больше не был безжизненным, над головами – пустое небо, в котором, возможно, однажды появится звезда, если в Приаде разрешат себе мечтать.

И тогда, когда тишина снова опустилась, но уже не как гнёт, а как слушание, из глубины леса донёсся шорох, и этот шорох был не призрачным, не угрожающим, но наполненным печалью. Он звучал как песня, спетая губами, которые больше не существуют, но память о них всё ещё вибрирует в ветвях.

– Пойдём дальше, – сказала Амажуан, не поворачиваясь к нему. – Я чувствую, что в этом лесу есть не только ответы. Здесь есть путь, и он не только твой.

– Нет, – мягко согласился Дурас, его голос звучал, как отголосок, а не как утверждение. – Теперь наш.

Они шагнули вглубь.

Позади остался смоляной мрак, обугленные поля Приада, молчащие стражи, треснувший трон. Впереди раскинулся лес, который шепчет. А внутри горел огонь, который снова может любить.

ГЛАВА 3 – ПЕСНЬ ИЗУМРУДНОГО ПЕПЛА

Когда они покинули пределы Костяного леса, в котором каждый шёпот был отпечатком прошлого, каждый ствол – погребённой историей, а каждый шаг – согласием вспомнить то, что проще было бы забыть, пространство Приада встретило их не тишиной, но гулом, исходящим не столько из недр, сколько из самого воздуха, который дрожал, будто струна, натянутая слишком туго, слишком давно. Смоляные реки, некогда текущие размеренно, как застывшие приговоры, начали бурлить, словно в их толще пробудилась древняя ярость, или, напротив, тоска, и не было ясно, что страшнее: гнев ада или его печаль.

Амажуан остановилась на краю утёса, где ветер, насквозь пропитанный запахом смолы и древнего пепла, не жалил кожу, но казался будто обнимающим, знакомым, старым, как прикосновение чьей-то давно ушедшей руки. Ниже, в распахнутой пасти ущелья, лежали развалины старого святилища, чьи колонны когда-то устремлялись к небу, не прося, а утверждая: что-то чистое было даже здесь, в этих глубинах, где сама ткань реальности пропитана болью и голосами забытых.

Это место, как знала она, было вычеркнуто. Не просто забыто, а вытравлено, вырезано, осуждено на стирание. Карты не отмечали его. Тени не шептали о нём. Демоны сторонились этих скал, словно сами камни держали в себе остатки того, чего ад боится больше всего – памяти, не прошедшей фильтр страха. И всё же Амажуан помнила. Не памятью разума, но памятью тела. Плоть её помнила, как воздух здесь звенел иначе, и как раз за тем обломком арки, где теперь торчит череп со сквозным отверстием, она однажды впервые позволила себе петь.

– Здесь, – произнесла она, и голос её был неустойчив, будто каждый звук вызывал дрожь в костях, и от этой дрожи начинала вибрировать сама почва под ногами, – здесь я оставила строки, которых уже не помню… но которые, возможно, помнят меня.

Она не смотрела на Дураса, но знала, что он рядом, и не просто стоит в тишине, но вбирает в себя это место, не как свидетель, но как странник, способный услышать не то, что сказано, а то, что затаилось между строками мёртвого камня. Он подошёл ближе, и его шаги не нарушали тишину, а как будто становились её частью, вписываясь в неё, как новая строфа.

– Ты писала стихи? – спросил он, с той полуулыбкой, в которой не было ни насмешки, ни снисхождения, только щемящее, почти детское трепетное удивление, свойственное тем, кто ещё не разучился восхищаться тем, что уцелело в золе.

Она долго молчала. В этом молчании плыли века.

Затем медленно подошла к плите, выветренной, тронутой мхом, частью уже покрытой окаменевшими следами когтей. Но даже сквозь всё это можно было различить резкие, неровные надрезы, не похожие на резьбу. Это были царапины, будто оставленные в исступлении, когда кровь на пальцах уже не смывалась, и ногти становились пером, а боль чернилами.

– Я не просто писала, – наконец ответила она, не глядя на него. – Я… пела. Это было преступлением. Тогда уже было запрещено чувствовать, только тени имели право произносить имена, и только в форме приговора. Любая эмоция, не оформленная как наказание, считалась ересью. Но я ослушалась. Потому что не могла иначе. Потому что внутри меня оставался голос, не согласный с мраком.

Она провела ладонью по строке, и её пальцы задрожали, когда коснулись определённой выемки, едва заметной, но отозвавшейся в ней вибрацией. Как будто именно из этого надреза прорывалась когда-то мелодия, ставшая трещиной в структуре Приада.

– «Я пела тебе, когда ты ещё не был собой», – произнесла она тихо. – Это была первая строка. Я не знала, кому она адресована. Тогда я думала, что пела в пустоту, но сейчас…

Она медленно обернулась к Дурасу, и в её взгляде, глубоким, как колодец боли, впервые появилась неуверенность, смешанная с надеждой, слишком хрупкой, чтобы назвать её верой.

– Теперь… возможно, я начинаю догадываться.

И тогда за спиной у них что-то дрогнуло. Один из камней сорвался с уступа, упал и, скатившись по обломкам, замер у подножия черепа, который, как казалось, смотрел прямо на них. Ветер усилился, но вместо обычного шёпота ада, в нём возник отголосок, не фраза, не имя, а мотив. Несколько низких, дрожащих нот, рождающихся не извне, а изнутри, как если бы сама земля пыталась вспомнить музыку, которую ей когда-то навязали забыть.

– Ты слышал это? – прошептала Амажуан.

Дурас кивнул, не отводя взгляда от руин. Он не был певцом. Он не был поэтом. Он был душой, которая шла сквозь боль, и значит, мог быть тем, кто поймёт.

– Это твоя песня. Она ещё звучит, – сказал он. – Значит, ты не одна её помнишь.

И тогда, впервые за многие века, Амажуан прикрыла глаза. Не от страха, не от боли, а потому что в груди её, под пепельной плотью, между слоями забвения и власти, что-то откликнулось. И это не было приказом. Это было музыкой.

Дурас стоял в двух шагах от неё, и когда взгляд его упал на обнажённую плиту, покрытую рубцами прошлого, его лицо не изменилось резко, но в глубине зрачков дрогнуло нечто, не поддающееся обычному человеческому определению – не боль, не восторг, не стыд, а нечто иное, более древнее и тихое, как узнавание, присущее тем, кто внезапно встречает нечто, жившее в них всегда, но погребённое под слоями чужой воли, чужой боли, чужой памяти. Это был не жест чувств, но жест откровения, как у того, кто на мгновение перестаёт быть просто свидетелем, чтобы стать частью того, что прежде казалось невозможным, частью самой песни, заключённой в камень.

Он подошёл ближе, не торопливо и не робко, но с тем внутренним трепетом, с каким входят в святилища, даже если в них давно обрушились крыши и нет алтарей. Его пальцы, слегка дрожащие, коснулись плиты рядом с её ладонью, и именно тогда, как будто дыхание времени вдруг стало плотным, в воздухе между ними вспыхнула искра, не пламя, не электричество, а память, облечённая в движение, в вибрацию, будто камень сам вдохнул, словно вспоминая голос, в котором он когда-то родился.

– Я тоже пел, – сказал он почти шёпотом, и голос его в этом месте казался не чужим, а давно забытым эхом. – Когда был ребёнком. Для неё. Для Селии.

Имя прозвучало, как капля света в бездне, и Амажуан едва заметно вздрогнула, не от ревности, не от боли, но потому что имя, произнесённое с такой чистотой, имело силу – силу напоминать, силу возвращать, силу вписываться в ткань Приада как вызов.

– Не словами, – продолжил он, и взгляд его не отрывался от узоров на камне, будто в них мог прочесть то, что не вмещалось в язык, – скорее ритмом. Я не знал мелодий, не знал, что такое гармония или тональность, но я знал, что если сердце стучит правильно, она засыпает. Даже если рядом звучат крики, даже если голод скребётся под дверью, даже если сам ад смотрит в окно. Ритм – вот что спасало нас. И сейчас, здесь, среди этих развалин, я слышу его снова. Как будто это было не в жизни… а до неё.

Амажуан смотрела на него не как стражница, не как демонесса, не как носительница власти и боли. В её глазах была удивлённая тишина, последовавшая за осознанием, что кто-то говорит не в тебя, а из тебя, как будто его слова происходят из той же самой темноты, в которой рождались её песни.

И в этот момент, едва заметно, без величия и пафоса, но с интимной нежностью, делавшей разрушение возможным, между ними возникла близость. Не та, что рвётся телом к телу, но та, что сплетается одиночеством двух существ, слишком долго молчавших в разных концах круга, и вдруг нашедших друг в друге отражение.

– Нам нельзя быть рядом, – прошептала она, и голос её прозвучал не как предостережение, а как исповедь, сделанная не вслух, а на самой границе боли. – Если ты – ключ, а я замок, то наша связь разрушит всё. В этой связи нет будущего. Есть только трещина.

– Или… – он поднял взгляд, и в нём был не вызов, не уверенность, а готовность быть в этой трещине, – или откроет.

И их пальцы соприкоснулись снова, не для удержания, не для желания, но для узнавания. И в этот миг, как если бы сама природа круга осознала, что нечто, хранящее её вечную тьму, начало рассыпаться, Приад вздрогнул.

Из-за горизонта, словно притаившаяся у самого края небытия буря, прорвалась пепельная воронка, ревущая, как гнев тысячи заброшенных голосов. Она обрушилась не стремительно, но с предчувствием, как если бы весь ад содрогался не от разрушения, а от воскрешения чего-то, что не должно было вернуться.

– Пошло трещиной, – выдохнула она.

И в небе, расколотом ревом, открылись швы – не расселины, не молнии, а тканевые разломы, из которых не вытекал свет, но пробивался изумрудный жар, пульсирующий, как дыхание древнего чуда, не божественного и не человеческого, а… возможного.

Они бросились в сторону разрушенной колоннады, – единственного уцелевшего убежища, где тени стен всё ещё могли давать укрытие. И, прижимаясь друг к другу, не из вожделения, но из потребности остаться живыми, они укрылись под каменным сводом, где сквозь трещины просачивалась не тьма, но свет – мягкий, ритмичный, зовущий.

Амажуан дрожала. Не от холода, не от страха, а от осознания, и позволила себе закрыть глаза. А когда темнота накрыла её изнутри, та самая, в которой она жила веками, она вдруг не услышала ни криков, ни проклятий, ни рыданий.

Она услышала песню.

Бессловесную. Простую. Родную. Как ритм сердца, впервые услышанный в том, кто рядом. И в этой тишине она впервые не была одна.

Буря начала стихать, не потому, что ослабел её порыв, не потому, что оглох её ревущий голос, а потому что сама природа этого мрака, древняя, исполненная гнева и инстинкта разрушения, на мгновение уступила тому, что не умела распознать: связи, не подчинённой закону алчности, не скованной проклятиями, не подвластной ни демону, ни человеку. Она стихла, потому что была вытеснена, не уничтожена, нет, Приад не умирает, он ждёт, но теперь он ждал в неуверенности. Эта тишина не была покоем – это была непонимающая пауза, в которой даже круги ада не знали, что делать с искрой, вспыхнувшей там, где должно было быть только пепелище.

Амажуан отстранилась не резко, не в страхе, но как отходит от края пропасти тот, кто увидел внизу не смерть, а отражение собственного желания. Её движения были неторопливыми, осторожными, как шаги между двумя мирами – одним, в котором она веками вершила правосудие, и другим, в который могла попасть, если позволила бы себе чувствовать. В её взгляде не было больше командующего хлада, не было обречённой мудрости хранительницы проклятого порядка, было только безмолвие, полное вопроса, направленного не к Дурасу, не к небу, не к демонам, но внутрь себя: "Могу ли я быть кем-то, кто умеет чувствовать и не разрушится?"

Дурас не отступил ни на шаг. Он не делал этого с самого начала, но теперь это было не вызовом, не упрямством – это было согласием быть рядом, несмотря на то, что рядом с ней ничего не обещало ни покоя, ни спасения. И даже пепел, в который теперь погружались их ноги, казался не грязью, а воспоминанием о тех, кто пытался идти до них, чьи шаги оставили следы в ткани этой земли. Несмотря на тяжёлую сырость, на дым, заполняющий дыхание, на бурю, не ушедшую, а просто затаившуюся в тенях, Дурас смотрел на неё, не как на легенду, не как на угрожающее существо, имя которого когда-то означало только страх, а как на женщину, в глазах которой полыхали не только проклятия, но и обломки надежды, покинутые, но не погасшие.

– Ты говорила, – проговорил он, голосом негромким, но полным того спокойного убеждения, с каким израненный путник зажигает последнюю лампу в уцелевшем храме, – что когда-то спела песню. Ту, что разрушила часть круга. Почему… – он замолчал ненадолго, выбирая не слова, а тон, и нашёл его, – почему ты тогда не позволила ей разрушить всё?

Этот вопрос, несмотря на простоту, разрезал воздух между ними не хуже любого клинка. Амажуан закрыла глаза, и этот жест был скорее внутренним усилием, чем бегством. Она не защищалась, не могла. То, что он спросил, было ядром её молчания, узлом, который она никогда не развязывала даже перед самой собой.

Она вдохнула, как вдыхают те, кто перед тем, как упасть, решает заговорить.

– Потому что тогда… – начала она, и каждое слово было словно шаг по углям, – тогда я ещё надеялась, что смогу сохранить себя. Я пела, потому что не могла больше молчать. Я надеялась, что если позволю себе любить, а потом откажусь – ад простит мне эту слабость. Что если я сделаю шаг, но потом отступлю, мне будет позволено вернуться. Я заблуждалась. В Приаде не прощают. Ни шагов. Ни песен. Ни любви. Ад не знает прощения, он либо поглощает чувства, превращая их в оружие, либо запирает их в глубины, где они становятся ядом, медленно разъедающим того, кто осмелился чувствовать.

Она подняла взгляд, не сразу, как будто боялась, что в его глазах увидит приговор. Но вместо этого там была тишина принятия.

– Я выбрала запереть, – договорила она. – И думала, что выживу с этим. Но, возможно, я ошибалась. Возможно, замок внутри меня стал страшнее, чем круг, которым я правлю.

Дурас молчал. Он не торопился со словами, потому что его присутствие говорило за него. Он стоял, как стоят рядом не рыцари и не спасители, а те, кто не уходит. Но всё же, после долгой паузы, он заговорил, просто и честно:

– А теперь?

Этот вопрос не был упрёком, не был вызовом. Это было приглашение, не к действию, но к правде. Она смотрела на него, и в ней дрожала не слабость, а решимость, ещё не оформленная в поступок. Её губы дрогнули, не потому что ей было холодно, а потому что она стояла перед границей, и то, что находилось за ней, было не ведомо ни ей, ни Приаду, ни самой сути зла, которую она столько веков считала своей сутью.

– Теперь… – произнесла она, и голос её был ровным, но глухим от того, что в нём больше не было маски, – теперь я боюсь, что если не открою запертое – сама стану темницей.

И это была не метафора. Это было пророчество.

Они замолчали, и тишина, разлившаяся между ними, словно не была просто отсутствием звука, она стала существом, живым, плотным, почти материальным, таким густым, что казалось: стоит вдохнуть глубже, и можно подавиться. Эта тишина была древнее слов, древнее вины, древнее даже самой Амажуан, и в ней что-то дышало: не воздух – ожидание. Воздух затаился, как если бы сам мир, разбуженный их словами, теперь выжидал, боясь разрушить нечто священное и ужасающее в их соединении.

И тогда, как будто эта тишина стала чересчур насыщенной, из трещин у подножия разрушенного алтаря, где вековой камень был прорван крошечными ростками изумрудной травы – травы, не растущей в аду, не знавшей серы и крови, не ведавшей проклятий, послышался шелест. Не резкий и не громкий, но живой, как дыхание чего-то, слишком долго спавшего и теперь просыпавшегося не к ярости, а к осознанию.

Шелест превратился в звук, тонкий, колеблющийся, как если бы кто-то задел затерянную струну на огромной, забытой арфе, пылящейся в руинах эпох. Этот звук усиливался, расправлялся, насыщался ритмом, и этот ритм был не боевой, не маршевый, не заклинательный. Он был похож на сердцебиение, слабое, сбивчивое, как у младенца, но с каждым мгновением всё более определённое, всё более настойчивое. Это был голос. Но он не говорил словами. Он не нуждался в них. Он проникал не в уши, а в самое нутро, туда, где даже у демона остаётся то, что когда-то было сердцем.

Это был голос Приада. Но не звучавший в скрежете цепей, не рождавшийся из оков, из пыток, из проклятых контрактов. Это был голос его глубины, его ядра, его памяти. Он не повелевал. Он спрашивал. Он вторгался, но не требовал. Он был как древняя тень, шепчущая с края времени: Вы нарушили закон. Вы пробудили легенду.

Дурас медленно повернул голову, как поворачиваются не просто по зову, а по зову-откровению, и взгляд его остановился на полуразрушенной нише у основания колонн. Там, где прежде он видел только мрак, теперь камень, почерневший от времени и проклятий, отступил, обнажив вырезанную фигуру, почти человеческую. Не лик – архетип. Его тело было изломано, сердце – расколото, и из трещины этого сердца вырывались языки пламени, тонкие и извивающиеся, но вместо того, чтобы пожирать, они расцветали, переходили в цветы, будто сам огонь выбрал не разрушение, а рождение.

В центре этих пылающих венчиков, словно глаз урагана, горела искра. Она не была алой, не была белой. Она светилась изумрудом, цветом, которого не бывает в аду.

– Что это?.. – выдохнул он, и в голосе его не было вопроса. Это был внутренний трепет, почти исповедь. Он говорил не ей, а себе, как будто что-то в нём начало шевелиться, пробуждаться, искать соответствие.

Амажуан подошла ближе, и каждый её шаг был не поступью демоницы, но ритуалом, как если бы она шла по собственному следу, давно стёртому с земли, но всё ещё живому в памяти пространства. Её голос, когда она заговорила, был глухим, тусклым, как у тех, кто читает надгробие, где высечено их собственное имя, имя, которое ещё не звучало, но уже принадлежало им.

– Это… – она сделала паузу, и её взгляд скользнул по расколотому сердцу, – пророчество. Его вырезали те, кто был до нас. Его скрывали, хранили, оттирали с памяти. Но оно осталось. Камень помнит.

Она сделала шаг ближе, и её пальцы коснулись холодной, потрескавшейся поверхности. Тонкие, но крепкие, они дрогнули, когда она произнесла:

– Оно гласит: «Когда демон полюбит смертного, и не отвергнет этого чувства – Приад рассыплется. Но на его пепле прорастёт путь, по которому сможет пройти тот, кто ещё не родился».

Дурас смотрел на фигуру, но в его взгляде не было трепета, не было страха. В нём было узнавание, будто каждый образ на камне – это отголосок того, что уже живёт в нём, просто ещё не проснулось.

– И ты… верила в это? – спросил он, тихо, почти боясь разрушить хрупкое равновесие момента.

Амажуан покачала головой, не как отрицание смысла, но как отказ от веры, рождённой из боли.

– Нет. Я… боялась.

Её признание прозвучало не жалобой, не оправданием, но открытием, и в этом открытии была хрупкая красота, доступная только тем, кто прожил слишком много, чтобы ещё надеяться, и всё же… всё же говорит правду.

– А теперь?

Он произнёс это не торопливо и не напористо, а как вопрос, уже знающий ответ, но всё же требующий, чтобы он был произнесён.

Она посмотрела на него, долго, внимательно, будто снимала с него покровы, не одежду, но слои страха, недоверия, вековой разобщённости. И в этом взгляде не было больше демонессы, была только женщина, в которую вернулась песня.

– А теперь… – прошептала она, – я не знаю, кто я. Демон, которому запретили петь? Или голос, пробуждённый тобой?

И тогда, в этой самой точке, в самом сердце Приада, в месте, где всё должно было угаснуть, из пепла поднялся цветок. Один. Хрупкий. Изумрудный. Он не светился, он дышал. Он не стремился выжить, он был. Дрожащий от неведомого будущего, он стал началом пути, о котором знало пророчество.

Не воскрешением, но возможностью.

Развернувшись над Приадом, вечность словно замерла в миге после дыхания, не смерти, но чего-то гораздо глубже: перемены, не имеющей языка.

Воздух уплотнился, стал тяжёлым, как ткань, натянутая между двумя реальностями, готовая порваться. И в этом сгущённом пространстве не звучало ни стона, ни скрежета, ни зова: только тишина, напряжённая, полная смыслов, которых не могли вынести ни демоны, ни тени. Эта тишина не была тишиной страха, не тишиной покорности, она была тишиной растерянности, впервые переживаемой миром, не созданным для сомнений.

Они сидели у разрушенного святилища, где некогда возносились не проклятия, а молитвы, такие древние, что сами слова были забыты, но структура камня всё ещё хранила их в ритме трещин, как шрамы хранят биографию боли. Каменные плиты, обломки арок, колонны с застывшими в гневе барельефами – всё это теперь не давило, не доминировало. Оно всматривалось. Мир, некогда безучастный, теперь был свидетелем.

Амажуан и Дурас сидели рядом. Их плечи соприкасались, и это прикосновение не имело в себе страсти, не несло обетов. Оно было якорем, напоминанием, что они всё ещё существуют в телах, всё ещё в силах дышать. Между ними лежала тишина, насыщенная, не пустая, а наполненная той формой близости, когда слова теряют нужду, потому что присутствие говорит само.

Амажуан глядела в сторону пепельных дюн, которые, словно очнувшись, вновь начали движение. Но движение это не было бурей, не было карающей волной. Это было внимание, как если бы сами дюны прислушивались, не к словам, а к песне, восстанавливающейся по одному такту, как нить памяти, возвращающаяся в ткань реальности.

– Я не помню, как звучал мой голос, – сказала она, не планируя говорить, не желая, но не в силах больше хранить. Её голос был не властным, не повелительным, но живым, дрожащим от того, что он снова стал честным. – Я не могу воспроизвести его в себе. Не слышу тембр. Не чувствую вибраций. Лишь… ощущение. Как след на воде, исчезнувший ещё до того, как ты понял, что прошёл по ней.

Её слова упали в тишину, как камень в воду, и та не разошлась кругами, она впитала их, унеся внутрь себя, вглубь Приада.

Дурас ответил не сразу. Он смотрел в небо, не чёрное, не звёздное, а глухое, как пепел, натянутый на купол. Но теперь, после всего, в его глубине будто таилось ожидание, намёк на веко, которое может дрогнуть.

– Когда я был ребёнком… – начал он, медленно, с такой осторожностью, как открывают гробницу не для того, чтобы ограбить, а чтобы попросить прощения у древнего духа, – я верил, что если молчать, когда все кричат, боль пройдёт мимо. Что если стать тенью – тебя не найдут. А тени здесь не касаются друг друга.

Он замолчал на миг. В этом молчании не было жалобы, оно было признанием того, во что он когда-то верил с чистотой, страшнее любой лжи.

– Но когда пришли за Селией, – продолжил он, и в его голосе не было надлома, только тихий ужас, пережитый, но не отпущенный, – я понял: боль ищет молчащих, потому что они самые уязвимые. Их легко сломать. Не криком. Тишиной.

Амажуан не перебивала. Её дыхание сбилось, но не от страха, а от узнавания. Она знала эту тишину. Она жила в ней веками.

– Она смотрела на меня, когда её уводили, – проговорил он, и его глаза стали не стеклянными, но стеклянными от осознания, – и не плакала. Только… пела. Это не была песня в привычном смысле, скорее… одна нота. Одна мелодия. Как если бы она звала меня, но не голосом, а сердцем. Я пошёл за ними, не зная, куда, не зная, зачем. Я просто… не мог не идти.

Он повернулся к Амажуан, и в его взгляде было не геройство, не трагедия, а путь, прямой, обугленный, исцарапанный, но всё ещё ведущий.

– Я до сих пор иду.

Амажуан подняла руку и провела по своему запястью, словно ощущая там другой пульс, не свой, не его, но принадлежащий тому, что пробудилось. Она молчала, но в её молчании звучало отражение той самой ноты.

И где-то в корнях пепельной земли дрожал пробившийся сквозь тьму изумрудный цветок. Не от страха. От узнавания.

Амажуан смотрела на него не глазами, но всем тем, что оставалось в ней живого, упрямо дышащего под слоями древнего отчуждения, веков боли и искусно выстроенных механизмов самозащиты. Она смотрела так, как смотрят на отголосок судьбы, ставший плотью, на живую форму того, что должно было остаться миражом. И в этом взгляде не было желания, не было власти, только изломанная тоска, острая, как трещина в стекле: тоска по хрупкому, непостижимому, по возможности чувствовать без опасности быть уничтоженной.

Он сидел напротив, не оборачиваясь, не требуя, и это его молчание было не отказом, а жестом, щедрым, как тень в полуденный зной. Он ничего не ждал от неё, и потому она впервые за века решилась сказать не то, что следует, а то, о чём невозможно больше молчать.

– Ты не похож на тех, кого я судила, – сказала она, и голос её был тихим, почти мёртвым, но в этой тишине звучала тяжесть выбора, сделанного вновь и вновь, как приговор. – Ты не несёшь в себе привычного греха. Не алчности. Не ярости. Не предательства. Ты несёшь… потерю.

И, произнеся это, она впервые осознала, что потеря – это не отсутствие, а вместилище. Что те, кто несут её, не пусты, а полны – полны голосов, лиц, воспоминаний, боли, и именно в этом их бесконечная сила и уязвимость.

– А Приад, – продолжила она, – не умеет наказывать за потерю. Мы знаем, как сжигать. Как превращать в золу. Как ломать тела, волю, память. Но мы не знаем, как скорбеть. Нас этому не учили. Нас учили вырывать, а не хоронить.

Он повернулся к ней, и в его улыбке не было победы, не было даже веры. Но было нечто, страшнее для ада, чем любое восстание. Была надежда.

– Тогда, может быть, именно поэтому я здесь, – произнёс он. – Потому что кто-то должен научить скорбящий ад… жить с утратой, не разрушая всё вокруг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.