# Волчий пастырь

Серёга Снов

Он был молод, а она красива. Он родился в двадцатом веке, а она из одиннадцатого. Как же его занесло на Древнюю Русь, спросите вы? А Бог его знает. Никто не знает, а жить как-то надо, ведь он ещё молод, а она так красива.

## Зачин

Людям, как правило, когда в их жизни ничего не происходит, становится скучно как-то. Хочу, мол, чтоб и у меня как у других: тусовка, движуха там всякая разная, толкотня. Но как только их мечтания, а порой и бредни, сбываются идут реплики, возможно и не сразу конечно, о том, как всё достало, надоело, задрало и тому подобное, в зависимости от эмоционального накала и характера вопиющего. Позвольте! Вы же сами этого хотели? Да! Но ведь подразумевалось что-то хорошее, благостное, счастье вселенское, например, и желательно – вечное, а тут что вы мне подсунули, издеваетесь что ли?! И не всегда это хорошо заканчивается, бывают и пострадавшие, и ладно если это другие, чужие, а если сам или близкие, а если увечьями или смертью; как там говорится – «поломанные жизни, поломанные судьбы». Да! А бывает и не заканчивается или закончится ещё очень нескоро. И что тогда? А жизнь-то проходит и когда-нибудь пройдёт окончательно, хотя в смерти, если вдуматься, есть и свои плюсы: на работу ходить не надо, я надеюсь, или детей забирать из садика, или ездить к тёще на блины, или… или… у каждого «или» свои. Плюсы, которые при жизни кажутся минусами. Странно не правда ли?! Или только кажутся?!

Вот и я думаю, когда хорошо, чего ещё надо? Радуйся себе на здоровье. Но нет! Вот смотрю я на этих двоих: странные они какие-то, то толкаются, то пихаются, за загривки хватаются. То стоят, тяжело дышат, волком смотрят, думают значит: «А что бы ещё такое сотворить, желательно пакостное». Нет чтоб пойти куда-нибудь, посидеть, поговорить по душам, без обиняков, так, мол, и так, чего горячку-то пороть! Да и видок у них чудаковатый: в белых штанишках и курточках с чёрным пояском на босу ногу. Молодые да задорные, эх! Да! Их энергию бы да в нужное русло, как говорится.

А! Во, глянь! Опять схватились! Ой! Да как бойко-то! Во, во, смотри… упали, во дают! И вот терзают друг-дружку. Ишь ты, ноги на него закинул и за руку дергает. Да успокойся уже ты, малахольный! Чего пристал-то к нему, видишь, человек лежит себе спокойно, никого не трогает, чего прицепился. Да ты руку сейчас оторвёшь ему, чего ты её всё дёргаешь-то, смотреть на это уже больно, а ему-то каково! Блин, больно же! Отпусти! А!? Как больно…

## Глава 1

«Блиииин! Как больно-то!». Боль застряла где-то в голове и с частотой пульса била по мозгам. «Чего башка-то так болит?! Где я? Кажется, меня куда-то тащат». Держа за правую руку, кто-то волочил меня по земле. Остановились.

Было холодно и сыро, воздух пропитался влагой, как мокрая тряпка, обволакивая вместе с каким-то шумом. «Что происходит-то?». Руку отпустили – она смачно шлёпнулась в лужу. Я попытался открыть глаза. Сквозь резь и слёзы виднелись лишь тучи, капал дождик. Небо заслонила чья-то физиономия: лохматое, бородатое с тёмными провалами вместо глаз. Рожа открыла рот, пытаясь что-то сказать. В глазах все закачалось из стороны в стороны. Изображение остановилось, снова эта морда, рот открывается, закрывается, но звук пробивается с трудом, словно сквозь кисель в ушах. Пытаюсь разобрать слова. Гул в ушах, поначалу слабый, постепенно стал нарастать. Опять мир закачался, превратился в смазанную картинку.

– Эй, нехристь! –наконец-то услышал я. –Пёсий сын. Очухался что ли? А ну, вставай, давай.

– Где я? – во рту пересохло, язык был как чужой, тяжёлый, в итоге получилось: -Дзы а?

– А! Замычала. Пагниль! Зенки протирай, приехали.

– Баламут! Оставь его, видишь, ещё лапти без лыка плетёт, давай, собирай поимников всех скопом, батя сейчас подойдёт, – расслышал я ещё чей-то голос.

Лохматый ушёл. Тучи стали чёрные, растекаясь кляксой по небу. И тут до меня дошло, что я на улице. Осознание этого факта пришло хоть и запоздало, а вот глаза раскрылись моментально. Звуки всё настойчивее просачивались в мою голову: людская речь, лай собак, чей-то плачь, фырканье лошади. Лошади?! «Где я? И кто эти люди? А по какому поводу они тут собрались? Чем я вчера занимался? Не помню. Напился что ли? Так ж не пью… я… вроде… а кто я?!» Бросило в жар, я порывисто сел, голова закружилась. «Кто я? Кто я? Где я? Что вообще происходит? Блин! Я не помню.» Ударил гром, который тут же забарабанил в моей голове – мне стало муторно, боязно и зябко. Дождь усилился, превращая неясный мир вокруг в смазанную чёрточками картину. Сюрреализм какой-то!

Пощупал левый локоть, голый локоть. «Ой! А где одежда-то? Блииин! Я чего – голый?! Да чего происходит-то? Так, стопэ! Стопэ! Надо все-таки взять себя в руки, успокоиться, выдохнуть, омммм там всякое. Это что еще за «ом» такое? Блииин! Обсерил Тузик грелку. Ладно, так, если я вчера бухал, то, скорее всего, где-то здесь, значит, и одежда должна быть тоже где-то здесь. Но голый-то почему? Так, ладно, без паники, надо осмотреться и хоть что-нибудь вспомнить».

Зрение то расплывалось, и тогда всё становилось размытым цветастым пятном, то резко собиралось на каком-нибудь предмете, чётко выделяя контуры и детали, полностью вытесняя всё остальное.

Сидел я на земле, а точнее, в грязи. Осмотрел свои руки-ноги: тело молодое, жилистое, на вид лет двадцать-двадцать пять, чумазое и в мурашках.

Обхватил себя руками. «Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать… нее… хватит, на поддавался уже. Блииин, где яааа, а?». Поднял голову. Чуть в сторонке расположились люди: разного рода, возраста, захудалой наружности, сбитые в кучку. Одёжка на них простая, на тряпьё похожая, кто-то босой, кто-то в странной обуви. Я поморгал глазами, пытаясь получше рассмотреть их, прищурился. Некоторые мужчины были бородаты, а кто-то без бороды, но с большими длинными усами. Пощупал свой подбородок – ни бороды, ни усов, лишь недельная щетина, может дней десять. Были среди них и женщины. В этой толпе ярко выделялся седовласый старик с длинной седой бородой и в белом балахоне. Стоял спокойно, с достоинством. К нему подошли несколько человек, воинственно и по-хозяйски стали что-то расспрашивать. Он им тут же отвечал, порой с вызовом. Слов было не разобрать. Одеты подошедшие были уже по-другому: в разноцветных длинных, почти до колен, рубахах, штаны, да что-то, типа кожаных сапог, а главное – все при оружии, правда кто-то в кольчуге, кто-то без. «Блииин! Так это вои русские, богатыри былинные. Ну точно! Кино что ли снимают? Вот, блин, психанул-то! А! Фу ты! Да это ж кино снимают! Вот псих-то!». На душе сразу полегчало, стало как-то спокойнее. И в голове прояснение наметилось и дождик не так донимал. Правда, вот, что за кино вспомнить никак не получалось. «Вообще, что я здесь делаю, консультирую что ли? Блин, зачем я так напился? Да и с кем? Знакомых актеров у меня вроде бы нет. Может быть я в массовке участвую? Надо у кого-нибудь разузнать, как я сюда попал и чего было-то. Хотя, блин, может лучше и не надо, а то сейчас узнаешь на свою голову, потом сраму не оберёшься, и обрисуют по полной программе почему я здесь, да ещё с голой задницей».

– Эй! Уважаемый! – я попытался подняться, но не удержался, плюхнулся в грязь. В голове закружилось, живот свело судорогой. Посидел, подышал, немного полегчало.

– Эй! Уважаемый! Позвольте узнать, – помахав рукой, сказал я какому-то бородачу, стоящему ближе всех. Язык ещё заплетается, но слова уже можно различить. Но люди меня не слышат – все заняты своими делами.

Складывалось такое впечатление, что я был вне этого мира: кто-то уходит, кто-то приходит, про меня напрочь забыли. «Ну и ладно, ну и фиг с вами… Нет, ну кто-то же приволок меня сюда… Значит про меня не забыли. Где у них тут режиссёр там, оператор?». Огляделся, покрутился, типичная картина русского деревянного зодчества среднего века: люди, лошади, телеги. По краям, на сколько мог окинуть взором, стояли бревенчатые одноэтажные постройки. От всего этого веяло стариной, Русью. «Блин! Как натурально-то!». За спиной угадывалось здание повыше, а в самом дальнем конце, почти напротив меня, немного левее, находились вышка и раскрытые ворота.

И вот в эти самые ворота влетали на конях какие-то люди с круглыми щитами в одной руке и с сабельками в другой, размахивая ими в разные стороны, с остроконечными шлемами, разномастные, разноцветные со свистом и улюлюканьем.

– О, о, о, кино начинается, – сначала обрадовался я, но когда всё стремительно пришло в движение: одни побежали в одну сторону, другие в другую, звон, крики, стоны, то картинка перед глазами стала расплываться, от шума голова ещё пуще разболелась, хоть ложись да помирай, но, когда рванул заряд грома, тут я не удержался – закрыл уши руками и зажмурился. – Блиииин! – завопил я. – Когда же всё это кончится-то, а?

Земля задрожала, загудела, дождь ускорился. Что-то ударило в ногу. Открыл глаза. Рядом со мной лежала собака. Она посмотрела на меня и жалобно заскулила.


– О! Собачка, не плачь, – сказал я, протягивая к ней руку. -


Не плачь, сейчас всё пройдёт, кино снимут, и мы пойдём. Скоро всё закончится, вот увидишь, не плачь.


Я гладил собачку, шерсть намокла. Серая масть пса стала темнеть, наливаясь бурым цветом. Я поднес руку к лицу – ладонь была вся красная. Кобель затих. Стало жалко себя, собачку, губы затряслись, хотелось плакать.

– Блииин! Кровь что ли? Собачка не умирай…

Тут я вздрогнул от резкого гвалта, хлынувшего на меня со всех сторон. Крики, стоны, истошные вопли раненных и умиравших перемешались со свистом, гиканьем, лязгом, звоном и рычанием здоровых и живых. Неразбериха стояла такая, что понять, кто с кем куда и как, не было ни малейшей возможности.

Страшный рык сотряс воздух. Словно огромный медведь в толпу дерущихся, врезался какой-то воин. Размахивая здоровенной дубиной, он сносил головы, ломал щиты, крутясь как юла. Дубина была шипастая, жутких размеров, шансов на то, чтобы уцелеть не было никаких. Иногда он резко припадал на одно колено, бил по ногам, а потом упавшего добивал ударом сверху. В другой руке был круглый щит, под стать хозяину. Он им то принимал удары на себя, то пускал в ход подобно тарану, а то и просто дубасил им, причём неважно было куда прилитит – человечки отлетали как тряпичные куклы. А когда эта детина била своей кувалдой снизу-вверх по челюсти, то шлем отлетал, казалось, вместе с головой.

На мгновение, пробегавшая мимо вопящая тётка заслонила мне обзор. Она на секунду запнулась, упала, распластавшись по земле, и больше не двигалась – в спине торчала стрела. Миг и уже какой-то тип несётся ко мне замахиваясь мечом, но споткнулся о мертвую тётку и рухнул прямо на меня. Завалившись на спину, я судорожно закинул ноги мужику на шею и потянув за руку, в которой был меч, сильно сжал их в «треугольник». Я смотрел на дядьку, чья голова оказалась между моих ног. Он выпучился как жаба, его зловонное дыхание было сродни газовой атаки.

– Ааа,– не выдержал я, выгнулся дугой, ещё сильнее сжал руки и ноги.

Вскоре он перестал дёргаться и затих. Я вылез из-под него, кое-как поднялся, ноги, руки дрожали. Хотелось убраться отсюда подальше, хоть куда-нибудь, шатало словно во сне, да и всё происходящее напоминало сон – страшный сон.

Сзади послышались лязг, хлюпанье и стоны. Повернулся – черноволосый, небольшого роста, дядька в чёрной броне, с мечом в одной руке и топориком в другой. Находясь в самой гуще противников, казалось, его вот-вот сейчас прихлопнут как муху, но мечи, топоры лишь со свистом рассекали воздух. Я замер с открытым ртом, происходящее потрясало воображение как в крутом боевике. Он двигался с такой скоростью, меняя направление атаки, что противники попросту не поспевали за ним, но сам он безостановочно наносил удары в шею, пах, глаза, руки, ноги – да во что попадёт. Движения были сильными, четкими, в лад – загляденье. Я на миг усомнился в действительности происходящего. «Может… и впрямь кино снимают… а!?».

Боль пронзила лодыжку. Я глянул вниз – тот самый седовласый дед в некогда белом, а теперь грязно-сером балахоне, лежа на боку, одной рукой держал меня за ногу, а другой тянулся ко мне. В руке что-то сверкнуло.

– Тия пеуа,– прохрипел дед,– тиа пее…

– Отстань дед, чего тебе?

Вокруг продолжалась рубка, и самое хорошее для меня было бы скрыться куда-нибудь с глаз долой, а лучше бы вообще исчезнуть, но тут какой-то «леший» узрел меня и пошёл в мою сторону.

Дед продолжал тянуться, настойчиво тряся рукой.

– Да чё тебе? А?

Я бросил взгляд на «лешего» – тот ускорил шаг.

– Тиа пеуа, – мычал дед.

Он, всё так же хватко держась за мою ногу, тянулся ко мне, сжимая в руке диск жёлтого цвета. Я потянулся к нему, указательный и безымянный пальцы попали в два отверстия посередине. Сжал руку, стал тащить, но дед не отпускал.

– Давай сюда, – я начинал паниковать, поглядывая то на деда, то на «лешего», а «леший», тем временем, перешёл на бег, замахиваясь топором и ощерясь в ухмылке – я для него уже был трупом.

– Тиа пеуа, – завыл дед.

– Ну так отпускай уже, – дёргал я руку, пытаясь вырвать медальон.

– Аааа… – заорал бегущий на меня «дровосек».

– Тиая пеху… аааа – выл дед.

– Да отдай же, уже… аааа! – кричал я.

Но дед вцепился мёртвой хваткой, я стал тянуть ещё сильнее.

– Тиа пеуа… – продолжал верещать дед.

«Бегун» был уже в паре метров.

– Отдай, гад,– я рванул, что есть мочи.

– Ааа…– завизжал он.

– Ааа…– взвыл я.

Его пальцы разжались, рука резко взметнулась вверх, и я застыл в позе – «Родина – мать зовет». И тут–то бегущий «дровосек» должен был бы меня зарубить, но что-то громыхнуло, полыхнуло, руку и нутро неприятно обожгло, закололо, а потом в глазах потемнело, и я упал, но этого уже не почувствовал.

## Глава2

– Дитя Перуна.

– А! Кто здесь? – я еле расслышал свой голос.

Темно и, на диво, тихо. Время словно застыло, но тишина была странная, осязаемая, казалось, что можно потрогать, пощупать. Она поначалу окутывала меня, затем затягивала, впитывала словно губка, будто бы требуя: «Ещё, ещё…».

– Тьфу ты, что за…– я потряс головой.

– Дитя Перуна.

Я посмотрел себе под ноги, тьма послушна расступилась. О как! Появился человек. «Опять ты?» Но в этот раз волхв лежал аккуратный, чистенький в светлой просторной одежде. Седовласый с окладистой бородой, на голове серебристый шлем с крылышками по бокам. Лицо тёмное, морщинистое, словно дубовое.

– Судьба под ногами, судья над нами, дар в рукаве, теперь сила в тебе,– торжественно заявил волхв.

– Чего? – спросил я, нахмурив брови.

– Мааакс.

Я поднял голову: дед исчез, из темноты возник женский силуэт.

– А, – выдохнул я.

– Мааакс.

– Что…

– Макс, ну вставай, соня.

Милая девушка. Длинные светлые локоны окаймляли её лицо. Она тянет меня за руку. Как хорошо! А то приснится чёрт знает что.

– Ну дай ещё полежать, – прошу я. – Немножечко.

– Макс, вставай, – настаивает она, – а то опоздаем.

– Блин! Мне такое приснилось! – сказал я, зевая.

– Вставай, вставай,– начала дёргать меня девушка.

– Да подожди…

– Вставай, Макс, – упёрлась блондинка, ещё крепче вцепившись мне в руку.

– Отпусти.

– Отпущу, когда встанешь, – дёргая все сильнее ответила она.

– Отпусти, больно!

– Жив… учий, падлюка! – Она одной ногой упёрлась мне в грудь, взявшись двумя руками за мою кисть, с силой потянула на себя.

– Ты чё, дура! Больно! – возмутился я.

– Закрой пасть, пагниль, – вместо прекрасной девушки нарисовался страшный мужик. Он ещё сильнее, наступая ногой мне на грудь, тянул мою руку, норовя её оторвать. Хрустнуло, пальцы резанула боль, отдалось по руке в плечо, подскочило к голове и взорвалось фугасом.

***

Очнулся стоя на коленях на дощатом полу в каком-то помещении, рядом кто-то ещё. Впереди стол, по бокам разномастные ноги сидящих. Перед глазами всё плыло, во рту пересохло, в правой руке дёрганая, пульсирующая боль. Тут я вспомнил про мужика и во мне тотчас все похолодело. Поднес руку к лицу: вся в красной паутине лопнувших сосудов, пальцы были на месте, но распухли и болели зверски. Указательный палец охватывала какая-то штука.

– Шестерёнка, – сказал я, удивленно глядя на свой палец.

Удар по затылку и пол больно врезался мне в лицо.

– Ай! Блин!

Больно-то как, но я тут же поднялся на четвереньки. Передо мной появились две ноги, которые схватили меня за волосы и потянули вверх. Удар по лицу – в голове и глазах все завертелось, заискрилось. Опомнился я, лёжа на боку. Мотнул головой, подвигал челюстью, вроде всё на месте, ничего не сломано.

– Баламут! Угомонись! Чего добре зашибёшь раньше времени, а нам ещё допрос учинить надобно.

Голос говорившего был тяжёлый, словно гири: каждое слово вдавливало в пол чуть ли не физически.

– Кто таков?

Услыхал я уже женский голос. Кряхтя, как старый дед, я сперва поднялся на четвереньки, подождал не станут ли меня ещё бить, а затем и на колени. Передо мной за столом восседала группа человек, а по середине сидела женщина. Единственная женщина в компании суровых мужиков выглядела странно. Чистое спокойное личико правильной овальной формы, губки бантиком, бровки домиком, как говориться. Голову покрывала тёмная шаль, которая полностью скрывала волосы, но лоб оставался открытым. Слева от нее сидел тот чернявый, который так лихо расправлялся с врагами – чёрные волосы, чёрная одежда, даже колечко на пальце и то было чёрным. Справа – детина-медведь: светлые длинные волосы, светлая же одежда, борода. На его месте свободно могли бы уместиться запросто двое.

– Кто таков, откуда? – спросила она, уставившись на меня не мигающим взглядом.

– Эээ… а…– я замялся, пощупал левый локоть. Властный голос совсем не вязался с её обликом, но, судя по всему, именно она здесь и была за главного.

Тут же прилетел подзатыльник, но я всё же удержался, чтобы не растянуться на полу, видимо подзатыльник был чисто для острастки.

– Да, что вы себе позволяете?! – возмутился я и повернулся к дядьке меня дубасившему. – Да, перестаньте уже! Мне же больно! Граждане-товарищи! – Повернулся я уже к сидящим за столом. – Да, что здесь происходит-то?! Что он меня всё время бьёт? – Вытянул я руку в сторону моего мучителя. – Прекратите немедленно.

Тот опять меня шлепнул по руке и по голове:

– Да я табе зараз всё по отрываю и кажут, шо так и было, курва языческая.

– Блин, что вы такое несёте? – присутствующие удивленно посмотрели на свои руки, переглянулись, пожали плечами. – Мне в больницу надо… я прошу вас… отпустите меня,– чуть ли не плача взмолился я.– Только очень прошу, пожалуйста, вызовите мне такси, а то я до…

Страшный удар сотряс стол: всё, что на нём было, подпрыгнуло, да и все, кто сидел за ним – то же. Что-то хрустнуло.

– Вот ты щас чё сказать?!– проревел белобрысый «медведь», который сидел по правую руку от главной.

Медленно поднимаясь из-за стола, он вытаращил на меня глазищи, ноздри раздулись, задышал, как бык перед разбегом, сейчас того и гляди копытом бить начнёт.

– Шатун! Сядь,– тихо сказал чернявый,– это тебя не касаемо.

Медведюга замер, поджав губы. «Мама дорогая, до чего же он здоровый!». Все оцепенели в испуге, боясь пошевелиться. Наступила звенящая тишина. Не страшен он был, по ходу, только двоим: главной барышне и чернявому. Гигант нахмурился, насупился и сел обратно: сидевшие на лавочке подпрыгнули, все разом выдохнули.

– Имя… как? – сглотнув, спросил дядька, сидевший вдоль стеночки ближе всех к столу. Если его слова были как гири, то глаза словно клещи – вцепились так, что отодрать только с мясом можно. Грузный, грозный – монолит дядька. Чуть сутулый с посохом лет шестидесяти, длинные седеющие волосы и такая же борода.

– М…Макс, – выпалил я и покосился влево на стоящего немного сзади мужика, раздающего мне подзатыльники. – Кажется.

– Кажись?! Что значить – кажись? – вопрошал грозный дядька, обведя взглядом присутствующих. – Да ты вообще откуда взялся, говоришь как-то странно? Вроде по-нашенски, – посмотрел на женщину, потом опять на меня, – да только и не понять тебя.

– Да лях это! Я их за версту чую, – сказал тот, кого называли Баламутом, продолжавший стоять у меня за спиной. Затем схватил меня за шею и вытащил нож,– ляху кровушку пустить, вобче, дело святое.

– Чурила! – обратилась женщина к дядьке-монолиту. – Утишь своего пса, разбрехался.

– Да, Матушка,– подобострастно закивал дядька с посохом.

– Сгинь,– цыкнул он на Баламута.

Тот пожал плечами, мол, мне то что, и вышел за дверь.

И только тут я заметил, что справа от меня, то же на коленях, стоит какой-то тщедушный старичок. Взъерошенный, всклокоченный, в рванине, искоса поглядывающий на меня.

– Я очень извиняюсь, – опять я обратился к женщине, как к самой старшей, – пожалуйста, верните мне мою одежду… и попить бы чего-нибудь… и есть очень хочется и в больничку мне надо – у меня ожог, наверное, третьей степе…

– Это твоё? – Проигнорировав мою просьбу спросила она, кивнув на стол.

Я вытянул шею и увидел круглый, блестящий медальон, похожий на тот, который хотел отдать мне тот странный дед в балахоне.

– Да, – закивал я головой. – Вообще-то – нет, – спохватившись ответил я. – Видите ли, вообще-то это не моё… мне это дал один дед… ну он… знаете, когда всё началось… тут, когда начали, прям, все… – затараторил я, попутно жестикулируя, – а я смотрю… этот дед мне его и суёт: «на» – говорит… что-то там ещё про руки, ноги, я уже и не по…

– Умолкни, – сказала женщина.

– Аа… – запнулся я. – Что?

– Заткнись, вша! – рявкнул на меня дядька Чурила.

– Чурила! Узнаёшь? – спросила она, кивнув на медальон.

– Да, Матушка! Эта вещичка из сокровищницы Володимеровой, что сгинула при польском набеге.

– А нынче всплыло, – сказала она, глянув на меня. – И где, а главное – у кого?! Кто бы мог подумать, а?!

Женщина закрыла глаза, немного помолчала, снова посмотрела на меня с прищуром:

– И где же ты его взял?

«Блииин! Они что, издеваются?!» Я потрогал свой левый локоть.

– Сиречь на пальце кольцо, а ты ведать не ведаешь откуда оно у тебя?

Я глянул на свой палец, на Чурилу, затем на женщину:

– Да что вы, блин, несёте? – все опять посмотрели на свои руки. – Я же вам битый час толкую, что не помню… вообще ничегошеньки, – я стал себя бить ладонью по лбу, начиная стервенеть. – Пусто всё… может черепно-мозговая травма у меня, может амнезия…

– Вот ты щас чё сказать?! – опять взревел верзила, начиная багроветь, и медленно встал.

Все отпрянули в едином порыве, стараясь как можно дальше оказаться отсюда если не физически, то хотя бы мысленно. И опять только двое сидели как ни в чем не бывало: женщина и чернявый.

– Шатя! Сядь, – мягко произнесла она, слегка касаясь его руки. – Этот человечек и не думал тебя обидеть. Так ведь? – спросила она уже глядя на меня, нахмурив брови.

– Да, да, да… – затряс я головой. – В смысле – нет, нет, нет… замотав головой из стороны в сторону.

«Медведь» шумно выдохнул и плюхнулся на лавку, позвякивая, постукивая дружно подпрыгнули сидевшие за столом.

– Как вы могли такое подумать? – продолжил я, вытягивая руку в сторону Шатуна. – Уважаемый, что вы! Просто у меня стре…эээ… – замер я, чуть втянув голову в плечи. – Эта… страшно мне стало, да… меня хотели убить, а я кто и не помню. Ну кто я? – вопрошал я, тыкая пальцами себя в грудь.

– Хыть, я ведаю!

Кто-то пискнул справа от меня. Я повернул в недоумении голову и воззрился на дедка.

– Дозволь молвить, кормилица? – брякнулся тот оземь.

– Говори, – разрешила женщина.

Дед поднялся, выпрямился, грудь колесом. У присутствующих появились ухмылки – дед и впрямь был смешной.

– Ну и кто же он, – пробасил Чурила.

– Хыть, ясень пень! Это дитя Перуна, – ляпнул дед. – Сын евойный – Дажьбог.

Секундная тишина, затем хохот, резко стартовав, лавиной поскакал от гогочущих глоток до стен, потолка и пола, рикошетил, летел дальше, перемешиваясь со встречной волной, превращался в какофонию звуков. Смеялись, пожалуй, все, кроме женщины и нас с дедом. Кто-то хлопал себя по ногам, кто-то по столу, кто-то просто трясся от безудержного смеха, я же в недоумении уставился на деда – при других обстоятельствах я бы тоже посмеялся… наверное.

– Хватит ржать!!! – заорала женщина, стукнув ладонью по столу. Нахмурив брови и сжав губы обвела злым взглядом всю компанию. – Смешно вам?! Смешно?! Бунт языческий только-только угомонили, а жрать людишкам также неча. А когда чернь на вилы вас подымать станет, вы также ржать будите?! Половцы кругом шастают… вот ты, Чурила, какого лешего сюда припёрся? А!!! – грозно рыкнула она на дядьку. Под её взглядом вся его твёрдость стала осыпаться трухой. – Что тиун киевский… здесь забыл… в захудалом городишке? А!!! Что в Киеве всё хорошо и догляд твой уже не нужен? Ну, конечно, – округлив глаза и вертя выставленными ладонями вперёд, сказала она, – здесь, на Смоленщине, дела куда как поважнее будут…

– Так, Матушка… я ж язычников поганых словить хоте…

– Плевать!!! – продолжила она на той же высокой ноте, прихлопнув опять ладонью по столу, – плевать, что ты хотел! Мне порядок нужен! По-ря-док! – отчеканила она. – Ты хочешь, чтоб всё прахом пошло из-за твоего безумства? Только-только мир с Мстиславом сговорили, а у них тут хрен по грядке скачет. А если б мы не успели? А!!! – Чурила совсем понуро свесил голову. – Да вас тут бы… как котят раскатали и хрюкнуть бы не успели.

Женщина замолчала, наступила гробовая тишина. Она шумно вздохнула, затем выдохнула, потёрла устало лицо, положив руки на стол обвела взглядом всех присутствующих. Чернявый ухмылялся, Шатун корчил рожу, словно пытался поймать бегающую в голове какую-то мысль. Остальные смотрели кто в пол, кто в стол, попутно теребя что-нибудь в руках. Тихо, слышно только потрескивание пламени свечей.

– Мог бы и Мороза послать, – продолжив, кивнула она на сидящего рядом с Чурилой статного воина с длинными волосами цвета соломы, который, по-моему, за всё время нашего здесь пребывания так ни разу и не пошевелился. – Да хоть бы и… вашего… этого… Болтуна…

– Баламута, – быстро поправил Чурила.

Она снова хлопнула ладонью по столу:

– Да хоть Балагура… – крикнула она.

Взяла со стола кружку, отхлебнула, поставила на стол. Сжала ладошки в кулаки, чуть наклонившись вперед:

– Нельзя нам ошибиться, други мои, – сказала она, почти успокоившись, – никто нам второго шанса не даст, съедят с потрохами и не подавятся. Слишком много ворогов у нас… слишком.

В комнате опять повисла тишина, каждый переваривал услышанное, даже и не думая что-то возразить. Чурила весь вспрел, ну ещё бы: в таком-то пальто с меховой подбивкой, в такой же шапке, но, правда, приятного шоколадного цвета с узорами. Жарко бедолаге, а вот мне бы его шубейка сейчас не помешала бы. Я потрогал свой левый локоть и засунул ладони подмышки. Колени от жестких досок болели нестерпимо.

– Я… это… искренне извиняюсь, – нарушил я молчание, – но нельзя ли уже закончить весь этот спектакль. Ну правда, ну мочи уже нету.

– Заткнись, или я Балабола назад позову.

– Баламута, – опять поправил Чурила.

– Так, теперь ты, – сказала женщина взглянув на дедка.

– Ась? – встрепенулся дед, выходя из задумчивого оцепенения.

– Хрясь, и без башки, сказывай, пока я тебе её не оторвала. Кто таков?

– А… так это ж… Лука я. Лука… Лука Дундарёнок,

– Откель ты? – пробасил Чурила, глянув на главную, получил разрешения продолжить грозно взглянул на Луку, – как к нам попал, сказывай всё.

– Я, стало быть, – продолжил Лука, – родом из Берестья, шо на Волынщине. Пришли как-то раз мужи крепкие и ай да нас всех гнать, а куды не сказывали. Долго ли, коротко, за горами, за долами углядели мы скудели, а туды пришедши там-то и сидели, и сидели, и сиде…

– Дед! – стукнул посохом Чурила, – ты тут свои побасенки баять кончай, давай по делу: куда явились, сколь долго сидели, сколько вас было?

– Пришли-то мы в город большой, поболе энтого-то… так эта…– встрепенулся дед, – мы ж в подполе сидели, а сколько дён не ведаю, а было нас много-много…

– Так, ладно, – перебила женщина. – Где ляха встретили? – кивок в мою сторону.

– Так эта… значить, тикали кады, лило ж всё время, волхв наш… ихний в смысле, говорит: «Шо времячко Перуново настало, значить, он нам подсобит», а тут молния, значить, лупит и лупит за лесочком-то, а мы в лес через лесок, да по травке прыг да скок, да до дуба лишь вершок, а под дубом вот он лежить, нагий весь. Волхв, значить, сказывает: «Перун, заступа наш, являет свою заботу, агнца жертвенного аж дал». Но волхв ентот, видимо, чой-то напутал, в знамениях чтец неважнецкий из него, видать, получился, и умертвив его явил нам нового кудесника, отметив его своим знаком, – старик поднял мою правую руку, где лопнувшие сосудики сплетались в замысловатый зловеще-красный узор. – А что бы мы не сумлевались из–за нашей дремучести, стало быть оставил свой знак – кольцо, говоря нам тем самым, что он непросто избран, а сын его единокровный – Тарх Перуныч по-вашему, Дажьбог – по-нашему… в смысле – по-ихнему, по-язычески, – закончил дед.

– Дед, кончай заливать, – я выдернул руку, недоуменно разглядывая его, пытаясь понять – он прикалывается или не в себе.

– Так, ладно, – сказала женщина, поглаживая стол, посмотрела на черноволосого. – Что с нападавшими?

– Полоцы, хорошо вооружены, ушли быстро, – вяло ответил тот.

– Этим-то чего здесь надобно? – пробасил Чурила.

– Значит, так! – сказала главная. – Времени у нас мало, а дела наши скорбные… хлеба у нас нет и купить не на что… если народ в ближайшее время не накормим, голодные бунты пойдут уже по всей земле. Ты, Чурила, коль уж ты здесь, – направила пальчик в сторону боярина, – собираешь поводья, сколько сможешь, и отсылаешь их в Смоленск – они пойдут за хлебом к булгарам…

– А кони ж, Матушка? – недоуменно уставился дядька, – где ж взять-то столько?

– Значит, впряж боевые…

– Да, помилуй, Матушка…

– И не помилую, – рявкнула она, – нету ладей… пора горячая, сам же знаешь, торговля в самом разгаре, купцы кто где, а ловить их некогда… да войско в Чернигове ещё застряло… я быстрей ушла, чтоб весть о перемирии до Ярослава донесть. Ливни токмо нас остановили… да припасов набраться. Выстоять нам надобно сейчас… нельзя дрогнуть… надо продержаться… надо. Ворон! – обратилась она к чернявому. – Возьмёшь людей сколько надо, две ладьи, этих… – кивнула на меня с дедом, – Перуничей, да ищите золото Владимирово. Срок вам месяц. Шатуна возьми…

Тот на радостях энергично закивал головой.

– Княгиня! Совсем беззащитна останешься! – возразил Ворон.

– Ничего, тут уже близко, может Великого князя еще в Суздале застану.

– Княгиня! Дозволь сына с тобой отправить? – спросил Чурила. – Мороз лучший на Киеве, – Шатун хмыкнул, он бы поспорил, а воин, сидящий рядом с Чурилой, даже, не шелохнулся, – и вои его справные.

– Лучший, говоришь? – спросила княгиня, – Значит на поиск золота пойдёт. На сегодня – это наиглавнейшая задача: нету золота – нету хлеба, нету хлеба – нам хана. Все ясно? Ворон старший, только на тебя вся надежа.

– Не волнуйся, Матушка, сыщем, – ответил Ворон.

– Ах, да! Вы… двое, – она обратилась к нам, – если вы, Перуновы засранцы, мне золото не найдёте… отдам вас Шатуну, а то давно жалуется, что упражняться ему не с кем – мрут быстро. А если не подведёте, то награжу безмерно. Вам понятно?

Мы с дедком дружно сглотнули, закивали головами.

– Хыть, ясень пень, – ответил Лука.

– Так, Чурила, – сказала княгиня, – этих, – теперь пальчиком в нашу сторону, – помыть, одеть, накормить, напоить, чтоб завтра были как огурчики малосольные.

– Как это! – удивился боярин.

– Чтоб хрустели и были упругие! – ответила она, чуть повысив голос.

Все слегка оживились, зашушукались, ликом прояснились. Одно дело, когда ничего не ясно, и всё хмурым кажется, иное когда команды розданы, задачи поставлены, сроки обозначены. Совсем другой коленкор.

– Так, всё, – скомандовала княгиня, – всем отдыхать. Ворон! Выходите по утру.

Чернявый согласно кивнул, народ зашумел, что-то обсуждая. Чурила кому-то махнул, нас с дедком тут же подхватили под руки и куда-то понесли. Колени, оторвавшись от жестких досок пола, ощутили такое блаженство, что даже постукивание о пороги и ступеньки, волочащихся затекших ступней, уже не смогло расстроить меня. Протащив по улице, где уже было темно и не было дождя, провожатые затащили нас в другое помещение, усадили на лавку и ушли.

Странный, но такой знакомый запах – сухость вперемешку с сыростью, нет – с жарким влажным дыханием, откуда-то сбоку: всё это окутывало чем-то знакомым, привычным. Но главное – здесь было тепло. Я открыл глаза: маленькая комнатушка, слабо освещённая горящей палочкой у противоположной стены на столике, без окон, лавочки вдоль стен и две двери. А на полу увидел то, из-за чего я впервые за всё это время улыбнулся – кадушка с пучками веточек с листочками. Это была баня. Я повернул голову вправо. Дедок сидел, застыв с улыбкой блаженного, чуть запрокинув голову, принюхиваясь к этому дивному лесному запаху, исходящему от банных веников.

Дверь, та, что справа, внезапно распахнулась и в комнатку протиснулся какой-то амбал, а за ним девица с плетеной корзиной в руках, набитой доверху каким-то тряпьём. Дивчина поставила её на пол, украдкой глянув на меня, хихикнула, и пулей вылетела из комнатушки.

– Я не уразумил! – уставился на нас бугай. – Чего сидим, а ну ка, наскоро мыться.

Повернувшись, он рукой указал на корзину:

– Тут, эта…одёжка. Кады закончите – подберёте себе…да про запас возьмёте, да на холодную погоду. Таак, значица… щас снедь принесут… поснедаете. Заночуваете здесь. По утру за вами придут. Эх… дивья у нас княгиня… кажите ей добро, а то б вас… – что б нас мы так и не узнали, но его огромный кулачища перед нашими лицами ничего хорошего, явно, не сулил. Смерив нас недобрым взглядом, хлопец развернулся и ушёл, чем-то с наружи подперев дверь. Это, значит, чтоб не сбежали. Кино, по ходу, продолжается. Посмотрев на дверь слева мы с Лукой, как по команде поднялись и кряхтя, переваливаясь с боку на бок, словно два селезня, пошли в парилку.

Уже после, когда хорошенько попарившись, мы с Лукой принялись за еду, я вспомнил о правой руке и о круглой штуке на указательном пальце, так сильно похожим на то, что я назвал странным словом «шестерёнка». Из-за чего палец опух больше, чем остальные и не гнулся вообще.

– Хыть, не страшись, отец тебя исцелить.

– Чего? – я сосредоточено смотрел на руку.

– Перун, говорю…

– Блин! Ну, дед! Чего ты сейчас несёшь?

– Никак не можно, зараз я с тобой сижу… а блинов и вовсе давно не едал.

– Да ну тебя, дед. Ты чего, по-русски сказать не можешь?

– Не, из ятвягов я, а вот твоя речь – польска.

– Сам ты – польска, – возмутился я, – русский я.

– Хыть, да откудо знашь-то? Сам молвишь, шо запамятовал. И кликать тя как ляха – Макс. Значить ты кто? Ясень пень – лях.

– Да может и не Макс.

– Это як же? – уставился на меня дед.

– Як, як? А вот так. Привиделось мне… когда в отключке был, меня так звал кто-то, и это было как-то… нормально что ли, – мне взгрустнулось. Может и впрямь поляк я, а так не хотелось бы. Вздохнув я принялся за еду, дед и так уже уплетал за обе щеки.

– Ты дед, лучше скажи какой год сейчас на дворе?

– Хыть, ясень пень – шесть тысяч пятьсот тридцать вторая година, – чавкая ответил Лука, – серпень… десятого дьня… шестица… кажись.

– Ну, блин, дед! Ну, ты прям Цицерон! – воскликнул я, тряся ладонью. – Так всё чётко объяснил, всё прям встало на свои места…

– Правда? – Лука посмотрел на меня удивлённо, аж жевать перестал.

– Дааа… – я резко провёл рукой поперёк себя, – пазлы все сложились, дед!

– Паз… зухи… и? – не веря смотрел Лука.

– Картина ясная, – я схватил его ладони и стал трясти. – Спасибо тебе, дед, а то б так и помер в полном неведении.

– Хыть, то пустое, – смутился он.

– Да нет, Лука! Ты не принижай свои таланты: информативно, структурированно, контекстно, донёс прям в мозг, – сказал я, тыкнув пальцем в лоб.

– Хыть, шо… правда?! – удивлённо воззрился на меня дед.

– Ага, а главное – всё ж понятно. Так ведь?

– Ну… – согласно кивнул дед, – хотя, не очень.

– Что, не понял ничего? – спросил я.

– Не а… – нехотя признался Лука.

– Вот и я, дед, вообще ничего не понял из того, что ты мне тут наговорил.

– Не ярись, ты пытати – я отвечати.

– Да, что пытати-то! – вспылил я. – Когда этот цирк закончится?!

Дальше я замолчал, не зная, что ещё сказать. Вроде как хочется, а что – не знаю.

– Я, блин, уже домой хочу. Слушай, дед! А шесть тысяч там…

– Пятьсот тридцать второй, – подсказал Лука.

– Ага, а это до апокалипсиса или после? – решил я зайти с другой стороны.

– Хыть, так… эта… опосля, – немного подумав ответил дед, даже жевать перестал.

– После? Это что же такое произошло-то, а дед? Потоп там… или ещё что? – растеряно спросил я. – То-то я смотрю всё как-то… не современно.

Мне стало как-то уж совсем горько, на кино это походило всё меньше и меньше, а ясности не прибавлялось. А может это чей-то розыгрыш? Я пощупал левый локоть.

– О! Медок! – обрадовался Лука. – А с медком буде всё ладком. Не грусти, Отец, чай, не просто так тебя сберёг. Значица виды на тебя имеються.

– Какой ещё отец, дед? – Не понял я, откусывая от чего-то, похожего на мясо.

– Хыть, ясень пень – Перун, знамо.

– Блин, дед! Ну чё ты несёшь?! – укоризненно посмотрел я на Луку, даже жевать перестал.

– Никак не можно, я тута, с тобой сижу, – ответствовал Лука, не переставая при этом налегать на пищу.

– Как в сказке какой-то, – с сомнением сказал я.

– Тако сам помысли: молнии в тебя били? Били, а табе бы хоть хворь какая. Подьмога… дико сказать… – дед вытянул вверх руку с куском мяса и стал ей трясти, – сама Ирина примчалась. Опять же, вовремя? Вовремя.

– Да было бы с кем биться, дед? Блин, жалкая кучка каких-то доходяг. Ну! Тоже мне, обсерил Тузик грелку, – усмехнулся я, мотнув головой.

– Хыть, да чо ты разумишь-то, воть несуразная?! – начал распаляться дед. – Да дай полоцам, токмо, стрельцов своих расставить, то утыкали бы всех стрелами как дика аброзина.

– Кого, кого? – нахмурился я, силясь понять деда.

– Дика аброзина, ну… животина такая… с длинными иглами.

– Дикобраз, что ли? Вот, ты дед, нерусский, – засмеялся я.

Лука только отмахнулся, давая понять, что правописание названия животных его мало интересует.

С закусью мы уже, практически, закончили. Осталось, только, выпить то, что Лука назвал медком, и можно было бы приступать к подбору одежды. Но спешить не хотелось, поэтому я спросил:

– И почему же они нас не утыкали?

– Хыть, ясень пень! Мало защитников было, – сказал дед, отхлебывая медовухи. – Наверно думали так возьмуть, вот и кинулись в рукопашь, а стрелец в близкой сшибке, ужо кто? – Лука поднял вверх указательный палец. – Правильно – ратник, а ратник из стрельца, я табе скажу, гундявый. И даже при этом они, всё одно, бы нас побили. И кабы не Ирина… и кажи теперь, шо то не Перун Громовержец её прислал, а?! Не разумник ты ешо, – сказал Лука, и уставился в пол.

Я подумал о женщине, которая так ловко мужиками командовала, в общем-то, довольно молодая ещё, и как она, этого дядьку-гранита, Чурила кажется, уделала:

– Слушай, дед! А кто она такая?

– Хыть, як кто? – посмотрел на меня Лука, как на психа. – То ж княгиня наша… в смысле, Велика, жена Ярослава, князя Киевского.

Я посмотрел в потолок. «Ярослав, Ярослав… какой Ярослав… Мудрый что ли?».

– Это Ярослав Мудрый что ли?

– Тююю! Думный? Кто, хромец наш? – усмехнулся дед. – Хитрющий – то да, а шо б – думный, так и не сказать.

– Слушай, дед! – придвинулся я к Луке, прищюрясь. – А апокалипсис-то страшный был?

– Ой, ужасть, прям, – скорбно ответил дед.

– И гром, и молнии, и мор какой-нибудь? А, дед?

– Ага, скорбь великая стояла, – продолжал сокрушаться Лука. – За поруганье отмщенье нам.

– Дед!

– А!

– Вот, чего ты опять несёшь-то, а?! – чуть не заорал я, – вот сказочник-то!

– А шо?! – вскинулся Лука. – Поруганье отцовой веры табе безлепица?! Всех богов свойных, родненьких посбивали… каких пожгли, каких утопили, – замолк дедок, задумался.

– Кто? – тихонько спросил я.

– Хыть, знамо кто – Володимер Великий, князь Киевский…

– Так, так, так… а Ярослав тогда кто?

– Великий князь… Киевский, – грустно ответил Лука, вздохнув.

– Так, дед, ты меня совсем запутал.

– Ааа… – встрепенулся Лука, – так эта… почил уже.

– Помер что ли?

– Ага, издох, издох, – согласился дедок.

– Так, а царь сейчас кто?

– Шо за царь? – хмуро посмотрел на меня дед. – Царей у нас отродясь не бывало.

– Так, а правит-то кто?

– Князь великий… – пригорюнил Лука, подперев голову рукой, – Киевский.

– А зовут его… – допытывал я деда.

– Хыть, ясень пень – Ярослав.

– Второй, что ли? – нахмурив брови я отклонился слегка назад.

–Эээ, Перуныч, – затянул дед, – ты видать вне сабе ешо, то-то табе всё блины мерещатся… откуда их двоя возьмуться… один он у нас Ярослав… Володимерович.

– Подожди, а помер тогда кто?

– Як кто – Володимер… Сеславич.

– Так, Владимир… Владимир… Красно Солнышко что ли? – хмурясь спросил я.

– Шо Солнце – неведомо, а от – Красный, Багряный – сё истина, а кое-где – Кровавим кличуть, – сказал дед, перейдя на шёпот.

«Так, Владимир Святой получается, а теперь Ярослав Мудрый… так, а это когда было-то…девятьсот какой-то… или восемьсот? Блин, не помню, с историей у меня совсем плохо. Так! А я когда родился? Тысяча девятьсот… тысяча девятьсот восемьдесят… блин, не помню». Я потрогал левый локоть.

– Так, дед, а апокалипсис?

– Шо апокалипсис? – дедок уже начал клевать носом.

– Ну, кроме крещения, вроде, ничего и не было.

– Хыть, окромя крещеня?! – горящим взором уставился на меня дед, дрёма слетела, как листок на ветру. – А отцову веру попрали, а сколько душ загубили?! Не желающих чуждую веру приять резали прямо в Днепре… и стар… и мал… – Лука аж трясся. – Река красна стала от кровушки… и так всюду, куды он ходил с мечом и огнем своим.

Лука умолк, потупив взор. Я посмотрел на него. Странный он какой-то, на шее, на толстой кожаной плетёной верёвочке висел медальон, серебренный, на мизинце правой руки широкое колечко, тоже серебренное. Лука вздохнул:

– Лады, шо уж… шо было, то было, давай-ка вещички разбирать, а то почивать надобно.

– Давай, – согласился я.

И мы принялись копошиться в корзине. Одежду, верно, опытный глаз подбирал: почти всё, так или иначе, было в пору – где-то покороче, где-то подлиннее, главное, что одёжка была справная, чистая и, вполне себе, удобная, но мне чего-то не хватало, а чего никак не мог понять. Я чувствовал, что что-то должно быть ещё, но уловить мысль никак не получалось. Небольшая деталь, но такая важная. Дед передавал мне вещи, которые на его взгляд были получше и попутно называя их: штаны, подштанники, рубахи, верхние рубахи (из более плотного материала), безрукавки, свита (так дед обзывал кафтаны).

– Чего-то, как-то не привычно, дед, – сказал я, копаясь с завязками на штанах. – А резинка где? – посмотрел на деда. – Резинки-то где?

– Шо? – Лука посмотрел на меня, хлопая глазами.

– Трусы! – вспомнил я. – Трусы-то где, почему без трусов?

– Ну… – дед пожал плечами.

– Ну, такие… штаны, только короткие, – провёл я ладонью по бедрам.

–Хыть, а на кой такие? – уставился на меня Лука.

– Ну, блин… – а и правда, зачем? – Теплее будет.

– Та! Не страшись, не замерзнут твои срамоты, – хихикнул дедок.

– Да я и не боюсь, – почесал я лоб, зевнул. – Ладно, без трусов так без трусов. Давай дед спать, а то рот уже не закрывается.

И мы, прямо на полу, подложив под голову одёжку, завалились спать. Я надеялся, что по утру всё прояснится, этот кошмар закончится и отправлюсь, наконец-то, домой. Хотя где этот дом ещё предстояло вспомнить. С этими мыслями я и уснул.

## Глава 3

«Блин! Кажется, я вляпался в чьё-то дерьмо. Фууу! Ну и вонь!». Но проснулся я не от этого, а от чьих-то размеренных пинков в бок. Я разлепил глаза – это был тот же громила, что отвечал за нашу еду и одежду. Он кивнул головой в сторону:

– Вас ждут, – пробубнил вояка.

– Да в чего такую рань-то? – спросил я, зевая.

– Поговори ешо, – боец нахмурился и дал мне пинка.

– Эй! Чего дерёшься? – возмутился я.

Верзила не стал со мной спорить, а просто схватил меня за шиворот и поставил на ноги. Потом придирчиво осмотрел меня, опять сграбастал за шиворот и выкинул в раскрытую дверь на улицу. Дед тут же подскочил, не дожидаясь помощи, и выбежал следом. Я еле удержался, чтобы не улететь носом в землю.

– За мной, – верзила вышел из бани и махнул нам рукой. Делать нечего – поплелись за ним.

– Фууу! – я увидел наконец-то свою ладонь – она была чем-то обмазана, а на указательный палец намотана тряпица, – что за гадость?

– Это врачьба, – ласково сказала откуда-то появившиеся старушка, поглаживая моё плечо, – для рученьки твоей.

– А ну шевелись! – поторопил нас парень.

– Блин! Ни фига себе! – я сжал пальцы, – они уже сгибаются.

– Милок! А блинчиков у нас нету, – молвила старушка, семенившая за нами. – Без муки-то никак…

– Ты видал, дед? Вот это волшебство прям какое-то… – я посмотрел на него, Лука был хмурым, губы поджаты, – чего… с бражкой перебрал, али не выспался?

– Это Малуша, – сказал парень, шедший впереди нас, видимо про старушку, которая замыкала шествие. – Травница знатная, лучше не найти, твою руку вылечит в две цифири.

– О! Слыхал дед? Травница – усмехнулся я. – Пускай тебя подлечит, а то хмурый ты какой-то, как воробей общипанный.

Мы пересекли весь двор, который кишел людьми, хотя ещё только рассветало. Декорации не поменялись: всё оставалось таким же древним, былинным, непривычным, даже воздух казался другим. Шла буйная работа по перетаскиванию чего-то куда-то, поэтому не потерять из виду нашего провожатого было непросто. Радостно виляя хвостом подбежала какая-то псина и пристроилась рядышком, словно став моим провожатым. Я почесал его за ухом.

Довольно быстро добравшись до другого конца этого… подворья скорее всего, чем городишка, мы вошли в одноэтажное здание, которое походило больше на казарму, пройдя прихожку вошли в большую комнату. В центре стоял массивный стол, за которым восседало несколько человек. Нас быстренько подхватили, поднесли к столу и усадили на табуреты.

За столом сидели: царь – царевич, Иван – цесаревич… ну или как там… «блииин! Я вовсе не в сказку попал. И долго будет длиться этот маскарад?».

Толчок в плечо: «Просыпаешься ты…». Кажется, это был Ворон. Я потрогал левый локоть, зевнул, глянул на говорившего – ну да, так и есть. Не знаю почему, но он мне нравился, он был… своим каким-то.

Далее по часовой сидел медведь, как его… Шатун, потом – Баламут, глаз ему в хомут, то есть наоборот – хомут ему в глаз. Напротив, сидел… ну этот… знатный воин на Руси, как зовут его спроси… Мороз? Точно – Мороз. Взгляд ледяной, глаза как льдинки. Брррр. Дальше – дядька Чурила, без шапки и своего пальто, по-простецки, так сказать. И ещё трое до селя мне неизвестных. Ну и сбоку дед Лука, куда же без него. По середине стола лежала большая…

– Это чего, блин, карта? – я аж привстал, опираясь на стол. – А какого масштаба?

– Вот ты щас чё сказать? – рыкнул Шатун приподнимаясь из-за стола.

Во мне всё похолодело, а затем оборвалось.

– Сядь, – сказал Ворон.

Шатун сдвинул брови, выпятил подбородок, нехотя, но сел. Я посмотрел на Ворона, в его глаза, чёрные-пречёрные.

– Сказал тебе это я, – посмотрев на меня молвил Ворон.

– А! – кивнул я садясь.

– Разумеешь карты ты? – продолжил он.

– Ну а чего тут… всё же нарисовано, даже подписано, – делано удивился я. «Посмотрим, что они ещё дальше придумали».

– Ладно, – Ворон положил ладони на край стола. – Видишь Суздаль ты Лука? – обратился Ворон к деду. Тот встал, всматриваясь в карту. – Сможешь показать бежали как из города вы, и где нашли, – кивок в мою сторону – Перуныча?

– Попробую, – почавкал дед.

Ткнул пальцем в карту: «Вот от сель мы дошли до сель… а вот туточки нашли Перуныча… а потом побрели сюды… а туточки нас уже хвать и притащить сюды».

Весь свой рассказ дед сопровождал движением пальца по карте, а закончив сел.

– Скажешь, что? – посмотрел на меня Ворон. – Вспомнил чего-нибудь?

Я помотал головой:

– Нет, пока ничего не вспомнил.

– А давайте ему подмогнём?! – заявил Баламут.

– Это как это? – насторожился я.

– Постучим по голове чем-нить… твёрдым, – ответил Баламут и заржал.

– Так! Надо с чего-то начать, – пробасил Чурила, почесав бороду.

– Решает пускай Перуна сын, – сказал Ворон, повернувшись ко мне.

– Э! А чего я-то? – такого поворота я совсем не ожидал.

– А почему он? – удивился Баламут.

– Ага! – усмехнулся Чурила. – Никак уверовал в волшбу перуновскую…

– Нет, – спокойно сказал Ворон. – Просто, если золото не разыщем – покойник первый он.

Все разом закивали соглашаясь, но меня такая перспектива совсем не обрадовала:

– А что, только меня что ли? Дед Лука, вон, тоже…

– Что Лука? – удивился Ворон. – Лука – старичок, хоть и бодрячок, пожил своё, а молод ты. Обидно. Девок не пробовал, а уже помирать тебе.

– Чего это не пробовал? – возмутился я.

– А знать откуда тебе? – возразил Ворон. – Сказывал сам – не помнишь ничего, – все дружно заржали.

– Блин! Обсерил Тузик грелку. Ну… ладно, – я потрогал левый локоть. – Вчера грядки копал, сегодня в воеводы попал. Тогда давайте рассуждать логически…

– Вот ты щас чё сказать? – вытаращился на меня Шатун, стол заскрипел от давления его кулачищ, а досочки у столешницы, я вам скажу, по более сороковки будут.

– Эээ… давайте… думать… как думные бояре, во, – нашёлся я.

«Медведь» помозговав, согласился.

– Ну, значит, – почесал я затылок. – Лука! Где меня вы нашли говоришь?

Дед ткнул пальцем на карте.

– Ага, тогда оттуда и начнём, – решил я.

– Почему оттуда? – спросил Ворон.

– Ну… как-то я туда попал, – я махнул рукой в сторону карты, – а раз так, то логично… – посмотрел на Шатуна, – предположить, что могут остаться какие-нибудь следы. Вот на месте и поглядим что к чему.

– Ну! Что скажешь? – спросил дядька Чурила глядя на Ворона.

– Ну! – выпрямился Ворон. – Логично.

– Ло… гич… но, – с важным видом вторил боярин.

«Логично» затараторили все остальные с умным видом, один только Шатун, нахмурившись, не проронил ни слова.

– Скажешь, что? – обратился к нему Ворон.

Бугай, покряхтев, почмокав губами, как будто пробуя каждую букву на вкус, собрался с духом:

– Ло… – начал выводить Шатун.

– Так, так, так, – поддержал приятеля Ворон.

– Гичь…

– Ага, молодец.

– Но, – облегчённо закончил медведь.

– Красава ты, – одобряюще Ворон похлопал его по плечу. – Польский учи, пригодится вдруг.

– Ворон! Когда отходите? – спросил Чурила.

Ворон посмотрел на одного из парней, сидящих напротив него. Тот показал один палец, Ворон кивнул и сказал:

– Через час.

– Ну, добро, – согласился Чурила и встал из-за стола. – За ентих, – кивок в нашу сторону, – головой отвечаешь.

– То забота не твоя, боярин, – спокойно ответил Ворон. – То забота моя.

Чурила смерил его недобрым взглядом и пошёл к выходу, остальные тоже стали подниматься.

– Тихомир! – сказал Ворон. Парень, показывающий палец, повернулся к нему. – Дедка забирай, – тот молча кивнул. – А ты со мной, – схватил меня за руку Ворон.

Мы вышли на улицу, Ворон направился в одну сторону, затем в другую, остановился:

– Нет! Помешают нам тут, сюда идём.

Мы опять пересекли двор, где всё также сновали люди, ржали кони, лаяли собаки. Подошли к бане, Ворон огляделся:

– Млад! – крикнул он мимо пробегающему подростку. – Сюда поди… так, стоишь здесь – никого не впускаешь. Понял всё?

– Ага! – радостно кивнул тот головой.

– Пошли, – Он открыл дверь и зашёл внутрь, я за ним.

– Что-то важное? – мы стояли в предбаннике и мне было интересно зачем мы здесь, может сейчас-то мне объяснят, что происходит.

– Меня учи ты, – ответил Ворон, и приподняв голову посмотрел на меня.

– Не понял!?

– Видел я, как ты… – Ворон подбирал слова попутно, странно жестикулируя, – того мужика… ну, когда сеча была… на тебе он, а ты сжал его… – Ворон сделал жест, как будто кого-то сильно обнимает, – и он… он… уснул…

– Задушил? – сказал я.

– Да, да, за-ду-шил… точно.

Затем вплотную подошёл ко мне и сказал:

– Научи!

– Чего – научи? – опешил я. «И когда успел разглядеть-то?».

– Так же вот… ну – задушил.

– Да я …

– А я буду учить тебя. Хочешь метать ножи, хочешь топоры?

– Да я и так-то их не держал отродясь…

– Ааа, – обрадовался Ворон, погрозив мне пальцем. – Знать польская? Чувствовал как. Стой! – воскликнул он и уставился на меня. – Мечник будешь. Слово? – и протянул мне ладонь.

– Что… что слово? – не понял я.

– Да что, что! – вскинулся Ворон. – Своим научаешь меня ты… этим…

– Приёмам, – подсказал я.

– Во, во! Самым этим, а тебя я – мечному уму. Слово? – и опять протянул мне руку.

– Но… но… я… я не знаю, как это получилось, само как-то, – сказал я, Ворон нахмурился. – Я ж не против, но я правда не помню.

– Так-то не страшно! – обрадовался он и ткнул в меня пальцем. – Главное – тело помнит. Ну, слово? – и опять руку протягивает, улыбается.

– Ладно… слово, – я тоже протянул руку.

Он схватил меня за изгиб локтя, а я его.

– Но! – я поднял левый указательный палец. – Еже ли не получится, Ворон, не обессудь – я тебя предупредил.

– Добре, – согласился он и, потирая ладони, встал на середину комнаты. – Ложись давай, значит, как тогда.

– А я помню, что ли? – меня это по-прежнему не радовало, даже с перспективой что-то вспомнить.

– Скисать – только рожу портить, ложись сказал, – нетерпеливо махнул рукой Ворон.

Я вздохнул, лег на спину с согнутыми коленями. Ворон встал на четвереньки между ног.

– Стой! – сказал я. – А если войдёт кто?

– Не боись, – усмехнулся он. – Живота запасного никто не имеет.

– Ладно, Ворон! – согласился я. – Тогда вместо птицы побудешь подопытным кроликом.

И пока Ворон переваривал услышанное я, немного помедлив, закинул правую ногу ему на шею. Пытался пристроить куда-нибудь левую, но никак не выходило, что-то было не так.

– А! Стой! – вспомнил я. – Руку, руку давай.

– Какую?

– Так… э… правую давай… ага… да, это, если, там, станет плохо, типа, то свободной рукой похлопаешь по мне, – и я похлопал его по плечу, показывая, как это выглядит.

Ворон кивнул, я одной рукой схватил его за запястье, другой за шею, потянув на себя. Вытянул вверх левую ногу и, заведя под колено стопу согнутой правой ноги, стал её сжимать. Ничего не происходило, Ворон терпеливо ждал; вообще-то, Ворон, несмотря на небольшой рост и не, прямо скажем, богатырское сложение, был сильным воином. Плотность мышц была большой, шея на ощупь, как бревно, а запястье такое толстое и твёрдое, что мне было, даже, больно его сжимать.

Я отпустил его, лег и попытался расслабиться – раз не получается, значит я делаю что-то не так, возможно, не та последовательность.

– Так, – сказал я. – Давай, ты, как будто, меня душишь двумя руками… так, – ногой уперся ему в бедро, затем убрав руку закинул правую ногу ему на шею и завёл под левое. Держа его за шею и за руку, и развернувшись корпусом чуть-чуть в его сторону, стал сжимать левую ногу в колене. Ворон захрипел, задёргался, чуть не вырубился. Я снял замок:

– Чего не похлопал? – спросил я.

– Запамятовал.

– Кажется получилось.

– Получилось, получилось, – прохрипел Ворон и лёг на спину. – Учи.

За то время, которое мы провозились, он: стёр мне запястье в порошок, сломал шею и расплющил кадык. Ну, ощущения были именно такими. Я очень обрадовался, когда в дверь постучали и сообщили, что всё уже готово к отплытию и ждут только нас.

– Вспомнишь что ещё если – сказывай мне сразу, – произнёс Ворон, похлопывая меня по плечу.

– Угу, всенепременно, – вот уж, такого счастья мне не надо.

Мы вышли из бани, прибежавший за нами парень, несколько удивленно на нас поглядел, но ничего не сказал. Двор был пустой, словно осиротел – пара работяг, дворняги молча слонялись туда-сюда, налаявшись с утра от души, да ветер, гонявший мусор по, утрамбованной от ног, да копыт, земле.

Выйдя за ворота по дороге пошли к причалу. Река оказалась рядом – метров триста, и разлилась она, может, ещё на столько же. Противоположный берег выглядел маленьким и далёким. Я огляделся: колея, уходящая по склону, терялась за небольшим холмом, утоптанная тропинка к реке, да лесок вдалеке. Так, значит, мы где-то загородом, вот, только, как я сюда попал и как далеко мы от города.

– Держись меня ты, – сказал Ворон. – Вопросы будут если – меня спроси ты. Понял?!

– Да понял, понял!

У пристани стояли две большие ладьи. Мне сразу же вспомнились сказки про богатырей, с длинными загнутыми носами, щитами по бокам и мачтой офигенных размеров. Погрузка ещё продолжалась, но, видимо, подходила к концу, так как основная масса слонялась без дела или кучковалась на берегу. Мы подошли к одной такой группе воинов, среди которых знакомым мне был только Мороз. Он кивнул Ворону и тот не останавливаясь сказал:

– Газу!

Все сорвались с места и стали грузиться на лодки. «Ага! Вот они себя и выдали – ну какой газ-то в древние времена. Ну, ну, посмотрим, что вы ещё придумали». Пока я размышлял над неожиданным поворотом событий, Ворон как птица упорхнул уже к первой ладье, перемахнул через борт, продолжая раздавать команды. Я ринулся за ним, почему-то боясь, что уплывут без меня, впопыхах зацепился за борт и рухнул на палубу. Меня подхватили, поставили на ноги, отряхнули. «Ну что ты, Перуныч! Мол, видать так по блинам соскучился, что решил сам в лепёшку расшибиться». Все вокруг заржали. «Ха, ха, как смешно».

Отчалили мы на вёслах, но немного погодя подняли парус, и скорость ощутимо возросла. Ладья, размером с яхту океанского класса, неслась по волнам на парусе не хуже, чем с двигателем.

После усидки, утряски всех и всего по своим местам, жизнь на лодках немного успокоилась. Я расположился у правого борта, разглядывая берега, что там на них происходит. Попадались корявенькие, низенькие домики, сохнущие сети, развешанные в ряд. Навстречу, по реке, проплывали другие ладьи, какие-то пузатые, видимо для груза, в сопровождении узких длинных – боевых, и как назло ни одной моторной лодки. Под парусом я ни разу не ходил, наверное. Память странным образом ко мне не возвращалась, а надо бы. Я волновался уже не на шутку, и розыгрыш слишком затянулся. Уставился на воду – тёмную, живую. На время, как бы, река уступала ладье своё место, возмущённо облизывая борта, и от бессилья что-либо изменить, оставалось только шипеть белыми бурунами на возмутителя спокойствия. Смыкаясь за спиной, река успокаивалась, возвращаясь в привычный ритм, в привычный мир. А где мой мир, может за изгибом реки я увижу знакомую мне картину, знакомый мне мир? «Блииин! А если нет, тогда что мне делать? И как такое вообще возможно? Ну, в книжках – ладно, но чтоб в натуре!!!». Из-за этих раздумий я не услышал, как ко мне подошёл Ворон:

– Теперь твоя череда.

– Ты о чём? – не понял я.

– Обучаться, всё по чести: ты меня – я тебя. На держи, – и протянул мне какую-то железяку, по-видимому, когда-то раньше бывшей коротким мечом.

– Так! И что с этим делать?

– Главное в бою что? – Ворон поднял указательный палец вверх.

Блин, ну прям как мой учитель… Стопэ! У меня же был учитель… Точно! Был… Оплеуха прервала мой сеанс вспоминания:

– Не слушаешь меня ты, – констатировал Ворон. – А должно. Так! Главное в бою что?

– Ну… не знаю.

– Борзость и закалка.

– Борзость, – хихикнул я. – Это чтоб все думали, что я крутой и боялись? – Принял шутливо-важный вид. – Во! Смотри какой я крутой.

Ворон смотрел на меня, не моргая, как на идиота:

– Борзо – значит… ну, – Ворон стал рассматривать палубу, словно только там он мог найти нужные слова. – Споро… скоро… чтоб не утыкали тебя Бог весть чем.

– Ааа… быстро значит, – догадался я.

– Да! Быстро, быстро.

– Так! Значит нужна скорость, – стал рассуждать я. – А закалка, закаляться как сталь?

– Закалка, – отвечал Ворон, – это чтоб долго был… как там? Скорость, во, – с видом знатока подытожил он.

– А это…, – почесал я репу, пытаясь найти нужное по смыслу слово. – Во! Выносливость!

– Вот ты щас чё сказать?

Небо разверзлось и трубный рёв, не иначе, возвестил мне о приближении судного дня. По крайней мере в первую долю секунды мне в голову пришла именно такая мысль. С испугу я подскочил так, что мог бы запросто очутиться на верхушке мачты, если бы не предусмотрительно положенная мне на плечо рука Шатуна, а это был он. Кто же ещё! Да какая рука?! По ощущениям так целое бревно, шпала. Шатун схватился за живот и стал угагатываться, чуть ли не катаясь по палубе. Народ тоже веселился, только Ворон слегка улыбался, посматривая то на меня, то на здоровяка.

– Блииин, – выдохнул я, – так и до инфаркта довести можно.

– Вот ты щас чё сказать? – опять рыкнул Шатун, уставившись на меня выпученными глазами.

Заскребя ногами я уперся спиной в борт, пытаясь вжаться, слиться с ним воедино. «Медведь» замер, потом на лице проступила улыбка и он снова рухнул на палубу гогоча и держась за живот. Наверное, ржали все, лошадям на зависть.

Надо что-то с этим делать, а то ещё пару таких шуток и тогда точно кондрашка хватит. Я смотрел на него, на это глыбище, было в его поступках что-то естественное, детская непосредственность, что ли. Глядя, как этот бугай веселится, словно ребёнок, я сначала улыбнулся, а потом не выдержал и засмеялся. На этот раз смеялись точно все, даже Ворон.

– Смеяться хорошо! – подскочил ко мне Шатун и хлопнул по спине.

Знаете, странное это ощущение: сначала вышибло весь воздух, а вслед за воздухом полетел и я, и если бы не Ворон, который оказался на моем пути, то лететь бы мне долго.

Далее последовал просто взрыв смеха с помесью гогота и ржанья, но на этот раз я не смеялся, так как мой позвоночник осыпался у меня в штанах… ну так мне казалось.

– Ладно! – сказал Ворон, – будет смеяться, – все разом притихли и заспешили по своим делам – Ворон пользовался непререкаемым авторитетом. – Бери меч, – а это он уже сказал мне, кивнув на железку, которую приволок ранее. – Орудие твоё для выучки. Носить и отвечать за него головой будешь ты. Маленько научишься – дам поострее, – затем взял чудо–оружие. – В ратном деле нужна… как по-польски? – уставился на меня он.

– Скорость. И не по-польски это, – буркнул я.

– Скорость и вы…

– Выносливость.

– Именно, – согласился он. – Будешь на обе руки упражняться, но с той начнёшь, биться которой станешь – она главная, она твоя защитница и должна быть готова вперёд всего остального. Значит, делаешь до недомогания, затем меняешь руку, – и Ворон конец железки положил на борт и стал сильно давить. Деревяшка борта заскрипела. – Наперво тужишься здесь, – показал на кисть. – Когда занеможет – натужишься здесь, – показал на локоть. – Когда и тут не сдюжишь – тужься здесь, – показал на плечо. – Опосля – тут, – провёл рукой по половине тела, – а после – полно тужишь.

– И как долго этим заниматься?

– Поднимаются руки – значит делай, – ответил Ворон.

– Блиииин!

– А опосля руку Малуше покажи – она тебя поврачует. Так, всё – приступай, – похлопал меня по плечу и поднялся на ноги. – Шатя!

– Ой! – откликнулся Шатун, что-то обсуждавший с группой людей. Подошёл к Ворону. – Что звать?

Ворон посмотрел на меня, потом на Шатуна:

– Нужен мне ты, до важного дела – будем из медведя кролика делать.

Шатун вытаращился на него в недоумении.

– Пойдём, покажу, – и потащил его к носовой части, где было побольше свободного места.

Все смотрели на них с интересом, и когда Шатун понял, что от него требуется, он не больно-то согласился. Но Ворон его все-таки уговорил, и когда бугай встал на четвереньки над лежащим на спине Вороном, раздался смех, но грозный окрик Ворона: «Делов не нашлось кому?» заставил всех разбежаться по своим местам.

Время потянулось, как и мимо проплывающие берега. Вскоре моё занятие с чудо-мечом мне порядком надоело, правая рука сильно разболелась, голова наливалась свинцовой тяжестью, погружаясь в дурной сон. Во рту пересохло, да и поесть бы чего не мешало. Ворон по-прежнему пытался задушить Шатуна, но поди задуши бревно, гляди быстрей тебя раздавит. Шатун развлекался тем, что корчил рожи, то притворялся, что вот-вот сейчас отключится: хрипел, выпучивая глаза, а потом начинал гоготать, как ни в чём не бывало. Тогда Ворон подзывал бойца, пробовал на нём, ан нет – работает, когда боец отползал, продолжал тренироваться на «медведе».

Я встал, подошёл к ним:

– Слушай, Ворон! Так если не получается, так зачем ты мучаешься, тренируйся на других.

– Шатю завалю, других-то подавно. Знает кто, вдруг в сече такой же бугай попадётся, буду делать тогда что?

– Боюсь, что другого такого не найдётся, – с сомнением покачал я головой. – А Шатун когда пробовать будет?

– Нееее… – разом ответили оба. – Медведь не душит – медведь ломает, – добавил Ворон.

– Ага, – подтвердил Шатун.

– Я чего пришёл-то, – вспомнил я. – Вообще-то я устал, да и есть и пить охота.

Ворон с укоризной на меня посмотрел:

– Притомился ты? Заново пожалишься – за ладьей по берегу побежишь. Уразумел?

Я пощупал левый локоть, вздохнул:

– Да.

– Ладно, – сжалился Ворон. – Перерыв. Олаф! – крикнул он рулевому. – Правь к берегу.

– Ой ё! Мастер! – отозвался тот и направил лодку к берегу.

«Ни фига, как он его! Мастер, блин!».

– Так! А где Лука-то? – вспомнил я про дедка.

Лука дрых всё это время, свернувшись калачиком у борта на носу, прикрывшись тряпицей, и натянув шапку на глаза. Вот кому хорошо-то, если помрёт, то без мучений. Лука сел, потянулся, протёр глаза.

– Чегось! Ужо приплыли? – вопросил дед. – Быстро чего-то.

– Не, дед – привал. Обедать будем.

Лука улыбнулся, потёр ладони:

– Се добре.

Высадившись на берег, опять же, без суеты, но слаженно, народ не мешкая занялся своим делом, каждый знал, что называется, свой манёвр. Воины у Ворона были лучшими: действовали беспрекословно, понимали с полуслова. На второй ладье шёл Мороз с Баламутом и со своей командой. Там тоже дураков не было, воины были опытные, закалённые, как говориться – вместе пуд соли съели, а был бы порох, то обнюхались бы в усмерть.

– Перуныч! – окликнул меня Ворон, махая рукой. – Поди-ка.

Он стоял возле дерева средней толщины с топором в руке, длинна рукоятки которого было метр, не меньше.

– На держи, – вручил он мне топор. – Рубишь наискось ты, как мечом. Замах из-за плеча. Ежели топор застрянет – не раскачивай, тяни от и на себя заодно. Рука устала – поменял. Начинай.

– Блииин! А отдыхать я буду?

– Не слезись. Давай, начинай.

– Как долго-то?

– Отсюда и до обеда, – сказал Ворон уже уходя.

– Ты случайно в Советской армии не служил?

Но Ворон меня уже не слышал.

– Давай, давай, Ворона ослушаться не моги.

– Блин! Дед! Это ты что ль? – подпрыгнул я от неожиданности. Лука стелился над травой. Потом что-то клал себе в рот и смачно чавкал, словно в насмешку. – Ягоды жрёт, – догадался я. – Как Сын Бога так это я, а как жрать так кто-то другой. Не честно! – и принялся рубить дерево. Благо, как я надеялся, не долго – котёл уже висел на огне, а кашевары что-то там помешивали.

Впрочем, этого времени хватило, чтобы, и без того натруженные руки, стереть окончательно. К моим болячкам добавились ещё и мозоли. Так что, когда я приступил к долгожданному принятию пищи, настроение у меня испортилось окончательно.

Похлебка из рыбы, наваристая, густая, похожая на уху, а может это она и есть, была весьма съедобной. Проглотил – даже не заметил.

– Слушай, дед! – спросил я Луку, указывая на котёл. – А это как называется… по-вашему? – отчего-то добавил я.

– Шо! Понравилось? – прочавкал дедок. Ел не спеша, смакуя каждую ложку – в еде он вообще был не тороплив, как и во всём остальном. – То шорба.

– Ясно, будем знать, – сказал я. – Ладно, пойду я к Малуше – сегодня с меня тренировок хватит.

Малуша смазывала всё той же мазью, что и накануне в бане, только на этот раз обе руки. Втирала мягко, не спеша, болячки страшно защипали, потом разгорелись.

– Потерпи, сынок, – сказал Малуша, увидев мои гримасы. – Огнь – это хорошо, всяку хворь погубляет. Да и что ты воинскую премудрость без рукавиц постигаешь? Рученьки загубишь, молодецкую удаль надоть в деле проявлять, а ученью только дурнем выставляться.

– Какие рукавицы, бабушка? – недовольно спросил я.

– Ну как?! – удивилась Малуша. – Ратные, в сече-то как без рукавиц – и пальцы целее и хват надежнее. Кто же без них ратуется?

Я нахмурился: «Вот ведь, и не сказал ничего. Ну, Ворон! Ну, гад! Как меня уже всё это достало! Когда же этот цирк закончится, а клоуны разбегутся!». Я взглянул на Ворона, тот сидел на бревне вместе с Шатуном и ещё несколькими воинами, что-то весело обсуждав, и устремился к нему:

– Где мои рукавицы? – зло сказал я.

– Твои? – спокойно посмотрел на меня Ворон. – Твои не знаю.

– Почему ты не дал мне рукавицы? – спросил опять я, нос сощурен, подбородок поджат.

– Их нет у тебя, – так же спокойно отвечал он, – а свойных никто не даст. Вообще ничего нет. Как и тебя нет. Никто ты, истёрт. Вощь, который сейчас подражаешь ты, и то ценней, поелику она знает кто она, а ты не знаешь – никто ты, ни роду, ни племени.

– Ты чего! Издеваешься надо мной… чего ты несёшь… – но разойтись в обиде я толком не успел – удар по опорной ноге сбил меня, и я очутился на земле между ног у, по-прежнему, спокойно сидящего, Ворона, а его стальные пальцы сжали мне кадык.

– Пахва сбилась у тебя? – чуть наклонившись спросил Ворон. – Жабь ты, и квакать будешь на болоте, и то – если разрешу я. Уразумил, моль толчёная?

– Да пошёл ты! – прохрипел я.

– Что сказал ты? – все притихли, явно не ожидая такого поворота.

– Да… пошёл… ты… – мне встало уже поперёк, весь этот цирк порядком надоел.

Его пальцы сильнее стали давить на сонную артерию. Я вцепился в его руку, в висках застучало, сознание начало уплывать. Вдруг звук как будто выключили – наступила полная тишина, я отпустил его руку, выдохнул, расслабился, мир замер. А дальше я лишь был свидетелем происходящего: правая рука просунулась под руку Ворону, которой меня душил, левая, используя правую как рычаг, вывернула его локоть с одновременным захватом ногами шеи и вот уже Ворон летит носом в землю. Оказавшись сверху я обхватил рукой его за шею, перевернулся вместе с ним на спину и чуть придушил его.

Тут мир ворвался в меня обратно, накрыл звуковой волной, сердце бешено колотилось. Однако сидящие вокруг с любопытством взирали на происходящее.

– Ворон! Тебе помогать? – язвительно поинтересовался Шатун.

– Да, да, – подхватили другие, ехидно улыбаясь. – Ты только скажи, и мы тут же прилетим.

Лежа с вывернутой рукой Ворону очень сложно было сопротивляться, да он и не сопротивлялся – свободной рукой он держался за рукоять ножа на поясе. И тут я понял, что надо как-то выкручивать из этого положения, но просто сдаться было нельзя. Что-то надо придумывать.

– Я тебя научу новому приему, только тебя, а ты… – эх, была не была, – а ты дашь мне бронь, – и сильнее сжал руку на шее.

– Оооо, – удивились, засмеялись зрители. – Вот это заява. Занятно, чем всё повершится?

Но Ворон лишь на половину вытащил нож и не думая сдаваться. Но и мне отступать некуда – позади Москва, как говорится, хотя возможно, что её ещё и не построили.

– Ладно! Ты мне дашь рукавицы, – и сильнее сжал руку. Но Ворон молчал, стиснув рукоять ножа – он явно сдерживался, чтобы его не воткнуть мне куда-нибудь.

– Таких как я в этом мире тебе не сыскать, а я, судя по всему, ещё много знаю приёмчиков и, кроме меня, никто тебя им не научит, а прошу взамен, всего лишь, перчатки… хорошие перчатки, – подумав добавил. – Ну что! Иде… ээ… слово? – с надеждой спросил я. Конечно, я понимал, что вся эта возня бессмысленная – рано или поздно спектакль закончится, и от этого хотелось просто всё бросить и всех послать, а с другой стороны придушить того же Ворона прямо сейчас.

Опять стихло – все ждали решения Ворона, особенно я, потому что если он не согласиться, то порежет меня, ей Богу, порежет.

Перед моим лицом появилась ладонь. Я не сразу понял, что Ворон согласился.

– Слово, – прохрипел он.

Я вцепился в его ладонь, радости не было предела. Мы поднялись, пожали руки за локоть в знак уговора. Руки и ноги тряслись, накатила слабость, и я плюхнулся на бревно – адреналиновый откат, будь он неладен. Всегда после него наступал отходняк. Шатун вовсю лыбился:

– Вот это добрый! – воскликнул он, похлопывая меня по спине.

От его одобрительного похлопывания сдуло с бревна, и я распластался на земле. Раздался хохот, меня что-то подхватило под мышки, поболтало в воздухе и поставило на ноги.

– Ой, просить! – это оказался Шатун.

– О чём? – не понял я.

– Ой, олух, я иметь простить.

– Заканчиваем, – сказал Ворон. – Быть на месте нужно к ночи. Тихомир! Газу!

– Газу! – заорал Тихомир и побежал раздавать приказы.

Послышались команды от других другим, люди задвигались, всё что вынесли с лодок, потащили обратно.

Ворон посмотрел на меня:

– Отдыхай ты, потом покажешь свой… этот…

– Приёмчик, – подсказал я.

– Именно.

– Окей.

Ворон непонимающе уставился на меня.

– Хорошо, хорошо, – блин, если они все прикидываются, то очень, очень недурно. Голливуд отдыхает.

– Добре, – кивнул он и пошёл к ладьям.

Погрузка весьма споро закончилась, и мы отчалили. Поскольку я был предоставлен самому себе, то решил устроиться на носу и продолжить наблюдение за проплывающими мимо пейзажем и кораблями, на предмет выискивания каких-нибудь нестыковок в этом, донельзя похожим на древний, мире. Там уже сидел и Лука, напяливший на себя всю одежку, которую мы собой захватили. Я решил тоже утеплиться – солнце садилось, да и от реки тянуло холодком. Лето выдалось хмурым, вода не прогрелась.

– Слушай, дед, а что это за река?

– Хыть, ясень пень – Днепр, – буркнул Лука.

– А ты чего такой, дед? – поинтересовался я.

– Печаль обуевает меня, – уж больно как-то жалостливо ответил дедок.

– Что-то случилось? – подозреваю, что Лука что-то задумал.

– Нет, – равнодушно ответил он. – Но чую случится.

– Давай, дед, выкладывай, – усмехнулся я. – Чего ты там учуял?

Дед помялся чуток, пошмыгал, выложил:

– Чую я, недалече постигнет тебя кара.

– От кого, – удивился я.

– От кого, от кого, – возмущенно пробубнил Лука. – От батюшки тваво…

– Так я ж не… постой, – насторожился я, – так ты моих родителей знаешь?

– Хыть, дуб дубной, – качнул головой дедок. – Тьфу ты… – Лука повел глазами. – Перун ноньча тебе отец и токмо, – выразительно уставившись на меня закончил дед.

– Так в чём моя вина? – чуть не ляпнул – боярин. «Где-то я это слышал в прошлой, в смысле, будущей… блииин! Лучше не думать пока об этом».

– А честь выказать? – начал отчитывать Лука. – Вот! – затряс рукой дед. – Воинское ученье ты постигашь, а ты чуешь, что Перун – главный заступник и поборник в ратном деле?

– Да от куда ж мне знать? – я усмехнулся, ну, давай дед, заливай.

– То-то! Волю отца надобно узрить, – Лука указал на мою руку. – Вон, знак евойный имеется…

– Это ты про перстень?

– А что от тебя треба – так и не чуешь.

– Да эта… случайно всё вышло, – я посмотрел на золотую шестеренку на пальце.

– Да ты ведашь сколько этой вещице лет?

– Нет.

– А ей… – тут дед задумался. – Древняя, это ж… ещё кады княгине Ольге дарствовали сваты древлянские, а это знашь кады было.

– Нет.

– От! – удовлетворенно кивнул Лука. – Так давно, шо никто и не помнит. О как давно!

– В каком году-то, хоть, помнишь?

– Ну, – дед почесал затылок, – не уродился ещё я точно.

– И как же мне его волю узнать?

– Не ведомо, – выразительно зашептал Лука. – Люди отвернулись от веры, мнят себя, чуть ли, не наместниками богов на земле, а то и богами вовсе, се чревато.

– Так по-твоему я, вообще, его сын, дед, – усмехнулся я.

– Хыть, ты истинный, ты настоящий, – с напором сказал Лука.

– Вот только мессию из меня делать не надо, мне бы вспомнить, как вообще здесь оказался, – грустно сказал я, а сам искоса глянул на дедка – какая у него роль во всей этой игре?

Шли по-прежнему ходко, начало заметно темнеть и холодать. Местность нисколечко не менялась, оставаясь всё той же древней, дремучей, я бы сказал – первозданной, несовременной, ну хоть что-нибудь из двадцать первого века, ну хоть какой-нибудь прокол, хотя бы прокольчик. Стопэ! Один прокольчик есть – это «газу» Ворона, и за эту ниточку мы ещё потянем, а пока нужно поискать ещё какие-нибудь ниточки. И куда они меня, все-таки, завезли? В Тайгу что ли?

– Слушай, Лука! Ну а как же мне узнать, ну, что Перун от меня хочет? – спросил я у деда, может он взболтнёт что-нибудь лишнее.

– Хыть, – откликнулся дед, глядя задумчиво на реку, – следи за знаками, подмечай странное и необычное.

– Блин! Дед! Да тут всё необычное! – возмутился я. – Да ты сам весь необычный. Может пора заканчивать этот спектакль?! Для чего весь балаган?! Давай! Колись! На фига вы всё это устроили? – Лука удивлённо уставился на меня, пытаясь что-то сказать, делая губы то трубочкой, то сжимая их в задумчивости.

– Хыть! Так… это… мне-то откель знать? – дед пожал плечами.

– Что, тебя в тёмную используют? – я внимательно посмотрел на Луку. – Ладно, главный кто тут у вас?

– Хыть… так Ворон же… – дедок вытянул руку в сторону кормы.

– Ворон… ладно, а сам-то местный? – продолжал я допытывать Луку, вдруг проболтается.

– Не, с Берестье я, из ятвягов. То говорил же.

– А где это? – я прищурившись смотрел на деда.

– Волынское княжество, от.

– А Волынское княжество где? – продолжил я, не давая времени Луке на обдумывание.

– Хыть! Так… в Волынском княжестве, – сказал Лука, совсем растерявшись от такого вопроса.

– Ну, я имею ввиду – область какая, там, район? – я продолжал внимательно следить за реакцией Луки.

– Ну… – дед почесал затылок, – знаю токмо, шо оно соседствует с Киевским.

– Так, ладно. А мы сейчас где? – спросил я.

– Из Киевского княжества ступаем в Смоленское… – отозвался дед.

– Так, хорошо! А Москва где, в какой стороне?! – спросил я с напором.

Лука призадумался, глянув в сторонку:

– Дык… не ведаю.

– Хорошо, я зайду с другой стороны. Где у нас сейчас столица?

– Сто… лица, – дед насупился. – Что сие означает?

– Дед! Ты издеваешься?! – воскликнул я, эмоционально, дед чуть отшатнулся. Я выдохнул, пытаясь успокоиться. – Скажи мне, честно. Где мы сейчас? Только не ври мне.

– Хыть! Так ужо в Смоленскую епархию вступаем.

Тут почувствовался толчок – за разговорами я и не заметили, как уже приплыли. Все повалили на берег, перетаскивая пожитки, оружие и припасы. Лука, не дожидаясь приглашения, рванул с места на выгрузку, я только успел схватить его за край рубахи, но не удержал, и завалился на бок. Я встал, зло посмотрел по сторонам – кого бы ещё допросить, но придётся оставить на потом – все были заняты высадкой на берег.

– Ничего не оставлять, – сказал нам Ворон. – Уходят ладьи, дальше ходом своим.

Ну, собственно, особо ничего у нас и не было, кроме одежды и, вот, железяки, которую Ворон дал для тренировки. А поскольку делать было нечего, помощи никто не просил, то мы просто сидели и ждали. Темно было, как в погребе – пасмурная погода стояла все дни. Тучи закрыли собой и звёзды, и луну, взирая с высоты птичьего полета на копошение людишек, которым дома от чего-то не сиделось.

Подошёл Тихомир, позвал с собой. Подошли к группе людей, всё те же действующие лица: Ворон, Шатун, Мороз, Баламут и ещё двое не известных до сих пор мне людей.

– Так, Мороз! – сказал Ворон. – Смотрящие мои, стеречь – твои. С свитанием двигаемся на место, указанное Лукой… где Лука? Вот Лука, – найдя дедка указал не него рукой. – Ведь найдёшь ты, Лука?

– Лучше тебе найти, – отозвался Баламут.

– Вопросы есть? – спросил Ворон. – Тогда спать, – и все, как по команде, начали расходиться.

– Стойте, стойте, – испугался я. – А где спать-то?

– А где хочешь, там и спи, – ответил Баламут.

– Как, прям так что-ли?

– То лях, – ощерился Баламут. – В теремах жить любо, а на земле ему худо.

Но последние слова его прозвучали уже где-то в темноте, так как все разошлись, не задерживаясь на разговоры.

– Блииин! Обсерил Тузик грелку.

Я пощупал левый локоть, кто-то сзади хлопнул меня по плечу.

– А, – крикнул я с испугу.

– Не кричи.

Я повернулся – это был Ворон.

– Держись меня ты, – Ворон развернулся и пошёл, я вслед за ним.

Мы подошли к месту, где в повалочку уже лежало несколько человек.

– Вон, к Луке ложись, – показал рукой Ворон на лежащего человека.

Старый пень уже вовсю дрых, видать ко всему привычный. Я устроился рядышком, не очень веря в то, что удастся заснуть, но то ли напряженность дня, то ли слабость организма – сказались, и не успев толком пожаловаться, как же неудобно спать на земле, тут же провалился в сон.

## Глава 4

– А… – но мне тут же закрыли рот рукой.

– Не кричи ты, – сказал Ворон. – Газу.

Было по-прежнему темно, дико хотелось спать. Народ просыпался, поправлял амуницию, собирал вещички.

– А чего так рано-то? – возмутился я, еле разлепив глаза.

Но на меня никто не обращал внимания. Лука стоял, зябко поёживаясь. Да, прохладно, сыро. Я стал подниматься и чуть не застонал – каждое движение вызывало дикую боль в мышцах и жилах, желание куда-то идти резко пропало.

– При ходьбе согреешься ты и полегчает, – сказал Ворон.

– Не буду, – ответил я и уставился в землю.

– Не понял я! – удивился Ворон.

– Не пойду, не хочу, – ещё больше насупился я. – Надоело все, домой хочу.

– Не разумный ты, – спокойно подытожил Ворон.

Но не успел я подумать, что бы ещё такое пакостное сказать, как тут же взлетел вверх и заболтал, в прямом смысле слова, ногами в воздухе.

– Вот ты щас чё сказать? – прошептал мне в ухо Шатун.

А это был Шатун. Кто же ещё мог человека, вот так, запросто, за шкирку вздернуть на воздух.

– Ницео, – прохрипел я.

Рубаха впилась в горло, дышать было нечем. Ноги судорожно искали опору, руки шарили за что бы зацепиться.

– Ты с нами ходить?

– Хоить, хоить…

– Тогда ходить, – и поставил меня на землю.

И не обращая на меня больше никакого внимания зашагал прочь. Лука посмотрел на меня, воздел очи к небу, цокнул, и пошёл вслед за воинами. Про мышечную боль я, естественно, резко забыл – теперь болела шея.

Шли мы, практически, молча: воины в полной амуниции, что называется, помощники или слуги, я ещё не выяснил, как их тут называют, несли незамысловатый скарб – вещички, да провиант на несколько дней. Ворон, как и положено начальнику, выглядел круче всех – полностью черный, как ниндзя – меч в чёрных ножнах, рукоять обмотана чёрной кожей. Мороз, в данном случае, начальник поменьше, но экипирован тот был в богатый красивый доспех, ни дать, ни взять – русский витязь, сошедший с картин какого-нибудь именитого художника. Шатун, натянул на себя всякой брони побольше, да покрепче, а там – полтонны больше, полтонны меньше – «медведю» до фонаря, тем более ещё ни один не встретился. Щит и булава при нём, как и положено, нечеловеческих размеров. Ну а Баламут… а баламут он и есть. Остальные кто во что горазд, на сколько хватило фантазии и денег.

К Ворону иногда подбегали люди, что-то шептали и убегали. Один раз подходил Тихомир, один раз – Баламут. Тьфу! Ходят всякие тут.

А так, в общем-то, больше ничего не происходило. Лес сменялся полем, поле – лесом. Лука собирал всякие ягодки и делился со мной, что было весьма кстати.

Стало заметно светлее. Шея перестала болеть, потому что теперь у меня от ходьбы болели ноги и спина. А вскоре стало жарко и хотелось пить, но пить мне давал Ворон и только тогда, когда он посчитает нужным.

Тучи немного рассеялись, солнце наступало по всему фронту. Щебетали птички, прыгали кузнечики. Было тихо и спокойно, но наш отряд шёл, как и с самого начала, в броне и при оружии, готовым отразить любую атаку ворогов.

Сделали привал в поле: перекусили, передохнули, попили водички. Я прилёг – все тело болело нещадно. По команде Ворона двинулись дальше. На этот раз я решил не возникать – от пристального взгляда Шатуна активизировалась воля к победе и преодолению трудностей.

Опять леса сменялись полями, сил идти у меня было всё меньше и меньше, и это, несмотря на то, что я шёл налегке, ну, не считая вороновской железяки, тогда как остальные шагали в броне и при оружии, а это от пяти до пятнадцати кило точно, да ещё пожитки разные. Блин! Вот марш-броска мне меньше всего хотелось. Шли молча, сосредоточенно, в таком же порядке: бойцы Ворона в разведке с постоянным докладом, а люди Мороза отвечали за охрану нашего, так сказать, каравана, и если что, то должны первыми вступить в схватку с неприятелем, если таковой нарисуется.

Хотя, чего жаловаться: живой, рука стремительно заживала, правда теперь чесалась невыносимо, но зато пальцы сжимались и разжимались хорошо. Только штука на указательном пальце мешалась, но даже притронуться к ней я боялся – по ощущению она впаялась прям в кожу, а то и в мясо. И всё же было не спокойно на душе, становилось тревожно, да что там – я был на грани истерики, потому что шёл третий день, а признаков цивилизации я так и не встретил. Все, кто нам попадался ничем не отличались от того, древнего, времени, зацепиться вообще было не за что. Да и по законам жанра розыгрыш слишком затянулся, он давно должен был закончиться, да и кто я такой, чтоб меня так разыгрывать, тратить столько сил, денег, ведь это ж всё немаленьких денег стоит. И вот тут выяснялась ещё одна проблема – память не возвращалась, от слова совсем. Единственное, что меня удерживало от паники, так это «газу» Ворона. Даже понимая, что это маленькое утешение, разум вцепился в эту «газу», как за последнюю соломинку, хоть за что-то, хоть что-то знакомое и понятное в этом диком мире, варварском мире, хоть что-то, что не дает сойти с ума окончательно.

Вдруг все остановились – вышли на какую-то проселочною дорогу. Я тут же плюхнулся на траву и растянулся во весь рост и не я один. Я усмехнулся. Остались стоять: Ворон, Мороз и их ближники.

– Лука, – позвал Ворон. – По этой дороге из Суздаля бежал ты?

– Хыть, по ней, а там мы нашли Перуныча, нагого и без чуйств.

– Газу.

– Блииина… – больше про себя, чем вслух простонал я.

Но поднялся, и мы углубились в лес, куда указал Лука.

Тучки снова набежали и закрыли солнце. В лесу было сыро и прохладно, что подействовало на меня освежающе. Двигались всё также в полной тишине, дед Лука всё также собирал ягодки.

Я уж было подумал, что дед чего-нибудь напутал, но тут мы вышли на небольшую полянку и мне вспомнилось слово – капище. Именно это слово больше всего подходило к тому, что мы увидели: небольшая поляна, поросшая травой да бурьяном, с разбросанными камнями и деревянным идолом по середине, высотой около трёх метров. Потемневший от времени, рассохшийся с обугленной верхушкой, расщепленной на метр.

– Лука! – позвал Ворон. – Здесь нашёл ты?

– Тута, – дедок направил ладони на идола. – Оно пылало, яко в бездне.

– Такому отродью здесь только и место, – усмехнулся Баламут, глядя на меня.

– А Перуныч был где? – спросил Ворон.

– А Перуныч прямо тута и лежал, где ты стояшь.

– Угу, – посмотрел под ноги Ворон, посмотрел на меня. – Припоминаешь что-нибудь ты?

– Не а, – я пощупал левый локоть, подумал. – Пока нет, но, может, надо осмотреться здесь, поискать какие-нибудь улики?

– А кохля тебе на кой? – заржал Баламут, – ты чё их жрать собрался?

Я недоуменно посмотрел на Ворона.

– Зачем улитки тебе? – спросил Ворон, тоже недоумевающе глядя на меня.

– Блииин! Какие улитки, – опешил я. – Это вещьдо… блиииин, ну, вещи, которые могли оставить те, кто меня сюда притащил.

– Ай, ну извиняйте, – сказал Баламут, разведя руки чуть в стороны, – мы по-польски не разумеем.

– Так учи, – сказал я. – Пригодится, когда польским панам будешь портки стирать.

– Ты чё сказал, пагниль?! – дернулся ко мне Баламут, хватаясь за нож. Ухмылка с его лица в миг слетела, как листья от ветра, появился звериный оскал.

– Где стоишь, там и стой, – спокойно сказал Ворон.

Этого было достаточно, чтобы тот остановился, поджав губы и сузив глаза.

Мороз, до того стоявший не шелохнувшись, словно ледяная глыба, качнулся и подошёл к Ворону:

– Зачем за него впрягаешься, – кивок в мою сторону. – Пускай сам ответ держит.

– Он нужен нам, – всё также спокойно ответил Ворон, но пальцы его рук слегка согнулись, ноги чуть раздвинулись. Всё это сделано было так быстро, что мало кто заметил, только Шатун, стоявший за спиной Ворона качнулся чуть в сторону. – Для дела. Аль забыл?

– Так делом давай и займёмся.

– Давай, – согласился Ворон и посмотрел на меня. – Так что там с вещами?

– Ну… – выдохнул я, почесался, – надо здесь всё прочесать и в округе посмотреть… может… кто-нибудь что-нибудь обронил… и узнаем чьё это… вещь.

– Добре, – кивнул Ворон. – Тихомир! Делаем стоянку здесь. Мороз! Твои люди ищут в лесу, мои – схрон, если есть он.

– Так что искать-то? – раздраженно спросил Мороз.

– Всё, что человек оставить может, – сказал Ворон. – И сюда несём, разберёмся здесь.

Мороз пошёл отдавать распоряжение своим людям. Тихомир подогнал к Ворону несколько человек.

– Что делать, мастер? – спросил один из них.

– Мечами тыкаем землю. Где мягко – копаем, все чудное показываем, вон, – Ворон указал рукой на меня, – Перунычу.

Воины бурча принялись за дело.

– Друже, ты! – Ворон положил руку на плечо Шатуна. – Пройдись, приглядись, может кто следы оставил, да зарубки всякие.

– Сделать, – кивнул медведь и поковылял в лес.

– Да, найти трудно будет, – посетовал Ворон. – Какая вон темень.

Тучи, и вправду, уже успели нависнуть над нами, толкаясь, спеша занять лучшие места, чтобы достать нас наверняка. А вот и дождик.

Вскоре стали приносить всякие вещички, в основном разный хлам. Да, люди здесь бывали и не раз, но определить что-то конкретное было невозможно. Шатун тоже ничего не обнаружил, так что, когда совсем стемнело поиски прекратились. Копатели ничего не накопали, только всякое барахло. Единственно, что я из всего этого оставил, и то, чтоб было хоть что-то, лишь какую-то безделушку – не то серьга, не то кулон овальной формы. Из какого металла было не разобрать, но, вроде как, не из золота. По всему видать лежала здесь давно.

Лагерь решили разбить здесь, от дождя прятаться в лесу сподручнее, да и навесы соорудить легче. То тут то там разгорались костерки, готовилась еда.

Поскольку меня никто никуда не звал, я решил, что надо разыскать Ворона, к тому же он сам просил от него не отставать. Только вот где искать, блин, непонятно, как они лихо разбежались – лишь бы только не работать. Что ж, делать нечего – стал ходить от навеса к навесу, от костерка к костерку.

Нашёл я его под двумя раскидистыми дубами, навеса не делали – густые ветки хорошо защищали от дождя, что даже костер горел ровно и Малуша на нём уже что-то варганила. Шатун и Тихомир занимались своими делами, дед Лука, свернувшись колачиком, дремал.

– Путное что? – спросил Ворон. Он точил свой топор-кирку, прислонившись спиной к дереву.

– Да ерунда всякая, – подсев к нему сказал я. – Только вот эта безделушка, – я показал ему серьгу.

– Думай сам ты.

– Ну, пока не понять, надо почистить, вещь не кустарная, может печать изготовителя найдется.

– Хыть, по чем знашь? – садясь и позёвывая спросил Лука.

– А вот ушко, не продырявлено, а литое, а для этого оборудование специальное надо, да умение, а у каждого своё, да каждый…

– Ясень пень, орудование нужно умелое, но как ты сыщешь того мастера…

– Всяко семечко свое времечко, – сказал Ворон. – День прошёл, а не на аршин не продвинулись мы. Делать будешь что ты?

– Блииин! Ну почему я то?

– Ну кто, а? Все человеки эти – я знаю, они свои, привычные, – Ворон повертел головой. – Из ниоткуда появился ты, кто – не ведаешь ты, даже сам ты. Всё блины просишь, хотя знаешь ты – никто их не принесёт…

– Да, бли…

– Все побаиваются тебя, – Ворон придвинулся чуть ближе, – ты какой-то… другой.

– Другой! – удивился я. – Что значит другой?

– Ну… – Ворон посмотрел из стороны в сторону, – чуждый, сторонний.

– Можно подумать вы свои в доску, – злорадно заметил я. – Да бояться-то чего? – признаться, меня это, почему-то, порадовало.

– Хыть, – встрял Лука. – Молнии по людям за зря не бьють, а тут аж два раза.

– И ходишь, как ни в чём не бывало ты, – подытожил Ворон.

– Подумаешь, – пожал я плечами, – случайно вышло.

– Хыть, каковы веки, таковы и человеки, в случай не верють – люд дремучий, как вон те тучи, – Лука поднял голову, с неба, по-прежнему, сыпал дождь, шуршали листья деревьев, словно они перешептывались о накопившемся за день.

«Эх, а если бы листья ещё и светились… а если бы мы были синие у нас были хвосты, да косы, то было бы как в «Аватаре». Я улыбнулся, представляя себе эту картину… так стопэ! Что за аватар такой… аватар, аватар… что-то знакомое, что-то знакомое… что это значит? Ладно, хоть что-то всплывает».

Я посмотрел на боевой топор Ворона, который он только сейчас прекратил точить – чёрный, целиком из стали. Узор с серебряными жилками покрывал всю рукоять, которая заканчивалась головой слона с серебряными глазками и хоботом, и все это изящно превращалось в лезвие. Из обуха, то бишь из головы слона, вырастал четырёхгранный клюв длиною с ладонь.

– Классный томагавк, – сказал я.

– Клевец это, ну или чекан, как кому, – поправил Ворон, нежно положив его рядом с собой.

– Дорогая штука, где взял?

– Купец привез из Индии знакомый, – ответил он. – Как дар мне. Молодой был охранял с товаром его, жизни много спасал ему.

– Богатый купец!

– Да, богатый, – согласился Ворон. – И знатный.

– А к княгине в услужение как попал?

– Знатный сказал я, – Ворон посмотрел на меня как на тупицу. – К великому князю хожь, там Ирина и заприметила меня.

К Ворону подскочил какой-то воин. Он встал, и они растворились в темноте. Ночь ли, день ли, а обязанностей с него никто не снимал. Шатун и Лука разделавшись с едой сразу без лишних слов завалились спать.

– Един слог, вечер на утро – думать не трудно. Пора почивать, – сказал Ворон вернувшись, и приготовился на боковую.

Я встал, зевнул:

– Да, пора, отолью только.

Продвигаясь по лесу главное было на кого-нибудь не наступить – не все разлеглись под навесами, предпочитая раскидистые деревья.

– Дальше не ходи.

– Ааа… – вскрикнув я скаканул в сторону от появившегося силуэта.

– Тут нужду справляй.

– Блиии…, тьфу ты блин… да что ж такое-то,– сердце ухало молотом по наковальне. Про охрану, что несли люди Мороза, я то и забыл. – Предупреждать надо, так и кондратия поймать можно. – Я немного отдышался. – А откуда знаешь, что по нужде?

– Дык! Тут кустов обильно, – ответил силуэт, – ты не один такой, тока нужда у каждого своя.

– Ну да, ну да, ты это… – я пощупал левый локоть, – в следующий раз предупреждай, а то и обсерить грелку вместо Тузика можно.

Сделав дело двинулся обратно, только теперь другая возникла проблема – найти путь назад.

Пришлось поплутать. Ветки еловые, ветки дубовые, костры разные, наткнулся на Баламута – вот чью рожу меньше всего видеть охота. Довольный, улыбается, чуть ли не облизывается, идёт, штанину поправляет. То же решил перед сном облегчиться, только чего такой довольный-то? Чуть на деваху не наступил. Молоденькая совсем, шмыгнула носом, закуталась, ножки под подол спрятала. Чего тут сидит, к костру не идёт? Ночью холодно… да где ж ты Ворон мой ненаглядный? И Баламут этот… она плакала что ли… словно стыдилась чего… а Баламут чего такой довольный.

Я остановился, потрогал левый локоть:

– Неужели он её… да не… не может быть.

Двинулся дальше, увидев огромный шевелящийся валун, понял, что это Шатун и направился туда.

Лег, сел – мысли о девчонке не давали покоя. Да не… странная она какая-то. Хотя, кто их тут знает, как они с холопами обращаются… и Баламут странный… или все-таки, но как такое возможно… она такая несчастная… Баламут – скотина, сволочь… и как же меня всё это достало.

Я вскочил, пошёл обратно, энергично переступая через людей, вещи. Он где-то тут не далеко… скотина… сволочь…. Зубы сжались от злости. Бедная… девчонка же совсем… а вот ты где….

Баламут лежал на боку с той же довольной ухмылкой. Я остановился в нерешительности.

– Ты… гад… – пнул его по ноге. Баламут не пошевелился. – Вставай скотина, – уже громче и пинок посильнее.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

– Гад… вставай давай… – и пнул его ещё сильнее.

Я моргнуть не успел, как Баламут вскочил, схватив меня одной рукой за шею, а другой рукой воткнул мне нож бы в глаз, не вцепись я двумя руками в эту самую руку с ножом. Кончик ножа остановился, да фиг его знает где он остановился, хотелось кричать, но я не мог и вздохнуть, хватая воздух ртом, инстинктивно пытаясь отклониться от лезвия.

– Ляхов надо резать сразу, но лучше припозднясь, чем отродясь, – Баламут оскалился, ещё сильнее напрягая мышцы.

– Аааа… – заорал я. Левой рукой схватил за запястье правую, просунув под локоть руки с ножом, и надавил всем телом.

– Аааа… – взвыл Баламут согнувшись, крутанулся вокруг своей оси, словно Баба Яга от духа русского, только на цыпочках и лицом вверх.

Обхватив его за шею оставалось, только, её сломать, дёрнув как следует. Вжик – чей-то меч появился у моей головы:

– Отпусти.

Это был Мороз. Меч упирался мне в шею, а взгляд его светлых глаз… брр… я словно покрылся инеем.

Тут в шею Мороза уткнулся ещё чей-то меч, и я, с удивлением, обнаружил вокруг себя людей, а меч держал Ворон.

– Отпусти, – всё тем же ровным тоном произнёс Мороз.

– Да он… гад, – возмутился я. – Да вы… да он знаете, что сделал… он девчонку изнасиловал.

– Спрячь меч ты.

– Ты за кого впрягаешься Ворон, за язычника поганого, – не то спросил, не то подытожил Мороз.

Народа прибывало всё больше: люди Мороза кучковались у него за спиной, а воины Ворона встали полукольцом, готовыми, ежели чего, мгновенно вступить в бой. Шатун стоял посередине, посматривая то на Ворона, то на Мороза, хмурясь и почесывая подбородок.

– Жить кто, умирать кто – решаю здесь я, – спокойно, словно ничего не происходило, сказал Ворон.

– Я воевода Киевский – сузив глаза, и понизив тон, сказал Мороз, – а ты всего лишь охранитель княжеский – ты мне не указ.

– Я отчет перед княгиней держу – тоже понизив тон сказал Ворон. – А ты перед кем держишь?

Мороз смерил взглядом Ворона:

– Он моего человека убить хотел – считай, что меня.

– Он ответит, – кивнул Ворон. – Чем возьмёшь?

– Если дело не выгорит, что княгиня, что Баламут… – Мороз посмотрел на меня. – А если выгорит… виру возьму, хоть какая-то польза.

– Перуныч! – сказал Ворон. – Отпусти его.

Я разжал руки, Баламут упал, затем вскочил:

– Ах, ты пагниль!

– Да ты сам урод.

– Двенадцать гривен с тебя – сказал Баламут, дёргаясь и вертясь в разные стороны. – И девку себе оставь… чё, елда зачесалась…

– Пасть закрой, – сказал я.

– Хер давно не смазывал…

– Заткнись…

– Ой, писюн давно не проверял… а можа и девок у тебя отродясь не было, так ты б сказал – я тебе так подогнал…

– Хлебало закрой… – выкрикнул я.

– Мороз! – сказал Ворон. – Уведи Баламута отсюда ты. Спать пора.

– Я тебя, пагниль прирежу – не унимался Баламут. Мороз тянул его за собой, к своему ночлегу. – Спать спокойно не будешь.

Ворон потащил меня к нашему. Усни тут теперь, пожалуй – адреналин бешено гнал кровь, в висках стучало.

– Ай! – боль в ноге отвлекла мои мысли от произошедшего.

В руке я всё ещё сжимал нож, который вырвал у Баламута и забыл про него начисто.

– Ууу! Хорошо, – кивая головой сказал Шатун, рассматривая нож.

– Да! – также косясь на мою руку подтвердил Ворон. – Нож путный, честный. Хозяин ты ему, – и оба распластались на земле, как ни в чём не бывало.

Я посмотрел на нож, в темноте хоть и при тлеющем костре разглядеть ничего не удалось. И чего они в впотьмах-то углядели? Нож был увесистый, с прекрасным балансом, рукоять складно лежала в ладони, как по мне ладили. Ладно, завтра рассмотрим.

Я лёг и честно попытался заснуть, и только спустя вечность, как мне показалось, я задремал.

## Глава 5

– Хорошо, что выбрались. Да, Анют?!

Блондинка посмотрела на меня, улыбнулась:

– Да, здорово, Макс! – глаза смешливые, задорные. – Давно я на природе не была.

Классная девчонка, красавица, блогерша, весьма популярная, и жуть какая умная. Когда только познакомились, думал будет из себя строить не знамо кого, а нет – простая, легка в общении.

– Сейчас шашлычок принесут, – сказал я. – Пока овощи достань.

В затянувшиеся дождливые дни, вдруг, ворвалось солнышко, и народ повалил кто куда, в основном, в парки и близ лежащую лесополосу, радуясь погожему дню, как последнему. Вот и мы с Анькой решили – чего зря дома сидеть, насидеться всегда успеем.

Рёв моторов отвлёк моё внимание: несколько джипов подкатили к крытым столикам, где уже гуляла шумная компания. Официанты ринулись туда с новыми порциями шашлыка и закусок.

– Блин, – вздохнул я, – такими темпами шашлыка мы нескоро увидим.

– Ничего, – она взяла меня за руку. – Посидим, поболтаем, подышим свежим воздухом.

– Аппетит на природе разгулялся, да запах… аж живот сводит.

– Давай я салатик сейчас приготовлю, и пока будем есть и болтать, и до нас очередь дойдёт.

– Блин, за такие деньги можно корову купить… да и ещё ждать приходится…

– Да, по поводу цен – Макс! Что ты думаешь о том доме, который я тебе показывала.

– Ну, слушай, Анют! Я что, похож на риелтора? Дёшево это или дорого – я понятия не имею, но дом красивый. Ага, спасибо, – я принял из её рук тарелку с салатом из овощей.

– Ну, ты как думаешь – стоит брать или нет?

Тут на против нас остановился мужчина с окладистой бородкой в тёмно-серых брюках и в светло-серой рубашке.

– Славка! – вскрикнула Аня.

– Анька! Я думаю ты это или не ты, – ответил мужчина.

– Нет, не она это, вы ошиблись, – пробурчал я недовольно – вот ещё непонятных мужиков мне вообще не доставало.

– Макс – это Слава, – сказала Аня, схватив меня за руку, держащую салат. Я его чуть не выронил, но она этого не заметила, и радостно продолжила. – Вооот такой парень, мы с ним в институте учились…

– Только на разных курсах… да, зовут меня Борислав, если быть точным, но можно просто – Боря, – и наклонился, протягивая мне ладонь. На указательном пальце красовался массивный роскошный перстень. Статусный такой, как и он весь сам.

Я пожал его руку, и мало того, что из-за кольца это было не удобно, так ещё он впился мне в палец, но я постарался улыбаться, как ни в чём не бывало.

– А чего вы тут скучаете? – спросил Боря. – Давайте к нам – у нас уже всё готово, мяса на всех хватит. Давайте… пошли, пошли, – и стал собирать наши вещи.

– Да, нет, спасибо, – я пощупал левый локоть, – нам с Анькой и здесь хорошо…

– Ну, ладно, Мааакс… пойдём, – умоляюще посмотрела на меня Анюта, – ну пойдём. Я Славку сто лет не видела.

– Пойдём, пойдём, – Боря с нашими вещами уже удалялся в сторону пикника. – Будет весело.

Анька, вспорхнув уже ринулась за ним.

– Ещё бы столько не видеть, – угрюмо буркнул я.

«Ишь, принесло на мою голову. Блииин, так все было хорошо, и вот на тебе – явилось непыльное. А она-то как обрадовалась, как будто только и ждала повода, чтобы от меня отделаться. Во, обратно идёт».

– Макс, – схватила меня за щеки. – Хватит дуться…

– Я не дуюсь…

– Нет, дуешься, – стала теребить меня.

– Не дуюсь…

– Ага, сейчас лопнешь… Славка знаешь какой классный.

– Не знаю и знать не хочу.

Но Анька опять вскочила и побежала обратно, спеша нырнуть в шум и веселье бурной компании. Борислав призывно махал рукой, держа тарелку с шашлыком.

Я сглотнул, вот бы и мне сейчас шашлычок…

– Откушайте хозяин, – девчонка с тарелкой мяса в руках стоя на коленях внимательно смотрела на меня, словно пыталась прочитать мои мысли.

– Чего? – откуда взялась-то. Странная какая-то, зачуханная, чумазая. Кто её на работу-то взял?!

– Отведай хозяин кушанье – сказала она. – Да ниспошлет Макоша тебе лёгкую ношу.

– Чего?! – нахмурился я. – Блин, ты кто?

– Шо, шо, – сказал щуплый седой дед, – ешь, да к Ворону пшли. Вон, зыркает ужо.

– А ты кто? – я стал рассматривать чудного деда. – Где-то я уже тебя видел.

– Хыть, ставни-то распахни, у бояр мыслишка – холопу отдышка. Ешь быстрей.

– Лука – это ты что ль? – спросил я, начиная что-то припоминать.

– Ясень пень, – усмехнулся дед. – Лука и есть.

– А ты кто? – просмотрел я на девчонку.

Она смутилась, порывалась что-то сказать

– Хыть, так это ж холопка теперь твоя, – Лука кивнул в сторону девчонки. – Припоминашь?

Тут я вспомнил, что со мной произошло за последние дни:

– Ай, блин! Ладно, – я взял еду и стал есть. – Ворон говоришь звал?

– Ага, как покушаем – сразу к нему.

А с холопкой даже хорошо получается: напоила, накормила, за вещичками пригляд, вон как кинулась выколачивать сор, да мелкую живность, заползшую случайно ли, умышленно ли, а фигушки – нечего тут делать.

Ладно, поели, пора и к Ворону выдвигаться – вон, уже поглядывает на нас, да только меньше всего мне хочется там с Баламутом столкнуться. Но Лука усердно тычет, мол пошли уже. Я пощупал левый локоть, надо нож с собой взять – так спокойнее.

При свете дня можно рассмотреть каждую деталь. Нож был великолепен: из воронёной стали, изогнутый клинок длиной с полторы ладони был покрыт замысловатым узором с обеих сторон, затем перетекал на гарду с изогнутыми концами в сторону лезвия, причем нижний был длиннее и изогнутее, с выемкой под указательный палец, достаточно широкой, чтобы там поместился мой палец с золотой шестерёнкой. Дальше с гарды узор заползал на деревянную рукоятку, с пальцевой выемкой для мизинца, и вся эта красота завершалась вырезанной головой волка с разинутой пастью. С боку по гарде шла гравировка – «волчий», с одной стороны, и «пастырь», с другой.

– Вау! Волчий пастырь! Шикарный нож! Вот это вещь! Вот это шикардос! – моему восторгу не было предела.

– Шо-то он точно задумал, – Лука уставился на меня, – раз такие дары шлёт.

– Дед, ты о чём? – не отрывая взгляда от ножа спросил я.

– У некоторых древних народов, у тех же хорутан, Волчьим пастырем звался Перун.

– Ты шутишь?! – оторвавшись от ножа я вперился в дедка.

– Нет, не можно, – Лука принял многозначительный вид. – Сё истина!

– Блииин! Дед, опять ты за своё, – я встал, нож завернул в тряпочку. – Пойдем, вождь харутан, – поглядел на деда, – заждались уже поди.

Отлегло, Баламута не было, а в остальном картина та же – Ворон, Шатун, Мороз, Тихомир и те же двое, чьих имена были по-прежнему мне неизвестны. Сидели кружком, кто как, а я, как и Ворон, присел на корточки.

– Надумал ты, – Ворон глянул на меня, – дальше что?

– Ты о чём? – не понял я.

Ворон недовольно крякнул, поджал губы:

– Делать будем что, пойдём куда?

– Ааа… так это… – я потрогал левый локоть. – Ну, смотри…

– Куда? – ядовито глядя на меня перебил Мороз.

– Да – не куда, – я облизал губы, они враз пересохли. – Короче – золото было у того деда, в балахоне.

– Волхв это, – отозвался Ворон.

– Пускай, так вот, – продолжил я, – у волхва было золото, а это что значит?

– Что? – спросил Мороз, и все дружно уставились на меня.

– А это значит, – я сделал паузу, разглядывая собравшихся. Те внимательно взирали на меня, как будто я им сейчас сообщу, где сокровища-то и лежат, – что он, либо, знал, где золото, либо, ему его кто-то дал.

– Ло… гично – сказал Ворон, и все дружно закивали.

– А это, в свою очередь, что значит? – продолжил я интриговать кучкующихся.

– Ну, ну, – посыпалось со всех сторон.

– Да, не томи! – а это уже не выдержал Тихомир.

– А это значит, – ну, как дети малые, ей Богу, еле сдерживался, чтоб не рассмеяться, – что мы отправляемся туда, где наш Лука его в первый раз увидел.

Все синхронно, как по команде посмотрели на дедка. Тот ковырялся в носу – собственные козявки занимали его куда больше, чем наш, так сказать, сходняк.

– Мастер! – сказал Тихомир. – Можно я ему палец отрежу, чтобы ковырять нечем было.

– Лучше нос, чтобы негде, – подхватил один из безымянных.

– Затычину дай, – ответил Ворон. – Не убей только ты.

Что Тихомир тут же и исполнил – заехал ладонью по уху, отчего дед, вскрикнув, завалился на бок.

– Почто? – округлив глаза пискнул Лука.

– Волхва давешнего видел где ты? – спросил Ворон.

– Хыть, да везде, – дед держался за ухо, косясь на Тихомира, – и там, вона, на капище…

– Заперво, – прервал его Ворон.

– Ааа… так это ж, – дед вытянул руку, показывая направление, – в том граде, в Суздале.

– А до того, – обратился я к Луке, – до того ты его видел?

– Не а, ни в жисть.

– Ну, вот, – кивнул я головой, – идем в Суздаль.

– Зачем? – приподняв край губы спросил Мороз.

– Да, бли… в одиночку восстание не организовать, значит с кем-то контактировал…

– Вот ты щас чё сказать? – Шатун в своем репертуаре.

– Контактировал.

– Кон… тнан… – с серьезным видом «медведь» попытался выговорить это слово.

– Короче, – махнул на него я рукой, – он с кем-то общался, кто-то ему помогал. Опять же, как-то он в город попал, откуда-то же приехал?

– Значит в Суздаль? – Мороз посмотрел на Ворона, а затем и все остальные.

Только Шатун все пытался выговорить новое слово. Ворон поджав губы, как бы раздумывая:

– А ближайший город какой?

– Смоленск, вроде, – сказал Тихомир.

– А сколько верст до него? – Ворон посмотрел на Луку.

– Хыть, за дён дойдём.

Ворон ещё о чем-то поразмыслил, затем посмотрел на Тихомира:

– Газу.

– Газу, – Тихомир и двое его сподручных побежали раздавать команды.

– Учи, учи польский ты, – Ворон облокотился на Шатуна, тот вскочил, вытолкнув его в воздух. – Вдруг пригодится, – приземлившись на ноги подытожил Ворон.

– Постой, – Мороз повернулся к нам, – только их, поди, казнили уже, зачинщиков-то, или вот-вот казнят.

– Да, – Ворон задумался. – Потолковать не с кем будет, – и посмотрел на меня.

– Хочешь жни, – почесал я затылок, – а хочешь куй, все равно получишь…

– Дуй! Дуй, давай! Пагниль… – раздались звуки шлепков.

– Баламут там делает что? – спросил Ворон.

– Да, я ему хлопца дал вместо… – Мороз неприятно поглядел на меня, – холопки, да только он ни к чему неприученный – ни костра разжечь, ни еду приготовить… аа, – Мороз досадливо махнул рукой, – морока с ним, вот я ему его и отдал.

– Ну ясно. А на Смоленске у нас кто? – Ворон бросил взгляд в сторону Баламута, распекавшего бедолагу.

– Так это, Станислав сын Владимира, – ответил Мороз. – Да и батя может там ещё.

– Чудно вот, – Ворон заложил руки за спину. – Пошли Баламута ты в Смоленск – пускай князь Станислав нам ладьи раздобудет, а сам берёт лошадей и стрелой в Суздаль с посланием, вдруг повезёт нам, не казнили их.

– Добро, – и Мороз ушёл раздавать приказы.

– А если их уже казнили? – поинтересовался я.

– Знала бы наседка – узнает и соседка. Ладно, собирайся ты – уходим.

***

Я всё хотел Ворона про «газу» спросить, так нужно же наедине, вдруг он и сознается во всём, а если я и вправду перенесся в прошлое, что звучит бредом, но тем не менее, может он тогда тоже из будущего, тем более, нужно по-тихому, а вдруг мы не одни, а вдруг нас много, легион, так сказать.

– С нами ходить? – пока размышлял над темой возможного обнаружения собратьев по несчастью, ибо какое это счастье… попасть в такое дремучее время, словом, слона-то я и не приметил, в смысле – Шатуна.

– Ходить, ходить, – сказал я, кивая головой.

– Тогда давай ходить, – и вручил мои вещички: одежонку, железяку типа меч, да и, собственно, и всё.

Двинулись в путь. Из леса вышли на дорогу, которая, по заверению Луки, аккурат приведёт в Смоленск. Шли бодро, в том же темпе, что и раннее, хороший такой, средний темп, что, боюсь, когда мы дойдем, я уже буду никакой. Да ещё выглянуло солнышко, тучки за ночь разбежались, словно стая вспугнутых птиц, денёк обещал быть жарким.

Топали в том же построении: я поближе к Ворону, его люди в разведку, а Морозовы – в оцеплении. Девчонка бодра вышагивала позади меня, неся свой нехитрый скарб, да корзину, куда Малуша напихала, помимо еды всяческой, ещё и свои снадобья, да травы разные, и торжественно ей всучила – на, мол, неси. Лука, вот дед неугомонный, всю дорогу промышлял по грибы, по ягоды, то накидываясь на куст малины, то исчезал в лесу, а затем прибегал довольный с грибами и ягодами в подоле. Подле леса кантоваться – с голодухи не скончаться.

– Как тебя звать-то, красавица? – спросил я девчонку.

Она чуть не грянулась о земь – то ли «красавица» её так ошеломило, то ли сам факт, что её о чем-то вообще спрашивают.

– Как хозяин хошь, – сподобилась она на ответ.

– Ну, у тебя же должно быть имя. Как родители тебя звали?

– Сирота я, – насупилась она. Разговор её тяготил, она ждала какого-то подвоха. – А хозяин как хошь, так и звашь. Вот, прежний кликал – Идисюда.

Ну от Баламута чего ещё можно ожидать, но надо ей имя дать, а то не по-людски это, да и корзину забрать что ли. Как же её назвать-то, надо что-то простенькое, без кренделей, ну, типа – Маша, Даша там. Вон, шурует как, усердно.

– Во, придумал, – сказал я. – Буду звать тебя Шура.

Та пожала плечами, Шура так Шура. Чего бы чадо не творило, лишь бы не голосило.

– Так, ладно, с этим мы определились, а корзиночку давай – я помогу.

Тут она, вообще, шарахнулась от меня, как от чумного. Совсем застремалась девчонка, застращали, видать, её крепко.

– За что отбирашь, хозяин? – она продолжила движение, но держалась от меня на расстоянии. – Я хорошо донесу, ничего не испорчу.

– Да я помочь хочу…

– Зачем помогашь, я справлюсь, хозяин, ты не смотри, что я маленькая.

– И не называй меня хозяином – зови Максом.

– Хорошо, хозяин… Максом, – она продолжала бойко вышагивать, вцепясь в корзину и пугливо поглядывая на меня.

– Просто Макс, – вздохнул я.

– Угу, – согласилась она.

А тем временем миновало несколько часов, солнце уже было в зените, и было принято решение сделать небольшой привал. Кто-то может и отдыхал, Лука тот же, лежал себе, довольный, бороду почесывая, а Ворон, опять, снарядил меня на тренировку с чудо-мечом и рубкой топором. Однако и сам не бездельничал, продолжил попытку задушить бревно, в смысле, Шатуна в «треугольнике». Но, пока, тщетно.

После перекуса двинулись дальше. Солнышко стало припекать, комары кусать, а мухи и всякая нечисть жужжать. «Да, марш-бросок намечался нехилый, такой даже в кадетской школе мы не делали. Так, стопэ!». Я остановился как вкопанный, словно упёрся в стену, словно сама кадетская школа выросла передо мной из-под земли. Шурка налетела на меня, плюхнулась на землю, не ожидавшая такой внезапной остановки, а может о чем-то задумалась и не заметила, что я резко затормозил. «Ладно! Надо будет над этим поразмыслить, что за школа такая», и я пошёл дальше. Но мысль, гоняемая и так, и эдак ни к чему более не привела, и никакое другое вспоминание не проявилось.

Ближе к ночи прискакал человек от Баламута, взялся показать дорогу, мол, Баламут уже всё организовал, и нас ждут на ночлег. Я еле переставлял ноги – оттопали мы не хило, без задержек и остановок. Ворон сказал, что иначе не успеем, заночевать нужно в городе. Вскоре стали попадаться люди, которые при виде нашего войска разбегались кто куда, и небольшие деревеньки. Когда наглухо стемнело, да так, что даже глаз не выколоть – промахнёшься, мы вступили в Смоленск. Я всю дорогу думал, что я увижу в этом Смоленске. Ну если и Смоленск будет древний, то всё – хана, значит точно в прошлое попал. Хотя и в прежнее время-то я ни разу не бывал в нём, то, когда мы пришли, мне уже было до фонаря, которого, видимо, ещё и не придумали, темень стояла полная, приставучие тучи опять заслонили небо. И такое было ощущение, что и не только небо – горизонт тоже был плотно закрыт ими. И я был уже настолько измотан, что только и осталось в памяти – куда-то зашли, где-то упал, кто-то накрыл и… и всё.