Пётр Евграфович Ковалевский
Зарубежная Россия
1920 – 1970

© Издательство «Чёрная Сотня», 2019

Выпуск подготовлен командой интерактивного издательства «Чёрная Сотня».

«Чёрная Сотня» – книжное издательство, основанное двумя студентами в 2013 году. Миссия издательства – восстановление и возвращение в Россию литературного, культурного и научного наследия русского зарубежья, а также трудов, которые по тем или иным причинам не периздавались в советское время.

Официальное сообщество ВКонтакте www.vk.com/chernaya100

Предисловие

Не «русское зарубежье», но «Зарубежная Россия»

В России нет особой привычки следить за восточноевропейскими политическими новостями, но когда в 2001 году премьер-министром Болгарии стал Симеон Саксен-Кобург-Готский, ещё в детстве вошедший в национальную историю как Симеон II (будучи ребёнком, он оказался последним болгарским царём), эта новость на многих произвела впечатление. Куда уж нагляднее – вот они, критические 25 лет, из-за которых Россия оказалась единственным из государств, переживших коммунистическую диктатуру, где после падения власти коммунистов не случилось большого возвращения прежней, эмигрировавшей национальной элиты. Вернувшемуся Симеону, когда он стал премьером, было всего 65 лет, у нас же возвращаться было некому: поколение цесаревича Алексея вымерло в начале 80-х. О, если бы и у нас, как у болгар и других восточных европейцев, советская власть продержалась не 70, а всего 45 лет – они бы вернулись, они бы успели, и Россия была бы совсем другой. Даже судьба этой книги укладывается в ту же календарную схему – книга вышла в 1971 году, автор умер в 1978-м, не пережив даже Брежнева, которого, в общем, вообще никто не пережил. Главные долгожители эмиграции остались в 70-х – Керенский, Борис Зайцев, – и чуть ли не единственным состоявшимся дореволюционным человеком, успевшим вернуться (в ленинградскую, впрочем, коммуналку), оказалась Ирина Одоевцева.

Но дело не только во времени. Понятно, что возвращаться можно и посмертно. Этот процесс начался ещё в доперестроечном СССР – Бунина стали издавать ещё при Хрущёве, Шмелёва – в конце 60-х. Незадолго до перестройки в Москве перезахоронили прах Шаляпина. Даже Зворыкин американским туристом и делегатом не раз приезжал в Советский Союз. Но у слова «эмиграция» к тому времени было уже совсем другое значение и совсем другие ассоциации, в том числе географические – не врангелевский Крым и Галлиполи, не Белград, Константинополь и Париж, а Вена, Тель-Авив и Нью-Йорк. «Хоть тушкой, хоть чучелком», «жена не роскошь, а средство передвижения» – через первые дыры в железном занавесе не русская культура прежде всего хлынула в Россию, а советская – на Запад.

Мемуары Одоевцевой опубликуют ещё в СССР, но нельзя сказать, что они или ещё какие-то книги того же рода – Роман Гуль, Георгий Адамович, даже Нина Берберова, – как-то сотрясли устои или впечатлили поколение. Нет, гораздо популярнее у современников был Довлатов, в «Ремесле» уморительно описывавший своё противостояние с недотёпистым самодуром Боголюбовым (все понимали, что речь об Андрее Седых, тогдашнем редакторе «Нового русского слова», в прошлом – литературном секретаре Бунина), и понятно, на чьей стороне были симпатии позднесоветских и постсоветских читателей: «До семидесятого года в эмиграции царил относительный порядок. Отшумели прения и споры. Распределились должности и звания. Лавровые венки повисли на заслуженных шеях. Затем накатила третья волна эмиграции». Это гораздо более злая ирония судьбы, чем советско-восточноевропейский 25-летний лаг – крушение старой, первой эмиграции случилось на её территории и стало результатом противостояния с уехавшими советскими, для которых сбережённая за границей Россия была так же неважна, как и для тех, кто их выгонял.

И «русское зарубежье» (постсоветский уже термин) – это было что-то заведомо музейное, мумифицированное, неживое. Что-то, о чём на телеканале «Культура» Никита Михалков разговаривает с какой-нибудь по-французски грассирующей бабушкой, или что проходит по категории «забытые имена» в литературных толстых журналах. Вместо русских Симеонов или хотя бы их потомков в постсоветскую Россию возвращались Василий Аксёнов, Юрий Любимов, Андрей Кончаловский – советское зарубежье, вытоптавшее русское ещё лет за десять до крушения советской власти. Три главных литературных имени для постсоветской образованщины – Набоков, Бродский и тот же Довлатов, – самая точная социологическая характеристика: постсоветским людям хотелось любить тех, кто интегрировался в Запад, а не тех, кто хранил никому не нужное прошлое.

Но слава Богу, что у прошлого, у наследия, нет срока годности – оно будет лежать, пока в нём не возникнет потребность, и потребность возникает сейчас, на наших глазах. Может быть, оформилась уже очередная волна (нумерации уже нет – пятая, шестая, неважно) эмиграции, чувствующая необходимость в наследовании и в Отечестве; такие вещи обостряются в интернациональной среде, в интернациональных коллективах. Когда рядом с тобой француз, никогда не забывающий, что он француз, и англичанин, для которого крайне важно быть англичанином – ты, даже если в России тебе на это было плевать, почувствуешь себя русским и вспомнишь тех русских, которые были до тебя. Даже если ты программист в Долине или преподаватель в Оксфорде, родство с предшественниками даст о себе знать, и открытием для тебя станет, что русский в Европе сто лет назад – это совсем не только парижский таксист, но и профессор, и архитектор, и инженер, и художник (писатели – вообще само собой), и ты сегодня – прямой их наследник. Живя на Западе, я стал чаще видеть таких людей, и их типичность стала для меня открытием – раньше я думал, что любой уехавший мечтает раствориться и забыть о своей русскости. Впрочем, может так и было когда-то, но сейчас – точно нет. Сейчас современной эмиграции оказывается нужным то, что было когда-то сбережено теми, кто, по Гулю, «унёс Россию», но и не только эмиграции – сама Россия сегодня часть мира, и интеллектуальные моды распределяются примерно одинаково. Люди, которые ищут альтернативу нынешним порядкам и нравам, неизбежно обнаруживают целый русский мир, который, как видим, был когда-то заботливо описан и систематизирован Петром Евграфовичем Ковалевским.

Едва ли он отдавал себе в этом отчёт, но какая проницательность – не «русское зарубежье», но «Зарубежная Россия»; стилистическая тонкость того же рода, что и в парах «Прибалтика/Балтия» или «Средняя Азия/Центральная Азия» – для постсоветских государств объяснимо важен был отказ от прежних обозначений, имевших точкой отсчёта имперские столицы. Теперь и мы на чуть более сложном, даже экзистенциальном уровне приходим к той же игре слов – не зарубежье, то есть не необязательный придаток, но сама Россия, пусть и стоящая от российских границ на тысячи километров. Слишком долго у нас говорили об эмиграции в третьем лице. Зарубежная Россия заслуживает слова «мы» вне зависимости от того, где оно произносится – в нынешней России или за её пределами.

Лондон, июнь 2019 года Олег Владимирович Кашин

От редакции

Feci quod potui, faciant meliora potentes.

Сделал что мог, да сделает лучше, кто может.

Пусть эта книга начинается тем же эпиграфом, что и закончилась. Пётр Евграфович проделал огромный труд, собрав и систематизировав в 1970-е все эти данные. Помню, когда я помогал Александру Жучковскому в работе над хронологией и деталями событий для книги «85 дней Славянска», мы столкнулись со страшной проблемой: свидетели и участники обороны не могли в нужной мере вспомнить события 4-летней давности. Все рассказывали разное, путались в датах, позывных, количестве оружия. Данные, близкие к истине, добывались несколькими мучительными итерациями, и это в эпоху «перманентного свидетеля» – интернета. У Ковалевского его не было. Сложно представить, какой титанический труд был проделан: по «горячим следам» собирать историю миллионов людей за полвека. Осознавая, что эта работа не может быть совершенной (о чём писал и сам автор, выразив чаяния о том, что его труд будет продолжен), мы перепроверили даты, фамилии, отчества, некоторые детали. В результате нами было найдено много десятков ошибок и неточностей, которые мы исправили. Мы также дополнили книгу не одной дюжиной дат смертей тех, кто был жив на момент написания труда, добавили более трёх сотен портретов и фотографий (о необходимости которых тоже писал Ковалевский), дополнили указатель имён (оригинальный не охватывал дополнительный выпуск) и обогатили книгу несколькими очерками на темы, которые были недостаточно освещены.

Стремясь восстанавливать дореволюционную русскую культуру книгопечатания, мы использовали в книге обозначения, которые могут быть неизвестны некоторым читателям:

[] – редакторские вставки;

⋆ – даты рождения;

† – даты смерти.

Дмитрий Бастраков, главный редактор

Об авторе

Пётр Евграфович Ковалевский (1901–1978)

Пётр Евграфович Ковалевский – первый историограф русского зарубежья, преподаватель, церковный и общественный деятель.

Родился в Санкт-Петербурге в семье политика Евграфа Петровича Ковалевского и педагога Нины Владимировны Ковалевской. В 1919 году в возрасте 18 лет вместе с родителями эмигрировал в Константинополь, где прислуживал на Андреевском подворье, а в феврале 1920 года переселился во Францию, где поступил на историко-филологический факультет Сорбонны и стал старшим иподьяконом митрополита Евлогия (Георгиевского).

В Париже Пётр Евграфович стал активнейшим участником общественной жизни русской эмиграции: выступил одним из инициаторов создания Русского студенческого христианского движения (РСХД), был избран генеральным секретарём Центрального комитета по обеспечению высшего образования русскому юношеству за границей, соосновал газету «Русская мысль», а также возглавил русскую академическую группу в Париже. На протяжении всей жизни Пётр Евграфович преподавал: историю, географию, литературу, латынь, агиологию и русский язык. Читал лекции в самых разных учреждениях: от парижского лицея Мишле до Свято-Сергиевского православного богословского института и Сорбонны. Часто публиковался в журналах «Возрождение», «Церковный вестник», «Вестник РСХД», а также во французской периодике.

Последние 20 лет жизни центральной темой исследований Петра Евграфовича была Зарубежная Россия: в комиссии по сбору материалов для «Золотой книги русского зарубежья» он состоял генеральным секретарём. В работе комиссии принимали участие такие видные эмигранты, как Дмитрий Рябушинский, Серж Лифарь, Георгий Адамович, Юрий Анненков и другие. Проект по составлению «Золотой книги» так и не был завершён – Пётр Евграфович Ковалевский скончался в 1978 году в возрасте 77 лет и похоронен на кладбище Триво при Храме в честь Воскресения Христова в Мёдоне.

П. Е. Ковалевский
Зарубежная Россия
История и культурно-просветительная работа русского зарубежья за полвека (1920–1970)

Предисловие

Впервые мысль о необходимости хранения материала о жизни Зарубежной России была выдвинута В. К. и Е. Л. Абданк-Коссовскими, которые собрали печатные и фотографические документы о повседневной жизни и деятельности русских за рубежом родины, составивши около трёх тысяч листов на картоне. Они же сохранили по одному номеру русские журналы и газеты, выходившие вне России, в количестве 800 различных названий.

В 1938 году О. Морозова опубликовала в Тяньцзине в Китае серию иллюстрированных статей под общим названием «Культурные силы русской эмиграции», в которых давалась общая сводка того, что создала Зарубежная Россия за двадцать лет.

Необходимо также отметить инициативы проф. В. Б. Эльяшевича, который поднял вопрос об издании труда о Русском Зарубежье и представителя по русским делам Лиги Наций во Франции – Марселя Пана, хлопотавшего о создании в Париже Музея Русского Зарубежья.

П. Е. Ковалевский, собиравший до войны материалы о культурной роли Зарубежья и по истории Зарубежной России, посвятил этим вопросам отдельные главы как в своём «Историческом пути России» (пять изданий: Париж, 1939–49), так и в «Курсе русской истории» (Париж, Пайо, 1948). В 1951 году он напечатал сводку материала, озаглавленную «Русское рассеяние по миру и его культурная роль» (Париж, по-французски), которая широко разошлась по всем странам.

Общими усилиями трёх «собирателей»: Т. И. Алексинской, которая подготовила разнообразный и систематизированный материал о жизни и деятельности Зарубежной России, В. К. Абданк-Коссовского и П. Е. Ковалевского, была напечатана серия статей-обзоров к 35-летию Зарубежной России (1920–55). Появилась она в журнале «Возрождение» за 1955/6 годы и была посвящена всем областям деятельности русских за рубежом.

Основанное Д. П. Рябушинским в 1945 году Общество охранения русских культурных ценностей задалось, со своей стороны, также задачей собирания и издания накопившихся материалов. В начале 1960 года была создана комиссия по сбору материалов для «Золотой Книги», в которую вошли, кроме председателя Д. П. Рябушинского и ген. секретаря П. Е. Ковалевского, Е. А. Вечорин, Г. С. Давидов, М. Н. Кржижановский, А. Б. Серебряков и Г. В. Чижов.

Параллельно с Обществом охранения культурных ценностей, в Париже, по инициативе В. В. Вырубова, М. А. Джаншиева и В. В. Лыщинского, образовалась группа по изданию книги, а в 1962 году был основан для этой цели Комитет. Во главе его встал кн. Н. С. Трубецкой. К нему, ввиду кончины Д. П. Рябушинского и тяжкой болезни П. Е. Ковалевского, перешла инициатива по изданию, но отдельные члены Общества, под председательством заменившего Д. П. Рябушинского – С. М. Лифаря, продолжали собирание материалов. До своей болезни П. Е. Ковалевский успел выпустить первую часть своей работы о Русском Зарубежье, озаглавленную: «Наши достижения, роль русской эмиграции в мировой науке», вышедшую в 1960/61 годах в Мюнхене двумя изданиями.

В 1961 году Г. Адамович издал краткую брошюру-программу будущей деятельности Комитета по изданию книги под названием: «Вклад русской эмиграции в мировую культуру» (Париж). В 1962 году Комитет поручил М. А. Джаншиеву вступить в сношения с представителями русско-американской общественности для образования Комитета в Америке.

После кончины кн. Н. С. Трубецкого и ряда других членов Комитета, дело собирания материалов вновь сосредоточилось в руках Общества по охране культурных ценностей, где особенно потрудились над этим Е. А. Вечорин и Л. Н. Немиров.

В 1966 году был восстановлен, по инициативе М. А. Джаншиева, под председательством гр. С. М. Толстого, Парижский комитет, который поставил себе целью сбор средств на издание книги о «Вкладе русских в мировую культуру» и осуществление этого издания.

Одновременно сбор материалов продолжался Обществом охранения, причём наибольшие труды понесли члены Общества Ю. П. Анненков, П. Н. Грабар, Г. А. Дейша, Е. М. Костюк, А. Б. Серебряков, а также член комитета А. К. Требинский. Общество работало под руководством С. М. Лифаря, а с 1968 года – П. Е. Ковалевского.

Созданный, под председательством гр. А. Л. Толстой, Комитет в Америке, передал дело собирания материалов Русской академической группе в Нью-Йорке.

Парижский комитет предполагает издать книгу по-французски, а в дальнейшем по-русски о «Вкладе русских в мировую культуру», в которой будут даны сведения о работе отдельных деятелей науки и искусств и их участии в культурной жизни других народов.

Цель настоящего труда иная. Он должен:

1) сохранить для будущих поколений «Историю Зарубежной России и её культурной и просветительной самодеятельности»;

2) отдать долг признательности тем иностранцам, которые за прошедшие полвека содействовали хранению и развитию русской культуры;

3) дать будущим историкам данные о всём, что написано и напечатано о Русском Зарубежье и о местах, где хранятся материалы о жизни и творчестве русских вне России.

Размеры книги не дают возможности предоставить читателю исчерпывающий материал, но автор надеется, что его работа вызовет желание у более молодых историков посвятить свои силы разбору и описанию деятельности Зарубежной России в отдельных областях. Он будет признателен всем, кто пришлёт ему дополнения и исправления, которые по возможности будут использованы для второго издания.

Париж, декабрь 1970 года.

Пётр Евграфович Ковалевский

Часть I
История зарубежной России за полвека

1. Зарубежная Россия как историческое явление и причины её образования

В мировой истории нет подобного по своему объёму, численности и культурному значению явления, которое могло бы сравниться с русским зарубежьем. Из трёх великих исходов – еврейской диаспоры, выезда протестантов из Франции и отъезда русских с их родины – последний является наиболее крупным и значительным, и с культурной точки зрения наиболее своеобразным.

Диаспора еврейского народа не была вызвана политическими или культурными причинами. Она была расселением еврейского народа по Римской империи, продолжавшимся в течение долгого периода. В начале нашей эры из общего числа шести миллионов евреев – пять жило вне Палестины. В рассеянии «Бар Кошба» жило в одном только Египте свыше миллиона евреев, а число их в Александрии превышало 200 тысяч. После отъезда в изгнание «Галата», вследствие событий 70 и 135 годов, в Палестине почти не осталось еврейского населения.

Диаспора кальвинистов, принуждённых покинуть Францию в связи с отменой Нантского Эдикта Людовиком XIV в 1685 году, была исключительно религиозной, а не национальной, как еврейская. Отъезд «гугенотов» затронул 200 тысяч человек, главным образом промышленный класс и ремесленников, и был значительной потерей для экономики страны, но он мало отразился на культурной жизни Франции. Кальвинисты переселились в Англию, Голландию, Германию, Данию и Швейцарию и вполне вошли там в местную жизнь. К ним впервые на международном юридическом языке был применён термин «рефюжиэ» то есть «ищущий убежища», который через два с половиной века будет применён к русским беженцам.

Польская эмиграция 1831 года хотя и принадлежала к элите нации, но была немногочисленной и сосредоточилась, главным образом, в Париже и его окрестностях, имея своим центром городок Монморанси. Она не распространилась широко по всему свету.

Французская эмиграция после Революции 1789 года была совсем иного характера. Она состояла почти исключительно из аристократии и духовенства и вернулась на родину после реставрации Бурбонов. Она была по своей численности небольшой и, за исключением некоторого количества эмигрантов, оставшихся в России, не играла большой культурной роли вне Франции.

Русское рассеяние превзошло все бывшие до него и по числу, и по культурному значению, так как оно оказалось центром и движущей силой того явления, которое обычно называется русским зарубежьем, но которое следовало бы называть «Зарубежной Россией».

Если, между 1920–25 годами, Россию покинуло свыше миллиона русских людей, которые представляли собой цвет русской интеллигенции, то они нашли вне новых границ страны значительные группы русского населения, оказавшиеся – в силу международных договоров и отхода от России целых областей – вне пределов родины, но говоривших по-русски, считавших себя русскими и тяготевших к тем культурным центрам, в которых сосредоточилось русское рассеяние 1920–25 годов.

Это русское зарубежье может быть исчислено между 9 и 10 миллионами человек, то есть в два раза больше населения Норвегии, страны, представитель которой был назначен Верховным Комиссаром над русскими. Оно намного превышало население Дании и равнялось населению Швеции или Австрии.

В историческом труде невозможно дать полных статических данных о русском зарубежье. Они собраны на основании официальных переписей и анкет 1920–25 годов и могут составить особый выпуск материалов, который было бы желательно издать.

Покинуло Россию после революции 1917 года около миллиона людей. К ним надо присоединить русское население Бессарабии, объявившее себя таковым при переписи 1920 года (742 тысячи на общее население области в 2.686.000), русские меньшинства в Финляндии (15 тысяч), Эстонии (91 тысяча), Латвии (231 тысяча), Литве (55 тысяч), Польше (5 миллионов 250 тысяч, согласно переписи 30 сентября 1921 года, при общем населении страны в 27 миллионов 177 тысяч), Угорской и Пряшевской Руси (550 тысяч), Китая и полосы отчуждения Восточно-Китайской железной дороги (200 тысяч), США (500 тысяч), Канады (119 тысяч), и Западной Европы (50 тысяч, живших там до революции 1917 года), а всего 8 миллионов 853 тысячи человек. Все эти цифры даны за исключением беженцев, которые входят в миллион покинувших пределы России после революции. По данным, опубликованным Лигой Наций в сентябре 1926 года, выехало из России 1.160.000 человек.

К ним надо ещё присоединить оставшихся на Западе русских военнопленных войны 1914–18 годов и чинов экспедиционного корпуса во Франции и в Салониках в 1916–17 годах.

В этнографическом отношении миллион выходцев из России состоял из представителей всех народов, населявших русское государство, но значительное большинство принадлежало русским. Все национальности, подданные Российской Империи до 1917 года, записывались как русские; исключение составляли только армяне, которые в международных актах шли всегда по особой параллельной категории, включавшей также армян-беженцев из Турции.

В отношении образовательного ценза русское рассеяние было высококультурным. Значительный процент был с высшим образованием и почти три четверти со средним. В отношении сословном в нём были представлены все классы населения, но большинство принадлежало к среднему интеллигентному классу и к свободным профессиям, хотя было немало и торговцев, ремесленников и крестьян. Меньше всего было рабочих и духовенства. За рубеж выехало 10 процентов епископата и всего полпроцента священников.

Причины, по которым миллион русских покинул свою родину, связаны с событиями пореволюционных годов и установлением в России нового строя. После окончания Гражданской войны и прекращения военных действий на внутренних и внешних фронтах, военные кадры оказались в большом количестве за рубежом России. Около четверти покинувших страну принадлежали к армиям, сражавшимся на юге России, в Крыму, вокруг Петрограда, на севере и в Сибири. Во время Новороссийской и Крымской эвакуаций выехало также значительное количество гражданских лиц. В отношении профессий гражданской части рассеяния, которая составляла приблизительно три четверти всего его числа, необходимо отметить, что в ней были представлены все категории лиц: профессора и педагоги, политические и общественные деятели, промышленники и торговцы, журналисты и адвокаты, инженеры и доктора, писатели и поэты, артисты и художники.

В политическом отношении были представлены все партии и оттенки мнений, от крайних правых до крайних левых социалистов-революционеров и меньшевиков. Их всех объединяла русская культура, которой они служили и которая была обречена на полное разрушение и должна была быть заменена новой пролетарской культурой – «пролеткультом».

В Советской России были объявлены вне закона и лишены права на труд и на паёк, кроме военных, принимавших участие в белых армиях, все собственники, торговцы всех категорий, чиновники прежнего режима, зажиточные и полузажиточные крестьяне и вообще всё население не пролетарского происхождения. Все классы населения, кроме пролетариата, подлежали постепенному уничтожению согласно программе коммунистической партии 1918 года. Классовая борьба должна была быть беспощадной и вестись до полного уничтожения противника.

Но были причины и чисто моральные и духовные: желание мыслить и творить независимо, а не подчиняясь указаниям государственного плана, и свободно развивать свои индивидуальные способности и таланты. К ним присоединилось также желание свободно и открыто исповедовать свою веру и свои общественные и политические убеждения.

Поэтому в русском рассеянии оказалось так много представителей литературы, мысли и искусства, так много артистов и художников. Надо заметить, что в 1922 году категория русских мыслителей сильно пополнилась теми, кого советское правительство выслало за пределы родины.

Выехавшие из России сознавали себя носителями великой русской культуры, создававшейся веками. Они хранили её, умножали её, развивали, несли в мир и знакомили с нею другие народы. Поэтому, в течение своего полувекового бытия, русское зарубежье имело троякую задачу: охранительную, осведомительную и творческую, через участие в культурной и научной жизни других стран.

Хранение русских исторических традиций не было музейным и только бытовым, но имело глубокие моральные и духовные основы и задания.

В этой борьбе за русскую культуру, русский язык и русские традиции выявились три свойства русского человека: его талантливость и изобретательность, проявившаяся во всех областях жизни и творчества, его необыкновенная приспособляемость к местным условиям, когда интеллигенты, никогда не занимавшиеся физическим трудом, становились к станку или делались шофёрами такси, и, наконец, глубокое пренебрежение к так называемому «комфорту» и довольствование малым.

Русское зарубежье никогда не забывало своей родины, всегда было обращено к России и работало ради неё. Не забывало оно и родного русского языка и боролось за его чистоту. Особенно велика заслуга в деле хранения русских традиций и русского языка принадлежит русским женщинам, которые, в своём огромном большинстве, были неутомимыми труженицами и много способствовали воспитанию молодых поколений.

Настоящая книга имеет целью показать грядущим поколениям, что рассеянные по всему свету русские за своё полувековое пребывание вне родины много потрудились, много испытали и многое создали.

2. История русского зарубежья

История русского зарубежья делится на три периода, значительно отличающихся друг от друга как по численности, так и по составу.

Первый период идёт от начала образования зарубежья в 1920 году, когда в пределах России, кроме Дальнего Востока, окончилась Гражданская война и были определены границы между РСФСР и лимитрофными государствами. Он продолжался до Второй мировой войны.

Второй период охватывает военные годы, когда всякая деятельность русских организаций была или совсем прекращена, или сведена до минимума.

Третий, послевоенный период, разнится от предшествующих, так как почти всё старшее поколение, начавшее свою деятельность ещё в России, умерло, лимитрофы вошли в состав СССР, дальневосточный русский центр был целиком ликвидирован, а из Европы началась тяга за океан. Волна беженцев из СССР (ди-пи) тоже в значительной мере перебросилась в Америку и в Австралию, и в Западной Европе, прежнем несомненном центре русского зарубежья, осталось только часть среднего поколения и два молодых поколения, которые лишь частично можно причислить к русскому зарубежью. Большинство молодых уже окончательно вошло в жизнь тех стран, в которых они родились и где часто родились даже их родители. Они несут свой культурный дар в мировую сокровищницу, но его едва ли можно причислить к «вкладу русских в мировую культуру».

Несмотря на прилив новых сил после войны, русское зарубежье сократилось численно почти в пять раз, поэтому необходимо дать сведения о том, как оно образовалось и оформилось вначале и как оно жило в период своего полного расцвета до Второй мировой войны.

Русское зарубежье оказалось с первой поры, особенно после признания советской власти великими державами в 1924 году, на совершенно особом положении, не имевшем прецедентов ни в международном праве, ни в истории. Ввиду этого надо, хотя бы кратко, определить его международное положение и параллельно дать картину его самоустройства и организации.

С другой стороны, только первый, довоенный период, подходит под наименование «Зарубежной России», так как она числила в своих рядах не только цвет русского интеллигентного общества, науки и искусства, но и русские культурные меньшинства лимитрофных государств.

Международное положение русского зарубежья

Образовавшиеся после Октябрьского переворота правительства были, в отношении международного права, непризнанными. Только одно правительство генерала П. Н. Врангеля, в силу договора, подписанного от лица Франции де Мартелем осенью 1920 года, оказалось на особом положении, и, в момент эвакуации в ноябре того же года, французское правительство, в лице его главы и одновременно министра иностранных дел Жоржа Лейга, приняло под своё покровительство всех выехавших из Крыма как военных, так и гражданских лиц. Впоследствии статут «протежэ» (покровительствуемых) не был применён к русским во Франции, но вначале как глава правительства ген. Врангеля А. В. Кривошеин, так и министр иностранных дел П. Б. Струве имели непосредственные сношения с французскими органами власти.

Александр Кривошеин, Пётр Врангель и Павел Шатилов, 1920 год

Ввиду переполнения Константинополя, тогда уже был выработан план расселения русских по балканским странам, а русский флот, как военный, так и торговый, был переведён французами в Бизерту.

Если первые попытки устройства были предприняты русскими в Константинополе, то центр официального управления оказался в Женеве, где основанной в 1919 году Лигой Наций был назначен Верховным комиссаром по беженским делам известный норвежский полярный путешественник Фритьоф Нансен, который приезжал в Константинополь и на месте принял ряд мер для устройства беженцев.

Фритьоф Нансен (1861–1930)

В 1924 году его заменил Нансеновский комитет, тоже имевший своим местопребыванием Женеву.

До признания советского правительства великими державами в 1924 году русские посольства и консульства работали как прежде и за ними признавались все юридические права.

Первая международная конвенция была подписана 12 мая 1926 года, но только 30 июня 1928 года были учреждены представительства Нансеновского комитета в центрах русского рассеяния. Соглашение это имело необязательный характер и зависело от решений местных правительств. Во Франции, которая уже тогда была центром русского зарубежья, посольство и консульства, переименованные в «Офисы», были признаны правомочными циркуляром Министерства иностранных дел от 9 мая 1925 года и подтверждены декретом 11 января 1930 года. Парижскому офису, возглавляемому В. А. Маклаковым, бывшего послом Временного правительства во Франции, было присвоено название «центрального офиса» по делам русских беженцев. При нём была учреждена должность представителя, на которую был назначен Марсель Пан, много сделавший для русского рассеяния.

28 октября 1933 года в Женеве была принята «Конвенция об юридическом статуте русских и армянских беженцев», но она должна была войти в действие только после подписания её определённым числом правительств. В каждой стране в течение нескольких лет шла «борьба за статут», так как он давал беженцам значительные права и клал конец почти безвыходному положению большинства из них.

Во Франции конвенция была введена в действие декретом президента республики только 3 декабря 1936 года. Больше всего потрудились в деле проведения её друзья русских – депутаты Мутэ (социалист) и Сулье (умеренный), а также сенатор Готеро. В Женеве труд защиты русских интересов выпал на долю русского представителя при международных организациях Константина Николаевича Гулькевича, бывшего российского посланника в Норвегии, которого, после его смерти, заменил Яков Львович Рубинштейн.

Женевская конвенция, в противоположность статуту 1928 года, была обязательной для всех тех стран, которые её подписали. Она приравнивала русских и армян «к местным гражданам или иностранцам, наиболее привилегированным в силу международных соглашений».

Конвенция гарантировала беспрепятственный въезд и выезд из стран, выдававших особые паспорта, причём цена на последние должна была быть минимальной. Она отменяла высылки на границу, кроме случаев преступления против национальной безопасности или нарушений общественного порядка. Она давала русским свободный доступ к судам и освобождение от судебного залога, облегчение в отношении права на труд и приравнение к местным гражданам в отношении призрения и социального страхования, а также получения образования и обложения налогами. Русские смогли воспользоваться этими льготами только два с небольшим года, так как уже в мае 1939 года к иностранцам начали применять первые стеснительные меры, а с началом войны в сентябре того же года, была прекращена всякая деятельность иностранных организаций.

До середины 1924 года в русском зарубежье работали признанные дипломатические представительства, которые продолжали дело защиты прав и интересов русских, живших вне пределов России.

С начала русского рассеяния в Париже образовалось «Совещание послов» с финансовой комиссией при нём. Во главе его встал русский посол в Риме М. Н. Гирс, а тов. предс. был В. А. Маклаков, посол Временного правительства во Франции. В «Совещание» входили постоянный представитель при международных учреждениях в Женеве К. Н. Гулькевич (Норвегия), С. А. Поклевский-Козелл (Румыния), В. Н. Штрандман (Сербия), Е. В. Саблин (Англия), П. К. Пустошкин (Голландия), бар. М. Ф. Мейендорф (Дания), бар. Буксхевден (Финляндия), С. Д. Боткин (Германия), Б. А. Бахметев (США), Б. С. Серафимов (Болгария), И. Н. Ефремов (Швейцария), А. А. Нератов (Турция) и И. А. Персиани (Италия).

Во Франции, кроме посла В. А. Маклакова, советником был Н. А. Базили, секретарями – Г. А. Колемин и Г. В. де Латур, ген. консулом – Д. Аитов, которого потом сменил Б. А. Татищев, консулами – Л. Д. Кандауров и В. Е. Ден. В Ницце действовало ген. консульство во главе с Е. С. Протопоповым и вице-консулом А. И. Орловым; в Марселе консульство возглавлял Л. П. Гомелля. Остались на своих постах и военный агент А. А. Игнатьев, морской агент В. И. Дмитриев и его помощник В. В. Яковлев.

В Лионе образовался «Комитет эмигрантов», а в Финляндии «Особый комитет по делам беженцев», но о них будет сказано ниже.

Организация самозащиты русских

Вопрос о самозащите русских возник впервые в Турции, когда выяснилась необходимость расселения беженской массы, сосредоточившейся в Константинополе и его ближайшем районе после прибытия значительных масс беженцев Одесской, Новороссийской и Крымской эвакуаций. С одной Крымской эвакуацией прибыло в Константинополь сто пятьдесят тысяч, из которых сто тысяч состояли из воинских частей, а пятьдесят из гражданских лиц, в том числе 30 тысяч женщин и 7 тысяч детей.

Если расселение военных взял на себя генерал П. Н. Врангель, то о гражданском населении должна была позаботиться такая организация, которая представляла бы всю массу беженцев в Турции.

Ввиду того, что дальнейшее расселение русских тесно связано с теми вопросами, которые тогда были подняты, необходимо кратко указать на взаимоотношения между русскими и союзными властями, в ведении которых они оказались.

Уже в начале 1920 года, в момент передачи власти ген. Деникиным ген. Врангелю, у союзников выявились две противоположные точки зрения на русский вопрос. Тогда как Франция всячески содействовала правительству, образованному ген. Врангелем и признала его «де факто», Англия отнеслась к нему враждебно. Франция заявила о своём покровительстве русским беженцам, а Англия настаивала на их репатриации в РСФСР.

Признание правительства ген. Врангеля произошло благодаря хлопотам возглавителя его А. В. Кривошеина, лично близко знавшего тогдашнего управляющего Министерством иностранных дел Мориса Палеолога, и благодаря сочувствию председателя Совета министров и министра иностранных дел Франции Александра Мильерана. Переговоры велись в Париже, кроме того, министром иностранных дел Правительства ген. Врангеля П. Б. Струве, председателем Совета послов М. Н. Гирсом и русским послом в Париже В. А. Маклаковым. Английский премьер Ллойд Джордж, наоборот, был противником поддержки ген. Врангеля.

Пётр Бернгардович Струве (1870–1944)

Высоким Комиссаром Франции был назначен гр. де Мартель, который приехал в Крым в октябре 1920 года. Даже после перемены правительства во Франции, в связи с избранием А. Мильерана 23 сентября в Президенты Республики и вступления в должность главы правительства и министра иностранных дел Жоржа Лейга, положение не изменилось.

30 октября/12 ноября гр. де Мартель и адмирал Дюмениль от лица Франции приняли под своё покровительство всех выехавших из Крыма. Официальное письмо было подтверждено решением французского правительства.

Сейчас же по прибытии 125 судов в Константинополь воинские части были распределены по лагерям в Галлиполи, Лемносе и Чаталдже, и, несмотря на очень большие трудности, ген. Врангелю удалось перевести их к 1922 году в Сербию, Болгарию, Грецию и Румынию. Наибольшое количество приняла Сербия. Оставались гражданские беженцы, которые до апреля 1922 года не были объединены в одну центральную организацию, которая могла бы говорить от лица всех проживающих в Турции русских.

24 апреля 1922 года 80 русских организаций – культурных, просветительных и профессиональных – объединились и создали «Русский комитет в Турции». Председателем его был избран единогласно архиепископ Анастасий, товарищами председателя сенатор Г. В. Глинка, профессор М. И. Догель и ген. Г. О. Раух, а в Правление председателем проф. И. П. Алексинский и 12 членов. Секретарём стал Н. А. Кизильбаш.

Митрополит Анастасий (Грибановский) (1873–1965)

Для истории Зарубежной России важен третий параграф устава «Русского комитета»: «В Русском комитете не могут принимать участия организации как преследующие непосредственно политические цели, так и учреждения для извлечения коммерческой выгоды».

С другой стороны, Комитет поставил своей конечной целью «создание Центрального русского комитета, который, являясь представительным органом всех двух миллионов русских беженцев за границей, вынужденных покинуть родину, был бы составлен из представителей русских комитетов в отдельных странах, где проживают русские беженцы».

5 октября в Константинополь прибыл Верховный Комиссар по делам беженцев Фритьоф Нансен и заявил от лица турецкого правительства о том, что все русские беженцы должны в кратчайший срок покинуть страну. Со своей стороны он посоветовал всем вернуться в РСФСР. На собрании в русском посольстве под председательством посла А. А. Нератова, представители русских организаций заявили о невозможности для них последовать его совету, и вопрос о положении русских в Турции очень заострился. Русский комитет обратился тогда к Лиге Наций и к западным правительствам с меморандумом и взял в свои руки вопрос о расселении 28 тысяч русских, которым грозила высылка в Советскую Россию.

Параграф третий имел большое значение, так как указывал правильный путь для объединений, которые должны были быть внеполитичными, а постановление о конечной цели хотя и не было вполне осуществлено, но послужило при основании Русского комитета в Париже, объединявшего, кроме организаций, имевших пребывание во Франции, все центральные русские организации, распространявшие свою деятельность на другие страны. Необходимо отметить, что в Константинополе были основаны первые русские школы и детские приюты. Очень ценной была инициатива Софии Владимировны Денисовой. Она поехала в 1921 году в Константинополь, вывезла оттуда 52 ребёнка, находившихся в очень трудном положении, и устроила для них приют с обучением ремёслам в Мэри сюр Уаз под Парижем.

До 1924 года во Франции действовали прежние посольство и консульства, но после прихода к власти кабинета Эррио юридическое положение русских сильно осложнилось и появилась необходимость создать представительные органы, которые защищали бы русские интересы и одновременно являлись бы общественной поддержкой возглавителю центрального офиса по делам о беженцах В. А. Маклакову.

Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957)

19 июля 1924 года состоялось собрание русских общественных организаций, на котором была оглашена резолюция, выработанная комиссией под председательством В. А. Маклакова, которая предусматривала избрание сорокачленного Комитета, представляющего эмиграцию, и исполнительного бюро из 10 членов, в котором председателем «экс оффицио» являлся бы В. А. Маклаков.

Собрание избрало 30 членов Комитета, оставив 10 мест левым организациями, которые не были представлены на собрании. Последние, со своей стороны, предложили делегировать в бюро, возглавляемое В. А. Маклаковым, трёх членов. Таким образом, представительство русского зарубежья выявилось в следующей «Конституции». Организации, присутствовавшие на собрании 19 июля, и те, которые к ним потом присоединились, создали «Русский комитет объединённых организаций», делегировавший шесть членов в бюро, возглавляемое В. А. Маклаковым, которое приняло наименование «Эмигрантского комитета». Левые организации, со своей стороны, посылали в Эмигрантский комитет трёх делегатов, причём все дела решались в нём единогласно.

Первым, временным, председателем Русского комитета был избран Николай Хрисанфович Денисов, на квартире которого происходили все предварительные совещания и который предоставил комитету помещение в своём доме на Площади Палэ Бурбон (Палаты Депутатов), где помещался Российский торгово-промышленный и финансовый союз и ряд других русских организаций. Осенью 1924 года оба комитета окончательно сформировались. «Русский комитет объединённых организаций» избрал своим председателем гр. В. Н. Коковцова, а делегатами в Эмигрантский комитет В. И. Дмитриева, В. Д. Кузьмина-Караваева, Я. И. Савича, С. Н. Третьякова, Н. Н. Шебеко и И. А. Хольмсена.

Владимир Николаевич Коковцов (1853–1943)

Левые организации, объединившиеся в «Совете общественных организаций», избрали своим председателем А. И. Коновалова, а представителями в Эмигрантском комитете К. Р. Кровопускова, П. Н. Милюкова и Я. Л. Рубинштейна.

Оба объединения продолжали свою работу до Второй мировой войны и способствовали защите интересов Зарубежья. Эмигрантский комитет, со своей стороны, работал очень дружно, и все решения принимались в нём единогласно.

Перевыборы обоих комитетов происходили каждые три года – и в последний раз в 1936 году, так как выборы 1939 года не смогли состояться из-за начала войны.

В 1924 году на собрании было представлено 67 организаций и был выбран первый состав комитета. В президиум его вошли гр. В. Н. Коковцов – председатель, М. Л. Киндяков – ген. секретарь и Вяч. Ник. Новиков – секретарь.

На втором общем собрании, состоявшемся в феврале 1926 года, участвовало уже 83 организации, которые были представлены 114 делегатами. Президиум был переизбран в том же составе.

Третье собрание состоялось 1 декабря 1929 года и на него съехались представители 175 русских организаций, представленных 120 делегатами с 250 голосами. Президиум остался прежним.

На четвёртое общее собрание 5 марта 1933 года приехали представители 275 организаций, представленных 158 делегатами, имевшими 362 голоса. Ввиду кончины ген. секретаря М. Л. Киндякова, на его место ген. секретарём был избран сен. Н. Н. Таганцев, а вместо В. Н. Новикова, ввиду его отказа, в секретари комитета – П. Е. Ковалевский.

Наконец, пятые выборы показали ещё больший интерес к делу защиты Русским комитетом прав русского рассеяния и на общее собрание 28 июня 1936 года явилось 218 представителей 325 организаций, имевших 445 голосов. Впервые в число объединяемых комитетом организаций вошли православные приходы обеих юрисдикций. В президиум были переизбраны: В. Н. Коковцов – председателем, Н. Н. Таганцев – ген. секретарём, а П. Е. Ковалевский – секретарём. Так как дело подготовки последнего собрания было сложным и касалось очень большого количества русских организаций, была избрана в феврале 1936 года особая подготовительная комиссия и в ген. секретари её был приглашён ближайший помощник В. А. Маклакова Сергей Валентинович Жуковский. Другими членами этой комиссии были Я. И. Савич, Н. Н. Стогов, В. А. Карпов и П. Е. Ковалевский.

Собрание состоялось в большом зале Лютеция в Париже и явилось результатом делового объединения большей части русского рассеяния. Председатель Русского комитета гр. В. Н. Коковцов дал полный отчёт о работе русских представительных учреждений и их борьбе за право на жизнь и труд. Ген. секретарь подготовительной комиссии прочёл обстоятельный доклад о деле объединения зарубежья. Собрание выбрало 55-членный комитет, который в свою очередь избрал шесть делегатов в Эмигрантский комитет.

Со своей стороны, Совет общественных организаций, объединявших 33 организации, переизбрал в председатели А. И. Коновалова и избрал тов. председателя М. С. Зернова и А. А. Титова, а ген. секретарём – П. П. Юренева.

Последний состав Эмигрантского комитета был: председатель – В. А. Маклаков, представители от Русского комитета – И. А. Акулинин, П. А. Кусонский, М. А. Кедров, бар. Б. Э. Нольде, Н. В. Савич и Я. И. Савич, а от Совета организаций – В. Ф. Зеелер, К. Р. Кровопусков и Я. Л. Рубинштейн.

Так как в оба комитета, образовавшихся в Париже, входили центральные организации, имевшие свои отделения и представителей во всех странах русского рассеяния, то работа их, и в частности Эмигрантского комитета, не ограничивалась Францией, а распространялась на всё зарубежье.

Главнейшие трудности на пути русских за рубежом

Жизнь русских, покинувших свою родину, была трудной, и им приходилось сталкиваться с многочисленными ограничениями их работы и передвижения. Главными проблемами, стоявшими на их пути, были:

1) подчинённая многим и часто непреодолимым формальностям трудность передвижения, когда для переезда из одной страны в другую требовались особые разрешения, выдававшиеся зачастую после хлопот, продолжавшихся по несколько месяцев;

2) трудности с получением документов на проживание в отдельных странах;

3) ограничения в отношении труда, так называемые процентные нормы, применявшиеся к иностранцам;

4) высылки на границу за незначительные правонарушения без возможности переехать в другую страну;

6) дополнительная пошлина на русских и армян в виде «Нансеновского сбора» и, наконец,

6) обязательная воинская повинность для русских, которые не были натурализованы.

В отношении Франции надо заметить, что принятие выехавших из Крыма русских под покровительство Франции не имело практических последствий. Уже в конце 1920 года правительство Жоржа Лейга заявило, что, ввиду окончания военных действий и ликвидации армии ген. Врангеля, оно снимает с себя обязанность поддержки выехавших военных, но и в отношении гражданских лиц не был применён режим «протежэ» (покровительствуемых), который применялся, например, в отношении жителей Сирии и Ливана. Русские в 1920 году оказались во всех странах на положении иностранцев, с той разницей, что все другие категории имели свои правительства, которые могли их защищать, и они имели возможность быть высланными в свои страны, тогда как высылаемые русские не принимались ни одной страной и переходили на нелегальное положение.

В отношении передвижения различные страны ввели для русских особые свидетельства, выдаваемые местными властями, на которые ставились визы. Так как эти свидетельства состояли из простого листа бумаги, то они часто переполнялись отдельными печатями, особенно если русскому приходилось проезжать через несколько стран. Даже если он в них не останавливался, требовались проездные визы. Приходилось для этого приклеивать к свидетельству листы бумаги. Поэтому русские учреждения ходатайствовали о замене листов книжками, что было, наконец, разрешено, и почти все страны стали выдавать так называемые «Нансеновские паспорта», обладание которыми, однако, нисколько не облегчило дела передвижения.

Образец нансеновского паспорта в Болгарии

Если передвижение русских из страны в страну было до чрезвычайности затруднено, то и пребывание «на месте» было связано с многочисленными формальностями. Сперва иностранцам выдавались постоянные карточки, вскоре они были заменены двухгодичными и пятигодичными, и только значительно позже была введена категория привилегированных иностранцев, получавших вид на жительство на десять лет. Если в Париже обмен карточек был относительно лёгким, хотя приходилось терять много времени в очередях, то в провинции и даже в окрестностях столицы вместо новой карточки выдавалась расписка, небольшая бумажка, по которой русский должен был жить в течение многих месяцев. Виды на жительство были разные – для трудящихся, для нетрудящихся, для коммерсантов и для ремесленников (работавших на дому). За карточки взималась плата, которая была часто, особенно для нетрудящихся, старых или неимущих, непосильной. Правда, можно было хлопотать о снижении платы и даже об освобождении от неё, но это требовало значительной затраты времени, и в этом оказалась благодельность русских представительств, которые принимали на себя хлопоты и выдавали соответствующие свидетельства.

Самым большим затруднением в получении вида на жительство была рабочая карточка, без которой не выдавался документ рабочей категории и всякая работа становилась невозможной. Ограничения права на работу были, может быть, самой страшной страницей в жизни зарубежья. Существовали не только рабочие карточки, но и «благоприятные отзывы» Бюро Труда, без которых карточки не выдавались. Этот так называемый «Ави фаворабль» давался иностранцу при условии отсутствия спроса на труд со стороны французов в данной профессии, а карточка отмечала, в случае согласия, профессию, вне которой иностранец не мог работать. В связи с экономическим кризисом начала тридцатых годов, ограничения труда поставили многих русских в безвыходное положение. Только благодаря хлопотам «центрального офиса» и отдельных общественных организаций, как Земгор (Н. А. Недошивина) или бюро С. М. Зерновой, удавалось спасти буквально от голодной смерти русских, не получивших права на работу. В отношении рабочих на заводах вопрос был менее трагичным, и тысячи русских, занимавшихся в России интеллигентным трудом, были принуждены стать у станка на заводах Рено и Ситроена. Другие, и это считалось привилегированным трудом, сделались шофёрами такси.

С правом на труд, выдачей документов на проживание и их просрочкой из-за неимения денег на их оплату, с небольшими нарушениями правил общественного порядка и, в частности, движения по улицам, была связана другая страшная страница жизни русских трудящихся – высылка на границу государства, с последствиями которой годами боролись русские представительные организации и Франко-русское объединение. Русский, по отбытии краткого ареста после нарушения полицейских правил, часто высылался из Франции, но, так как его не принимала никакая другая страна, он возвращался с границы и переходил на нелегальное положение, которое необходимо было урегулировать.

Наконец, самой непопулярной мерой, вызывавшей законные нарекания всех трудящихся, а главное нуждающихся и стариков, было введение так называемого «Нансеновского сбора». Русские не только должны были платить за виды на жительство, но последние облагались, согласно постановлению Международной конференции в Женеве, особым сбором в золотых франках, половина которого шла на русские благотворительные нужды, а половина на нужды женевских учреждений. Для распределения половины сбора был назначен министром иностранных дел особый комитет в составе гр. В. Н. Коковцова, Н. Д. Авксентьева и Н. В. Савича. Хотя была возможность добиться снижения сборов (семь с половиной золотых франков вместо пятнадцати), нансеновский сбор был тяжёлым налогом на русских. Во Франции он был введён декретом 29 июля 1936 года.

Перед русскими во Франции встал, кроме того, в 1936 году вопрос о призыве во французскую армию. В законе о комплектовании французской армии от 31 марта 1928 года имелся параграф о переписи лиц без определённой национальности, но вопрос этот оставался открытым до инструкции 4 декабря 1935 года и «добавления к распоряжению» о наборе 1936/37 года, в которых было указано о призыве русских, не принявших подданства, в войска наравне с французами. Устанавливались три категории, в зависимости от возраста: родившиеся после 1 июня 1916 года должны были полностью отбыть воинскую повинность во Франции, родившиеся между 1904 и 1916 годом – только лагерные сборы, а родившиеся в 1903 году и раньше освобождались от воинской повинности в мирное время. Все русские и армяне должны были служить в регулярных частях, а не в иностранных отрядах. Те, кто не согласились бы на отбывание службы, должны были покинуть Францию. Таких оказались лишь единицы.

В сентябре 1939 года французские власти мобилизовали две первые категории русских, а третья должна была служить по внутренней обороне, но, ввиду окончания войны (перемирия) и немецкой оккупации, русские, родившиеся до 1904 года, так и не были призваны.

Всего было мобилизовано шесть тысяч ненатурализованных русских, из которых шестьсот человек было убито или ранено в боях против неприятеля. Очень многие русские заслужили боевые награды и отличились в сражениях.

Так как натурализованные русские имелись во всех странах Европы и были там мобилизованы, происходили трагические события, когда члены одной и той же семьи сражались с разных сторон фронта.

В отношении ограничения передвижений и высылок значительное облегчение принесла русским «Конвенция 1933 года», введённая в действие во Франции в конце 1936 года. Осуществление её потребовало многолетнего усиленного совместного труда русских представителей и иностранцев, друзей русских. В основу статута был принят проект, разработанный русскими.

В Женеве работали в этом направлении русские эксперты К. Н. Гулькевич, бар. Б. Э. Нольде и Я. Л. Рубинштейн, а также представитель Франции де Навайль, а в Париже добивались рассмотрения статута в палатах товарищ председателя Палаты Депутатов и председатель Франко-русского объединения Эдуарда Сулье, депутат Мариус Мутэ и сенатор Густав Готеро.

Конвенция 1933 года, которой русские смогли воспользоваться только очень короткое время, хотя и была подписана большинством стран, но не вполне оправдала возлагавшихся на неё надежд. Так, делегат Франции оговорил непреложность закона 1932 года о процентной норме иностранцев в отношении права на труд. Значительные ограничения были внесены и бельгийским представителем. Таким образом, в отношении права на труд многое осталось по-прежнему. В отдельных странах, как, например, в Англии, этот вопрос был особенно труден.

Только после Второй мировой войны, с введением правил для всех беженцев, как прежнего русского и армянского рассеяния, так и для новых, так называемых DP (дисплэсед пёрсонс – перемещённых лиц), ограничения были устранены.

3. Русское расселение по отдельным странам

Общий обзор русского расселения по всему миру надо начать с Франции, так как в этой стране, и, в частности, в Париже, с 1920 года сосредоточились почти все центральные организации и объединения, распространявшие свою деятельность на многие страны.

Русские во Франции

Исчисление, хотя бы приблизительное, русских, живших во Франции между двумя мировыми войнами, до чрезвычайности затруднено. Тогда как для других стран имеются официальные данные, дающие часто точные до единиц цифры, всё, что касается Франции, изменяется в зависимости от источников, из которых берутся эти цифры. Международный Красный Крест и другие женевские организации, и, в частности, Верховный Комиссариат по русским делам, отмечал совершенно фантастическую цифру в 400 тысяч (документ, опубликованный 23 июля 1929 года и приведённый в официальной таблице, изданной в Женеве в 1931 г.). С другой стороны, французский официальный орган давал для 1931 года (когда было отмечено наибольшее количество русских) 72 тысячи, что было значительно ниже действительного числа, которое надо поместить между ста и ста пятьюдесятью тысячами.

Оставляя в стороне явно преувеличенную женевскую цифру, дадим некоторые подтверждения средней цифре в 100–150 тысяч.

Количество русских во Франции по официальной статистике (Статистик де Франс) очень интересны и показывают, что эта страна издавна была прибежищем выходцев из России или живших здесь временно. В 1851 году (первые данные) их было 9.338, в 1856 г. – 12.164. Потом их число уменьшается и только в 1891 г. достигает 14.357. В начале ХХ века русских во Франции было 16.061, в 1906 г. – 25.605, а в 1911 году их число достигает 35.016.

Для 1921 года официальная статистика даёт только 31.347, для 1926 г. – 67.218, а максимальная цифра в 71.928 приходится на 1931 год. Перед Второй мировой войной количество русских снижается до 64 тысяч.

Разница между теми цифрами, которые даются официальными французскими учреждениями и подсчётами русских представительных органов, происходит оттого, что в первые цифры не включаются ни натурализованные, ни дети русских родителей, ещё не выбравшие подданства, ни очень многочисленные русские, имевшие иностранные паспорта. Например, в Константинополе русским, по распоряжению королевы Вильгельмины, были в большом количестве выданы голландские паспорта. Очень много русских не попали в категорию русских, так как были подданными лимитрофных государств. Точно определить количество русских невозможно. В 1925–30 годах их было между ста и ста двадцатью тысячами, в начале тридцатых годов около ста пятидесяти тысяч, а перед войной опять около ста тысяч. Интересно отметить, что, по официальной статистике, в 1926 году было почти в два раза больше мужчин, чем женщин (43.748 мужчин и 23.470 женщин). Впрочем, в статистическом французском официальном ежегоднике приводятся цифры, более близкие к тем, которые давались русскими организациями. 1931: не натурализованных русских – 82.908, натурализованных – 10.980. 1936: не натурализованных – 77.767, натурализованных – 13.810.

Общее число было, таким образом, по этому источнику 93.888 для 1931 года и 91.577 для 1936 года, не считая русских, имевших иностранные паспорта.

Из двух с половиной миллионов иностранцев, проживавших по Франции между двумя войнами, русские были на последнем месте. Больше всего было итальянцев (897.732), поляков (463.143), испанцев (410.183) и бельгийцев (211.484), но тогда как другие иностранные колонии состояли почти исключительно из рабочих, русская часть принадлежала и высококультурному слою населения, хотя и принуждена была заниматься ручным трудом.

Русские были рассеяны между двумя войнами по всей Франции, но главные сосредоточения были в Париже и его окрестностях, в Лионе и в Ницце. По официальной статистике 1937 года, в Париже проживало 32.915 русских (не натурализованных и не имевших иного подданства), имевших нансеновские паспорта, и 1582 советских гражданина. Во всём департаменте Сены их было в 1937 году (последняя полная статистика) 37.579, в соседнем департаменте Сен и Уаз – 4344, а в департаменте Приморских Альп (Ницца и окрестности) – 4219. О том, что эти цифры приблизительны, свидетельствует положение в Лионе: по официальным данным, там проживало 2669 русских, по сведениям городского управления – 1125, а в Русском эмигрантском лионском комитете их было зарегистрировано свыше пяти тысяч.

Количество натурализованных также не поддаётся точному вычислению, так как многие русские записаны в категории того подданства, которым они обладали в момент натурализации. Было натурализовано по русской категории с 1920 по 1941 год 18.973, кроме того, 9.034 ребёнка заявлены родителями как французы, что составляет 27.714.

Русские в других западноевропейских странах

Согласно официальной статистике 1930 года, русских, проживавших в других западноевропейских странах (не славянских и не лимитрофных) было: в Германии, после отлива беженцев в 1923–25 годах из-за финансового кризиса, около ста тысяч. В Австрии – 2958, в Бельгии – 7000 (цифра преуменьшена), в Англии и её колониях – 4000, в Дании – 300, а в Данциге – 269, в Испании – 500, в Греции – 1659, в Голландии – 300, а в Венгрии – 5045, в Италии – 2500, в Норвегии – 170, в Швеции – 1000, в Швейцарии – 2266, в Турции – 1400.

Славянские государства

Относительно славянских государств надо заметить, что количество русских в них шло на убыль, тогда как в западноевропейских странах увеличивалось. Объясняется это тем, что первоначально эти страны приняли большое количество выехавших во время Одесской, Новороссийской и Крымской эвакуаций, но постепенно эта масса беженцев переехала во Францию и другие страны. В Чехословакии к этому присоединилось другое обстоятельство. Ввиду того, что в чешских высших учебных заведениях учились тысячи русских на государственных стипендиях, страна была только переходным этапом на пути русских зарубежников, которые, по окончании образования, разъезжались по всему миру.

Статистика 1929/30 года даёт следующие цифры: Болгария – 21.330, Югославия – 29.500 Чехословакия – 23.640.

Лимитрофы

Если количество русских, составляющих меньшинства и входивших в Русское Зарубежье, было значительным, о чём было сказано выше, то беженцев, то есть поселившихся в данных странах после революции, было немного: в Эстонии – 16.422, в Финляндии – 14.318, в Латвии – 9.908, в Литве – 5.000, в Польше – 50.000, в Румынии – 7.000.

Внеевропейские страны

Другими крупными центрами, где сосредоточились русские, выехавшие после революции из России, были Дальний Восток (полоса отчуждения Китайско-Восточной железной дороги и китайские города Пекин, Шанхай и Тяньцзинь) и Соединённые Штаты Америки. Определить количество вновь прибывших русских очень трудно, так как они вливались сразу в массу местного русского населения и входили в местную жизнь. Всё же можно исчислить количество русских, осевших в Китае после революции, в несколько десятков тысяч, а в Америке примерно в сто тысяч.

4. Денационализация, ассимиляция и борьба за русский язык

С самого начала русскому рассеянию пришлось столкнуться с вопросом денационализации молодых поколений и со стремлением правительств тех стран, в которых русские поселились, их ассимилировать. С другой стороны, если для подрастающего поколения проблема денационализации представлялась почти неизбежной, то ассимиляция, то есть потеря своего русского облика, русских традиций и русских качеств, казалась опасной – и с ней необходимо было бороться.

Для старших поколений, как вполне уже оформившихся в России, так и для тех, которые выехали уже в сознательном возрасте, вопрос о денационализации почти не вставал. Но для тех, кто продолжал или начинал своё среднее образование вне родины, он был очень острым.

В 1945 году, по указанию французского правительства, Национальный институт демографии произвёл широкую анкету в русской среде для выяснения причин, способствовавших или препятствовавших ассимиляции русских. В числе факторов, которые, по данным анкеты, должны были способствовать ассимиляции русских во Франции, упоминаются: натурализация, смешанные браки, мобилизация молодёжи во французскую армию, вхождение русских во французские профессиональные организации и употребление молодёжью французского языка вместо русского в повседневной жизни. На практике все эти «положительные факты», которые должны были способствовать ассимиляции, не дали тех результатов, которые от них ожидали французы, кроме последнего – французского языка.

В числе отрицательных факторов, мешающих ассимиляции, анкета называет: национальное чувство русских и их убеждение в своей принадлежности к великой нации, русские общества и объединения, приводящие к тому, что русские мало общаются с окружающей средой и живут более или менее замкнутой жизнью, организации молодёжи, как витязи, сокола, скауты и разведчики, которые охраняют молодёжь от полной денационализации, русские школы и пансионы и, наконец, принадлежность большинства русских к религиозным общинам.

В числе препятствий анкета упоминает также многочисленные трудности, которые русские встречали и встречают со стороны властей как в отношении труда, так и применения своих способностей и талантов.

Анкета настаивает на неудаче ассимиляции, тогда как эта последняя не является чем-то положительным. Достаточно вспомнить французское население Канады, которое в течение двух веков хранит свои традиции и язык, но является частью государства и входит во все его интересы.

Необходимо особенно подчеркнуть разницу между денационализацией и ассимиляцией. Первая есть вхождение в новую нацию, принятие её строя и лояльное отношение к стране, гражданами которой становятся прибывшие; вторая стремится к утере новыми гражданами своего национального облика, превращение в людей, похожих на местное население («симилис» – подобный, похожий), так как никогда пришельцы из другой страны, как бы они ни стремились быть подобными местным жителям, не будут признаны таковыми коренным населением. Русские, даже принявшие подданство и прожившие в стране десятки лет, оставались для местного населения чужими или в лучшем случае русскими, а чаще только «грязными иностранцами» (саль этранжэ).

В деле сохранения национального облика и качеств русского человека на чужбине сыграли очень большую, если не решающую, роль русская культура, которая высоко ценилась и ценится во всём мире, и русский язык, за чистоту которого боролись лучшие сыны рассеяния. Со стороны самого русского зарубежья шла неустанная и упорная борьба за сохранение русской культуры, как в русских школах, так и в организациях молодёжи.

Русский язык за рубежом подвергался в прошедшие полвека не только опасности быть заглушённым местными языками, но и внутреннему засорению, вернее, вторжению в него в каждой стране местных обыденных слов. Так образовались франко-русский, немецко-русский или американо-русский жаргоны, но значения их не следует преувеличивать, так как они ограничивались разговорным, а не письменным языком.

Первые, кто подняли знамя борьбы за чистоту русского языка, были писатели И. А. Бунин, Н. А. Тэффи и А. И. Куприн. Потом об этом писал кн. С. М. Волконский, который уже в России до революции читал лекции об «искусстве языка». Никита Майер издавал в Париже журнал в защиту чистоты русского языка, но главная заслуга в его хранении и ограждении принадлежит русским педагогам-подвижникам, которые самоотверженно работали в русских школах, разбросанных по всему зарубежью. Поэтому обзор культурно-просветительной работы зарубежной России – надо начать с начальных школ и средних учебных заведений.

Часть II
Культурно-просветительная работа русского зарубежья

1. Начальные и средние школы

Борьба за просвещение и воспитание молодого поколения, покинувшего родину, началась с первых же дней русского рассеяния. Уже в Константинополе, как русским педагогам, так и общественным деятелям, пришлось столкнуться с трагической проблемой тысяч детей, частью сирот или оказавшихся без родителей и без призора, а частью тех, которые хотя и имели родителей, но не имели возможности ни продолжать своё образование, ни даже получить начатки знания.

В своей книге «Зарубежная Русская Школа», которая, к сожалению, охватывает только самый ранний период истории русского зарубежья до начала 1924 года и касается, главным образом, школ, находившихся в ведении Земгора, В. В. Руднев даёт полную и очень живую картину борьбы за души русских детей в начале рассеяния (Париж, 1924. 278 стр. с многочисленными иллюстрациями). Он считал, что в начале русского рассеяния в материальной и моральной помощи нуждалось двадцать тысяч детей. Отмечая создание в странах рассеяния к 1 января 1924 года 47 русских средних учебных заведений и многочисленных низших школ, В. В. Руднев пишет:

«Совершенно нельзя понять успехов зарубежного школьного дела, если не оценить по заслугам роль русского учителя, самоотверженная деятельность которого, зачастую в самых невероятных жизненных условиях, только и сделала возможным сохранение и даже дальнейшее развитие русской национальной школы в изгнании».

Далее В. В. Руднев отмечает беззаветную преданность русского зарубежного учительства своему делу:

«Учитель получает нищенское содержание, составляющее лишь часть самого низкого беженского прожиточного минимума. Он вынужден зачастую пополнять свой бюджет тяжёлым физическим трудом. В классе он вынужден обходиться без самых необходимых учебных пособий или приготовлять их самому во внеурочное время. Тем не менее и в этих условиях русский учитель не оставляет своего дела, не бросает его даже тогда, когда ему предоставляется возможность переменить своё занятие на более выгодную в материальном отношении профессию».

Слова, сказанные В. В. Рудневым, относятся как к учителям, так и учительницам зарубежья, этим настоящим подвижникам и «будителям» русского национального сознания.

Вадим Викторович Руднев (187?–1940)

Турция

Особое место в русском школьном деле за рубежом родины представляет собою обслуживание детей и подростков в Турции, так как оно было очень ограничено во времени (1920–22) и проходило в исключительно тяжёлых условиях. Из почти двухсоттысячной волны беженцев 1920 года трёх эвакуаций (Новороссийской, Одесской и Крымской), оказавшихся в Константинополе и его окрестностях, к 1924 году осталось меньше десяти тысяч. После 1923 года прекратили свою работу иностранные гуманитарные организации и русские общественные учреждения, но за два года с небольшим была проделана очень большая и плодотворная работа, которая послужила потом примером для других стран рассеяния.

Главная волна беженцев прибыла в Константинополь в ноябре 1920 года и осталась, несмотря на зимнюю погоду, буквально под открытым небом. Первыми жилищами многих русских были сырые землянки, необитаемые и полуразрушенные дома, палатки и даже пещеры на берегах Босфора и Мраморного моря. Дети особенно страдали и подвергались опасности морального одичания и физической гибели. Надо было принимать немедленные меры к спасению тысяч русских «беспризорных». Одним из первых откликнулся на нужду Временный комитет союза городов во главе с П. П. Юреневым и А. В. Жекулиной, начавший свою работу уже в декабре 1920 года. Благодаря ассигновке Земско-городского комитета (Земгора) удалось с февраля 1921 года наладить культурно-просветительное и школьное дело в Константинопольском районе. Пришли на помощь и иностранные благотворительные организации: Международный Красный Крест, Американская организация помощи, Американский Красный Крест, английские благотворительные общества и отдельные американцы, друзья русских: г-жа Бристоль и профессор археолог Уиттимор, который создал потом большое дело помощи русским студентам. Удалось наладить раздачи питания и белья.

Русские эмигранты в Стамбуле

Земгором были созданы три гимназии, три прогимназии, десять начальных школ, два детских дома, десять детских садов, площадок и яслей и шесть детских столовых. Параллельно с Земгором школы и интернаты основывались другими учреждениями: отметим гимназию В. В. Нератовой, гимназию прихода св. Николая Чудотворца в Харбие[1], приют-школу Британского благотворительного общества в Буюк Дере, начальную школу баронессы Врангель и католическую интернат-школу, основанную о. Сипягиным.

Начиная с 1922 года школы и приюты стали переводиться в другие страны, главным образом, в Болгарию и в Бельгию, а к 1924 году осталась лишь школа-приют в Эрен-Кей, находившаяся на содержании английского общества «Британский фонд помощи и восстановления», в котором в 1922 году жило триста русских детей.

Следующей по трагизму положения русских, и, в частности, детей, была Греция.

Греция

Если в Турции надо было устроить очень большое количество детей и молодёжи, то в Греции их было значительно меньше. Всего беженцев насчитывалось не больше четырёх тысяч, но, тогда как в Константинополе были сосредоточены многие иностранные благотворительные учреждения, пришедшие на помощь русским, положение последних в Греции оказалось значительно худшим. В самом начале они встретили полное сочувствие и поддержку, но вскоре Греция была наводнена собственными беженцами из Малой Азии, после окончания неудачной войны с Турцией и потери малоазиатских территорий.

Особенно трагично было положение русских, помещённых в Салоникский лагерь, куда попало много больных, раненых и стариков.

Школьное и просветительное дело началось с Афин, где его поддержали как русское посольство, так и митрополит Платон Одесский, собравший в Америке значительные суммы. Была открыта прогимназия. В Салоники прибыли из Крыма 1200 человек, размещённых в госпитальных бараках французской армии. Сперва все получали по 6 франков в день, что едва давало возможность питаться. Потом эта сумма была уменьшена до 2 франков при полной невозможности найти работу. Большинство русских в Салониках было нетрудоспособно, и, из-за малярийной местности, начались поголовные заболевания. Трагизм положения усугублялся ещё тем, что ни одна страна не давала визы на въезд нетрудоспособным – больным, старикам или инвалидам, и они были обречены на постепенное вымирание. Всё же русским организациям удалось вывести часть беженцев в другие страны и, главным образом, в Сербию, и к осени 1923 года в лагере осталось лишь четыреста жителей. Несмотря на очень тяжёлые условия в Салониках, по инициативе родителей и группы педагогов, была учреждена гимназия, деньги для оборудования которые были получены от разрешённого правительством сбора на улицах Салоник и от митрополита Платона (Рождественского).

Славянские страны

Совсем иным было положение русских в славянских странах, где не только правительства, но и родственные славянские народы пошли навстречу русским.

В. В. Руднев в своей книге о Русской Школе отмечает, что в «радушии народных масс, в готовности правительств на жертвы для облегчения участи беженцев есть одна черта, которая делает пережитое русскими в славянских странах особенно знаменательным и в жизни славянства историческим. Чисто идеалистический и исполненный симпатии характер порыва, которым был охвачен весь славянский мир под впечатлением разразившейся над русским народом катастрофы. Этот могучий моральный порыв, особенно ценный в нашу жестокую бездушную эпоху, не может не принести плодов».

Болгария

В Болгарию были перевезены из Константинополя гимназии Земгора, которые положили основание гимназиям Шуменской и Дольне-Ореховской. В Плаковский монастырь были эвакуированы с острова Лемноса кубанские школы, преобразованные потом в сельскохозяйственное училище. Гимназия В. В. Нератовой была переведена в город Пещеру, а военная гимназия из Галлиполи была устроена в городе Горно-Паничерево.

Точного учёта количества русских, прибывших в Болгарию, не было произведено, но предположительно их было 34 тысячи. Так как среди них было много военных, то мужчин считалось 28 тысяч, а детей 2400. Созданная совместными усилиями болгар и русских школьная сеть обслуживала в Болгарии всю массу детей и молодёжи. Первые две гимназии были основаны в 1920 году по частной инициативе. В Варне, где сосредоточилось большое количество русских, средняя школа была учреждена С. Кононовичем, а в Софии – Русско-болгарским комитетом. Земгор, со своей стороны, основал ряд детских садов и начальных школ, во главе которых стал уполномоченный Земгора ген. Александр Владиславович Арцишевский, человек очень энергичный и хороший педагог. Его помощницами по заведыванию детскими домами были Ольга Николаевна Мечникова и Александра Михайловна Милославская (Кононова). Мечникова была, кроме того, приглашена читать лекции для болгарских женщин-педагогов и для устройства их яслей и детских садов. Впоследствии О. Н. Мечникова переехала в Париж и встала во главе приюта «Голодной Пятницы», а А. М. Милославская – во главе детского дома в Марселе. Благодаря поддержке министра народного просвещения Ляпчева, очень ценившего А. В. Арцишевского, русские школы в Софии, Варне и других городах начали получать с осени 1923 года денежную поддержку от правительства.

После падения правительства Стамболийского, враждебно относившегося к русским, новое правительство 14 августа 1923 года приняло на себя содержание тех школ, которые до того были исключительно на иждивении Земгора. Надо также отметить педагогические труды Варвары Павловны Кузьминой, которая стояла во главе субсидируемой французским правительством средней школы.

Югославия

Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев (переименованное в 1929 году в Югославию) было первой страной, которая широко приняла к себе русских беженцев и пришла им материально и морально на помощь. Из трёх эвакуаций – Одесской, Крымской и Новороссийской – в Сербию приехало свыше 35 тысяч человек, причём значительный процент их составляли военные. По образовательному цензу 62 процента было со средним образованием и 13 процентов с высшим. Расселены были русские по всей стране, но передвижения их и перемена местожительства были ограничены. Помощь, как беженцам вообще, так и просветительному делу, велась через Державную комиссию, состоявшую из шести членов: трёх сербов – Л. Л. Йовановича, академика А. И. Белича и С. Р. Кукича – и трёх русских – М. В. Челнокова, С. Н. Палеолога и проф. В. Д. Плетнёва.

Ассигнования на культурно-просветительное дело неизменно возрастали. В 1921 году из 6 миллионов общего ассигнования в месяц на помощь русским школам шло 500 тысяч, в 1922 году – 1.595, в 1923 – 2.504, и в 1924 – 2.904 тысяч динар в месяц.

Только в Югославии велась постоянная статистика детей и можно точно определить по годам количество учившихся в русских школах. Так в 1924 году (год наибольшего развития русского образования, так как позже начался разъезд) в Королевстве С. Х.С. было 5317 русских детей, из них 3005 мальчиков и 2312 девочки, а по возрасту – 1292 дошкольного возраста, а школьного (от 6 до 18 лет включительно) – 4025. Таким образом, в Сербии количество русских детей было наибольшим, по сравнению с другими странами, и правительство отпускало наибольшие кредиты на среднее низшее образование.

Туда были эвакуированы с юга России три кадетских корпуса и два института, которые поступили целиком на содержание правительства. Ряд учебных заведений был создан самими беженцами и находился или на попечении Державной комиссии, или Земгора, представителем которого был В. Д. Брянский.

В этот первый период в стране находилось восемь средних учебных заведений, полностью содержавшихся на счёт Державной комиссии, а именно: Крымский кадетский корпус в Белой Церкви, Донской кадетский корпус в Билече, Русский кадетский корпус в Сараеве, Харьковский институт в Новом Бечее, Донской институт в Белой Церкви, Русско-сербская женская гимназия в Великой Кикинде, Русско-сербская смешанная гимназия в Белграде и реальное училище в Пановиче. В них обучалось свыше двух тысяч учащихся, которые почти все жили в интернатах. Кроме того, Державная комиссия субсидировала три детских приюта в Хоповском монастыре, в Белой Церкви и в Панчеве.

С. С. Слюсарев, кадет Крымского Кадетского Корпуса, 1920 год

Земгор, со своей стороны, субсидировал пополам с комиссией детские дома в Белграде, Земуне, Загребе, Новом Саду, Панчеве и Сараеве, в которых дети проходили курс первых классов гимназии, а также школьные группы во многих городах. Надо отметить, что из числа молодёжи, учившейся в Сербии, 28 процентов были круглыми сиротами.

Русским средним учебным заведениям правительством были предоставлены права соответствующих сербских школ. Необходимо отметить, что в Сербии русское просветительное дело было поставлено на должную высоту дружным сотрудничеством сербов и русских.

Чехословакия

О высшем русском образовании и помощи студентам будет речь в следующей главе, но и в отношении среднего и низшего образования в Чехословакии было сделано тоже много, и в 1923 году учащихся было свыше 1600 человек. Уже в начале 1921 года, по инициативе друга русских, помощника министра иностранных дел доктора Гирсы, был создан государственный культурно-просветительный план помощи русским. Он нашёл полную поддержку в лице главы государства Т. Г. Масарика и видного общественного деятеля и большого друга России Карела Петровича Крамаржа.

Карел Петрович Крамарж (1860–1937)

В Праге в 1922 году Земгором была основана «Реформированная реальная гимназия» на Страшнице с мужским и женским пансионами. С 1928 года она перешла в ведение Министерства народного просвещения. В ней училось 230 учеников. Наиболее значительным средним учебным заведением была русская гимназия в Моравской Тржебове, основанная в Константинополе А. В. Жекулиной и переведённая в Чехословакию в 1922 году. Она занимала целый благоустроенный школьный городок, в котором жили, воспитывались и получали образование русские дети, как мальчики, так и девочки.

В 1924 году их было 545 и гимназия была образцовой в отношении педагогическом и материальном. Преподаватели и воспитатели жили с молодёжью на территории гимназического города, и он представлял собою в течение многих лет островок русской жизни за рубежом. Надо также отметить, что в Моравскую Тржебову съехались ученики из многих стран, как европейских, так и дальневосточных. Окончившие школу получали аттестат зрелости и принимались в высшие учебные заведения Чехословакии. Директором гимназии был известный педагог Владимир Николаевич Светозаров, а законоучителем – тоже известный педагог о. Иаков Ктитарев, автор ряда трудов по русской литературе.

Обучение гимнастике в гимназии в Моравске-Тршебове

Кроме гимназии в Чехословакии было обращено внимание на дошкольное воспитание детей, и в Праге были основаны детский сад и детские ясли. Много русских детей училось в чешских школах на казённый счёт.

В 1923 году часть учащихся в Тржебовской гимназии была размещена на летние каникулы в чешские семьи по городам и деревням. Между хозяевами и детьми установились сразу самые добрые отношения и на прощание дети были одарены подарками. В 1921–22 годах, во время голода в России, в Чехию было привезено 439 русских детей «на кормёжку». Выразивших желание принять их было свыше двух тысяч. Дети были встречены, как родные.

Польша

В пределах Польской Республики, как она образовалась после присоединения русских областей и Восточной Галиции, насчитывалось свыше пяти с половиной миллионов великороссов, украинцев и белорусов. По официальной статистике 1921 года, русского населения значилось 5.250.000. В областях, отошедших от России, русское население в некоторых местах составляло большинство в 85 процентов и поэтому не могло быть рассматриваемо как меньшинство.

Несмотря на это, польскими властями были приняты все возможные меры полонизации, которая касалась как великороссов, так и украинцев и белорусов. В плане этой политики всякое проявление национального воспитания или образования являлось не только нежелательным, но и противоречащим государственным интересам. Поэтому, в противоположность другим лимитрофным государствам, положение русской школы в Польше было трагическим, и русскому «меньшинству» приходилось не только бороться с нуждой, но и вести повседневную борьбу за своё существование. Полонизация проводилась не только в отношении школьного преподавания, но и в отношении религиозном. В школах был введён католический катехизис и обязательное посещение богослужений в католических церквах, о чём свидетельствовали сами польские историки и, в частности, К. Сроковский в своей работе «Национальный вопрос в восточных кресах» (Краков, 1924).

Был провозглашён тезис – «русских в Польше нет», оправдывавший полное уничтожение русских школ. По этому плану всем русским школам было предложено перейти на польский язык; те же школы, которые захотели сохранить преподавание на русском языке, были закрыты. Вновь открываемые школы были лишены права выдавать аттестаты зрелости. Большинство школьных зданий было отобрано. Разрешения на новые школы давались только на время. В эти школы можно было принимать только русских православных за исключением других национальностей, в том числе и евреев. Официальное название всех русских школ было «частная русская школа в ликвидации». К 1924 году на всей территории Польши было только 15 средних и 6 низших русских школ вместо 35 и 17 в 1922 году. Посещать их мог только 1 процент русского населения. Те же меры, но менее решительные, были применены и к украинским и белорусским школам. Как пример можно указать на количество школ в трёх больших областях (воеводствах) – Виленской, Новогрудской и Полесской с большинством непольского населения. В этих трёх воеводствах к 1924 году было 3280 польских, 44 литовских, 37 белорусских, 20 украинских и 4 русских школы. В июле 1924 года была проведена реформа, но она только слегка исправила ненормальное положение школ меньшинств. В отношении начального образования была допущена форма «двуязычной школы».

В 1922 году количество беженцев из России достигло нескольких сот тысяч, но к 1924 году их осталось не больше 150 тысяч. Официальный представитель Польши в Лиге Наций Сокаль указывал на цифру в 500 тысяч, но в неё польское правительство включало «оптантов», то есть русских, которые хотя и являлись коренными жителями отошедших к Польше русских земель, но не получили ещё польского гражданства.

В силу всех этих обстоятельств школы для вновь прибывших русских были немногочисленны и исключительно бедны.

Только постепенно русским организациям удалось получить разрешение на открытие нескольких школ, первой из которых была гимназия в Варшаве.

Бессарабия

Не менее трагичным было положение русского школьного дела в Бессарабии. Из почти трёхмиллионного населения области великороссы и украинцы составляли меньшинство в 750 тысяч. Они заселяли почти полностью Хотинский, Белецкий и Аккерманский уезды и составляли значительный процент городского населения. В первой анкете 1918 года 84 процента родителей высказалось за сохранение русского языка в преподавании. В момент присоединения Бессарабии к Румынии в одном Кишинёве было около ста низших русских школ, двадцать средних и учительский институт, а в 1924 осталось пять частных школ. Румынизация проводилась систематически как в бывших правительственных, так и в городских и земских школах. Через два года во всей Бессарабии осталось четыре частных русских средних учебных заведения и одна начальная русская школа. Для русских беженцев, число которых колебалось между 20 и 80 тысячами, не имелось никаких школ.

Лимитрофы

Положение русских детей в лимитрофных государствах было иным, и работа шла иными путями.

Финляндия

Положение русских в Финляндии было совершенно своеобразным. Хотя Финляндия до революции 1917 года входила в Российскую Империю, только финский и шведский языки были государственными и только шведское меньшинство обладало всеми правами. Русское меньшинство составляло 0,15 процента (5 тысяч человек на 3 миллиона жителей). Только жители «Красного села» у Перкьярви обладали финским подданством, остальное меньшинство состояло из русских, работавших на железной дороге или живших в районе Райволы, Териоки и Келломяки, и колоний в Выборге и Гельсингфорсе. Беженцев оказалось значительно больше: вначале – 20 тысяч, а потом – 15 тысяч, осевших в Финляндии.

До революции в Финляндии существовали русские школы: две гимназии и одна начальная школа в Гельсингфорсе, реальное училище, гимназия в Выборге, школы в Выборской губернии. После 1917 года русские школы пришли в бедственное состояние из-за прекращения кредитов из России и реквизиции части помещений финскими властями. Пришлось реорганизовать всё школьное дело. Сохранившиеся школы были взяты на попечение русских организаций и приходов.

Главную поддержку оказал Земско-городской комитет, который субсидировал четыре реальных училища – в Териоках, Райволе, Куоккале и Келломяках, и две гимназии – в Выборге и Перкьярви, а также четыре начальные школы. Гимназия в Гельсингфорсе и другие начальные школы существовали на взносы учащихся и на сборы, производимые педагогами. Никакой помощи правительство не оказывало, и русские школы не имели прав финских школ. Несмотря на трудные условия работы и очень низкие ставки, русские педагоги продолжали работать и дело просвещения не пострадало. Все средние школы, особенно Выборгский лицей и Териокское реальное училище, дали образование сотням русских юношей и девушек, которые потом поехали продолжать его в другие страны, в частности во Францию.

Эстония

В противоположность Финляндии русское коренное население составляло 8,2 процента общего числа жителей и, согласно переписи 1923 года, достигало 91.109 человек, главным образом, крестьян Принаровского, Причудского и Печорского округов. Так как организация как русского меньшинства, так и русских беженцев являлась во многих отношениях особенной, надо на ней более подробно остановиться. В параграфе 12 Эстонской Конституции сказано:

«Науки, искусство и их преподавание в Эстонии свободны. Школьное обучение для детей обязательно и в начальной школе бесплатно. Национальным меньшинствам обеспечивается преподавание на родном языке».

В 1923 году в Эстонии насчитывалось 12 средних и 93 начальных школы, обслуживавших русское меньшинство, причём в них обучалось 9600 детей, в большинстве в начальных школах, так как среднее образование в Эстонии было платным и дорогим.

Положение школ для беженцев, которых насчитывалось 15 тысяч, было очень трудным. Они не пользовались поддержкой государства. Русские, прибывшие в страну после революции, попали в положение иностранцев, и с них взимался особый налог. Расселение русских было вне района коренного русского населения и пришлось создавать новые школы в районе Нарва-Везенберг, где проживало свыше 2 тысяч русских детей. Они были обслужены Земско-городским и Эмигрантским комитетами. Общими усилиями удалось создать гимназии в Нарве и Гапсале, и кроме них – три высших начальных и пять начальных школ. Материальное положение как преподавателей, так и учащихся русских школ было очень тяжёлым, и учителя были настоящими подвижниками русского просветительного дела, – они получали три тысячи марок в месяц, тогда как прожиточный минимум на одного человека был 6 тысяч марок (а большинство русских педагогов были семейными). Учителя местной школы получали от 6 до 15 тысяч марок при курсе в 21 марку за один французский франк.

Положение учащихся было тоже очень трудным. Большинство из них были принуждены работать во время летних каникул на кирпичных заводах, на лесных складах и даже на земляных и торфяных работах, причём чувствовался недостаток в одежде и крепкой обуви. Подавляющее большинство гимназисток и гимназистов зарабатывало только на своё пропитание, но некоторым удавалось усиленным физическим трудом откладывать немного денег для помощи родителям и на оплату обучения в средней школе.

В своём описании русской школы в Эстонии В. В. Руднев говорит:

«Нелегки были условия беженской школы в Эстонии, исключительно тяжёл труд и учителя и ученика, но с законной гордостью русская эмиграция может указать, как здоровые начала, заложенные в природе русской общественной школы, преодолевают, казалось бы, непреодолимые препятствия. Если главный фактор успеха школы, её духовный двигатель, прежде всего, её учитель, то полуголодный учитель-беженец в Эстонии, как и в других странах, несёт с честью выпавшее ему на долю почётное, но трудное служение русской культуре на чужбине. Учитель не покидает дорогого ему дела, даже получая возможность переменить профессию, иметь больший заработок. С другой стороны, никогда в прежние времена в России не пользовалась школа такой привязанностью и любовью со стороны детей. В этом, по-видимому, сказывается повышенный и по существу своему очень здоровый инстинкт национального самосохранения, заставляющий в изгнании особенно ценить всё, что служит связью с покинутой родиной, с русской культурой – русскую церковь, школу, книгу» (стр. 211).

То, что В. В. Руднев написал о русских педагогах в Эстонии, применимо к большинству учителей и учительниц и в других странах рассеяния. Русские педагоги были настоящими подвижниками и будителями русского духа.

Латвия

В Латвии русское коренное меньшинство составляло 10 процентов общего населения. В области школьного дела отношения к национальным меньшинствам были урегулированы уже в 1919 году, причём школы пользовались материальной поддержкой государства. Это отразилось благоприятно и на русских школах, обсуживавших вновь прибывших в страну после революции. Начальная школа была и бесплатной и обязательной. Так как кроме трёх уездов Люцинского, Режицкого и Двинского, населённых русскими крестьянами, русские поселились и в других частях республики и, в частности, в городах, появилась необходимость расширить сеть школ с русским преподаванием. Позже, с усилением влияния тех, кто опасался «русификации» школы, права Русского школьного отдела, возглавлявшего проф. Юпатовым, были ограничены, и русские школы переведены в категорию местных латвийских школ в 1924 году. Надо заметить, что почти все русские средние школы в Латвии обсуживали не только русских, но и детей других национальностей. Вопрос об устройстве школ для беженцев почти не ставился и не был таким острым, как в других прибалтийских странах.

Перед Второй мировой войной русское просвещение получило широкое развитие, но об этом будет сказано в части, посвящённой русской общественной работе за рубежом. Необходимо отметить работу видного русского педагога Елпидифора Михайловича Тихоницкого (младшего брата митрополита Владимира и архиепископа Вятского Вениамина). Он преподавал в Риге, был членом Латвийского Сейма от русского населения, возглавлял Центральный союз русских просветительных обществ и был директором русских педагогических курсов (1875–1942).

Арестованный НКВД в 1940 году Елпидифор Михайлович Тихоницкий (1875–1942)

Литва

Русское меньшинство в Литве было незначительным и не превышало 2,7 процентов всего населения. По статьям 73 и 74 Конституции государства меньшинства пользовались национально-культурной автономией и могли пользоваться соответствующей их численности долей государственного кредита. На практике из-за неимения достаточного количества русских школ, большая часть детей обучалась в литовских школах. Так, в 1922 году на общее количество 1700 начальных школ русских было всего шесть. К тому же открытие новых русских школ было сопряжено с очень большими трудностями. Единственное русское среднее учебное заведение – гимназия в Ковно – работала в очень стеснённых условиях. Школ для вновь прибывших вообще не было, так как количество беженцев было незначительным.

Германия

Совершенно иное положение создалось в странах центральной и западной Европы, где для вновь прибывших русских были открыты все возможности устройства школ, но где в них не было такой надобности, как в восточной Европе. Здесь главное внимание было направлено на устройство русских отделений при местных школах и воскресно-четверговых курсов «по русским предметам». Но всё же в нескольких странах были основаны по частной инициативе и чисто русские средние учебные заведения, которые получили права местных школ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Харбие – микрорайон в составе района Шишли, Стамбул.

Вернуться