Рефлексия
Н. А. Дорендорфф

Дизайнер обложки Н.А. Дорендорфф

Редактор Галина Анатольевна Юрченко

Корректор Галина Анатольевна Юрченко

© Н. А. Дорендорфф, 2025

© Н.А. Дорендорфф, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-3081-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предупреждение: «Данная книга является художественным произведением, не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет и не пропагандирует их. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью».

«Знакомство с вечно задумчивым Мори»

«86 год по календарю де Индра¹,
Местность за пределами Тенебриса²»

Холодный хирургический стол. Мне очень больно и некомфортно, хочется разреветься от злобы и обиды, но я держусь. Мне кажется, что люди, похитившие меня, недостойны моих слез. Я изо всех сил стараюсь выглядеть сильным, но с каждой секундой мне все сложнее и сложнее. Надо мной склоняется человек, седые волосы собраны в косичку, глаза стеклянные, его рот шевелится, но я не могу разобрать слов. Он берет мою голову, и я ощущаю резкий взрыв боли. Перед тем как окончательно отключиться, в сознании ясно отпечатываются слова: «Иногда сладкое забытье намного лучше горькой правды. Приятных грез».

Я влетел в жизнь с мыслью, что скоро умру и меня стошнило. Я безумно устал от этих снов. Нужно перестать запивать розовый лед³ алкоголем, иначе у меня окончательно съедет крыша. Я осмотрел все тело, убедился в присутствии необходимых для передвижения членов (когда я сказал про необходимые для передвижения члены одному своему товарищу, тот хохотал минут пять и назвал меня придурком, люди странные), попытался нашарить на тумбе пачку сигарет, но сознание пронзила грустная мысль: «Я же бросаю!». Зачем я снова решил бросить? Здоровье? Скорее я боюсь смерти и всего, что может к ней досрочно привести. Настырное, слишком яркое для глаз хронического алкоголика, солнце проникало в комнату даже сквозь закрытые шторы и словно специально подсвечивало остатки крабового салата в «Великом рвотном море». Нужно смотреть на вещи с должной нотой позитива. Я стараюсь придумывать названия неприятным вещам, чтобы смягчить их влияние на мое настроение.

Встал на ноги, потемнело в глазах и закружилась голова, я уже решил, что сейчас потеряю сознание, но, как только темнота немного прояснилась, прошло и головокружение. «По-медвежьи аккуратно» обошел то место, где мой желудок пару минут назад проиграл очередную битву (конечно же, я наступил в собственную блевоту, аллилуйя!) и направился в туалет, ясно осознавая, что потерпевший поражение в битве еще не проиграл войну. Белый кафель в ярком свете лампы неприятно резанул по глазам и заставил зажмуриться, я тряхнул головой и попытался умыться, смотря на мир одной третью глазных яблок из-под опухших, обидевшихся на туалетное освещение, век. Облился ледяной водой, чтобы хоть немного прийти в себя. Мои длинные волосы разметались в разные стороны и прилипли к телу (жуть как неприятно). Следом намочил высохшие глаза и хорошенько прополоскал рот. Чистить зубы лень, как, в общем-то, и бриться. Отвратительный привкус горечи во рту решил не покидать меня так быстро и продолжил вызывать новые спазмы в желудке. Я наклонился к крану и стал пить (вода не приносила никакого удовольствия и облегчения), снова намочил глаза, посмотрел на свое бледное лицо в зеркало и пошатываясь двинул к комоду: нужно одеться, мне холодно.

Деревянные полы лениво поскрипывали, сочиняя свою музыку в такт моим босым шагам, голые ноги противно ныли и умоляли поскорее укутать их в теплые носки. Я с удовольствием удовлетворил их просьбу, в процессе обнаружив дырки на больших пальцах (все как у людей). Черные джинсы в обтяжку, теплый серый свитер с горлом и старые замшевые кроссовки – мой выбор сегодня. Стало тепло и уютно. Теперь музыка скрипучих полов находила в моем сердце отклик, а не раздражение.

Моя квартира (если я имею право называть ее своей) большая и просторная, в ней четыре уютных комнаты, они обставлены антикварной мебелью (слишком антикварной, предметы интерьера буквально рассыпаются при прикосновении: все тут напоминает о том, что жизнь всего сущего на Земле конечна и безрадостна). В доме, само собой, имеются и более удачные квартиры, но я выбрал эту, потому что тут есть ванна и работает водопровод. На четвертом этаже, например, рабочий водопровод сохранился только в одной квартире, из-за чего возникает много забавных ситуаций. И еще у меня целых четыре комнаты, многие тут ютятся в одной/двух.

В моем «антикварном» (гниющем) комоде помимо старости и насекомых, имеются элегантные костюмы и дорогие туфли, оставленные тут предыдущими владельцами столетия назад. Туфли переливаются словно бриллианты своими лакированными пузатыми боками, а костюмы выглядят до ужаса стильно и необычно. Жаль только, что я не люблю такую одежду, ухаживать за подобными вещами и носить их, как по мне, неудобно, намного проще надеть футболку и джинсы. И все же для некоторых реликвий старого мира я иногда делаю исключение. В большом (и тоже слишком «антикварном») шкафу у двери висят цветастые пальто и теплые шубы. Периодически я надеваю их и не потому, что ассоциирую себя с женщиной… нет, в этом плане меня можно назвать абсолютным традиционалистом, я люблю девушек, их энергию и все, что с этим связано. Скорее, ношение вещей противоположного пола просто не противоречит моей философии… Я вообще против разделения гардероба на мужское и женское. Такое разграничение кажется мне странным. Ну и несмотря на то что я не особо забочусь о своем внешнем виде, мне иногда хочется выглядеть необычно или даже… скорее вызывающе. Мне абсолютно непонятно, откуда во мне появилась такая потребность, но я даю ей себя проявлять, а она взамен не превращается в навязчивый невроз. В этот раз я надел на свой теплый свитер короткую черную шубку с меховым воротником.

Пыльное зеркало в коридоре отражало бледного, худощавого, парня в несуразной шубке поверх грязного свитера: все так, как я и привык. Мне нравится разглядывать свое отражение, и я не вижу ничего предосудительного в этой любви: часто изучаю свои глаза, скулы, иногда подолгу оцениваю образы в одежде, реже просто рассматриваю себя без особой цели. Последнее обычно бывает, когда мне становится грустно, тогда я смотрю в зеркало и говорю сам с собой, воображая, что пыльное изображение – кто-то из моих друзей или знакомых. В одиночестве очень сложно победить тоску и грусть. Они только сильнее будут въедаться в сознание. Человек существо социальное, как ни безотрадно мне это признавать.

Нужно быстрее спускаться в бар, иначе есть риск соприкоснуться с лениво витающей по квартире грустью. Она как маленькая птичка. Птичка эта очень любит садиться на плечо в самый неподходящий момент и нашептывать всякие гадости: грусть-колибри… или может грусть-попугай? Колибри ведь боятся людей и не умеют говорить? А попугаи, наоборот, так ведь? Я совсем не мрачный человек, как может показаться из моих рассуждений, даже, напротив, часто бываю очень веселым, нужно только растормошить меня. Сейчас бы я с удовольствием чего-нибудь выпил и почесал языком о какой-нибудь заумной ерунде, чтобы немного отвлечься от реальности. Может нарушить правило и глотнуть пива в баре? У меня есть такое правило: три дня после пьянки не употреблять алкоголь. Может? А?

Я читал одну книгу… или повесть? Не помню. На протяжении всего сюжета главный герой пил, боролся с тошнотой и обещал себе, что больше никогда не будет брать в рот спиртное. Я тогда еще подумал, что со мной такого точно не случится. Не случилось? К чему шел, то и получил. А книга все равно интересная, правда, я совсем не помню кто ее автор. Все-таки в семнадцать я был намного более сообразительным.

Теперь точно пора спускаться: чем больше мыслей, тем объемнее грусть. Я поймал себя на том, что бесцельно смотрю в зеркало, разглядываю свою усталую бледную морду. Точно пора… Я живу на третьем этаже, пятиэтажного особняка. Четыре этажа заселены людьми, а пятый давно превратился в чердак, там мы храним всякое барахло. Дом этот очень старый, большая достопримечательность в прошлом. Во время Первой войны⁴ здание почти полностью разрушили. Некоторое время тут жили бездомные. Потом его приобрела семья Марселя, моего хорошего друга. Особняк отстроили и несколько десятилетий он был родовым гнездом, но со смертью деда Марселя поместье забросили. Марсель выкупил дом с торгов лет десять назад, но лутума⁵ на реставрацию ему не хватило, а, возможно, он не захотел его реставрировать. Однажды я нашел на чердаке бюст мужчины и унес его к себе в комнату. Марсель зашел ко мне после обеда и попросил помочь в баре. Когда он входил, на его лице играла ленная улыбка, но стоило Марселю увидеть бюст, как он сорвался, схватил его и с силой бросил на пол, после неловко извинился и вышел. Вечером того же дня я пытался выпытать у Марселя причину его поступка, но он лишь сказал, что на бюсте изображен его дед, и он не хочет больше об этом говорить.

Всего в поместье живет человек двадцать, некоторых из них я не знаю лично, почти как в настоящих многоэтажных домах. Например, в комнате «29» живет кто-то, но этот кто-то никогда не выходит наружу и лишь иногда стонет или громко кричит. В «15» комнате живет семья: муж, жена и двое детей, но они презирают всех нас и не общаются ни с кем, кроме Марселя. Мне кажется, что эта семейная пара не понимает людей вроде нас, мы для них слишком странные и вычурные, что-то вроде оживших музейных экспонатов. Для них привычные собеседники – такие же скучные прагматики как они. В этом нет ничего плохого, миру нужны скучные прагматики. Обычно они хорошие родители и порядочные граждане. Мы даже к лутуму относимся по-разному: скучные прагматики копят на счастливое будущее, а люди вроде нас тратят на невыносимое настоящее. На самом деле, я людей вроде себя боюсь: мы в любой момент можем умереть или убить, мы нестабильные и странные, сами себе не можем объяснить, кто мы такие и для чего живем. Размазанные ценности, возможность в любой день оказаться голодным на улице, траты на ненужные вещи… и, наоборот, полное пренебрежение всем тем, что люди считают полезным… Я был бы ужасным родителем, по крайней мере, мне так кажется. Я думаю, что в конце концов все вещи оказались бы в ломбарде, а мы с детьми и женой на улице… Я не хочу трудиться и чего-то добиваться, я не двигаюсь, я стагнирую и подолгу размышляю вместо того, чтобы делать… а прагматики творят историю уже сейчас, поэтому я преклоняюсь перед ними и без тени зависти уступаю возможность заселить планету себе подобными.

Я быстро сбежал вниз по лестнице (хотя предприятие это рискованное, легко можно провалиться). На втором этаже меня встретил Дохлый. Тощий парень с безумными серыми глазами, в кожаных штанах и белой майке, другой одежды за все годы я на нем так и не увидел. Он вдруг в тринадцать лет решил, что болен синдромом Коттара⁶. До этого Дохлый был абсолютно нормальным ребенком, можно сказать, что даже слишком нормальным: делал все как другие дети, практически под копирку, никогда не плакал, не капризничал. И вот, однажды утром этот обычный ребенок проснулся и заявил, что болен, стал избегать других детей и постоянно говорить о смерти. Его родители потратили последний лутум на врачей и таблетки, но это не помогло. Дохлый твердо стоял на своем: «Я трупак, дохляк, вы че не понимаете? От меня ж несет!» – говорил он всем. В конечном счете отец ушел из семьи, а мать постепенно смирилась и приняла парня таким, какой он есть.

– Привет, хрен моржовый, – Дохлый подошел и протянул мне руку. Как только я вытянул свою в ответ, парень показал мне средний палец и глупо захихикал.

– Ну здравствуй, засранец! – крикнул я ему в лицо и схватил его тощую, длинную лапу.

– Ты че? – он резко дернулся и попятился назад. – Ты весь в дохлятине теперь, в трупном яде! Я… я… не хочу причинить тебе вред! Ты совсем с ума сошел?! – закричал Дохлый и забился в угол.

– Ты вполне себе живой человек, идиот. Я бы посоветовал тебе обратиться к психиатру, но это уже явно не поможет.

– Это ты идиот, раз не видишь очевидных вещей. Вот… а еще ты выглядишь, как моя мама… зачем ты напялил на себя шубу? – Дохлый лихорадочно чесал свою лысую голову и тупо пялился на меня.

– Ну пусть я буду идиотом, уговорил. Да и с мамой твоей мы прям на одно лицо. Внимательный ты, однако.

– Одна шубка на двоих, – прошептал Дохлый в сторону и улыбнулся.

– Как скажешь, – я сел на перила и покатился вниз.

– Аккуратнее, нам еще один трупак тут не нужен, – донеслось мне напутствие Дохлого напоследок.

Стоя у двери на первом этаже, инстинктивно потянулся за сигаретой, но вспомнил, что все их выкинул. Дверь ведет в бар. Ну, мы так зовем это место. Скорее это банкетный (бальный?) зал в далеком прошлом. Большая комната с высокими потолками, Марсель обустроил тут все в стиле нуар, который полностью соответствует его внутреннему духу и настрою: темнота вокруг, лишь одна длинная барная стойка, подсвеченная парой тусклых ламп, выделяется из общего мрака. В зале, параллельно барной стойке, в шахматном порядке, располагаются шесть столиков. На каждом из них стоит светильник, и человек сам решает, хочет ли он выделить себя из тьмы или нет. Помимо светильника, на каждом столике лежат столовые приборы, пара журнальчиков (обычно о рыболовстве и охоте) и всегда стоит бутылка газированной воды. Также Марсель практически собственноручно сделал тут кухню, отгородив часть помещения. Дверка в нее находится за барной стойкой. На кухне обычно готовят только простые блюда: яичница с беконом, овсяная каша и т. д. Лишь изредка самые искусные кулинары среди нас берутся приготовить что-нибудь вкусное и более сложное на всех. Но если и берутся, то еды потом хватает надолго. В последний раз нам приготовили целый чан карри.

Я вошел и оказался в практически пустом баре. Народ всегда собирается ближе к шести-семи часам: ест, пьет, перебрасывается парой фраз и расходится. Шумно у нас тут бывает только по праздникам, или когда мы садимся играть в покер. За одним из столиков расположился Нормальный парень (НП). Я ему и дал это прозвище. Сначала он злился, ругался и однажды даже ударил меня по лицу, но потом привык и смирился. По мне, так он самый обычный человек, хоть и хочет казаться чем-то большим. За время, что я его знаю, он успел развестись и по уши погрязнуть в долгах. Теперь пьет с утра до вечера и периодически смеется, то ли над своей жизнью, то ли еще над чем. Смех у него ужасный, как гусиный гогот. Жена с ним, кстати, развелась не потому, что он неудачник или страдает манией величия (это она терпела), а потому, что он спал с ее сестрой целый год, думая, что она не знает. Но знала не только она, но и все в доме, включая меня. Жену его звали Лейла, и она была чудесным человеком, жаль, что я теперь не знаю, где она и что с ней. Все из-за мудака НП. Такой вот он говнюк, но я все равно испытываю к нему симпатию. Есть в его личности что-то харизматическое и притягивающее.

За другим столиком лениво зевал Дмитрий Петрович, полностью седой мужчина, лет шестидесяти пяти, только у него и Марселя есть официальное право носить полное имя (одна из реформ правительства обязала граждан покупать имена. Цена полного имени, включающего фамилию и отчество, равна 25 тысячам лутума при средней зарплате в 2—3 тысячи. Большая часть населения пользуется кличками и неофициальными именами). Хотя это и неудивительно, Дмитрий Петрович вроде какая-то шишка в Тенебрисе, по крайней мере, мне так кажется. Последние пару месяцев он приезжает к нам из города по выходным и проводит время либо молча выпивая, либо говоря со мной. С другими он почему-то не общается, сторонится их. Мне стало казаться, что он приезжает снова и снова только ради меня (странная мысль, но она не выходит из головы). На старике всегда классический костюм-тройка (коричневый или черный) с мятой голубой рубашкой, от него пахнет одеколоном и старостью. Маленькие зеленые глаза прикрыты очками с толстыми линзами. Мне нравится говорить с Дмитрием Петровичем о философии и книгах, но и во время интересного диалога меня все не покидает эта дурацкая мысль: «Почему старик общается только со мной?».

Марсель пританцовывал за стойкой с сигаретой в зубах и что-то размешивал в тазике (я вчера утром наливал туда воду для мытья полов!). На нем были его любимые кремовые брюки и белая шелковая рубашка с закатанными рукавами. Когда мы только познакомились, он был настоящим красавчиком, а теперь… теперь он сбрил свои кучерявые волосы и отрастил длиннющую бороду, чтобы скрыть свой третий подбородок (а, может, уже и четвертый), его карие глаза потускнели, в них зародилось отчаяние. Лицо покрылось первыми старческими морщинами. Теперь Марсель стал похож на очень усталого мужчину, я бы даже назвал его пенсионером, если бы не знал, что моему другу всего сорок один год. Возможно, так на него повлияло бездействие, необходимость проводить день за днем в праздности, невозможность влиять на мир и менять его. Он был деятелем, настоящим полководцем, но нигде не мог найти себе применение.

Я подошел вплотную к стойке, облокотился на нее и внушил себе, что я посетитель бара, обычный забулдыга, который пришел утолить жажду после тяжелого рабочего дня. Я постучал кулаком по дубовому покрытию, в процессе вспомнив про звоночек, и смеха ради стал стучать по нему. Весь бар наполнили противные звуки ржавого металла, который царапал сам себя и негромкий звон, пробивающийся сквозь этот шум. Марселя передернуло, он оторвался от перемешивания своего варева и направился ко мне.

– Добрый день, очень шумный молодой человек, чего изволите желать? Могу подать вам все. Не продаю только свои внутренние органы, далекие планеты и светлые мысли о будущем. Первое давно пришло в негодность, до второго мы никогда не доберемся, а третье отсутствует на фоне первых двух пунктов.

– А вы юморист, однако. Не пробовали выступать со своими шутками?

– Каждый божий день пробую. Давайте к делу: что вам подать? – Марсель улыбнулся, его глаза немного оживились, ему явно понравилась игра.

– Четыре пива и какие-нибудь орешки. Арахис может?

– Может или не может, вам решать. Вы сегодня с друзьями? Или это дамы? А вдруг все намного интереснее: инопланетные формы жизни, не имеющие пола? Не томите, бармен – существо любопытное.

– Друзей у меня нет, а вот соседи имеются. Скверные люди, но я отношусь к ним с должным уважением. Пиво – моя дань им. Засранцы, как монголо-татарское иго, если вовремя не напоить их, то они могут и нож в спину воткнуть. Вы понимаете меня?

– Понимаю, намного лучше, чем хотелось бы. Всю жизнь меня окружали подобные люди. Когда у меня было все, они улыбались и говорили со мной на «вы», а когда я стал простым барменом, они рассмеялись мне в лицо и стали обращаться не иначе как: «Эй ты!». Жизнь – глупая вещь, тут силу уважают намного больше, чем разум. Но вернемся к тривиальной реальности, золотая монета дороже любого слова. Понимаете, на что я намекаю? Мы живем не в том мире, где добрый взгляд и обещание могут прокормить человека.

– Я вас тоже прекрасно понимаю, глубокоуважаемый мудрец Марсель. Лутума у меня совсем нет, но есть кое-что другое, и я обещаю, что это вас точно не разочарует. Но сначала вы должны согласиться.

– Да вы настоящий дьявол, молодой человек. Согласись на то, сам не знаю что, и будет тебе счастье. Ну, я дьявола не боюсь. Не в том я уже возрасте, чтобы верить в сказки. Я согласен.

– Премного благодарен. Сейчас я выпью пиво, мои злобные соседи выпьют, и друзья этих говнюков тоже выпьют, а я когда-нибудь, не факт, что сегодня, расскажу вам занимательную историю, которая поднимет настроение столь прекрасному, совсем еще не пожилому, в полном… гхм… в частичном расцвете сил мужчине.

– Боже мой, настоящий дьявол. Но раз я уже согласился, хочу узнать напоследок, вы умеете придумывать необычные сюжеты? Слушать очередную историю из «бесконечного списка скуки» мне претит. Я за свою жизнь уже наслушался.

– Я профессиональный фантазер, ручаюсь, история будет занимательной.

– Ну что ж, заказ принят, – Марсель задумчиво выпустил в мою сторону пару колечек дыма, – наше заведение готово принять подобный способ оплаты.

– У меня есть еще одна просьба.

– А вы не из робкого десятка. Слушаю.

– Не могли бы вы нарушить политику заведения и добавить в заказ немного хороших мыслей о будущем?

– Извините, конечно, клиент всегда прав и прочее бла-бла-бла, но хороших мыслей я добавить не могу, иначе босс меня уволит, он такой мрачный засранец, ему самому не хватает хороших мыслей, поэтому продавать их категорически запрещено. А вот выкупить немного у вас могу. Не желаете продать воспоминания о счастливом детстве? Крепком браке? Или о социально важной и уважаемой работе?

– Такого не имею, к сожалению, а возможно, и к счастью. Знаете, я стал самим собой под влиянием таких же мрачных засранцев, как ваш босс.

Марсель улыбнулся мне, достал из-под стойки четыре бутылки пива и четыре тарелочки с орешками и сухариками. Я сразу взял свою бутылку и залпом осушил почти половину. Горечь пива перебила горечь желчи, мое настроение заметно улучшилось. Одну бутылку и орешки я оставил Марселю, а другие составил на большой деревянный поднос. Я уже хотел было взять его и отнести остальным, но Марсель остановил меня, придержав за руку:

– Ты сегодня необычно себя ведешь, друг. Что-то случилось?

– Да как-то все само собой получилось, как только зашел в бар, настроение вдруг подскочило, а после пива я ощущаю себя святым во плоти.

– Удивительный ты человек, Мори. Разве череда одинаковых дней до сих пор не сломала тебя? Ты все еще в силах рождать какие-то новые мысли и быть задорным? Это удивительно, друг! Я могу лишь только подыграть тебе в этом, меня серость наших будней скоро окончательно доконает.

Марсель вытащил очередную сигарету и хотел было протянуть одну мне, но я мотнул головой:

– Спасибо, я бросаю.

– Понимаю тебя.

– А насчет серости, ты не пробовал найти себе хобби?

– Ты же сам все видел. Я испробовал очень многое, ничего не подошло. Остается только пить и читать, но и это уже не приносит никакого удовольствия. Вчера, например, я вышел во двор, разложил шезлонг под большим деревом, достал книгу стихов Бодлера, и меня осенило: я делал это уже четыре раза за последние два месяца! Приходил прямо на это же место, в той же последовательности раскладывал шезлонг, также пропускал первые несколько стихов, и много раз перечитывал «Идеал» и «Жажду небытия». Возможно, другой человек нашел бы в этом нечто сакральное, а такой, как ты, и вовсе бы обрадовался такой приятной стабильности, но меня аж пот прошиб, мурашки пробежали по телу и стало дурно и тошно. Такая жизнь не по мне, но и другой я уже не хочу. Как разрешить дилемму? Ты самый умный мой жилец и помощник, выскажи свое мнение.

Марсель замолчал и пристально посмотрел на меня. Я понял, что он сейчас не шутит и говорит все это всерьез. Мои чувства меня не обманули: его личность и вправду умирает, скукоживается от бездействия, но могу ли я ему чем-то помочь, если неспособен помочь даже себе?

– Не знаю, мне кажется, что тебе нужно поменять образ жизни, найти новую цель, иначе ты потеряешь себя. Люди твоего типажа – деятели в самом широком смысле этого слова, и мне с моей лентяйской колокольни тебя не понять.

– Цель говоришь? – Марсель задумался. – Я… да, пожалуй, я подумаю над этим. А какая может быть цель у такого человека, как я?

– Ну это уже тебе самому решать. Я бы сказал, что тебе идет милосердие, возможно, ты мог бы помогать людям.

– Ладно, – Марсель улыбнулся и подмигнул мне, – иди отдыхай. Я всего лишь чешу языком, как всегда.

– Как скажешь.

Странный все-таки человек Марсель. Откуда я могу знать, какая цель ему подойдет? Вот так скажешь ерунду, а человек в нее уверует и совершит ошибку, которая сломает ему жизнь. Лучше бы я промолчал.

Сначала я отнес пиво за столик НП. Он выпрямился, поправил одежду и обратил ко мне взор своих голубых наглых глаз:

– А ты сегодня в хорошем настроении, я смотрю.

Одной из главных отличительных черт НП, помимо гусиного хохота, была его манера говорить: он растягивал слова и выговаривал их четко, как диктор. У него был очень приятный, немного женственный, голос.

– Частично, друг… частично мы все всегда в хорошем настроении. А частично нет. Частично мы все частицы, а частично монолитные существа, созданные Богом. И, вообще, какое право ты имеешь решать какое у меня сегодня настроение? Может, я грустный, а улыбка – моя маска?

– Ясно, – НП сделал паузу и посмотрел на меня с легкой укоризной, – ты снова будешь говорить чушь, пытаясь подражать Марселю. Просто оставь мне еду и уходи. И перед тем как ты начнешь возмущаться: я бесконечно благодарен тебе, Мори, за то, что ты прошел три метра и принес мне пиво. Аминь.

– Какой ты противный, а я уж думал, что ты попросишь у меня номерок моей сестры. Ой, как же я мог забыть. Ты же сначала должен жениться на другой моей сестре? Это ведь так работает? Тогда спешу тебя огорчить, сестер у меня нет. А, если бы и были, я бы не подпустил их к тебе и на километр.

– Заткнись… иронизируй над своей мамашей, – НП отпил из бутылки и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. – Давай проясним ситуацию, ты ведь адекватный парень, Мори? По глазам вижу, что да. Ты слишком лояльный человек, чтобы кого-то ненавидеть. Так что же тогда заставляет тебя каждый раз так глупо шутить? Твои внутренние комплексы? Мизерный размер гениталий? Зачем ты это делаешь? Это ведь совсем, даже на одну сотую долю процента, не смешно. И чтобы прояснить ситуацию окончательно: нет, я сплю не только с сестрами своих жен. И еще, раз уж выпал шанс лишний раз тебе это напомнить… как человек ты мне неприятен. Я считаю, что это место было бы намного лучше без тебя. Будь моя воля, я бы тебя грохнул, замариновал в банку и показывал всем желающим как экспонат: «Не очень живой придурок», но ты ведь один из любимчиков Марселя. Этот дед потом меня самого закатает.

– Какой ты злой. Я ведь принес тебе пиво. Ты должен любить меня, а не поливать желчью.

– Нет, Мори, это так не работает. Пиво я мог бы и сам взять.

НП сделал еще один глоток и закурил:

– Сигаретку, Мори?

– Ты же знаешь, что я бросаю.

– Знаю, – НП с ехидной ухмылкой выдохнул дым мне в лицо.

Я глубоко вдохнул. Когда бросаешь курить, даже сигаретный дым кажется таким приятным, хочется вдохнуть его побольше.

– Ладно, говнюк. Желаешь, чтобы я объяснил тебе, почему шучу? Я объясню. Ты прав, я адекватный человек, ненависти к тебе за твой поступок я тоже не испытываю; то, что тогда произошло, – всего лишь почва для шуток, а не причина. Причина в том, что ты тот самый человек, над которым невозможно не шутить: меня забавляет твоя гиперреакция. А насчет того, что я делаю это несмешно… может быть, но вспомни, сколько раз я попадал в цель своими шутками, особенно на первых порах, а? Да я просто размазал тебя, когда мы схлестнулись в первый раз.

НП задумался, сделал слезливо-укоризненное лицо, затушил сигарету и посмотрел на меня:

– Гипер что? Я ни хрена не понимаю, о чем ты. Я реагирую так, как любой нормальный человек отреагировал бы на оскорбление. А, вообще, шути сколько влезет, мне насрать, главное не про тот случай. Мне до сих пор хреново, и когда ты мне напоминаешь, я весь скукоживаюсь. Тебе это нравится, мой закомплексованный мучитель в дурацкой, съеденной молью, шубке?

– Нет, не нравится. Я не знал, что это так тебя задевает.

– Не ври хотя бы себе, Мори, я же вижу, что тебе нравится, когда другие страдают. Ты закомплексованный урод, который таким образом мстит невинным людям за свою дерьмовую жизнь.

НП замолчал на пару минут, я тоже: мы молча пили пиво.

– Может, ты и прав, НП. А, может, ты всего лишь тупой засранец, придающий слишком большое значение словам.

– Да пошел ты, сопляк.

Мы снова замолчали. Я знал, что теперь НП точно выдаст настоящую тираду. На самом деле, этот хрен в чем-то прав, мне действительно нравится над ним издеваться. Но я делаю это не потому, что я такой урод, а потому, что считаю, что хоть кто-то должен осаживать НП, иначе он окончательно зазнается. Он и так мешает нас всех с грязью по любому поводу.

– Ты знаешь, что такое страсть, Мори? – начал НП после затянувшейся паузы. – Страсть не знает границ, друг. А любовь… она противоестественна человеческой сущности: чаще людей влечет друг к другу обычная животная похоть. Многие люди удовлетворяют друг другом свои сексуальные потребности, давая клятвы вечной любви. Я же тогда почувствовал и любовь, и страсть. В первый раз, друг. Со мной больше никогда такого не случалось. Сколько бы раз я ни задумывался над тем периодом жизни, каждый раз я прихожу к одному и тому же выводу: я поступил правильно. Те эмоции и ощущения стоили всего того, что случилось после. Мне очень не хватает моей жены, Лейла была мне другом. Мне очень не хватает Марии. Иногда, мне кажется, что я женился, чтобы встретить ее, друг. И я пока не готов об этом говорить с кем-то. Надеюсь, ты меня поймешь.

– Я не стану это парировать, друг, – я немного замялся, – ты растрогал меня, любитель «крепких семейных связей». Ты сильный боец и достойный уважения гражданин своего времени.

– Спасибо тебе, Мори, – НП протянул мне руку.

– Мир на сегодня? – спросил я.

– Мир, – ответил он. – А насчет бойца ты перегнул, я всегда хотел работать мирно, но мирная работа не приносит много лутума, сам знаешь. Я рад, что нашел Марселя и рад, что он отошел от дел. Но запомни мои слова: когда босс решит снова бороться против всех, я приму его сторону, достану свою ржавую пушку и буду убивать ради него. Мы отправимся в последний поход, прямо как адмирал Старк и его корабли.

– Запомню. Надеюсь, подобного не случится.

– Я тоже, друг… но, с другой стороны, я устал от такой жизни и… иногда мне так хочется намять кому-нибудь бока. Пристрелить какого-нибудь урода из правительства и посмотреть, как бесятся другие уроды оттого, что не могут с нами справиться. Хочу когда-нибудь увидеть, как эта ублюдочная система падет к ногам простых людей.

– Все адекватные люди этого хотят, – кинул я напоследок, отходя от столика.

НП в очередной раз напомнил мне о том, о чем я сегодня уже думал. Марсель раньше вроде как воевал против действующего правительства и был страшным забиякой. Я этого времени не помню, потому что был слишком мал. Я не видел переворотов, захвата власти и прочего. Я знаю только, что многие в этом доме бойцы, и что раньше все эти люди воевали с режимом, а теперь почему-то отошли от дел. Может, из-за безнадеги, сложно изменить что-то большое, что-то, во что большая часть населения верит безоговорочно. Сложно тягаться с правительством и еще сложнее потом сохранить холодный рассудок и не стать новым режимом. Я никогда не был в городах бывшего Альянса⁷, но много слышал о них. Из ярких примеров, где старый режим сменился новым, можно выделить город Мэнсана. Он находится в паре тысяч километров от Тенебриса. В Мэнсане все было очень плохо, город задыхался и умирал от болезней, потому что воздух там был загрязнен. Действующее правительство или не хотело, или не могло решить эту проблему. Тогда объявилась группировка «За здравие»: кучка качков фанатиков, которые раньше не интересовались политикой и зарабатывали себе на жизнь всякой грязью. Весь их путь я не упомню, но суть в том, что правительство в определенный момент почти полностью избавилось от группировки, но те уже успели заручиться поддержкой народа, рекрутировали новых бойцов и захватили власть. Потом они, будучи уже официальным правительством, построили купол и наладили систему по очистке воздуха. Еще позже ввели обязательные нормативы по физическим упражнениям. Еще через время стали избавляться от больных людей, потом от слабых детей. И, в итоге, превратили город в Спарту. Их лидер, Мэйр, осознал, что натворил и исчез, но было уже поздно, режим устоялся и нашел себе новых противников. Теперь ими были люди, выступающие против излишних физических нагрузок и искусственного отбора. Короче, суть в следующем: даже придя к власти из благих побуждений, ты можешь сойти с ума и стать еще более страшным диктатором. Я думаю, Марсель понял, что в нем есть нечто такое, что лучше держать в себе и поэтому поселился тут. А, возможно, и нет. Я могу лишь предполагать. Настоящие события тех лет навсегда останутся для меня тайной.

– Дмитрий Петрович, здравствуйте! – я наклонился и поставил старику пиво и закуску.

– Здравствуй, мой мальчик. Рад тебя видеть в столь хорошем расположении духа, – он кивнул мне и улыбнулся.

Меня не перестают удивлять ровные белоснежные зубы старика. Иметь такие зубы в городе, где прием стоматолога стоит как пожизненная зарплата одного трудяги – огромное достижение (во многом, поэтому я и решил, что Дмитрий Петрович большая шишка в Тенебрисе).

– Я всегда в относительно хорошем расположении духа. Даже когда мне грустно я понимаю, что грусть одного отдельно взятого индивидуума бессмысленна и посему не даю своему разуму в ней утонуть.

– Не соглашусь с тобой, мой мальчик, мое мнение несколько иное, я, напротив, считаю, что нет смысла в грусти общего, если каждый отдельный элемент этого общего не может испытывать подобные общему чувства. Разве без грусти одного условного писателя появилось бы на свет произведение, которое может усмирить грусть общего? Разве без грусти одного условного читателя появился бы спрос на произведение такого рода? Общее состоит из элементов и каждый элемент по-своему важен.

Голос у Дмитрия Петровича мягкий, с небольшой хрипотцой. Когда он говорит, кажется, что он обдумывает все на ходу. То есть как бы объяснить, складывается впечатление, что этот человек, как чистый лист. О чем бы ты его ни спросил, он всегда отвечает так, словно не размышлял об этом раньше или, наоборот, так много размышлял, что запутался и каждый раз все переосмысливает.

– Возможно, что оно так, Дмитрий Петрович. Мне нужно об этом немного подумать, но мысль интересная. Ваши слова заставили меня задуматься о роли частиц. Каждый предмет ведь состоит из частиц, таких маленьких, что разглядеть их человеческим глазом невозможно. Но что будет, если хотя бы одна частица исчезнет? Будет ли плед пледом, если одна из бесконечного числа частиц исчезнет? Теперь мне хочется поразмыслить об этом.

Старик снова улыбнулся мне. Я кивнул ему. Вспомнил на пару секунд отца и понял, что его образ в моем сознании совсем угас. Это немного сбило меня с толку, на долю мгновения, но этого хватило, чтобы Стильный проскользнул в бар, оказавшись незамеченным мной. Когда я пришел в себя, он уже занимал один из столиков, вальяжно сложив ноги друг на друга и покачивая дорогой кожаной туфлей. Стильный не зря носит такое прозвище. Он всегда выглядит как «человек-обложка журнала». Сегодня на нем был салатовый костюм с черной рубашкой и розовой бабочкой. Лицо утонченное, скулы выступают, глаза большие, светло карие. Волосы фиолетовые, до самых плеч. Выражение лица всегда безразличное и презрительно насмешливое, он словно считает всех, кроме себя, низшими существами. Шею украшает тату – 1379, набитое чуть ниже кадыка (как-то Стильный ужрался в стельку и сказал, что люди для него всего лишь мусор и расходный материал, он всегда убивал их без колебаний, но 1379 – особенный). Манера говорить у него очень пафосная, после каждого слова Стильный делает небольшую паузу, смотрит на собеседника и продолжает (и по непонятной мне причине любит заканчивать предложения междометием «ага»), но если напоить его или сильно заинтересовать чем-либо, то он может перестать выпендриваться и заговорить совсем по-другому, почти скороговоркой, без тени надменности.

Стильный махнул мне рукой, подзывая к себе, и жестом указал на пиво за другими столиками. Я кивнул ему и пошел к барной стойке, где Марсель опустошал свою бутылку и играл в дартс, ткнул пальцем в Стильного, но Марсель не оторвался от игры, лишь ленно качнул головой в сторону полок, мол сам бери. Я перелез через стойку, хотя мог просто обойти (я странный?), взял еще одно пиво, поставил его, перелез обратно и направился к Стильному. Пожал его руку в черной кожаной перчатке, поставил алкоголь и сел сам. Дмитрий Петрович одарил Стильного недолгим изучающим взглядом. На одну долю секунды мне показалось, что в нем проскользнули презрение и ненависть. Хотя это и неудивительно, учитывая, что Стильный торгует людьми и очень любит смотреть на их страдания, чем неоднократно хвастался, говоря о пытках, как о собственных достижениях. Я же, несмотря на все это, иногда выпиваю с ним и поддерживаю приятельские отношения, возможно, я и сам имею нереализованную склонность к насилию, поэтому мне так нравится слушать истории Стильного о всякого рода чернухе. У старика есть все основания, чтобы всех нас тут презирать.

– Добрый день, мой красивый утонченный, Мори, – начал Стильный своим бархатистым голосом, – я здесь сегодня, только для того чтобы заинтересовать тебя и поднять наши дружеские отношения еще на одну ступеньку: я приглашаю тебя в гости, ага! Ага! В гости! Ко мне в театр. Нам нужно будет завтра кое-что обсудить с тобой, здоровяк, ага. Будут лед, девочки/мальчики, выпивка, а? Как тебе такое предложение?

Он махал руками, улыбался не к месту и выглядел необычайно возбужденным, мне показалось на секунду, что он специально говорит тише обычного, чтобы его слова слышал только я. Таким я его еще не видел.

– Ты совсем с ума сошел? Знаешь, сколько мне придется идти… да и не хочу я, не такие мы уж с тобой и друзья, чтобы друг к другу в гости ходить.

– Ты должен прийти, это и в твоих интересах, малыш Мори, ага. Я бы даже сказал, что в первую очередь в твоих. У меня информация, важная информация о том, как все используют бедного малыша Мори. Я пошлю за тобой машину, она остановится в километре отсюда, у заброшенной деревни. Ровно в шесть утра. Запомни. И вот тебе немного лутума, чтобы мог купить себе вкусняшек в дороге, ага, – Стильный назвал мое имя и сумму лутума, которую переводит. Электронная голосовая система сработала, и наши банковские чипы обменялись валютой: сорок тысяч⁸.

– Зачем так много?

– На вкусняшки, мой ценный-ценный друг. Люди вроде нас с тобой должны хорошо питаться, ага. А сейчас я вынужден откланяться, с нетерпением буду ждать нашей встречи, – Стильный встал, глотнул пива и направился к выходу.

Я был в некотором смятении, но он парень странный, как и большая часть моих знакомых (как и я сам), поэтому я решил не придавать этому событию особого значения, даже несмотря на то, что одна часть моего естества очень хотела посетить театр и лично увидеть обратную сторону Тенебриса. Посмотреть, как проходят многомиллионные сделки. Узнать, кто на самом деле заправляет этим городом. Думаю, из меня вышел бы хороший журналист. Я достаточно нейтрален, чтобы не ругаться с власть имущими, достаточно любопытен, чтобы узнавать об их интригах и, как мне думается, вполне справедлив, благодаря чему смог бы доносить правду до народа.

Но это все мои фантазии, а что до реальности? В реальности я продолжу разговаривать о всякой чуши и думать только о себе. Это единственное, что я умею делать хорошо, наверное, потому, что практикую каждый день. Может быть, не только Марселю не хватает разнообразия и движения? Я читал одну брошюрку о здоровье, и там автор очень часто повторял о том, что для психического благополучия индивидуума очень важны разнообразие и умеренные физические нагрузки. Вполне вероятно, что я перестал бы грустить, принимать лед и пить, если бы добавил в свое расписание пешие прогулки, занятия в спортзале и изучение какой-нибудь профессии. Даже не вполне, а точно. Но стану ли я это делать? Конечно же, нет. Люди никогда не меняются. Этот урок я усвоил хорошо.

Нужно включить музыку, тишина и темнота не лучшие спутники грустного человека. В этот раз я выбирал между джазом и трип-хопом, выбор пал на второе. Я вставил диск в магнитофон (настоящий раритет, старше этого дома и нас всех, вместе взятых), и музыка заиграла, оживляя собой бар. Portishead – «Wandering star». Хорошая песня, больше всего мне нравится самое начало:

«Пожалуйста, не мог бы ты остаться ненадолго,
Чтобы разделить мое горе?»

И, пожалуй, вот эти две строчки, только в моем вольном переводе:

«Сегодня слишком солнечный день,
Чтобы чувствовать себя дерьмово».

С музыкой разобрался, пусть пока играет этот диск, потом еще что-нибудь выберу. Теперь мне хочется поправить огромные, велюровые шторы, сделать так, чтобы свет хоть немного пробивался внутрь, устал я от этой темноты. Пока я со всем этим возился, в бар спустились Дохлый и Дикий. Дуэт ДД. Оба идиоты, но свои, любимые. Дикий вообще правая рука Марселя. Здоровенный, почти два метра ростом, лоб, с широченными плечами и огромными, зелеными, добрыми глазами. Одевается, как какой-нибудь бандит с Дикого запада: ковбойские штаны, сапоги (спасибо, что без шпор), красная рубашка в клеточку, шейный платок и длинный черный плащ. Но прозвище он получил не за свой внешний вид, Диким его прозвали за характер. Говорят, что этот здоровяк в лучшие свои годы только и делал, что пил, да дрался. В общем, очередной интересный субъект. Ну, других тут и не водится.

Дуэт ДД подсел за столик к НП и между ними завязался шумный спор. До меня долетали только отдельные реплики: «Если бы я вчера не был в дрова, то не проиграл бы весь лутум, требую реванш», – говорил Дикий. «Ты всегда проигрываешь, дурень, но если Мори и Марсель согласятся поиграть сегодня вечером, то можем сыграть по-крупному», – отвечал ему НП. «Мама больше не даст мне лутума, она грит, шо я слишком увлекся всем этим азартом и что вы меня разводите», – влезал в разговор Дохлый, со своей наивной улыбкой. Я решил принести парням немного пива.

– Мори! Ты-то мне и нужен! – Дикий поднял ко мне свои добрые, пьяные глаза. – Хочешь в покер перекинуться сегодня? Мне нужно отыграться, блядь. Обидно, черт его дери. Но хрен ли: сел играть – готовь лутум. Я всегда себя морально настраиваю на то, что могу без штанов уйти.

– Лучше бы ты без штанов ходил, чем в этом, – НП ехидно оскалился.

– Тебя не спрашивали, любитель чужих сестер. Я с хорошим человеком говорю. Так что, Мори?

– Позже скажу. От настроения все зависит. Да и пить я сегодня не хочу. А какой покер без пьянки?

– Вечно ты ломаешься, как целка. Зря только хорошим человеком назвал, слова перевел. Ну думай, че. И чтобы через час дал мне ответ. У меня аж свербит. Лутум нужен пиздец. Я, в отличие от вас домоседов, езжу в город, и меня там ждут девочки и настоящие бары.

– Хорошо-хорошо, здоровяк, только не бей, – кинул я на ходу.

– Я не бью женщин и детей, придурок, – Дикий шумно высморкался. – Сучий насморк, блядь.

В воздух взвились сигаретные дымки, облизнули потолок и утонули в общей полутьме. Дело идет к вечеру, и бар постепенно наполняется людьми, следующей спустилась Крис. Красивая девушка, настолько, что выглядит искусственной (длинные рыжие волосы, большие зеленые глаза, высокая, с практически идеальной фигурой и странным туманным взглядом), но тотально безалаберная, абсолютно не от мира сего. Сегодня она надела красное платье в горошек (у нее есть платья всех цветов и все в горошек!) и ботинки на высокой платформе. Крис верит в гороскопы, гадания и прочую туфту. Ее до безумия увлекает нумерология. Я так и не выдал ей дату своего рождения, потому что отношусь к этому скептически. Хотя в последнее время меня прямо разрывает от желания получить какой-нибудь прогноз, послушать что-нибудь о себе и своем будущем. Стоит как-нибудь сдаться и поверить на пару десятков минут в то, что кажется полным бредом, главное, что от этого мне станет легче.

Чуть не забыл самое интересное, Крис без ума от Мрачного Весельчака (МВ, прозвище ему дали еще до меня, а жаль), самого неприятного засранца в этом доме. И я абсолютно не понимаю почему. Я не говорю, конечно, что она должна была выбрать меня. Нет, я знаю, что я не в ее вкусе. Но МВ? Карлик-психопат, который, судя по поведению, считает себя второй реинкарнацией Иисуса Христа? Серьезно, Крис? Ладно, если судить объективно, то внешность у МВ обычная, никакой он не карлик: средний рост, средний вес, на голове средней длины ежик, который он красит только в пепельный. В ушах круглые платиновые серьги с гравировкой «Бог выбрал меня», в одежде предпочитает готический стиль. А вот насчет характера я прав: МВ психопат, который любит играть на чужих чувствах. Несколько раз он стрелял в Крис из пистолета (не попал), дважды вешался (оба раза неудачно), прыгал в окно с пятого этажа, травился ядами и однажды даже почти застрелился (но каким-то «чудом» случилась осечка). Все это он делал в своем депрессивном амплуа. В веселом же МВ бесконечно ерничает и клеит каждую юбку, которая мимо него проходит. На месте Крис я бы давно сбежал, но она ведет себя, как типичная женщина, готовая всю боль мира взвалить на свои плечи. С другим мужчиной она стала бы хорошей женой и матерью.

– Привет, Крис! – по бару разлетелось нестройное гудение наших голосов. Поздоровались все, кроме Дмитрия Петровича.

– Привет-привет, мои пупсики, – она махнула нам рукой, споткнулась, сделала вид, что ничего не произошло и с гордым видом уселась за столик.

Я решил не заставлять леди ждать (на удивление, в пьяном виде Крис реже спотыкается, режется, роняет предметы…) и принес ей ее дозу пенного напитка. Она откупорила бутылку о стол, глотнула и сказала нараспев:

– Присядь ко мне, Мори, по-жа-луйста, мой мотылек.

– Чтобы приставать к официантам нужно доплатить, – бросил я и улыбнулся ей.

– Да к тебе и бабка сифилисная не пристанет! – Дикий гыкнул с другого конца зала.

– Угомонись, поиграю я с тобой в покер, – если не дать Дикому то, что он хочет, этот кабан не успокоится. И тебя изведет, и себя.

– Вот это другой разговор, узнаю старого доброго Мори. Отменяю оскорбление про сифилисную бабку. Конечно же, она к тебе пристанет.

– Каждая шутка, как произведения искусства, а? Был такой художник по фамилии Дюшан. Талантливейший человек, но общественность его запомнила, как парня, который принес писсуар на выставку. Вот у тебя все с точностью до наоборот, Дикий. Ты тупейший человек, из всех, кого я знаю, но общественность воспринимает тебя, как правую руку Марселя, из-за чего ты получаешь часть его уважения. А это, в свою очередь, приводит к беспричинному зазнайству.

– Тебя так сильно задела шутка про бабку, что ты решил мне лекцию прочитать? – Дикий издал очередной звук из целого набора своих фирменных: в этот раз он фыркнул и громко прокашлялся.

– Угу, каждая твоя шутка, как разряд молнии.

– Ну ты бы так и сказал, что обидно. Мне несложно заткнуться, я человек мирный.

– Я недоговорил: шаровой молнии. Сейчас объясню…

– Я сдаюсь, Мори, – Дикий перебил меня, – не хочу слушать еще одну лекцию. Мне кажется, что тут все уже наслушались твоих… высококультурных… в жопу, хуеты твоей наслушались, засранец. Хватит с нас на сегодня.

– Как скажешь.

– Так и скажу: хватит, – Дикий шумно высморкался.

Очередная занудная победа. Если бы я записывал каждую, то получился бы рулон туалетной бумаги. Это точно.

– Ух, какой грозный мотылек. Пошутил? А теперь живо садись! – Крис потянула меня за рукав.

– Сажусь-сажусь, – я присел напротив нее.

– У меня есть к тебе просьба, мой мотылек-воин, – Крис закинула ногу на ногу, у нее получилось почти так же пафосно, как у Стильного, – можешь сходить и проверить как там дела у Игоря (неофициальное имя МВ – Игорь)? Я за него очень волнуюсь, в последнее время депрессивные эпизоды стали слишком долгими. Он словно отторгает другую часть себя, мотылек, это так странно и страшно. Он стал совсем жестоким по отношению ко мне, поэтому я боюсь идти туда сама.

– Что насчет награды? – я серьезно посмотрел на нее.

– Я приготовлю твой любимый бифштекс. Ты же хочешь, я знаю, мотылек.

– Принял квест. Награда крайне заманчива для моего желудка.

– Ну и славно, мотылек-обжора, я тебя буду ждать тут, сильно-сильно ждать.

Я поднялся и двинул к выходу из бара. За хороший бифштекс и душу продать можно, что уж говорить о столь простом поручении. После всего этого нужно будет поговорить с Дмитрием Петровичем. Я уже давно хотел услышать его позицию по поводу одного вопроса. И не потому, что меня очень уж интересует мнение, отличное от моего, а я больше, чем уверен, старик выскажется не так, как я. Дело в другом, мне нужен опытный слушатель. Такому человеку можно многое рассказать, он всегда выслушает и воспримет сказанное всерьез. Но… здоровье людей и вкусная еда ведь намного важнее, чем очередной диспут? Думаю, да. Поэтому будем надеяться, что старик не уйдет до моего возвращения.

МВ живет на четвертом этаже. Я шагал сразу через три ступеньки и думал о том, как прекрасно было бы сейчас раскурить сигаретку. Но нельзя, у меня ведь очередной приступ заботы о здоровье. Когда он закончится, я снова закурю, история стара, как мир. Прошел свой третий этаж и стал считать шаги до комнаты МВ. Насчитал сорок пять шагов. Номер его комнаты – 36. Нумерацию выдумал Марсель, он же и расклеил бумажки с номерами. На многих дверях они оторвались, но в комнатах, где живут люди, бумажки всегда поддерживаются в хорошем состоянии. Для живущих тут это что-то вроде осколка реальности, последнее напоминание о разумности и осмысленности существования. Сакральные числа, я бы сказал. Все знают номера своих квартир. У меня 21, например. У Крис – 32, у Дикого – 14…

Я прижался ухом к холодной, деревянной двери – ни звука. Толкнул, петли скрипнули, глаза обжег очень яркий свет. Я зажмурился и шагнул внутрь квартиры. Стоило мне переступить порог, как прогремел выстрел и чем-то плеснуло на меня. Рефлексы бросили тело в угол комнаты, я забился под большой письменный стол рядом с кроватью. Тишина. Я посмотрел на свою одежду – красное. Лизнул пальцы – соленое. Но не кровь. Не такой вкус. Вылез из-под стола. Оглянулся: посреди комнаты, на старом ковре с узорами ромбиками, лежит МВ. Искусственный свет (как в кино) падает на его наглую рожу и измазанное алым тело. Я вошел в яркое пятно, нагнулся и вдруг мою руку со всей силы сжали.

– Идиоты, – МВ отпустил мою руку и вскочил, – все вы! Не для вас я стараюсь, а для этой суки, чтоб она провалилась. Хочу увидеть ее рожу, когда она зайдет.

– Совсем с ума сошел?! У меня чуть сердце не остановилось, – я разогнулся, взял пачку сигарет с тумбы и закурил. – Я ведь не первый, кто вошел?

– Третий… Снова все отмывать и готовиться. Можешь сказать, что я позвал ее? Только не говори про мой план, а?

– Тебе не кажется, что все это перебор? Ведешь себя, как ребенок.

– Кто бы говорил, Мори. Точно не ты.

МВ замолк, он стоял, неуклюже покачиваясь и приподнимаясь на носочках туфель. Весь его черный, похоронный прикид, был обильно измазан томатной пастой, даже пепельный ежик волос стал красным. Проницательные серые глаза излучали то странную злобу, то светились, как у блаженного.

– Дай мне во что переодеться, – я решил нарушить неловкое молчание, – а я передам Крис, что ты ее ждешь. Как тебе сделка? Только нормальные вещи, а не одежду гробовщика.

МВ молча пошел в соседнюю комнату, оставляя за собой кроваво-красные следы. Через пару минут он вернулся, неся в руках джинсы, пальто и белую рубашку. Я переоделся и оставил старую одежду на стуле.

– А теперь второе условие: стирка. Ты испортил мои вещи, тебе их и стирать.

– Вали отсюда на хер! Утомил своим занудством.

– Стирка. Я буду ждать.

– Повторяю: выметайся ко всем чертям из моей комнаты, Мори! Я не тот человек, с которым стоит шутить. Я мессия, мать твою, это мой город, вы все мои шестерки. А ты самая тупая и наглая из всех шестерок. Выметайся живо!

– Ты шизик, МВ, просто смирись с этим.

– Пошел отсюда на хуй, я сказал!

Лицо МВ исказила злоба, мне показалось, что еще немного, и он набросится на меня с кулаками. Я решил ретироваться, громко хлопнув дверью. Все-таки есть в психопате МВ что-то загадочное. Необычный он человек, это точно. Я знаю о нем только то, что он состоит в странных отношениях с Крис и любит комиксы. О его прошлом я не слышал, а жаль. Возможно, стоит поговорить с Марселем, хотя тот точно не расколется. Крис? Она тоже. Возможно, мама Дохлого знает что-то, но мне неудобно с ней об этом говорить. Очередная пустая затея.

По коридору разнеслась «Лакримоза» Моцарта, я ее ни с чем не спутаю. Скорее всего, это Маэстро вернулся сегодня раньше обычного и сейчас крутит ручку патефона (в прошлом году он нашел его на чердаке и с тех пор помешался на нем), размышляя о своей грустной жизни девственника. Парню уже двадцать пять, но он так и не обзавелся внутренним стержнем (как и я). Невысокий, робкий, немного заикается, когда волнуется и совсем не умеет постоять за себя, часто уступая в спорах, даже если он прав (хотя со мной этот говнюк спорит до белого каления). Блондин, носит челку до подбородка, гардероб у него, как у старпера гольфиста: только брюки, свитера и рубашки. Играет на пианино, не просто копирует и переигрывает известные произведения, но и придумывает свои. Маэстро очень обеспеченный человек, нашел себе хорошую работу в Тенебрисе. Парень мог бы и квартиру там купить, но, по его словам, слишком сросся с этим домом.

Я решил зайти поздороваться, постучал раз, другой. Дверь отворилась и под звуки Лакримозы вышел Маэстро, вся его одежда была в томатной пасте.

– Ты очень съедобно пахнешь, тоже сходил в гости?

Маэстро наклонил голову и улыбнулся, его длинная соломенная челка закрыла пол лица:

– Игорь снова чудит, но я не обижаюсь. Жаль только, что мне не во что переодеться. Я приехал и очень удачно решил устроить стирку.

– Надо было его заставить тебе дать что-нибудь, я так и поступил. Из принципа.

– Мне чужды принципы, сам знаешь.

– Знаю. Сходи ко мне, найди что-нибудь подходящее в шкафу. Правда, вряд ли там завалялась одежда какого-нибудь пенсионера.

– Да ну тебя, Мори. Но… я, пожалуй, воспользуюсь предложением. Ты, смотрю, сам переоделся, стал похож на нормального человека, а не на девушку-панка.

– Ты как-то неправильно говоришь спасибо, говнюк.

Маэстро закатил глаза и скрестил пальцы:

– Спасибо тебе, друг.

– Не за что. Пригрел змею на шее.

– Да ладно тебе, Мори. Расслабься, улыбнись, не будь таким засранцем, – Маэстро положил мне руку на плечо.

– А знаешь, – я стряхнул его руку, – ты прав. Я улыбнусь. И порадуюсь тому, что тупому ушлепку МВ досталось хуже, чем нам. Он стоит в одной позе уже черт знает сколько времени, я боюсь представить, что творится сейчас в его голове.

– Какой же ты негативщик, а я-то думал ты с ним на одной волне, – Маэстро закурил и расплылся в наглой усмешке.

– Что ты несешь? На какой такой волне?

– На интеллектуальной… ладно, не кипятись. На самом деле, я Игоря боюсь немного. Мне кажется, что он реально крутой перец, понимаешь?

– Абсолютно не понимаю… по мне, так он просто клоун. Угостишь сигаретой?

– Ты же бросил вроде? Только не говори, что снова начал курить… Я был так рад за тебя, твой выбор мотивировал меня курить меньше. Если увижу тебя с сигаретой, то, наверное, сорвусь и снова буду дымить по две пачки в день.

– Извини. Я до сих не пришел в себя, – я взял протянутые мне сигарету и зажигалку.

– Не бери в голову, я бы после такого тоже не отказался от пары затяжек. Я сам уже два часа сижу, облизываю томатный сок и читаю роман одного японца о философии и жестокости. Каждый раз, когда в книге кого-то убивают, я смотрю на себя и мне становится немного смешно. Абсурд.

– Абсурд. Я тоже раньше любил японскую литературу. Ничего более меланхоличного в жизни не читал.

– Верно, японцы странный и очень интересный народ. Их меланхолия заразна и романтична, тогда как меланхолия многих других авторов до невыносимого черна. Читал Мамлеева?

– Нет.

– Попробуй на досуге, сразу поймешь, о чем я.

– Глянем. Ничего не обещаю.

– А я ничего и не прошу, друг.

Мы ненадолго умолкли, я задумался о литературе, а Маэстро о чем-то своем. А мы ведь похожи с этим говнюком намного больше, чем я думал. Нам обоим нравятся страдания романтизированные, мы не переносим страданий настоящих, кристаллически понятных любому живому существу, нам нужны интрига и скорбь высшего порядка.

– Ты спустишься к нам сегодня? – спросил я после паузы.

– Пока что не знаю. Настроение не то, да и книга интересная. Я бы хотел ее дочитать сегодня.

– Если не надумаешь, то я занесу тебе пиво попозже.

– Спасибо, Мори. Увидимся.

– Увидимся.

На обратном пути к бару я старался разработать план мести за себя и Маэстро. В голову ничего не шло, и я решил, что лучший способ отомстить – это забыть об увиденном и сказать всем, что МВ опять ушел в себя. Обычно его не трогают по три, четыре дня, когда он в таком состоянии. Вот пусть и стоит посреди комнаты с пистолетом, как дурак, пока о нем снова не вспомнят. На самом деле, в нормальном расположении духа МВ очень умный и приятный парень. Я хоть и называю его клоуном, но в критической ситуации я обратился бы именно к нему. Марсель, наверное, придерживается того же мнения, что и я. Он безоговорочно во всем доверяет МВ, но не упускает случая пошутить над его эксцентричностью. МВ и Дикий – правая и левая руки Марселя. Кому-то из них явно повезло меньше, Марсель правша. Всегда задумывался о значении вот этого понятия (чья-то правая/левая рука) исключительно с пошлой стороны.

– Ну так, что с Игорем, мотылек? – Крис уже поджидала меня у входа.

– Ушел в себя, лучше не трогать его пару дней.

– Бедный Игореша, – лицо Крис стало обиженно-грустным, – мне так жаль его, но… мы совсем ничем не можем ему помочь, он должен сам решить, что он за человек… или может мне все-таки сходить?

– Ни в коем случае, Крис, ты абсолютно права, лучше не трогать МВ, чем дольше, тем лучше.

– Я… хорошо, доверюсь тебе, мотылек-детектив. Что с твоей одеждой, кстати?

– Я решил стать серьезнее, говорю нет старым вкусам. Теперь буду одеваться как деловой человек.

– Удивительные перемены с тобой произошли за столь короткий промежуток времени, мотылек, но тебе так идет намного больше.

– Думаешь?

– Я знаю, Мори. Серьезность тебе к лицу.

Она назвала меня Мори? Значит, точно расстроилась, Крис перестает выдумывать всем забавные клички только тогда, когда грустит. К сожалению, я ничем не могу ей помочь, тут все зависит от говнюка МВ.

– Ты правда так считаешь?

– Это уже решать тебе, а я пойду на кухню, ты выполнил квест и заслуживаешь получить свою награду.

Крис ушла, по дороге пару раз споткнулась и снесла бутылку со стола Дикого. Тот стал возмущаться, но быстро утих. Я решил скоротать ожидание за беседой с Дмитрием Петровичем, которую до этого отложил. Старик уже опустошил три бутылки пива и сейчас пребывал в состоянии, которое своей эйфорией дает ложное ощущение тепла и уюта в сердце. Самое время для пустого трепа ни о чем.

– Ты хотел поговорить, мой мальчик? – Дмитрий Петрович поднял ко мне свои хмельные глаза.

– Скорее подискутировать немного. Вы выскажете свое мнение, я свое, а паузы разбавит вкусное пиво.

– В таком случае внимательно слушаю, – старик наклонил голову и попытался установить зрительный контакт, меня передернуло, и я отвел глаза, он кивнул мне, поняв, что я из тех, кто предпочитает не смотреть собеседнику в глаза.

– Стыдно признаться, но лишь от одной праздности я перечитал почти всех классиков немецкой философии, в процессе крайне увлекся и пытался найти ответы на важные для меня вопросы, но еще больше утонул в противоречиях. Кончилось все тем, что я осознал, что философы никаких ответов не дают, они лишь помогают подобрать нужные вопросы, на которые ты можешь попытаться ответить сам. Закончив с чтением, я сформулировал для себя нужный вопрос: «Есть ли свобода, а если нет, то имеет ли жизнь человека без нее какой-либо вес и смысл, или все мы тряпичные куклы с одинаковой программой?». И мне не с кем поразмышлять над этим, все мои товарищи к философии относятся надменно, прямо как я до недавней поры.

– Мне кажется, что ты для себя уже все решил, мой мальчик. Ты ищешь не чужого мнения, ты ищешь подтверждение своему. Для меня свобода – пустое слово, всю жизнь я отдал работе. Иногда у меня был лутум, иногда я голодал неделями. Хотел завести детей, но не смог себе этого позволить по ряду причин. Даже свой дом у меня появился только в пятьдесят лет. Я всю жизнь был, как ты это метко подметил, тряпичной куклой. Но это только одно частное мнение, мой мальчик. Спроси тех, кто были счастливы/несчастны, тех, кто были богаты/бедны, тех, у кого были огромная власть/бессилие, тех, кто слепо подчинялись/слушали только себя, и, если сможешь, тех немногих, что нашли золотую середину. Тогда у тебя будет более полное представление о слове свобода. Невозможно философствовать и рассуждать только из одной колокольни, тогда как таковых миллионы. Именно по этой причине я перестал воспринимать философов и философию в целом, настоящая гениальность в общности, а не в частных лицах.

– Я думаю…

– Постой немного, – перебил меня Дмитрий Петрович, – пожалуйста, мой мальчик, принеси нам еще пива. Прости, что не дал сказать, но я уже совсем не в той кондиции, чтобы передвигать свои тряпичные ноги. А если бы я перебил тебя позже, то ты точно бы обиделся.

– Да ничего, сейчас схожу.

– Спасибо, ты настоящий товарищ, – старик улыбнулся и опустил голову, о чем-то задумавшись, а я пошел выполнять его поручение.

Огоньки сигарет объединили всех сидящих, превратив их в некую абстрактную полосу для посадки метафизического самолета. Ну и чушь мне пришла в голову, но разве не в таких забавных вещах ценность жизни?

Я услышал шаркающие шаги. Скорее всего, это мама Дохлого. Угадал? Само собой, ее походку сложно с чем-то спутать. Мама Дохлого вошла очень вальяжно, на ней был халат в цветочек, на ногах резиновые тапки и шерстяные носки, седые волосы собраны в косу. Тремя словами – типичный старушечий вид.

– Здравствуйте, Анастасия Михайловна! – в очередной раз по бару разлетелось нестройное гудение наших голосов. В этот раз поздоровался даже Дмитрий Петрович.

– И вам не хворать, – мама Дохлого прикурила одну сигарету от другой и направила себя за столик Крис. Дикого и НП она считает плохой компанией для своего сына, но Дохлый сумел отстоять себя, и теперь его мама не лезет к нему при людях.

Я подошел к Марселю, он сидел за стойкой, уткнувшись в книгу. Взгляд ушел вовнутрь, оставив снаружи маску легкой задумчивости. Даже под длинной бородой было видно, как его третий подбородок обнимает второй, а второй – первый.

– Я жду историю, – Марсель поднял свои серьезные глаза-обманки.

– В договоре не указаны время и место действия, поэтому я оставляю за собой право выбрать их самостоятельно.

– Какой же ты жук, Мори. Зажал историю, а свою жадность спрятал за формулировкой. Это так в духе большой политики, что даже смешно.

– Одна формулировка вместо тысячи оправданий, один закон навеки похоронит сотню тысяч ошибок. В таком мире живем, у кого доступ к информационным ресурсам и книжечке с законами, тот и прав.

– Не начинай давить на больное. Эти формулировки и законы – бич всего человечества. Нам нужна принципиально новая система, которая тоже будет завязана на социальном поощрении/порицании, но при этом сможет давать некую свободу и обучать, постепенно растворяясь и взваливая весь вес принятия решений на человека. Тогда мы станем как ангелы, будем творить добро во имя добра, а не от боязни наказания – это высшее проявление человечности.

– Займись политикой, опиши эту систему на бумаге.

– Пробовал, честные люди там не нужны. А, вообще, бери свое пиво и иди отсюда. Не хочу об этом говорить.

– Как скажешь, странный ты.

– Нормальный я. Я выбрал жизненную философию, которая не допускает компромиссов с совестью, именно поэтому я сижу тут с вами придурками, а не жру лед с сисек девиц в большом кабинете одной из башен Тенебриса.

– Мне кажется, этот факт тебя больше удручает, чем радует.

Марсель демонстративно повернулся ко мне спиной и продолжил читать. Я взял четыре бутылки светлого и пошел к нашему с Дмитрием Петровичем столику. Обещал же себе не напиваться и вот, как всегда: к вечеру снова иду пошатываясь. Жизнь, мать ее.

– Продолжим наш увлекательный диалог, – начал я, откупоривая бутылки, – если вы утверждаете, что я сам не могу прийти к полному пониманию свободы и должен опросить кого-то еще, чтобы осознать ее, то не доказывает ли сам этот факт, что свобода – фикция? Если бы она у меня была, я не нуждался бы во мнении кого-либо еще, и мог сам понять, присутствует ли она в моей жизни или отсутствует.

– Хороший ход, мой мальчик. Кажется, мне нечего тебе возразить. Я не рискую ничего утверждать о человечестве, не выслушав мнения самого человечества о себе. Но, есть вероятность, мой мальчик, что я всего-навсего стар и труслив для этого. Ты молод и силен. Поэтому наш диалог практически бессмыслен. Я не очень силен в метафорах, но позволь мне попробовать: это как, если бы молодой гепард склонился над пойманной им старой ланью и попытался узнать ее мнение о пищевой цепи. Может она ему и ответила бы, но насколько ценен такой ответ? Я говорил, что мнение каждого человека важно, это так, но есть те, чье мнение всегда будет превалирующим. Это и несправедливость, и природный баланс в одном явлении. Я вот, например, считаю любые изменения в мире делом молодых, их мнение в этом вопросе превалирующее для меня. Дело старых и мудрых – наблюдать за тем, чтобы молодые и горячие не переборщили в своих стремлениях сделать мир лучше, то есть они выступают в роли арбитров, и я с удовольствием уступлю таким людям в споре, потому что их мнение тоже превалирующее. Дело таких, как я (просто старых), – жить и не отсвечивать. И я полностью отдаюсь этому процессу, уступая пальму первенства превалирующим мнениям. Хотя не стоит меня жалеть, мое мнение тоже является превалирующим в спорах с подчиненными, уличной ребятней. Я и сам люблю показать себя.

Дмитрий Петрович закурил и посмотрел на меня, я кивнул, он понимающе улыбнулся и протянул мне сигарету, я поджег ее и затянулся: крепкие до ужаса, на долю мгновения в глазах потемнело и по телу пробежали мурашки.

– Спасибо вам за сигарету, а вот за историю с превалирующими мнениями ловите перчатку. По мне, так любой человек имеет право творить историю, независимо от возраста, пола, вероисповедания и т. д. Есть бесконечное число вариаций мира, каждая из которых одинаково правильна для одних и одинаково неприемлема для других. И… не думайте, что я переобулся и отказываюсь от провозглашения всего сущего несвободным. Обычно я добавляю к словосочетанию «бесконечное число вариаций мира» слово «предопределенных».

Старик, явно обидевшийся на мой выпад с перчаткой, нервно почесал бороду и заговорил с некоторым раздражением:

– В своей голове я всегда буду прав, как и ты в своей. Большей части людей нужны иллюзии и ложь: нужен свой мир. Нельзя забирать его у них. Если я хочу пребывать в иллюзиях насчет мироустройства, то это мой осмысленный выбор. Есть и такие, как ты. Вам нужна только правда, какой бы грубой и безрадостной она ни была. Но вы, я бы сказал, нечто другое. У таких людей от природы огромная стрессоустойчивость, то, что заставит меня плакать, человека вроде тебя совсем не расстроит.

– Допустим, но…

– Но… пусть останется только «но». Осмелюсь все же настоять на своем: я не тот человек, с которым стоит вести подобные беседы. Я представляю большинство, не горжусь этим и не грущу: мы создали свои миры и нам в них комфортно, мой мальчик. Не лишайте нас счастья, даже если считаете его ложным.

Мы молча допили пиво, я хотел было сходить еще за парой бутылок, но тут с кухни вышла Крис. Она несла мой бифштекс. Люди вокруг, учуяв аромат, стали подниматься со своих мест. Желающих сожрать мою прелесть было слишком много, я даже заволновался, появилась тахикардия. Я смотрел на то, как вкуснейший кусок мяса (и я не про женщину, я же не сексист… скорее всего) проходит через толпу тянущихся к нему дикарей (ужасное зрелище). Крис дошла! Она поставила тарелку на стол и полезла на него сама, роняя на пол пустые бутылки. Какого хрена? Я поднял голову, но увидел слишком много волосатого… тьфу ты, лишнего. Дмитрий Петрович тоже посмотрел наверх, но осекся еще быстрее, чем я. Сегодня я узнал две вещи: не стоит спорить со стариками, и что Крис не носит трусы. Век живи, век учись. К месту ведь поговорка, а?

– Я приготовила на всех, – громко и четко сказала она, – кто будет мешать мотыльку есть, встретится лично с моим кулаком!

– Ну раз так, – Дикий сел на свое место, – тащи нам жрать быстрее. Я дважды повторять не стану: если в этом доме жрет один, то будут жрать и другие. У нас коммунизм! Анархо-коммунизм, сука!

Дикий стукнул кулаком по столу, потом откинулся на стуле и громко рассмеялся. Остальные тоже уселись обратно, последовав его примеру. Крис слезла и двинула к кухне. Я присоединился к ней, решив помочь вынести еду, потому что не хотел есть под осуждающие взгляды.

– И чтобы мне самую большую порцию, говнюки! – заорал все тот же Дикий. – Или я съем еду Мори и начищу вам двоим рыла, и плевать, что вы бабы. Равноправие – чудесная вещь! Можно бить женщин и не испытывать угрызений совести. А современный мир оказывается не такое уж и говно…

– Ты можешь начистить рыло разве, что маме Дохлого! – крикнул из-за стойки Марсель. – Я из-за тебя начинаю читать один и тот же фрагмент уже в пятый раз, скотина шумная.

– Я бы не была так уверенна, Андрей Михайлович (настоящее имя Марселя), скорее я начищу рыло этому лоботрясу, – запротестовала мама Дохлого, она выдохнула сигаретный дым и сплюнула в пепельницу. Сам Дохлый вжался в кресло и боязливо поглядывал на других.

– Да ну вас, – Дикий отвернулся и насупился, – только шоблой и умеете.

Мы с Крис быстро раскидали еду по тарелкам и налили всем чай в маленькие фарфоровые кружечки. Первым я отнес еду НП, он подмигнул мне одним из своих голубых глаз и принялся есть, громко отхлебывая из чашки (некоторые люди не могут есть, не запивая, я вот, наоборот, не понимаю, зачем запивать). Дикому еду поставила Крис, его лицо сразу стало добродушным, так как его порция и вправду оказалась самой большой. Он налетел на еду и чуть ли не весь зарылся в ней, быстро поглощая мясо и макароны из небольшого тазика. Остальным достались обычные порции. Они поблагодарили нас и тоже принялись есть.

– Может быть, тост? – задал вопрос в чавкающий зал НП. – За человеческую пищу! Нет пищевому отравлению! А? Нужно чаще вот так вот готовить, жрем обычно дрянь всякую. Ну вы чего молчите-то?

– Какие тут могут быть тосты, когда самым важным людям в доме не наложили еды?! Хотите, чтобы такие выдающиеся члены общества умерли от голода и одиночества, а вам простым обывателям достались все лавры?! – заорал МВ на весь зал. С ним вошла Тенденция – высокая, проницательная и в полной мере состоявшаяся девушка. Ее глаза сегодня были розовыми – линзы. Она каждый день меняет цвет. Каштановые волосы блестели, а острый носик и подбородок, как всегда, смотрели свысока. Одежда МВ снова была заляпана красным. Он вообще выглядел до странного смущенным. Может, не один я сегодня увидел слишком много «волосатого, тьфу ты, лишнего».

– Теперь все ключевые персонажи в сборе, – отрапортовал НП с толикой уныния, он недолюбливает МВ намного больше, чем меня.

– Ты не до конца прав, милый, – отозвалась Тенденция, – это предложение стоило закончить несколько иначе. Я бы сказала так: «Теперь все ключевые персонажи данной локации в сборе». Мы же с вами не единственные ключевые персонажи в этой вселенной.

– Вечно ты начинаешь, – ответил НП с набитым ртом.

– Я не начинаю, это всего лишь рабочая деформация. Когда я пишу статью, то стараюсь добиться того, чтобы она была кристально понятна читателю любого ума. А добиваюсь я этого, заранее отвечая на возникающие в ходе прочтения вопросы. После твоего предложения у меня появился вопрос: «Ключевые где?». Это не есть хорошо, так как, не получив ответа, читатель впадает в заблуждение и придумывает его самостоятельно. Зачастую такой ответ ничего общего не имеет с первоначальной задумкой автора.

– Ну ты и зануда, – НП громко выдохнул и продолжил есть.

– А мне такая херня по душе, – Дикий оторвался от своего тазика, – вы тут все меня идиотом считаете, но я, бля… я, бля, люблю высокий слог и споры о нем. Я сейчас читаю Достоевского. Тяжело идет, сука, но я считаю, что решение прочесть его – лучшее из всех моих решений.

– И вот снова, – Тенденция нахмурила свой маленький носик, – снова ошибка. Лучшее из всех твоих решений на протяжении жизни говоришь? Значит, другие решения были не очень? Если бы ты сказал, что это одно из твоих лучших решений, то вопроса бы не возникло.

– Ты права, – Дикий даже ложку в сторону отложил, – это моя речевая ошибка, и в отличие от шизанутого на всю голову НП, я ее исправлю. Решение прочитать Достоевского – одно из лучших решений в моей жизни. Этот бородатый хрен дело пишет, хотя я бы дал ему в бубен пару раз за всю эту христианскую галиматью.

– Ну вот, милый, можешь же.

– Стало быть, его желание дать в бубен давно умершему писателю у тебя никаких вопросов не вызывает? – НП не мог успокоиться.

– Абсолютно никаких. Он метафорически раскритиковал излишнюю религиозность писателя. Это его право и, сказать по чести, я с ним полностью согласна. В бубен бы не дала, но именно из-за излишней религиозности не осилила «Братьев Карамазовых», «Бесов», да и «Преступление и наказание» туда же. Хотя стоит заметить, что «Преступление и наказание» очень подходит нашему образу жизни. И сразу ответ на возникший вопрос: «Подходит чем?» – подходит нагнетающей атмосферой могущего в любой момент произойти страшного события.

– Утомила ты, – НП отставил тарелку в сторону и вытащил сигарету, – но есть зерно правды в твоих бреднях, на том и закончим.

– Как скажешь, милый.

– Но после всего сказанного нерешенным остался один вопрос, – МВ вскинул руку вверх и потряс ей, – кто самый великий из персонажей в этом здании? И я любезно предоставлю вам на него ответ: я.

– Хватит болтовни, – вмешался Марсель, – я из-за вас не могу нормально почитать, садитесь к остальным и ешьте молча. Если мне придется еще хоть один момент перечитать больше двух раз, я выгоню вас всех на улицу. Будете там демагогию разводить, достали.

– Так точно, милый командир, – Тенденция пошла к столику Крис и мамы Дохлого.

МВ долго стоял и смотрел по сторонам, Крис махнула ему рукой, подзывая к себе, он с надеждой взглянул на меня, я ему кивнул, и он довольный сел рядом со мной и Дмитрием Петровичем. Крис, с грустной миной, принесла ему тарелку и вернулась за свой столик. Все ели молча, такого умиротворения здесь давно не было. Затишье перед бурей, как заметила Тенденция? Чтобы отвлечься от этой мысли я решил поговорить с МВ и узнать у него, почему он такой красный:

– Заметил, что никто тебя насчет одежды не подколол? Тревожный знак, это значит, что каждый в этом баре уже давно решил для себя, что ты шизик.

– Не начинай так издалека. Лучше скажи, что тебе интересно, почему я зашел с ней и почему снова весь измазан. И добавь «пожалуйста» к своей мольбе тебе все рассказать.

– О, величайшее существо на всей…

– Перегибаешь. Самую малость.

– Просто величайший?

– Да.

– О, величайший, расскажите, пожалуйста, рабу…

– Холопу. Мне так больше нравится.

– О, величайший, расскажите, пожалуйста, холопу своему, что же произошло между вами и Тенденцией. Очень интересно, честно.

– Так хорошо, – МВ улыбнулся, – ну слушай, холоп. Дело такое, вон та баба, чертова шлюха, зашла ко мне. Как будто у меня медом намазано, ходят всякие. Ну я сделал все, как с тобой в тот раз. Потом наорал на нее, посидел, подумал и решил пойти ополоснуться, а она снова там, голая. Мыться тоже пошла и дверь не закрыла. Стоит там вся такая, светит передо мной и радуется, я ей и выкрутил кран, чтобы холодная пошла, а она выскочила и упала на меня. Ну, я ее скинул и сам побежал, а, когда я уже был почти внизу, она нагнала меня, и мы вошли. Я сказал про еду, чтобы сказать хоть что-то. Такие дела.

– Ты же это на ходу сейчас выдумал?

– Ага, а ты рот раскрыл, – МВ отвернулся от меня и приступил к своей порции. Ел он тихо, почти не открывая рта, но пиво вливал в себя литрами, одним глотком мог прикончить почти половину бутылки.

Я долго не обращал внимания на музыку, она была для меня фоном. А тем временем Марсель менял треки, сейчас закончилась песня Radiohead – «Creep» и началась Альянс – «На заре». У нас с Марселем разный вкус в музыке, но мы одинаково любим эту песню и строчку:

«На заре голоса зовут меня».

– Мори, – МВ впился своей рукой в мое плечо, – меня сейчас проберет. У тебя есть синий лед⁹?

После этих слов у МВ начался приступ паники, с ним такое периодически бывает. Его трясет, он кричит. Крис обычно дает ему синий лед, и МВ попускает немного. Мне кажется, парень пережил какую-то трагедию в прошлом.

– Я бегу, – Крис в одно мгновенье оказалась возле нашего столика и накачала МВ льдом, называя его котиком, зайчиком и прочими животными.

– Я могу как-то помочь? – Дмитрий Петрович посмотрел на меня.

– Нет, все в порядке, такое с ним часто бывает. Не берите в голову.

– Хорошо, – старик откинулся на стуле и продолжил изучать свою записную книжку. Спокойствие, достойное римского императора, хотя, учитывая, сколько мы выпили, удивительно, что Дмитрий Петрович еще на ногах держится, а тем более читает. У меня самого все перед глазами плывет.

– Почему ты не следил за ним, мотылек? – спросила Крис, когда МВ уже превратился в овощ и молча пялился в стену.

– Он не ребенок.

– Ребенок. Сам же знаешь.

– Не мой. Прости за прямоту, Крис, но это ты взвалила на себя такую ношу, ты ее и неси.

– Мори… ладно, забудь.

– Стой, – я взял Крис за руку, – извини, я не это имел в виду. Я всегда на твоей стороне. В следующий раз буду внимательнее.

– Нет, ты прав. Это моя ноша, я не должна была тебя упрекать.

– Какие пупсики, – Дикий громко прокашлялся, стоя у нас за спиной, – если бы я не был в говно, то точно заплакал бы.

– Поможешь мне его в комнату отвести? – Крис никогда не обращала внимания на замечания Дикого.

– Само собой, пупс, – а Дикий, несмотря на свой вредный характер, всегда был готов помочь любому из нас.

На улице уже совсем стемнело. Дикий и НП взяли засранца МВ под руки и потащили наверх, с ними ушла и Крис. Следом бар покинули Дохлый, его мама и Тенденция, они оживленно спорили. «Я не считаю, что человек должен следовать примитивным позывам и бездумно плодиться… Можно ведь посвятить жизнь куда более интересным вещам», – говорила Тенденция. «Если бы у меня был твой мозг в мои двадцать, я бы не сделала три аборта и не возилась с этим придурком», – отвечала ей мама Дохлого. «Ну, мам!», – протестовал сам Дохлый. Марсель ушел курить на кухню, а Дмитрий Петрович все еще возился с записной книжкой. Я сидел пьяный и завороженный событиями прошедшего дня. Забежала Крис, чмокнула меня в лоб, попрощалась и утащила наверх блюдце, полное фруктов, и бутылку шампанского. Я понял, что МВ, вероятно, до сих пор не отошел, и она решила воспользоваться его состоянием. Но так легко он ей не дастся, если сам того не захочет. В состоянии Мрачного он считает, что дал обет и не может касаться женщин. А в состоянии Веселого спит со всеми, кроме Крис.

– Мой мальчик, – Дмитрий Петрович оторвался от чтения, – не проводишь меня до машины? Боюсь, что сам я не дойду. Ко мне только дар речи вернулся, двигательные функции пока под сомнением.

– Конечно, провожу.

Мы поднялись, я взял шатающегося старика под руку и повел к выходу.

– Только давай помедленнее, меня подташнивает. Организм уже не тот.

– Знаете, я выпил меньше вашего, и у меня голова гудит, и все перед глазами двоится, так что вашему организму только позавидовать можно.

– А я в последнее время, наоборот, вам, молодым, завидую. Мне кажется, что вы намного больше успеваете и видите в своей жизни, чем люди моего поколения. Я всегда гордился только одним своим поступком и делом, но его я совершил, когда мне было за пятьдесят. Можно сказать, что вся жизнь до этого была бессмысленной тратой времени: я был тряпичной куклой, как ты верно подметил.

– Зря вы так. Хотя на меня порой такое же настроение накатывает. Человеку вообще свойственно хандрить из-за всякой ерунды.

Мы остановились у выхода на улицу, я помог Дмитрию Петровичу надеть пальто.

– Ты прав, мой мальчик, а ты никогда не задумывался о том, на что уходит твое время? Числа человеческих жизней ведь легкие и поддаются осмыслению, не то, что числа жизней галактик и звезд. Я очень поздно стал следить за своим временем, о чем теперь безумно сожалею.

– Задумывался. Я трачу свое время в никуда. И не вижу впереди ничего. И главное, не хочу видеть впереди ничего. Это я понял еще в раннем детстве.

– Очень в духе буддизма.

– Вполне возможно, не очень разбираюсь в нем. Но точно знаю, что не всем нужна цель в жизни, многие прекрасно обходятся и без нее.

Старик достал пачку сигарет:

– Будешь?

– Да. Все равно сдался, эта уже ничего не испортит, – я прикурил от сигареты Дмитрия Петровича.

Мы вышли на улицу. Солнце совсем село. Деревья покачивались от легкого ветерка, земля впитывала испаряющуюся влагу, словно принимая в себя все слезы этого мира. Вокруг стояла тишина, только из окон нашего дома на безлюдный лес и маленькую тропку падал игривый свет. Свет делился на ромбики, и каждый маленький ромбик хотел слиться с другим, как хотят слиться в объятиях братья после долгой разлуки. Но световым ромбикам было суждено лишь раз за разом принимать наши тела и делать дым наших сигарет таким загадочным. Я словно попал в сказку, опытный психиатр назвал бы это дереализацией, а неопытный и слишком измученный я называю сказкой. Каждый раз испытываю подобное, когда выхожу по вечерам на улицу и думаю о световых ромбиках-братьях.

– Ты хотел бы изменить свою жизнь? – нарушил тишину Дмитрий Петрович, когда мы уже подходили к его машине.

– Не знаю, если честно. Я бы не сказал, что сейчас она очень уж плоха.

– У меня есть вакансия. Мне нужен помощник. Годовая зарплата шестизначная. Мне кажется, что это хороший шанс для парня вроде тебя.

– Я подумаю. Честно.

– Подумай, мой мальчик. Тебе нужно вырваться, сменить обстановку, тогда и мысли станут более светлыми. Завтра я…

Раздался выстрел. Теперь он был настоящим, очень громким, не как хлопушка МВ. Дмитрий Петрович дернулся и упал на землю, пуля прошла насквозь, пробив стекло и забрызгав машину кровью. Тело снова инстинктивно бросило в сторону, я спрятался за капотом машины. Из-за дерева вышел Стильный, посмотрел на старика, улыбнулся и выстрелил в него еще ровно пять раз. После он убрал револьвер и повернулся ко мне:

– Только не дуйся, малыш Мори. Если бы не я это сделал, то постарался бы тромб или еще что-нибудь старческое, ага. Этот старый хрен был мне должен, очень много должен. Я не хотел его убивать, но когда увидел его наглую рожу в баре, увидел, с каким отвращением этот мерзкий дед смотрит в мою сторону, то меня переклинило, понимаешь? Сидел в машине и ждал, пока он выйдет, чтобы… ну ты понял, ага.

– Не подходи ко мне, – это единственное, что я смог выдавить из себя полушепотом.

– Мне придется. Раз уж так хорошо совпало. Твои дружки сейчас далеко, ага. Вряд ли они слышали звуки выстрелов, поэтому никто за тобой не придет. А я очень не люблю ждать. И я не верю, что завтра ты приедешь ко мне сам, поэтому вставай и пойдем со мной. Не сделаешь этого добровольно, вырублю и унесу. Побежишь – выстрелю. Только не разводи нюни, ага.

Стильный медленно подходил ко мне, у меня было всего несколько секунд, чтобы принять решение: бежать/драться/сдаться? Снова тело оказалось быстрее мозга, я вскочил на ноги и нанес первый удар, попал в скулу, замахнулся еще раз и ударил Стильного в подбородок. Тот немного покачнулся, сплюнул кровь и улыбнулся:

– Ты правда думаешь, что у тебя есть хоть какие-то шансы? Не дури, если ударю я, ты уже не встанешь, ага. Последний раз говорю…

Я вложил в удар всю свою силу и ненависть, но Стильный легко остановил мою руку, заломил ее и очень больно ударил меня по голове рукояткой револьвера. В глазах потемнело, я попытался сопротивляться подкатившей слабости, но не смог. Стильный отпустил меня, и я рухнул на землю.

– Я же говорил, никогда вы меня не слушаете, ага, – последнее, что донеслось до меня.

«Стильный и его Фабрика людей»

«86 год по календарю де Индра,
Театр в руинах промышленного района»

Меня всегда удивляла способность одних людей спокойно реагировать на критические для жизни других людей события. Смерть знакомого, друга, родственника или боль того, чей знакомый, друг или родственник погибли. Многие воспринимают это через двойную, а то и тройную призму, до них совсем не доходят настоящие, первозданные эмоции. Те огромные, сильные, по-настоящему вырывающиеся за пределы человеческого тела эмоции. Я люблю убивать, но еще больше люблю наблюдать за эмоциями тех, чьих близких я убил. И когда эти ублюдки реагируют на смерть родного человека постным лицом или падают на колени, моля о спасении собственной жизни, меня переклинивает, блядь. Я зарываю таких ублюдков, дроблю черепа бесчувственных уродов и использую их в качестве писсуара, ага. И в такие моменты я сам испытываю первозданные животные эмоции, падаю рядом с бедолагой, чьей жизнью пренебрегли его сучьи «близкие» и рыдаю, рыдаю, пока не начинает болеть голова. Многие сочтут меня безумцем, пусть, только люди знакомые с моей проблемой, понимают почему я стал таким. Мои дофаминовые рецепторы сломаны, я не могу ничем насладиться сполна. Нормальные люди получают гормон радости размеренно, в течение дня, иногда у них случаются счастливые события, и они испытывают эйфорию. Чертова эйфория! Я так хочу испытать эйфорию! Я мечтаю о ней, о ее сладости, но никакие наркотики мира не могу мне ее принести. Высвобождая свой гнев раз за разом, я надеюсь, что дойду до точки наивысшего блаженства, наслажусь оргазмически приятной эйфорией, но нет… раз за разом – нет. Уже руки опускаются, ага.

Помню, как почти испытал ее, тогда мне только исполнилось шестнадцать. Я рос в одном из правительственных интернатов, к нам относились, как к скоту, а меня еще и зачислили на самый посредственный из всех факультетов, я должен был стать чернорабочим, до конца жизни гнущим спину на благо зажравшихся скотов из правительства. Сказать, что такой расклад меня не устраивал – ничего, мать его, не сказать. Во мне всегда бурлили амбиции, я чувствовал себя самым гениальным засранцем на свете, думал, что мир просто обязан дать мне больше, ага. Люди вокруг ощущали мою силу, хотели получить хотя бы частичку моего потенциала, и я делился с ними, взамен прося совсем немного – их преданность.

В тот день нас должны были распределить на первое место работы, мне и еще десятку парней из моей компании, достался оружейный завод Большеголового¹⁰. Нас погрузили в громоздкие, воняющие бензином и тарахтящие, автобусы. С нами отправили нашего воспитателя и пару вооруженных охранников. Мрази говорили о свободе выбора, махая у нас перед лицами заряженными пушками, ага. Тогда я уже твердо решил для себя, что лучше сдохну в попытке обрести величие, чем стану пресмыкаться и гнуть спину ради чужих интересов. Дело было за малым: отобрать оружие, грохнуть надзирателей и создать самую сильную группировку во всем Тенебрисе. Что я собственно и сделал, ага. Когда мы немного отъехали от здания интерната, я выхватил у охранника его новенький, лоснящийся маслом, автомат и вышиб засранцу мозги, такой же исход ожидал и его молящего о пощаде товарища. Воспитатель, до этого обращавшийся со мной, как с мусором, плакал, стоя на коленях, просил пощадить его, орал о том, какой он хороший семьянин и как любит своих детей… Я спросил у него, почему же такой великолепный человек избивал и унижал нас на протяжении многих лет. Урод, вытирая сопли, начал причитать о том, что это его работа, что он не мог иначе. Я ударил бывшего воспитателя прикладом по лицу и продолжал бить, пока его голова не превратилась в кашицу, ага. К тому моменту мои парни уже перехватили управление автобусом. Мы ехали, не разбирая дороги, я сидел на заднем сиденье, потягивая изъятые у охранника папиросы, и наслаждался разговорами о своем величии. Тогда я был по-настоящему счастлив и близок к эйфории.

Многие годы после этого я потратил на создание своей организации, обзавелся связями и лутумом. Купил огромный дом и завел пару любовниц. Когда мне казалось, что я уже вот-вот добьюсь своей цели, стану самым большим игроком в преступном мире Тенебриса, объявился Трехглазый¹¹ и объяснил мне, насколько сильно я заблуждаюсь, попутно убив половину моих парней и забрав у меня заработанный тяжелым трудом особняк. Старый сукин сын сломал меня, сделал своим рабом. Участь, от которой я бежал всю жизнь, настигла меня. С тех самых пор я сосу старческий сморщенный хер и мечтаю снова обрести свободу, ага.

И вот тут самое интересное, мой билет на свободу – Мори. Одна пташка нашептала мне, что на охрану поместья Марселя Трехглазый тратит около миллиона лутума ежемесячно и почти столько же платит самому Марселю. Странное поведение, с учетом того, что эти двое раньше были заклятыми врагами, ага. Изучаем историю транзакций и вуаля: Трехглазый начал платить Марселю именно тогда, когда в его доме объявился Мори. Удивительные совпадения. Решающим фактором в этой авантюре для меня стал небольшой наблюдательный пост в старой, заброшенной деревушке, в двух-трех километрах от поместья. Два бугая весь день смотрели на камеры, расположенные по всей территории поместья и, как несложно догадаться, в комнате Мори. Мои люди вчера избавились от бугаев в деревне и двух отделений наемников, которые приехали, как только пропала связь с бугаями, чтобы у меня было небольшое окно для похищения.

Сегодня я вылезу из гребаного болота, докажу себе и другим, что я не обычный мальчик на побегушках. Тем более после того, что я натворил вчера, у меня не осталось выбора. Убил шестерку Великого¹², этого грязного старпера Дмитрия и украл внучка Трехглазого, а, может, и сынишку, кто знает, ага. На открытую конфронтацию со мной эти ублюдки не пойдут, у меня достаточно людей и связей, чтобы сделать подобного рода затеи опасными. Тогда, почему эти сукины дети не отвечают на мои звонки? Я не боюсь – нет, а вот беспокойство присутствует. Все идет не так, как я задумывал. Мори не раскололся, мычит и стонет, никакого Трехглазого не знает. Сам Трехглазый не берет телефон. Великий тоже. Я хотел выдвинуть свои условия, попросить о выходе из синдиката в обмен на парня и перемирие. С кем мне договариваться, если все молчат?!

Вдох-выдох. Нужно успокоиться. Только утро, а я уже устал и вспотел, в голове каша. Умоюсь и причешу волосы, это всегда меня успокаивает. Теперь выберу образ на сегодня, пожалуй, это будут: белый костюм, черная рубашка, розовая бабочка и розовые туфли из кожзама, я не садист, животные не заслуживают смерти. Человек моего положения всегда должен выглядеть восхитительно, ага. Я посмотрел на себя в зеркало: «А я чертовски хорош, мать его». Но я стал таким не по мановению волшебной палочки, все это годы тренировок тела и ума, помноженные на бесконечную работу над ошибками.

Первым делом схожу к Лилии, общение с ней заряжает меня, ага. Она, как всегда, не будет смотреть на меня, станет бросать колкости, а я… что я? Зачем я это делаю? Ты же знаешь зачем, идиот… предчувствие ЭЙФОРИИ! Минутные вспышки чего-то колкого в сознании и терпкого в сердце. Я снова посмотрел на себя в зеркало: красив, но это давно уже не льстит. Глаза мертвые, хотелось бы добавить в них немного жизни. Я статуя, памятник прошлому себе. Тьфу ты, зараза, заткнись, что за отвратительные мысли? Я закурил и вышел в коридор. Виктор и Брюзга, мои телохранители, стоят на своих постах как вкопанные, манекены безмозглые. Вот у этих говнюков явно нет никаких сомнений относительно правильности своих действий, слишком узколобые, зато эффективные и не задают лишних вопросов, за это и стали старшими офицерами.

Форма солдата войск его божественного величества Стильного состоит из черных брюк, заправленных в высокие сапоги, рубашки, бронежилета и длинного темно-синего пальто. Из оружия мои люди получают полуавтоматические пистолеты и катаны. Трехглазый не разрешает мне вооружать мою армию чем-то более серьезным. Мерилом званий я выбрал цвет рубашек. Фиолетовые рубашки – старшие офицеры, розовые – офицеры, желтые – младшие офицеры, белые – рядовые. Странный выбор, но люди быстро привыкают к тому, что более авторитетные персонажи называют правилами. Цвет рубашки у нас считается очень серьезным вопросом, старшие проводят экзамены для младших и т. д. Меня все это дико веселит, веселит именно то, что я придумал эту херню в алкогольном бреду, а люди вокруг относятся к этому, как к божественной истине, ага.

Желающих вступить в мою армию много, сейчас я оплачиваю услуги двух тысяч или даже более людей. Точно не знаю… каждый день кто-то умирает, а кто-то нанимается. По именам я знаю только старших офицеров, их трое, ага. Виктор – высокий и сильный, глаза у него темные и серьезные, говорит он очень мало. Мы встретились, когда нам было всего по восемнадцать: убивали вместе, грабили вместе… росли вместе, в общем. Я старался держаться с ним наравне, но со временем парень стал буквально боготворить меня, я сдался и сделал его своей правой рукой. В день, когда Трехглазый пришел за мной, Виктор получил пулю в живот. Он должен был умереть, но в дело вмешался мой новый «хозяин», он сделал мне предложение, от которого можно было отказаться, но я не стал. Виктору вживили экспериментальный СН-чип¹³, он выжил и стал чувствовать себя даже лучше, чем прежде, а я потерял остатки автономности. Ему таких вещей знать не нужно, подумает еще, что я тряпка, ага.

Изначально Трехглазый хотел от меня только долю в моем бизнесе, но после нашего второго соглашения моя группировка полностью перешла под его контроль. Он назначил нас на «живое направление», заниматься закупкой и транспортировкой людей для производства этих самых чипов. Его наемники не хотели этого делать, поэтому всю грязную работу спихнули на нас. Так я и стал главным торговцем людьми в Тенебрисе. А после и сам установил СН-чип, потому что боюсь старости и смерти, а эта технология может сильно продлить жизнь. Честно сказать, я даже знать не хочу, что делают с моим товаром после того, как я передаю его дальше. Жуткие вещи, скорее всего. Слишком высокая цена у бессмертия, я устал и хочу выйти из этого бизнеса, но живым меня никто не отпустит. Мори – моя последняя надежда, ага. Можно назвать это жестом отчаянья, но я не стану, гордость не позволяет.

Вернемся к моим офицерам, Брюзга из новой гвардии, пришел ко мне, когда я уже был жирной шишкой с кучей связей. Ему тридцать, и единственное, что о нем можно сказать с полной уверенностью: парень – настоящий убийца. Может, даже круче меня, ага. Высокий, сухой как паук и молчаливый. Ему интересен только он сам (это меня в нем и привлекло, ага). Держится со мной прохладно, но я ему это прощаю, говнюк слишком хорош. Можно сказать, что Брюзга выполняет почти все наши заказы за пределами театра: убийства, похищения, транспортировка и т. д. Мы с Виктором уже стары для этого дерьма, а Темный, Темный – это Темный, про него нужен отдельный разговор.

– Доброе утро, генерал, – Виктор поклонился мне. Я хотел было протянуть руку, но вспомнил, что нельзя. Кажется, я расклеиваюсь. Брюзга отреагировал на мое появление легким кивком.

Генерал – это одно из моих прозвищ. Армия Тенебриса сейчас использует другие звания, но они звучат слишком скучно для такого выдающегося человека, как я.

– Доброе, Виктор. Я хочу сходить к Лилии. Побыть немного с ней. Потом поработать, сегодня я сам займусь товаром, ага.

Я хотел добавить: «Иначе сойду с ума от неизвестности и ожидания», но кто в здравом уме будет говорить своим солдатам такое?

– Как скажете. Нам нужно идти с вами?

– Нет, для вас у меня будет особое поручение. Проинструктируйте своих замов и готовьтесь к отъезду. И поторопите Темного, он сегодня будет моей правой рукой.

– Принято.

– Славно. Тогда увидимся через час.

Театр – единственное почти целое здание в Промышленном районе. Рухнула только южная его часть (буфет и зона отдыха), все остальное в полном порядке. Стоит признать, что, несмотря на ненависть к своей работе, и своему положению, я люблю это место. Люблю за то, что вокруг нет ни одной живой души кроме моих людей. Это мое, блядь, государство, гектары свободной земли, которые Трехглазый выкупил у правительства через продажных чиновников. Дело тут вот какое, во время Первой войны Промышленный район превратили в руины, после было несколько попыток его отстроить, но люди упорно отказывались тут жить. Отказывались потому, что это место буквально превратилось в кладбище, можно было случайно наткнуться на изуродованный труп во время обычной прогулки. Тела оперативно убирали, но они появлялись снова и снова, люди бежали из этого места, все реформы и попытки восстановить Промышленный район упирались в странную проблему появляющихся из ниоткуда трупов. Тогда на помощь правительству пришло некое ЗАО «НОВА», которое выкупило большую часть земли под производственные нужды. А ЗАО «НОВА», как несложно догадаться, одна из компаний, входящих в огромный синдикат Трехглазого. Появляется резонный вопрос: «Может, у синдиката был план, и тела разбрасывали специально?». Понятия не имею, я занимаю довольно низкое положение в иерархии, поэтому меня в такие дела не посвящают. Я даже никогда лично не видел самого Трехглазого, все эти годы моим боссом является Римс. Именно он много лет назад навалял мне и моим парням. А Римс правая рука Дагона, а Дагон, в свою очередь, одна из шестерок Трехглазого. В общем, можно понять на каком социальном дне я нахожусь, ага. Возможно, именно поэтому никто не отвечает на мои телефонные звонки, западло говорить с такой мелкой сошкой. Высокомерные ублюдки, что еще сказать.

Лилия живет в одной из гримерок, как и все мои приближенные. Остальным я позволил выбрать и занять любую из пустых квартир в домах по соседству. Ее гримерка уютно расположилась в самом конце коридора, рядом с лестницей, придется немного прогуляться. Я поджег вторую сигарету от первой и пошел. Вокруг снуют люди в разноцветных рубашках, немного напрягает, ага. Мне иногда кажется, что эти коридоры – вены, а люди, что по ним ходят, – кровь. Ну а я – огромный жирный тромб, все останавливаются и отдают мне честь, разве это не уморительно? Ненавижу армию. Всегда ненавидел, ага. А теперь надрываю тут животик и играю в генерала. Но жизнь она такая, серьезных уважают. Необязательно быть таковым на самом деле, достаточно хорошо вжиться в роль.

Кстати, о ролях, я люблю смотреть на сцену, она завораживает меня своим величием. В детстве я хотел стать таким же великим, как сцена, одним своим видом внушать людям трепет, но благодаря Трехглазому моим уделом стали презрение и служба всяким мудакам. Я шел по мягкому ковру, за долгие годы он так и не износился, по моему приказу его моют и чистят не реже раза в неделю. Я, как истинный гений, вижу суть каждого предмета. И по мне ковры – это что-то родственное человеческой душе, никогда до конца не поймешь, что на них изображено, пока автор или кто-то знающий не объяснит. Хотя Лилия говорит, что душа похожа на улыбку: «Душу же нельзя увидеть. А улыбку можно. Поэтому, я считаю, улыбка – это материальное отображение души». Вот такую хрень она мне как-то сказала, когда ей лет десять было. Такая же херня, как мои рассуждения о коврах, ага, но фиг поспоришь, слишком уж предмет спора неосязаемый.

Комнату Лилии охраняют два офицера: Маэстро и Байрон. Хорошие парни, да и девочке они нравятся. Думаю, что их тоже следует отправить вместе с ней. Пусть посидят на конспиративной квартире, пока я не улажу все вопросы со своим «работодателем». Никто не знает, что она моя… ну моя, короче, поэтому вряд ли кто-то заинтересуется девочкой, а мне так будет спокойнее. Я думал, что мы с Трехглазым быстро договоримся, а не в молчанку играть будем.

Я открыл дверь. Каждый раз поражаюсь тому, как Лилия следит за своей комнатой: девчачья спальня, воистину. На стенах плакаты каких-то модных певцов, на полу уютные коврики со смешными зверюшками, куча склянок рядом с большим зеркалом и всегда такой чудесный аромат. Аромат комнаты девушки. Не все могут так. Ее мать была такой же: неряшливой, но очень женственной, ага.

– Привет, – Лилия сидела спиной ко мне на кровати и причесывала свои русые волосы.

– Здравствуй, – робко сказал я. Увидел бы кто, как я говорю с ней, глазам бы своим не поверил.

– Зачем ты пришел снова? Ты же знаешь, что я не хочу видеть тебя. И никогда не захочу, хоть каждый день заходи по сто раз. И бабочку я тебе вчера завязала не потому, что поменяла свое мнение о тебе. Просто я играю с тобой, как с куклой. Ты похож на куклу. Такой же пустой.

– Ну, не надо, я не ругаться пришел. Я хочу с тобой серьезно поговорить. Я… я немного влип, по собственной инициативе. Возможно, сделал пару глупостей, а, возможно, умностей. Пока не знаю. И на время разбора полетов хочу тебя отправить в город, ага.

– Ты и раньше делал одни глупости. Не убьют же тебя, наконец. Или убьют? – я решился посмотреть в зеркало и увидел ее блестящие, полубезумные карие глаза, прямо как у ее матери. С таким взглядом можно весь мир покорить, ага.

– Могут и убить, знаешь ли. В моем бизнесе всякое бывает.

– Туда тебе и дорога! – воскликнула Лилия раздраженно. – Ты ведь всего лишь кукла. Ты мог бы помогать людям, используя лутум и связи во благо, но ты решил ввязаться в очередную авантюру, чтобы отхапать еще больший кусок власти. Проблема таких, как ты, в том, что вы все никак не можете насытиться, вам всего мало! Зачем тебе эта власть, если ты не можешь использовать ее во благо?

– Я хочу, чтобы мои решения были окончательными, чтобы ни одна мразь не могла указывать мне. И мне абсолютно насрать на других, пусть сами делают свою жизнь лучше, ага.

– Какой же ты идиот! Ты старше меня на десятки лет, но ты идиот. Застрявший в детстве идиот.

– Я… ты неправа. Ты… очень неправа! Я иду к своей цели, пока люди вроде тебя топчутся на месте, изливая свои на хрен никому не нужные чувства!

– Ты пришел орать на меня? – раздраженно бросила она.

– Нет, извини, – успокоившись сказал я.

– Тогда позволь мне объяснить тебе, чего ты на самом деле хочешь от жизни, позволь глупой мне порассуждать о гениальном тебе.

– Валяй.

– Разберем твои желания. Ты часто говорил мне, что хочешь, чтобы вся твоя жизнь была похожа на одну большую театральную постановку, это так?

– Возможно.

Я закурил и присел на корточки у стены, вся эта беседа начинала утомлять меня, я словно вернулся в прошлое и снова выслушивал упреки ее матери, практически слово в слово, ага. Гены – удивительная вещь.

– Но ты не актер, а это уже не театр, понимаешь? Тебе нужно реалистичнее относиться к жизни. Ты должен пересмотреть свой подход к реальности, путь, по которому ты сейчас идешь, ведет в никуда.

– Все, что я сейчас слышу – это занудная болтовня девочки, которая возомнила себя знатоком меня… хотя мне это даже льстит, есть знатоки литературы, физики, а есть… знатоки меня! Такие же хреновые, самопровозглашенные знатоки, кстати.

– Не раскатывай губу, чтобы быть знатоком тебя достаточно знать ответ на вопрос: «Сколько будет дважды два?».

– Да ни черта не будет, блядь, математика продукт ранней философии, а пример, который канонично приводят в качестве простоты чего-то, на самом деле, всего лишь чье-то измышление, ага. Я очень надеялся на то, что ты не заболеешь этой снобской стереотипщиной.

– Твой мат режет мне слух.

– Мат – неотъемлемая часть любого языка. Какие-то идиоты придумали преумножать ценность одних слов и преуменьшать ценность других, а вы и рады, ведь чем больше правил, тем спокойнее.

– В разделении лексики на высшую и низшую нет ничего такого. Ты все слишком гипертрофируешь. У тебя нет середины, есть только черное и белое.

– Достало это ваше снобское отношение. Я превозношу только себя и не скрываю этого. А весь твой добропорядочный мир скрыто превозносит себя и тихо презирает всех, кто добился меньшего успеха. Только это презрение прячется за снисходительной улыбкой, ага.

– Ничего оно не снобское, если уж ты заговорил о добропорядочных людях и снисхождении, то ты абсолютно заблуждаешься, добропорядочный человек никогда не испытает презрения к низшему…

– Ага, – я перебил ее, – к низшему! Вот я тебя и поймал с поличным.

Мы замолчали на какое-то время.

– А ты хочешь, чтобы люди тебя превозносили, как высшего? – продолжила Лилия уже не так уверенно.

– Абсолютно насрать, ага. Главное, что я превозношу себя.

– А я думаю, что ты хочешь этого больше всего на свете. Все твое существо тянется к этому, не так ли?

– Пас. Я позволю тебе поумничать немного, ага.

– А это твое стремление к абсолютной свободе – это же настоящий юношеский максимализм, не так ли?

– Все еще пас.

– Мой вердикт: тебе нужно принять себя таким, какой ты есть, перестать выделываться и начать жить, как взрослый человек.

– От этой болтологии у меня появилось непреодолимое желание вздернуться. Когда я говорю с тобой, у меня складывается впечатление, что ты древняя, скучная старуха. Твоя мать была очень свободомыслящей, в кого ты такая?

– Почему ты много говоришь о моей матери, но почти никогда не вспоминаешь об отце? – Лилия дернулась, но вовремя спохватилась и не повернулась. – Расскажи немного о нем, пожалуйста.

– Сложно это, я плохо его помню. Твоя мама умерла во время родов, и у него крышу сорвало. Творил всякое, а потом поймал пулю и умер. Конец.

– Рассказчик из тебя, конечно, никудышный, даже хуже, чем философ, – Лилия рассмеялась.

– Я знаю, – я улыбнулся, впервые за очень долгое время мне стало смешно.

– Дашь закурить? – она повернулась ко мне, лицо – почти идеальный треугольник, губы пухлые, глаза большие и немного кривые. Ее мама очень стеснялась своих глаз, а я любил их в ней больше всего, потому что они напоминали мне о том, что совершенных людей не бывает.

– Бери, – я протянул ей свой портсигар, – очень вкусные, с виноградом.

– Спасибо, – Лилия затянулась и выдохнула дым в сторону, – я сделаю то, что ты просишь, раз это так важно для тебя. Во сколько я еду?

– Собирайся пока, через час жду в холле.

– Принято, – она отдала мне честь и улыбнулась.

– Я побежал.

– Давай.

Я вышел в коридор с каким-то странным настроением. Может девочка права и мне действительно стоит повзрослеть? Но тогда мне придется отказаться не только от всех моих идеалов, но и от идеалов десятков моих мертвых друзей. Они погибли, чтобы наша группировка могла существовать и процветать. Я не могу предать их мечты, лучше умру, но не предам, ага.

– Вы двое, – я вышел из задумчивости и ткнул пальцем в Маэстро и Байрона, – собирайтесь и через час спускайтесь в холл, поедете в командировку. Детали объясню потом.

– Да, генерал, – ответили они синхронно.

– Давайте бегом.

Говнюки даже собираться побежали синхронно. Это и неудивительно, они прошли военную академию. Я, как самоучка, презираю дисциплину и тем более идиотскую субординацию, но, всегда есть сраное «но»: без них я и сам не смог бы построить ничего толкового. Обидно все это. С одной стороны, мне тошно из-за того, что парням приходится скрывать свою личность за грудами условностей, а с другой я понимаю, что без этого они расслабятся и забьют на свои обязанности. Все же человеку нужен какой-то стимул, чтобы делать свою работу на сто процентов. Всегда этот ленный голосок в голове уговаривает тебя пойти по простому пути и забить, ага.

Вот вспомнить старика. Этот говнюк всегда делал все на отъебись. Как же звали этого урода? Дмитрий… да, скорее всего, Дмитрий. Так он представился при первой нашей встрече. Я неплохо платил ему, а за это он делал всякие важные мелочи для меня. В основном работал языком. Подкупал тех, кого нужно было подкупить, торговался с поставщиками, запугивал. Делал это старый хрен из рук вон плохо, но не настолько, чтобы у меня возникали к нему какие-то вопросы. Короче, Дмитрий занимал подходящую своей рабской сущности позицию в социуме. Но вдруг, в один день, ему показалось, что этого мало. Он решил доказать сам себе, что он не жалкий червь, а настоящий ковбой, спаситель и защитник угнетенных. Переобулся, в общем. У многих слабых людей есть точка невозврата, они терпят унижения годами, а потом их прорывает. Старика прорвало настолько, что он сговорился с Великим и кинул меня на пару сотен миллионов. Этот амебный кусок говна, который запорол половину моих сделок, вдруг превратился в хорошего стратега, его стараниями я лишился почти всех поставщиков живого товара. Вот очевидный пример стимула, для Дмитрия стимулом стала его полная никчемность, а для моих парней стимулами являются дисциплина и субординация, они делают все, чтобы не получить пизды, ага.

На самом деле, даже Трехглазый не решается тягаться с Великим, поэтому мне пришлось молча проглотить срыв большей части сделок. Уберу старого ублюдка – объявлю войну Великому. Но вчера… вчера я, мать его, не удержался. Когда я увидел эту мерзкую рожу, увидел, с каким презрением урод смотрит на меня сквозь свои толстые очки, то понял, что хочу убить его, не просто убить – размазать суку. И размазал, к слову. А теперь за это размажут меня, ага. Око за око, великолепного меня за старого пидора… Думаю, он приезжал в бар каждые выходные из-за огромного желания показать Мори «свою Нарнию». Кажется, я только сейчас стал осознавать, насколько влип. Но я больше чем уверен, что в открытую наезжать на меня никто не станет. У меня парень, у меня товар, наконец, у меня куча вооруженных наемников. Засранцам придется принять мои условия, я верну свою свободу.

Я спустился в подвал. Нужно раствориться в работе, тогда и тревожность отступит. Все будет отлично, я не проиграю. Трехглазый осознает серьезность ситуации и пойдет на переговоры, а с Великим мы найдем разумный компромисс. Белые рубашки поклонились мне, вперед вышел здоровяк в желтой:

– Доброе утро, генерал. Что привело вас сюда?

– Доброе. Сегодня я лично хочу проверить товар. Откройте мне дверь.

– Есть.

Желтый нетерпеливо махнул рукой и нас запустили в подвал. Помещение жутко пахло. Просто отвратительно, ага. Обычно сырость и запах фекалий соединяются в удивительный аромат, назовем его условно: «духи мадам Проблеванс». А чего нет? На то я и гений, чтобы создавать новое. Вообще, о своем живом товаре нужно заботиться (хотя бы чуть-чуть). Выгонять «мадам Проблеванс» без надобности, а вот еду и чистую воду давать – само собой необходимо.

Я шагнул в темноту помещения и получил сильный удар в скулу. Мужчина, худой и выжатый, с длинными слипшимися от пота волосами, орал что-то мне в лицо, но я не узнал язык. В другой ситуация я бы никак не отреагировал, но идиот попал именно туда, куда ночью меня ударил Мори, в огромный, мать его, синяк. Я ударил мужчину в ответ. Легко, как мне показалось, но он отлетел к стене. Я услышал хруст. И увидел кровь. Это плохо. Я испортил товар. Черт! Второй мужчина подбежал к первому и стал что-то лепетать, плакать. Друзья они, что ли, или братья? Оба невысокие, темноволосые, кареглазые, страшненькие, в плохой физической форме. Типичные жители Тенебриса. Да и хер с ними, с этими типичными жителями, ага. Лутума, вырученного с такого товара, не хватит даже на покупку новых туфель… а вот репутацию немного подгадил себе, паршиво это. Хотя после вчерашнего можно уже не беспокоиться о репутации. Я и работу эту больше по инерции делаю, чтобы себя чем-то занять и парней раньше времени не пугать.

Я жестом подозвал к себе желтую рубашку:

– Фонарь тащи, проверим все ли живы и будете их потихоньку к отправке готовить.

Обычно партию товара забирают около десяти утра. За ней приезжают огромные фуры, которые по бумагам занимаются перевозкой кур и яиц. Компания так и называется 000 «Птицы Тенебриса». Еще одна часть синдиката, возможно, этой компанией управляет такой же бедолага, как я, которого шестерки Трехглазого лишили автономности.

– Две секунды, генерал, – желтый выбежал из подвала.

– Уже десять прошло, ага, – крикнул я ему вдогонку.

– Бегу-бегу, – желтый вернулся с фонарем в сопровождении двух вооруженных солдат.

И теперь самый неприятный момент, приходится лицезреть десятки измученных полуживых людей, у которых сил не осталось даже на слезы. Мы шли между рядами незакрытых камер, в каждой приблизительно по семь-восемь человек. Тошнота к горлу подкатывает и чувство какое-то, гадкое, хочется от него отмыться побыстрее. Мне нравится ломать сильных, о слабых можно только руки замарать. Но к сожалению, бизнес есть бизнес, даже если мы с Трехглазым в контрах, я должен выполнять свои задачи, потому что кроме него в пищевой цепи есть и более крупные хищники, которых я злить совсем не хочу.

– Сто шестьдесят, генерал. Вроде все живы, кроме одного на входе, – желтый ехидно оскалился. Шакал.

– Ты еще и считал?

– Так точно, генерал.

– Молодец, что сказать. Идем в обратную сторону, не нравится мне здесь.

– Никому не нравится, генерал.

Мы вернулись к самому началу, я вылез из подвала и вдохнул полной грудью. Сука Трехглазый. Сказал бы мне кто в мои шестнадцать, что я буду вот такой чернухой заниматься, я бы вздернулся, ага. Еще и с настроением какое-то дерьмо, мрачность эта уже осточертела. Ладно… дела зовут. Нужно переговорить с Исмаилом¹⁴. Он уже должен был приехать. После отправить Лилию и проконтролировать передачу товара. А потом можно перекусить, кофе с молоком и пару бутербродов с бужениной? Да, пожалуй. И будем надеяться, что Трехглазый удосужится связаться со мной по поводу Мори.

– Если транспорт прибыл – грузите их. Я подойду чуть позже.

– Есть, генерал.

Желтый начал активно суетиться и орать на своих солдат, а я двинул на свободу, это место меня угнетает, ага. Уже будучи на втором этаже, краем глаза заметил Темного, он курил в холле первого. Приехал, стало быть. Жутко полезный жуткий тип. Средний рост, средний вес, средние пропорции всего. Этот урод даже доступ к своей биографии мне не открыл. Могу только предположить, что корни у Темного азиатские, есть в нем что-то такое, неуловимо восточное. Хренов жуткий азиат с жутким взглядом. Глаза такие же мертвые, как у меня, смотришь в его болотные зенки и вспоминаешь вот эту хрень из Ницше: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Раньше мы с Темным нормально общались, он верно служил, а я регулярно переводил лутум, но теперь у нас что-то не ладится, этот коршун почувствовал, что я дал слабину, теперь кружит и ждет, когда сможет полакомиться моим трупом, ага. Если потеряю бдительность, ублюдок лично пустит мне пулю в лоб или катаной проткнет на худой конец, чтобы занять мое место.

Я добрался до кабинета. Эти лестницы и переходы когда-нибудь меня доконают. И все-таки офигенно я все тут обставил. В кабинете нашлось место регалиям прошлого, настоящего и будущего. Регалией прошлого я считаю огромный золотой фаллоимитатор. Я нашел его в одной из гримерок, когда мы только пришли в театр, и поставил на полку для наград, которую предыдущий директор выделил для своих любимых учеников. Но это так, посмеяться. Регалией настоящего для меня стал нож, Дмитрий метнул его в меня, когда уходил. Метатель из него хуевый, рукояткой в стену. А нож хороший, я им мясо нарезаю. С регалией будущего тоже забавная история, но я других и не коллекционирую, мои ребята подарили мне на прошлый день рождения стол, стилизованный под гроб. Люблю такие вещи, напоминают о том, где мы все окажемся.

Подошел к окну, и тошнота к горлу подкатила, ага. Тенебрис, сука, самое серое место на земле. Все какое-то невыразительное и размытое, как в кошмарном сне. В детстве я думал, что, когда вырасту, стану свободным и добьюсь всего, чего захочу. Но свобода утекла сквозь пальцы, отданная в жертву стабильности и безопасности, а возможность стать кем угодно украли привилегированные говнюки, пережив одну ядерную войну эти уроды продолжили делать все, чтобы развязать еще одну.

Ладно, хватит с меня негатива, пора работать. Я задернул шторы, утонул в мягком кресле и сложил ноги на гроб. Сейчас бы еще немного вздремнуть, ага. Нажал на кнопку, в динамике раздался приятный женский голос:

– Добрый день, генерал.

– Добрый, Катерина, Исмаил приехал?

– Господин Исмаил только прибыл. Можно запускать его к вам?

– Да, я жду его в кабинете.

Люблю умных женщин, у меня их две, у них есть имена, но нет привилегий. Я стараюсь покрывать свое войско любовью равномерно, ага. Катерина пришла сюда в роли проститутки, я заметил ее силу воли, мне понравился ее стиль, и я предложил ей вступить в мою армию. Еще есть Света, бывшая помощница Дагона. Ее необычная личность очень привлекла меня, я предложил ей работать на меня, ей эта идея понравилась, а Дагон не стал возбухать, хотя я больше чем уверен, что хренов извращенец имел насчет девочки какие-то планы, ага. Пусть дальше слюной истекает, уебок. Мои девочки – штучный продукт, я никому не позволю притронуться к ним без их согласия. У Катерины зеленые глаза, а у Светы голубые. Катерина высокая и холодная, прирожденный стратег, обычно она работает в паре с Темным. Никто, кроме нее, не может долго оставаться с ним наедине, в том числе и я, от этого засранца у меня мурашки по коже. Света полная ее противоположность – невысокая, спортивная и очень темпераментная. Она занимается финансами, при желании девочка может украсть весь мой лутум и исчезнуть. Если она так поступит, я не обижусь, большую часть своего состояния я заработал благодаря ей, ага. И чуть не забыл главное: никакого, блядь, секса с подчиненными. Такая ебля не принесет ничего кроме проблем. «Сексуальное напряжение» я обычно снимаю в своем клубе, мой управляющий Рэй знает толк в подборе «персонала»: только лучшие девушки из всех уголков Нового мира.

Я нащупал во внутреннем кармане второй портсигар. Точно! Когда я ходил на встречу с Большеголовым¹⁵, на мне была та же одежда, что и сейчас. Я пытался развести его на поставки оружия в обход Трехглазого, но этот говнюк дал мне портсигар, и сказал… что же он сказал? Какую-то херню, что-то вроде этого:

– Этот портсигар принадлежал моему деловому партнеру, у него была меньшая доля в бизнесе, но он вел себя так, словно владел всем делом, в конце концов, подонок кинул меня и свалил в закат. Думал, что там начнет новую жизнь. Идиот. Видишь стекляшку на портсигаре?

– Ну и?

– Внутри его зрачки.

– Тебе нужно меньше пиздеть, Большеголовый. Твои истории пахнут жидким, ага.

– Думай как хочешь. На, возьми этот портсигар, когда снова решишь кинуть Трехглазого, посмотри на него и спроси себя: стоит ли это моей жизни?

– Лучше я спрошу себя, стоят ли твои истории моего времени. Адьос.

– Удачи в осмыслении, Стильный.

Весь этот тухлый пиздеж Большеголового никак не испортил мне впечатление от умопомрачительно вкусных сигарет, что лежали внутри «живого» портсигара. Закурил. Снова этот аромат! Дал легким наполниться дымом, а разуму немного уплыть. Я обязан стать шишкой хотя бы ради своих людей, должен постараться вырваться из рабства, сделать что-то свое.

Катерина распахнула мою дверь и впустила внутрь Исмаила. Помимо заказов, она занимается гостями, у нее настоящий талант, может даже самого неприятного говнюка к себе расположить, ага.

– Здравствуй, Стильный, – Исмаил похромал к моему столу, засранцу уже, наверное, лет семьдесят, если не больше. Седой и хромой, но все еще цепко держащийся за свою власть, король всего подпольного Тенебриса. Слышал, что его собственная дочурка пытается подсидеть. Изабелла. Я с ней работал пару раз, ее подход мне куда больше нравится. Если с Трехглазым выгорит, попробую провернуть еще одну авантюрку. Хотя есть еще парень по имени Людвиг, прямой конкурент Исмаила, но он совсем безумный, сидит в огромном отеле с кучей охранников и никогда не выходит наружу. Раньше я и с Людвигом работал, но Дмитрий нас рассорил. Да и хрен с ним. Изабелла в роли партнера мне импонирует намного больше.

– Здравствуй. Два месяца пытались с тобой встретиться и обсудить смету на год, два месяца ты был занят, и вот сегодня, когда занят я, ты свободен. Приятно с тобой работать, Исмаил.

– Раньше ты был надежным покупателем и твой кредит был безграничным, поэтому я не торопился. Но, понимаешь ли, с учетом некоторых твоих обстоятельств я вынужден потребовать плату за все предыдущие партии сегодня.

– Не юли, какие такие обстоятельства вдруг сделали меня ненадежным покупателем?

– Я торговец, мне по профессии положено юлить. А что до обстоятельств, раньше никто не принимал ставки на то, сможешь ли ты дожить до вечера.

– И какие прогнозы?

– Поверь, лучше тебе этого не знать.

– Пожалуй, поверю. А что до лутума, монет не хватит. А переводы ты не принимаешь. В сейфе миллионов двадцать есть, не больше.

– Давай сколько есть, а остальное я тебе прощаю.

– Теперь это больше похоже на оскорбление, ага.

– Ни в коем разе, дорогой. Считай это моей личной поддержкой.

– Мне почему-то кажется, что ты больше всех на мою смерть поставил. Но да ладно, когда мне еще просто так прощали долг в семьдесят миллионов, отказываться не буду, хотя, признаюсь, несколько обидно от твоего неверия.

– Все мы крутимся как можем. Я торговец, мне больше других вращаться нужно. Тут не подсуетишься, тут упустишь момент и вот уже в лужу сел. Прости, Стильный, мне было приятно с тобой работать. Правда. Ты был мне, как сын. Точнее, не был, есть. Извини старика.

– Какой же ты урод.

– Только если внешне, в душе я настоящий агнец. Молюсь шесть раз в день, мясо животных не кушаю.

Я встал с кресла, открыл сейф и стал сгребать золотые монеты в сумку.

– Тут сумки две выйдет, справишься?

– Обижаешь, Стильный. Чтобы я свой лутум не унес. Земля скорее вращаться перестанет.

– Ну тогда держи, – я бросил сумки на пол.

– Как звенят! Песня для ушей! – взяв сумки в руки, Исмаил вдруг перестал хромать. Удивительные вещи с торгашами происходят.

– Иди уже, и так настроение было паршивое, а после твоего визита только напиться остается.

– Надеюсь, еще увидимся, Стильный, – Исмаил толкнул дверь плечом и скрылся со всем моим лутумом. Торгаш прожженный, если счета заблокируют, мне даже кофе не на что купить будет, ага.

Ставки они на меня делают, суки. Как все закончится каждую мразь, что в этом участие принимала, найду. Я закурил и достал бутылку отменного виски из шкафчика. Сделал пару глотков и растекся по креслу. Головная боль отступила. Забавный факт: половину армии Трехглазого составляют лояльные мне люди. Никто не станет пытаться меня убить, пока у меня есть такая поддержка, это очень глупо, потому что может привести к огромной войне. Ну, торгаши на то и торгаши, что умом не блещут, им лишь бы тотализатор запустить, ага. Кстати, еще один не менее забавный факт: двадцать процентов акций ЗАО «НОВА» принадлежат нашему министру, Аркадию Аркадьевичу, который до Второй войны¹⁶ был мелкой сошкой. Каждая более-менее большая правительственная шишка хочет себе СН-чип, за ними очередь лет на десять вперед выстроилась. В общем, я клоню к тому, что никто в здравом уме не станет начинать войну с кем-то вроде меня. Это настолько опасно и невыгодно всему синдикату, что у Трехглазого и мысли о нападении на меня возникнуть не должно. Я не дурак и долго готовился к своей авантюре. Единственное чего я не понимаю, почему засранец тянет время. Хочет, чтобы я испугался?

В дверь постучали. Короткий тук-тук. Надежда затеплилась в моем сердце, вдруг ошиблись, но нет, за коротким тук-тук последовала барабанная дробь. Я бросил в пустоту кабинета усталое: «Да?». Катерина спросила, может ли войти Темный. Не успел я ответить, как в кабинет ввалилась сгорбленная фигура. На грифа чем-то похож. Азиатский гриф. Темный был одет точно так же, как и другие мои офицеры, за одним исключением, он носил фуражку. Старую, потрепанную фуражку времен другого мира. Я много раз просил его от нее избавиться, но Темный лишь отмахивался от меня.

– Доброе утро, Стильный. Надо поговорить, – голосом Темного можно зачитывать библию у алтаря: монотонный, глухой и безразличный. А эта его манера говорить короткими предложениями меня доконала еще при первой нашей встрече, ага.

– После того как ты вошел, весь день перестал быть добрым, не только утро.

– Шутка стара, как мир. Но не старше тебя. Хотя ты хорошо сохранился.

– Сочту это за комплимент. О чем говорить собрался?

– Ты знаешь.

– Ни малейшего понятия, Темный. Я не чтец человеческих душ, иначе министром бы был, а не с вами, идиотами, возился тут, ага.

– Хорошо. Я буду говорить начистоту. Великий назначил за твою голову большую награду. Хочу знать почему.

– У тебя тоже есть информаторы? Растешь, Темный. Я сам еще таких подробностей не знаю. Много платит, если не секрет?

– Миллион золотом, – мой ручной гриф достал из нагрудного кармана свои вонючие папиросы, раскурил одну и присел на стул, – так что ты сделал?

– На миллион можно всю жизнь прожить, но мы оба знаем, что никто не рискнет. Великий сейчас – это последнее, что меня волнует, есть и более серьезная проблема, насчет отношений внутри синдиката, ага.

– Так что ты сделал? Не вихляй.

– Дмитрий. Закончил нашу с ним давнюю историю.

– Ясно. Старый скупердяй. Получил по заслугам. А ты поступил, – Темный сделал паузу, ему сложно давался подбор слов, – неосмотрительно.

– А дальше? Кто будет объяснять почему?

– Потому что сделал это своими руками. Разве не понятно?

– Спасибо, Темный, очень интересно, но главный здесь я. Решения принимаю тоже я. А тебе пора идти работать, ага.

Мой ручной гриф закатил свои безразличные глаза к потолку и выпустил колечко дыма:

– То, во что ты ввязываешься. Тебе это не по зубам, Стильный.

– Иди к черту, у меня нет времени на твой скепсис, ага.

– Я хочу, чтобы ты кое-что понял, – Темный затушил папиросу и заговорил почти без пауз, – достижение нашей общей цели оправдывает любые жертвы. Люди – всего лишь расходный материал. Мы должны работать на благо синдиката, расширять его влияние, а не подрывать его работу изнутри дурацкими выходками. Мы международная организация, а не кучка клоунов. Мы не твоя персональная банда. Все это осталось в прошлом. Правила игры изменились. Прими ты это уже наконец. И двигайся дальше. Ты можешь править миром, но сам противишься этому, выпуская наружу свою слабость. Своими руками разрушаешь памятник себе, не позволяя его даже достроить. Я считаю это вершиной глупости.

– Заранее готовил речь?

– Да. Много лет. Все никак повода не находил.

– Херня твоя речь, ага.

– Как скажешь. Я своего мнения не изменю.

Темный, на самом деле, был тем, кто выбрал одну позицию в самом начале своей жизни и продолжал ей следовать до самой смерти. Я был таким же… долгое время. Хорошо, что теперь я стал копать глубже. Понял, что нет только правильных и неправильных вещей, ага. Темный страшный, Темный опасный, Темный проницательный – все это безусловно, но в то же время он тупоголовый. Сложно объяснить, это скорее внутреннее ощущение. Я всегда чувствую, насколько умен человек и наоборот. В Темном я вижу только силу и принципы, не ум.

– В любом случае, если ты не планируешь убить меня прямо здесь, и исправить все мои чудовищные ошибки, то нам обоим пора идти работать, – я посмотрел в его глаза, вложив всю силу в этот взгляд, – разговоры подождут.

– В твоей ситуации. Каждая минута на счету. Я бы посоветовал тебе собрать вещи. Собрать весь лутум и родственников. И бежать.

– Это угроза? Прошу, скажи, что да. В списке моих заноз ты на третьем месте. Второе место уже в морге, первое окажется там в ближайшие дни. Могу и тебе экскурсию устроить, ага.

– Я не стану угрожать тебе. Я прямолинейный человек. Не дурак.

– Ну тогда выметайся из моего кабинета ко всем чертям, остолоп заторможенный. И фуражку свою не забудь.

Темный усмехнулся, закурил следующую папиросу и встал:

– Забавный ты человек, Стильный. Мне будет тебя не хватать.

– Выметайся, говна кусок! – я схватил со стола стакан и кинул его в Темного. Пока я тянулся за бутылкой, чтобы запустить и ее, гриф успел сбежать. Бутылка с моим любимым виски разбилась о дверь. Обидно.

Засранец при каждом удобном случае пытается меня поддеть, но делает это настолько аккуратно, что у меня не получается найти повод, чтобы от него избавиться. Если я сейчас убью Темного, все посчитают, что я окончательно рехнулся и стал параноиком. Честно говоря, я и не хочу убивать этого членососа, живым он приносит намного больше пользы. Пусть треплется. Пока Темный меня боится, он мне не конкурент.

– Катерина, – я нажал на кнопку громкоговорителя.

– Да, генерал?

– Задание есть для тебя. Зайди в кабинет.

– Уже бегу, генерал.

Вот это человек, не то, что ушлепок Темный. Я сказал – она сделала. Всем бы такой настрой.

– Я быстро? – Катерина захлопнула за собой двери.

– Очень. Пугающе быстро. Твоя целеустремленность меня иногда поражает, ага.

– Стараюсь, генерал, – девушка вытянулась и отдала мне честь, скорее в шутку, чем серьезно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Антуан де Индра – первый правитель Тенебриса. Некоторые считают его диктатором, а некоторые спасителем. Официальный календарь начинается с первого года его правления.

Вернуться

2

Самый большой и экономически развитый город Нового мира.

Вернуться

3

Опиоидный анальгетик.

Вернуться

4

Война официального правительства с военизированными группировками, продолжалась с 30 по 35 годы по календарю де Индра.

Вернуться

5

Местная валюта.

Вернуться

6

Представляет собой редкое психическое расстройство, при котором пострадавший человек придерживается бредовой веры в то, что он мертв, не существует, разлагается или потерял свою кровь или внутренние органы.

Вернуться

7

Альянс – первая попытка объединить людей после войны, состоял из семи городов-стран. Тенебрис был центром Альянса до прихода к власти Антуана де Индра. Одним из первых своих указов он распустил Альянс. Тенебрис пережил это потрясение и стал центром мира, остальные города-страны постепенно зачахли, превратившись в подобие банановых республик.

Вернуться

8

К 86 году по календарю де Индра наличные расчеты почти полностью отошли в прошлое. Единый банк запустил в массовое производство специальные денежные чипы, которые позволяют обмениваться валютой с помощью голоса или рукопожатия.

Вернуться

9

Мощный седативный препарат.

Вернуться

10

Оружейный завод Большеголового открылся в 15 году по календарю де Индра. До этого оружия в Тенебрисе практически не было. Многие историки сходятся во мнении, что именно появление оружия на улицах сформировало первую настоящую оппозицию.

Вернуться

11

Кличка одного из самых крупных преступных воротил Тенебриса.

Вернуться

12

Второй по силе, после Трехглазого, преступный авторитет.

Вернуться

13

Нелегальная технология, сильно ускоряет регенерацию, значительно тормозит старение организма. Нелегальная из-за того, что для производства чипов используют человеческие тела.

Вернуться

14

Глава Палаточного города, места, где собираются все маргиналы Тенебриса, там можно купить все. Абсолютно: оружие, лед, рабов и т. д.

Вернуться

15

С момента открытия оружейного завода уже сменилось три поколения Большеголовых, каждый из них управлял им. Нынешний Большеголовый – внук первого Большеголового. Каждый член их семьи имеет аномально большую голову, поэтому кличка так и прицепилась.

Вернуться

16

Продолжалась с 66 по 70 годы по календарю де Индра.

Вернуться