Никола Адалей
Судовой дневник

ПРОЛОГ

﻿Строки из дневника от (дата).

Романтика? А без нее и нельзя быть моряком. И вообще, я считаю, если ты не романтик, то свихнуться можно на раз-два. Вот был у нас третий механик. Тот, как и большинство здесь, приехал заколачивать бабла, как он сам тогда говорил. В итоге, на одиннадцатом месяце плавания собрал чемоданы и отправился на полубак. В тот момент третий помощник с капитаном на вахте были.

И вот смотрел третий на главную палубу с моста, и глазам своим не верил. Иван Петрович собрал всё своё барахло и стоял под шкафутом… час он там простоял, может и два. Позвонили деду в машину, телефон взял вахтенный моторист, его и послали на разведку.

Моторист этот, Сашка, сам мне уже лично всё рассказывал. Подходит он, мол, на полубак, Ванек стоит уже в чистеньком, надухарился, прилизался… ну точно на свидание собрался. Сашка у него и спрашивает:

– Ты чего тут, Ванёк? Ждешь кого? – А тот отвечает:

– Да надоело всё, деньги деньгами, а только устал я от вас и туши этой металлической… автобус вот жду, домой поеду. Не подскажешь, сколько время?

Вот о чем я и говорю – романтика. Трудно без неё.

Ну хорошо, этот хотя бы мирным оказался. Я тогда только на первом контракте в море был. Многое мне еще предстояло увидеть. Многое я должен был понять.

В тот день я задумался: а ради чего мы тут? Ради денег? Или ради жажды романтики и приключений?

Мне мало кто верит, что я просто люблю море… может быть, я тоже по-своему псих?

Тут у всех планы на лучшую жизнь после моря – вот вернутся они, и тогда… Но они все тут, каждый по 20 лет отсидел, по несколько квартир, вилл, машин имеет, накопили кучу денег и всё ещё ждут лучшей жизни.

Я бы им всем предложил пойти ждать автобус… жалко, Иван Петрович никого с собой не позвал. Ну, оно и понятно, не компанейский он был.

Куда страшнее, когда эти психи добираются до власти. Становятся капитанами, старшими помощниками или механиками…

Вот тогда-то уже нормальные люди вынуждены бежать на остановку.

Но самое страшное, что в море автобусов нет!

Эх… если бы я только знал, чем всё это для меня обернётся, когда строил планы. Тогда казалось: контракт – это просто работа. Очередной рейс, немного романтики, немного денег, немного моря.

А оказалось – это испытание. Нет, пытка. Ад.

Но я буду писать. Всё равно. Даже если ты никогда этого не прочтёшь.

Любовь здесь – это спасательный круг, это единственное, за что я держусь.

И пока любовь жива – я буду бороться. Я буду помнить. Я буду плыть.

Пока не кончится строка.

Ч. I – ЯМАЙКА. Глава 1. Собачья вахта.

Разговор в каюте капитана

Максим – второй помощник капитана, пухлое облачко добра и наивности, снова ввалился в свою каюту во время ночной вахты. Он любил расслабиться и выпустить пар, пока старшего помощника и капитана не было рядом. И никогда не смел отказать матросам пропустить по одной.

Макс помнил, как буквально год назад сам был простым моряком. Проклятье белого воротничка ещё не отравило его душу.

Моряки – суеверный народ, они верят: чем белее воротник офицера, тем чернее душа человека.

Молодой штурман нежился в койке, когда едва послышались крики из соседней каюты. Кто-то сильно ругался.

Его натянутая улыбка медленно таяла. Лицо стало серьезным. Из последних сил приподнял голову, пытаясь хоть что-то понять. Вздулась венка на лбу, встревоженный взгляд зацепился за невидимую точку.

– Кэп, шмэп – дразнился не́кто с грузинским акцентом, как вдруг закричал угрожающе:

– Мы же одна команда?! Как можно так поступать? Как? – громко хлопнула дверь. Пробежала мелкая дрожь по переборке. Затем тишина.

В каюте капитана остались трое: старший механик – дед, как по должности, так и по возрасту; старший помощник – чиф, его звали Сега; и сам капитан – Палыч. Они заседали за круглым столом из красного массива. Стул, на котором сидел боцман, был пуст. И между офицерами закрался холодок, но никто не смел признать это вслух. Темень притаилась в углах каюты и наблюдала, едва дыша. В такт волне раскачивался теплый приглушенный свет, в плену которого бился дым сигареты. Палыч гулким эхо поставил свой бокал на стол, смочив почти не видные губы, и тяжело вздыхая повалился на спинку деревянного стула. Скрестил было руки на груди, но выглядело это так, что он просто сложил свои медвежьи лапы на пивное брюхо. По короткостриженным вискам блеснули капельки пота.

Венесуэльский ром «Большой резерв» мерно разливался по бокалам. Когда дверь распахнулась, в каюту снова ворвался боцман. На лице читалась отметина ярости и злобы. Кто-то мог подумать, что корона из жирных волос придавала ему сил или, может быть, отравляла разум. А глаза красные – вовсе не потому, что они с матросами курили не табак, уже несколько месяцев, практически каждый день…

– Ты не настоящий капитан! А вы… вы не понимаете, что вы творите. Я это так не оставлю. Вы ответите! За всё…

Голоса пробивались сквозь переборку, но разобрать их было почти невозможно. Рация шипела, ловила помехи, перебивая и без того глухие фразы.

Макс брал судовую рацию с собой, в каюту – и это был максимум, на который он позволял себе пойти. Он искренне верил, что им ничего не угрожает. Легкомысленный простачок – за это его нельзя было судить. Просто он… такой человек. Всегда жил будто блаженный за закрытой дверью и не верил в неприятности как в факт, пока те не стучались к нему и не переубеждали лично.

Но в этот раз, он не стал их дожидаться.

Когда наступала тишина, голоса и рация замолкали, необъяснимое напряжение словно давило, заставляло нервничать.

Издавая натужные вздохи паровоза, бегущего по рельсам, Макс щупал руками стены и плелся вдоль коридора на место несения вахты. Не дай бог чиф его застукает…

Макс всегда сравнивал Сегу с попугаем, и не только за внешность (да, в профиль он – та ещё ара), но в первую очередь за его привычки. У Сеги была любимая фраза «я тоже». Он использовал её на все случаи жизни. Макс попросит подменить его на обед, тот ответит: «Меня тоже». Матрос попросит отдых, два дня скажет не спал, а чиф в ответ: «Я тоже». Боцман доложит: «Человек за бортом!», тот, долго не думая: «Я тоже!». Капитан скажет: «Постоишь за меня вахту, я на берег», Сега ответит: «Да, шеф! Конечно…».

Тем же временем старпом прикуривал сигарету от сигареты, одну за одной. Острыми пальчиками, заточенными под карандаш, он задушил окурок. Тот испустил дух тонкой серой струйкой. Потерянный взгляд помощника блуждал в поиске поддержки. Чифа по спине ободряюще похлопывал дедушка: «Да не суетись ты так, Сега! От этих грузинов больше шума, чем дела. Он передумает, вот увидишь». Лицо старшего механика напоминало изюм, если бы, конечно, изюм отсидел 20 лет в плавучей тюрьме строгого режима. Какое-то существо, очень хитрое, само себе на уме, глядело из глаз старшего механика. Сега же сложил руки на столе, как обиженный первоклассник, и активно кивал, мол – да, да, я тоже…

Судно медленно кренилось с борта на борт; подвешенный над столом светильник покачивался, бросая яркие пятна на лица офицеров. Тени, казалось, танцевали по кругу.

– Да, серьёзно. И бросай курить, ты уже бледный, – приказным тоном добавил Палыч, ополоснув горло. Снова поставил пустой стакан, и опять раздалось гулкое эхо: «Налей лучше».

Сега очень медленно протянул руку, взялся за запотевшее горлышко бутылки и с той же медлительностью потянулся к бокалу кэпа. Нервирующее зрелище. Палыч, глядя на это, вздохнул, положил правую пятерню на стол, задумался на мгновение, отстучал пальцами простой ритм «та да да да-м» и перевалил тяжелый взгляд на деда.

– Вот как мы поступим. Завтра утром найдешь Кока. Дашь ему из наших запасов самую дорогую бутылку. Понимаешь? Самую!

– Как?.. самую дорогую? Ты рехнулся? – Неловкая пауза. – Да я тебя!… – И с выпученными глазами бывалый дед потянулся душить капитана. Крик – «Это святое!…» – был между кряканьем, кряхтением и шипением. Но Чиф вовремя вмешался в конфликт слона и моськи и буквально вклинился между грудью капитана и рёбрами старшего механика – Брейк… Брейк, мужики!

Повалив стулья, буянил старший командный состав нефтеналивного танкера «Ямайка».

– Палыч прав. Нужно, чтобы кок успокоил босю. Если хорошо посидят, он нашепчет на ушко, мол, тебе это всё кажется, и вообще, лучше синица в руке, чем журавль в небе… Может, он передумает?

– Ну да, да, ты прав, – поднял руки дед, как знак: сдаюсь – да, прав! Чёрт… извини, – изогнул рот в недовольную подкову, рогами вниз, блуждающим взглядом искал оправдание своему поступку. Но кругом был только бардак: перевёрнутая мебель, разлитый по столу виски, и пустые бутылки перекатывались по качающейся палубе из угла в угол – перекати-поле… искали свое место в жизни.

– Только он не передумает! – вторил дед, будто сам с собой. – Во-первых, на его стороне будет бóльшая часть экипажа. А во-вторых, кока он себе в шестерки запряг.

– Ну, а это может и не плохо даже, сталевар наш хоть готовить научится наконец-то, если шкура ему дорога, – и от собственной шутки непроницаемый взгляд капитана смягчился.

– Но как боцман их переманивает на свою сторону? Неужели всё травка?

– Он им, видите ли, обещает решить вопрос с провизией, – скорчил смешную рожицу и рассмеялся дед. – Хотел бы я на это посмотреть…

– Ну а кто не за него – окажутся под ним, и они… – специально сделал акцент на Сеге взглядом – будут помалкивать.

– Ты имеешь в виду Максима?

– И его тоже. За своих ребят я, конечно, не сомневаюсь, в машине мужики держат оборону, я их стимулирую.

– Чем это? – вскрикнул испуганно Палыч.

– Да за свой счёт, за свой, побереги нервишки, капита-ан. На днях второй механик жаловался мне, что вайпер отказался чистить масляный фильтр на ДГ-шке. Как мне Женя сказал тогда, этот маслопуп втащил ему ключом на 46 прямо по каске.

– По каске? Зачем вам в машине каски?

– Вот, для таких случаев и носим… – и с такой силой дед сжал губы, что получилась вмятина. – Поэтому и приходится как-то их стимулировать.

– Ну, давай, дедушка, я в тебя верю… – Палыч едва сдерживал смех.

– Моряки заказывают чай и кофе у местных рыбаков… за свой счёт! Парни тратят свои кровные… по пятьсот долларов на элементарные вещи… Я не знаю, может, он их как-то убедил? – Сега приложил пальцы к подбородку, изображая, мол, рассуждает. А его блуждающий взгляд словно искал здравый смысл… но напоролся на старое доброе:

– Так, заткнись! Они все лодыри, пьяницы и наркоманы. Ясно тебе? Колпит выделяется на всех одинаково… одинаково мало. Я, может, тоже СТРАДА-А-Ю. И ещё… я тут это, одну квартирку присмотрел в Одессе. Нет, нет, нет… – и закрыл уши руками взрослый дядька-капитан.

– Ну с другой стороны, они и без того… не в себе, черт знает, что им в голову взбредет по синей дури.

– Дедушка! Вот скажи, ну только честно, ты отговариваешь меня? Ты реально настолько жлоб, что пузырь зажал?

Палыч обхватил ладонью хрупкую шею деда, не давая ему отвернуться, и наставлял на путь истинный, глядя исподлобья прямо в глаза: «Давай, дедушка, нужно спасать наши денежки… Нужно спасать».

Пара слов про судно и личный состав

Той же ночью, как всегда душной настолько, что казалось сам воздух был липкий и потный. Ржавая язва на теле Карибского моря горела. Горела подобно сердцам людей, имевших несчастье находиться на борту.

Здесь собрались те, кому не хватило места на суше. Все – алчные, ленивые, ожесточенные. Они всё больше теряли свой облик. Не люди, а существа были экипажем судна. Обломки человеческих душ, тени и масляные пятна профессий.

Эти не́люди презирали себя за это, но ещё пуще тех, кто был на них не похож. Но не было там никакого проклятия, кроме их собственного невежества.

Казалось, только их присутствие коробило воздух и жгло металл – как экзема, как чесотка на пораженном теле. А прислуживал им мéссмен – помощник повара.

Иногда его звали ласково “Пельмешек”, и не зря. Внешние сходства налицо.

Он плавно скользил из камбуза в мессрум и обратно, держа в каждой руке по тарелке с закусками. Метал еду на стол и всегда был паинька.

Мессрум – его место, тут он и живет и работает. Это небольшое помещение, квадратов двадцать, двадцать пять. Там обычно собирался экипаж: пообедать, выпить кофе или чего покрепче. Два длинных стола, по восемь мест каждый, угол раздачи, холодильник, шкафы и тумбы – всё под присмотром Пельмешка. Остальные предпочитали сидеть и выкрикивать шуточки, пока их обслуживали.

На судне в каждом помещении был телефон внутренней связи. Но только из мессрума, посреди ночи, звонили Пельмешку в каюту.

И вот, в ту же ночь, в тот же час, когда боцман ругался с капитаном, прислужника "бульони" разбудил очередной звонок.

– Иди сюда. – Разговор был короткий. Но этого хватило, чтобы через пару минут Сивка-Бурка стоял перед братвой, потирая слипающиеся глазки.

– Вот скажи нам, а кто он, этот Шарик? – спросил самый высокий из шайки.

На его длинной, подозрительно гибкой шее огромная голова напоминала леденец, а глаза шныряли туда-сюда, будто он еще кого-то видит, только молчит.

Все звали его Чупа.

– Какой Шарик?

– Ну… вот песня же есть: «Шарик, я, как и ты, сидел когда-то на цепи…»

– Да-да, братишка, – послышался хриплый голос от второго стола.

Свет был приглушен, лиц не разглядеть. Только голоса. Тени.

Мессмен резко обернулся. Казалось, они его жалили взглядами. Он стрелял испуганными глазами, но боялся сказать и слово.

– Чёткая песня. Сечёшь? Мы, типа, родственные души. Мы тоже тут сидим.

– Ну… Шарик – это же собака. Пёс.

Темные лица зверели. Воздух был пропитан ненавистью. Два матроса второго класса, два первого, мотористы, ойлеры – все слились в один ком злобы и желчи. Поддакивали за спиной Чупы.

– На цепи же он с-си… с-сидит… – голос мессмена таял, гас, сходил на нет.

– Братишка, пореши его, братан.

– Это кого он там псом назвал…

– Парни, парни, вы чего? Это же просто песня. Я-то тут причём?

– Ну да, мы и сидим в этой железной будке, гав-гав… – За спиной Пельмешка раздался голос боцмана: – Так, псы, сейчас будем восстанавливать справедливость. – И тот в испуге обернулся на боцмана. У полуфабриката по спине пробежала холодная волна.

– А-ап! – захлопнулся рот у леденца, поморгал он секунду, глядя на боцмана в упор, который ушёл как только дал команду: «Псы, рядом!»

– Кончайте языками чесать, за мной пошли все. И кактуса нашего позовите. И Бакара тоже. Нечего отсиживаться, пора мужиками становиться, – прозвучал голос в коридоре, а самого боцмана и след простыл.

Кто-то из них подумал, а не померещилась ли им это всё.

– Идите за боссом, я догоню, – распорядился Чупа и, как змея, пополз направо по коридору, потом налево. Слева открылась шахта машинного отделения. “Нет, не тут. Направо. Повар направо. Бакар тоже, но дальше… Тут», – рассуждал сам с собой персонаж.

– Бакар! Бакар, пошли, работать пора!

Сонный голос из-за двери очень тихо ответил: «Что за работа в такое время?»

– Ну… боцман, – выдохнул Чупа, сам не понимая, куда ведет их босс. Знал только что они пойдут за ним не задумываясь.

– Пошли вы все, черти! У меня семья! Я в эти шакальи игры больше не играю! Так и передай своему идиоту!

Раздраженный голос походил на крик, но через закрытую дверь доносились лишь глухие обрывки фраз.

В соседней каюте кок скрипнул кроватью, или, может, суставами. Где-то внизу, будто из ямы, ревел дизель-генератор. Этот гул постепенно стихал, проваливался все ниже.

Тишина становилась плотнее. Чупа забыл дышать. Ждал. Казалось, само судно заговорило с ним: скрипами, шорохами, едва различимыми голосами. Потом он ударил в дверь кулаком. Бил ногами, снова и снова. Колотил тишину, пока не победил ее.

– Он и для тебя тоже старается. Вы же вместе зарабатывали?! Не помнишь уже, сколько он для тебя сделал? Бакар? Да пошёл ты, Бакар!

До конца вахты Максима оставались считанные минуты. Шёл золотой час, и Макс следил за стрелкой часов, не моргая. Часы висели над штурманским столиком и, казалось, прекрасно видели, как Макс развалился в капитанском кресле напротив.

Он закинул ногу на ногу и разложил своё довольное лицо, ожидая сменщика. Только вот часы тянули время. Когда штурман отворачивался, он слышал шаги секундной стрелки. Каждую секунду Максим складывал в уме и прибавлял их к отработанным часам. «Нет, невыносимо так работать», – жаловался он на жизнь, ворочаясь на мягком кожаном троне. Но как только поднимал глаза, стрелка снова мистическим образом оказывалась там, где и была. Тогда, насупив брови, он снова отворачивался.

Когда шайка человекоподобных и морякообразных вошла на мост во главе с боцманом, в первую очередь они услышали громкое недовольное сопение. Макс обиженно смотрел на часы, потом услышал шаги и обернулся.

– Ой, ребята, привет. А вы чего… не разошлись ещё? – расплылся Максим широко улыбаясь. Как вдруг его лицо переменилось. Страх промелькнул, прыгнул в глазах. Гости переглянулись… боцман достал нож.

– Вы чего?.. Ребят?

Глава 2. Общесудовая тревога

И раздался непрерывный звонок громкого боя 25/30 секунд.

Этот мир, в котором господствовал только один человек, был в черно-белых тонах. Коридоры на судне напоминали лабиринты. Казалось, выхода нет. Палыч шел быстрыми шагами. Он уже привык к тревогам. Каждую неделю, а то и каждый день или ночь, срабатывал аларм, и в этот момент автоматически, с грохотом, закрывались все металлические двери. Один за другим, эхом раздавались хлопки по корпусу судна, разрезающие тишину жилых помещений, коридоров и трапов. Выхода НЕТ! Грохот эхом раздавался повсюду. Судно вторило: Отсюда выхода нет. Но Палыч понимал, судно тут ни при чём. Эта туша – просто железо. И эта туша выполняет волю людей. Но тот факт, что она выполняет чью-то волю, а не его, капитана, выводил его из себя. Он прокручивал в голове разговор с боцманом снова и снова. От этого его взгляд становился только тяжелее.

Это мой мир, и здесь командую только я. Я – капитан – Так Палыч убеждал себя, когда сомнения начинали поднимать голову.

Порой он позволял этой челяди играть в бунтарей, позволял им курить, выпивать. Так они меньше понимали и меньше требовали. Да и не могли требовать. Боялись. Понимали, что не правы и знали, он их закроет – просто сдаст властям. И эта игра устраивала всех. Одни тешили своё самолюбие, а другой грел руки в их карманах. Но сейчас было всё иначе. Кто-то переступил черту. Он чувствовал. Офицерская чуйка лучше любого компа́са указывала откуда ждать неприятностей. И этот самый “кто то” должен пожалеть – это простая истина. Такая же простая, как лунное гало – предвестник о плохой погоде.

Он это просто знал.

По этой причине Палыч спешил на ходовой мостик привычным маршрутом. У входа он придержал дверь и замер. Прислушивался. Но там была тишина. Он слышал лишь собственное дыхание – был не в силах его сдержать.

Кто-то скритировал аларм не дожидаясь командира. Значит не авария, подумал он.

Как правило, на ходовом мостике свет не включают, и в предрассветных сумерках там было ещё темно. Картина нарисовалась, когда Палыч прошёл штурманский стол: он снова услышал тот ненавистный ему грузинский акцент. Но на этот раз голос звучал тихо, с презрением.

– Тише, тише, старый, не суетись.

– Так, а где вахтенный? – Палыч просканировал помещение беглым взглядом.

Теперь он стоял в центре ходового мостика и видел всё.

На правом крыле маячили две худые тени. Кто-то, предвкушая падаль, скалил жёлтые гнилые зубы. Оба – в засаленных, рваных лохмотьях.

С левого борта прятался ещё один молодой матрос. Его огромные ботинки, на три размера больше, будто проглотили парнишку по колени. Было видно: он не знал, кого бояться больше.

Из канцелярии доносились голоса – кто-то рылся в ящиках, шуршал бумагами, переворачивал папки. Но кто – на слух определить было невозможно.

Боцман стоял спиной к лобовым стёклам, у пульта. Палыч видел его лишь наполовину.

– Объяснишь? – голос командира глухо ударил. Он сжал кулаки и сделал шаг вперёд.

Шакалята на правом крыле переглянулись и прыснули.

Ещё шаг – и из-за пульта показалась голова второго помощника. Макс стоял на коленях, хныкал, как мальчишка. Боцман держал нож у его горла. Из-под лезвия стекала тонкая алая струйка.

Боцман усмехнулся. Остальные дружно загоготали.

Тогда мир онемел. Даже океан будто задержал дыхание и судно на миг перестало качаться. Командир выпрямился, набрал воздуха так, что грудь выгнулась колесом. Подбородок вздернулся, ноздри раздулись. Обезумевший взгляд исподлобья стал жестким, как сталь.

Палач остановился.

Его удержали глаза вахтенного – полные слез, с немым вопросом на губах: «За что?»

В какой-то миг боцман понял: эта жизнь, пульсирующая под лезвием, – его собственная.

Он был решителен, но почему-то не спешил отрезать себя от этого, пусть и прогнившего, мира.

Палыч услышал шаги за спиной и обернулся. На мост поднялся старпом. Этот балда должен был принять вахту у Макса в 03:50 утра, но как всегда задержался. Все молча уставились на него. След улыбки медленно таял. «Началось», – тихо сказал Сега, почувствовав себя в центре внимания.

– Давай, на колени, и руки за голову – рявкнул боцман – А ты, свинина! – теперь уже обращаясь к капитану, – идешь, открываешь сейф, несешь всю наличку и наши документы. Мы летим домой.

– И да, билеты нам нужны очень и очень скоро.

Палыч не шевелился, следил за каждым его движением, только жилки на скулах играли.

Боцман не выдержал и закричал: ¡¿Comprende, amigo?! – направил лезвие ножа на кэпа и схватил Макса за волосы. Эта шавка, послушно стоявшая у ног хозяина на четвереньках и скулившая от страха и боли, была его живым щитом.

– Босс! Бося.. Успокойся! Какие деньги? Ты же сам знаешь, что судовая касса давно пуста. Ну…

Палыч поднял руки, раскрывая ладони перед собой – Только не делай глупостей.

– А те, что ты получил с продажи груза, ты не в сейфе прячешь? Ну, значит, сними трусики и достань их из своей киски, ЖИВА! – боцман потерял терпение и ударил Макса в висок, ручкой ножа. Тот повис, как мешок с дерьмом…

Боцман держал его за волосы. Через несколько секунд заложник стоял на коленях в луже собственной крови.

А куда деваться… не каждому помощнику одинаково везет.

Виновник торжества отвел взгляд и выдавил едва слышное: «Хорошо, я… я открою сейф» – голос его был хриплым и тихим, словно это говорил не командир а бык на бойне – смирившийся с судьбой.

Но способен ли он на такое? Пожертвовать собственными принципами?

– Он мне ещё пригодится.

– Правильный выбор. Я начинаю тобой гордиться, старый… – лёгкая ухмылка смягчила каменное лицо боцмана.

Палыч подошел к сейфу. За спиной снова галдели матросы. Они вели себя всё развязнее, им нравилось смеяться над капитаном. Упивались – ну слишком уж долго они томились в тени. И пользуясь ситуацией, уже в голос, не стесняясь, обсуждали его.

– Слышь, а правда, что он в молодости с поварихой на балкере шуры-муры водил?

– Да ты что, с поварихой? С коком! Она же бородатая была, – заорал другой и схватился за живот от смеха.

Жертва насмешек стоял молча, ввёл первую цифру, вторую… на третьей замешкался – глаза его горели от злости. Он посмотрел на ладони, словно взвешивая: жизнь Макса против собственной гордости.

Сжал дрожащие губы, грудь его ходила ходуном. Чиф стоял молча на коленях в темноте, руки по-прежнему покорно сложены крестом за головой. На секунду их взгляды встретились. В испуганных глазах Сеги читалась мысль: «Никто уже не передумает. Нет. Теперь уже никто не передумает…»

Палыч отвернулся – ему было тошно смотреть на эту тряпку.

Матросик, всё ещё прятавшийся по левому борту, словно разглядел в молчании капитана непокорное безумие и побледнел от страха.

– Босс! – тонкий голосок донесся откуда то с угла помещения. – Может, я сбегаю на камбуз, скажу коку, хай нам что-нибудь организует?

– Что, прямо сейчас? – смутился боцман, не отрывая глаз от золотого бычка на привязи. И вдруг полыхнуло.

– Ну ты откроешь или нет, псина старая?! – он надавил на лезвие. Максимка пришёл в себя и снова заскулил, захныкал, плечи его сотрясались от плача.

– Хорошо, хорошо!

– Давай!

– Да открываю же я… Открываю!

– Живее! – Они уставились друг на друга. Оба пускали искры из глаз. Боцман специально не давал времени подумать этому старому болвану.

Теперь, Палыч уже бывший командир. С этой минуты никто не будет считать его капитаном, если он ничего не сделает. Дрожащей рукой он ввел третью цифру… снова обернулся на боцмана. Тот повёл взглядом, мол: ну же…

Четвертая цифра. Щелчок. Замок поддался. Все оглохли раскрыв рты – ждали. Гробовая тишина. Сейчас капитан будет раздавать награбленное.

И кто в такое может поверить? Конечно же – никто. Они хоть и психи, но не идиоты. И тем не менее, глаза у всех горели, а слюна текла, капала.

Даже стрелки часов не решались нарушить трепет ожидания.

– ну давай, тормоз! ото я вырежу твоему тузику гланды, и..

– Не-е, лучше отрежь Максу язык – наверняка он еще пахнет жопой капитана. Ха-ха-ха – матросня пустилась в разнос от смеха, демонстративно глядя в глаза Палычу. Громкий гогот перешёл в коллективный ор. Никто не упускал возможности постебать капитана. О, господи, да это же святое – но!

Когда дело касается моряков, нельзя забывать об удаче, попутном ветре и благоприятном расположении звезд. И дело не в метеорологии или навигации. А в том, что только настоящей моряк сумеет сманеврировать так, чтобы выйти сухим из воды.

Иногда бывает такое, что лучше просто лечь в дрейф, переждать бурю, как это сделал маленький матрос с большими башмаками, сбежавший под шумок. Но только не капитан! Только ни этот маньяк.

«Последнее слово будет за мной», – шепнул Палыч. Но мысль его прозвучала громко. В головах у каждого, эхом, раздался холодный металлический звук.

Скрипнула дверца сейфа.

– Откуда он у тебя?.. У него пистолет!

– Ствол… ствол… – кто-то надрывал глотку.

Матросня разоралась, как чайки.

Одни просили прощения и умоляли захлебываясь слезами и кровью.

Но громче всех кричал второй помощник. Словно, это был хряк – откормленный, зажравшийся, когда пришло время платить за доброту хозяина.

Он ревел, захлебываясь, визжал, пока голос не сорвался в бульканье.

Всё тянулось – как нескончаемый кошмар.

Пока хлопки и яркие вспышки не погрузили всё судно в тишину и покой.

Глава 3. Тишина

По четырем пролетам металлического трапа раздалось эхо шагов. В тени спасательной шлюпки повисла тишина. Горизонт дрожал под давлением палящего солнца. Небольшой катерок убегал на восток. Ямайку накрыл вакуум. Пузырь тишины. Он был хрупкий, как мыльный. Те немногие, кто ещё оставались на борту, боялись лопнуть его, боялись, что всё повторится.

Каждый наслаждался мгновением. Поверить в это было сложно. Но – это не сон.

Строки из дневника от (дата)

…странное чувство. Волнение? Не думал, что буду волноваться перед белым листом бумаги. Но сегодня для меня, это не просто лист, это окно в мир, где я еще могу дышать.

Здравствуй, мой Судовой Дневник, здравствуй и ты, что живешь в моем сердце. Я знаю, ты это никогда не прочтёшь. Ну, а если вдруг, то… знай, я здесь – твой моряк. Простой моряк второго класса на танкере «Ямайка».

И нет, я не романтик. Я пишу это не для того, чтобы приключения запереть в пыльный альбом воспоминаний и потом, спустя время, заглядывать в него и прятать тоску за неправдивой маской а-ля милая улыбка ностальгии.

Согласись, у каждого есть подобная тетрадь, и этот каждый смахивает с нее толстый слой пыли, лишь когда сам уже источает песок.

Скорее, я хватаюсь за этот монолог, как за спасательный круг. Будто я за бортом, и наблюдаю след из-под кильватера скрывающегося в точку парохода с надписью на корме «Я тебя любила, но ты выбрал море».

Сегодня я уже не уверен не в чем. Но точно знаю одно, мои мысли подобно жмени жемчуга, что разбежались… прыгают во все стороны разом, да так, что за каждой не уследишь. Они слишком быстрые, их бесчисленное множество. Я замер.

Я обязательно разложу их по страницам, одну за одной, строку за строкой.

Иначе – всё будет напрасно.

…будет напрасно, если я не скажу главное, что заставляет мою душу биться птицей в клетке.

Ч. II – НА БОЛЬШОЙ ЗЕМЛЕ. Глава 4. Начало истории

Чужая душа – потемки.

Данила откатил чемодан к входной двери. В номере бутик-отеля это буквально два шага от кровати, которая занимает практически всё свободное пространство. Кондиционер шпарил как одержимый, и Даня накинул на свое худощавое тельце любимую белую рубашку. Привычным делом пошарил по джинсам. Там завалялся один жёваный доллар. Длинные, почти год нестриженные волосы растрепались и упали на лицо, глаза спрятались под челкой. Запустив руки в задние карманы он судорожно дергал головой, пытаясь поправить патлы – ничего не вышло. Замер, зацепился взглядом за прикроватную тумбу. На ней лежала синяя папка с документами. Папка опять вызвала тень сомнений. Но в третий раз Даня уже не стал вытрясать содержимое. Паспорт, билеты на самолет и гарантийные письма от агента, судовая роль, контракт с подписью и куча других документов держались дружно. Когда расстегнулась молния и в папку заглянул круглый как монета глаз, второй, зажмуренный, будто ему запрещено видеть, что там, держался рядом. Все документы были на месте, вроде бы, кажется, ни один не сбежал. Но это не облегчило душу Дани. По лицу не пробежало ни единой эмоции, он просто принял это как факт. Его внутренний юрист сухо буркнул: «Приобщено к делу» – и захлопнул дверь. Он знал цену словам и очень уж экономил.

Данино лицо никогда не выражало никаких эмоций, точно это глухая стена, за которой он прятал боль, накопленную за эти недолгие годы морской жизни. А глаза молчали не из скромности и робости, а от усталости.

Тогда Данила бережно положил папку на место, где взял. Едва слышно вздохнул и прикатил чемодан обратно, снова положил его перед собой на кровать. Плевать на белую простыню и покрывало – постирают. Он вскрыл багаж с осторожностью хирурга и выложил всё, рубашку за рубашкой. К великому разочарованию – там тоже всё впорядке…

Даня любил море, и в такие дни, перед отъездом, как правило, должен ощущаться привычный прилив бодрости духа – ура, вперед, за линию горизонта. Но… что-то было не так. Дурное предчувствие. Снова. Похожее на несварение – только хуже. Как будто внутри всё бурлит, кипит, варится, а на душе – сплошной ноябрь.

– Да всё нормально будет – говорил он сам себе, а у самого душа в пятках – вспомнил:

Четыре года назад малое сухогрузное судно “Ейск” чешской постройки шло под кукурузу в порт Астрахань. Тогда Даня был мотористом, и одной из ночей его разбудили крики, если конечно, это было взаправду.

Как одинокая птица, что унесло ветром в открытое море, – они доносились из темноты, перекликаясь с пением ветра.

Но в тех криках не было мольбы – это был смирившийся с судьбой голос. Голос близкого человека.

Даня открыл глаза в каюте, погружённой во мрак. Ужас застыл на его лице, как маска, которую не снять.

В голове вертелось одно: они проваливаются во тьму. Он пробежал большими, испуганными глазами по переборкам, по потолку, по мутному стеклу иллюминатора…

Всё было спокойно: дизель тихо бормотал, судно переваливалось с борта на борт, устало и лениво переползая через нескончаемые встречные волны.

Но слова «они проваливаются во тьму» делали больно. Даня чувствовал, как скрипели зубы, как что-то в груди рвалось на части и сдавленным криком просилось наружу.

Волна отчаяния и страха парализовала всё тело – он повалился без сил.

Что-то скрипнуло в груди, и – против его воли – вырвалось наружу.

Одинокой птицей унеслось над бездной без края. И было слышно лишь ветр.

Что это было, кто они такие и куда все проваливались – Даня понял лишь немного позже.

Контракт закончился буквально через пару недель, и он вернулся в родительский дом. Там его встретила тишина и запах сырой земли: он попал прямо на похороны.

Но тогда ему уже не было ни больно, ни страшно.

Он просто стоял, будто всё это уже видел – и сам себе боялся признаться, что знал.

«Туки-туки… теперь я маюсь», – сказал он, принимая эстафету взрослой жизни. Вот так, с первого же рейса, только-только сошедший с теплохода.

Он навсегда запомнил тот голос – голос, сопровождавший это отвратное чувство тревоги.

Голос сумасшедшего автора, читавшего вслух, в его голове, эпиграф к новой главе в его жизни. Да, именно автора. Даню осенило: всё это время он жил по мотивам чужого романа, незнакомой ему книги.

Вот бы набраться сил, вырваться, ожить – и набить ему морду. Что за Стивен, прости Господи, Кинг позволил себе такое?..

«Если и будет впредь поворот сюжета – ТО ТОЛЬКО МОЕГО!» – в очередной раз настраивал себя Даня на боевой лад, положив руку на чемодан. – Не дай бог. НЕ ДАЙ БОГ, чтобы опять…

И после обеда, путём долгих внутренних переговоров, Данила переспорил сам себя и решил пройтись. На языке жестов и ужасном английском ему подсказали пару кафе, баров и закусочных. Следовать их советам или нет, Даня ещё не решил. В таких заведениях ему всегда было тесно: стены давили, люди галдели, да и запах сигарет он не выносил. А поболтать с местным портье он решил, скорее, для разнообразия. Как всегда – разочарование. Пожав друг другу руки и перекинувшись парочкой “шуточек” на ломаном англо-турецко-русском, каждый остался при своём.

«Надеюсь, хоть обратно пустит, если я буду не один», – подумал Даня, когда больше не находил других оправданий этому приступу общительности.

Заперев пугающий голос на дне бутылки, Даня таки покинул бар, а на случай рецидива он прихватил с собой порцию вкусного виноградного «лекарства».

Ответственность за собственные сюжетные линии, да накануне рейса, подействовала на него, как на праведника новость о том, что Бога нет.

Всю жизнь держал себя в узде – и вот…

Гуляй, рваная душа. Гуляй, свободная моя.

Он наложил на себя обязанность исследовать все ближайшие пляжи и заведения – несмотря на то, что гулять по Анталии в июне, под солнцепеком, всё равно что сушить голову в микроволновке. Разве что виды посимпатичнее. Ну вот, только ради них, пожалуй, и можно разок засунуть голову в эту турецкую печь.

Начало истории.

И шел он куда глаза глядели, куда ноги несли и сердце просилось. Пройдя добрую сотню метров по шоссе, он наткнулся на старую каменную арку. От неё вглубь уходила мощёная дорожка, теряясь в гуще старого хвойного леса.

С того момента, как он надел рубашку, растрепал волосяки по-раздолбайски и свернул на извилистую тропу, взяла начало их история. Солнце с боем пробивалось сквозь густую крону деревьев запуская свои щупальца, исследовало, лапало всё как любопытный ребенок. Теплой точкой оно коснулось и лица Данилы.

Там было свежо. Морячок с жадностью вдыхал запахи трав. Осторожно ступая всё глубже, озираясь по сторонам, он заметил, что щебетание птиц стало тише, а солнце – ярче и злее. Выйдя на утес, Данила вспомнил по какой духоте шёл сюда. Теперь она казалась ещё невыносимее. По скалистому склону змеей ползла старая лестница, высеченная в отвесных камнях. Извилистым путём она привела Даню на пустынный пляж. Сверху, среди громадных валунов его почти невозможно было заметить. Дураки в белых шапках с разбега разбивали головы в соль и разлетались в мелкую, прохладную пыль.

На берегу Даня заметил русалку. Но, глядя против солнца, он видел лишь силуэт её стройного тела. Она сидела в пол-оборота на сломанном стволе дерева, что, видимо, прибило волной.

Данила ещё долго будет грезить – видеть, закрывая глаза, тот скалистый берег, те громадные валуны, что будто попадали с неба.

Одни сверкали лысинами, едва выглядывая из воды, а волны, точно школьники, прыгали через них, как через козла.

Другие стояли в воде по колено и сбивали этих прыгунов с ног, а те падали пеной на песок и камни, растворяясь в прозрачной, как слеза, воде.

У самой скалы, по которой вилась крутая тропа, глыбы лежали так плотно, что приходилось идти прямо по их головам.

Слева, вдалеке, виднелся частный пляж: лежаки стояли настолько тесно, что издали напоминали выбросившихся на берег морских котиков. Одинокий диск-жокей, его ужасная грохочущая музыка и ни души больше…

На фоне уходящего и краснеющего солнца силуэт стройной молодой девушки, и разбегающиеся её волосы на ветру. Красота в каждом движении ее тела для Дани неоспорима. Она прогнула спину, откинула голову назад и поправляла волосы рукой. Сведя колени поджимала длинные стройные ноги, будто боясь коснуться воды. Только подойдя ближе, он понял: это всего лишь девушка в ластах.

– Как? вы не русалка? – спросил удивленный патлатый пришелец не капли не стесняясь разочарования. На что та ответила ещё более удивлённо. Можно сказать, затянула с ненавязчивыми нотками на претензию:

– Че-е-е-во-о… ?! – Она округлила глаза и приподняла брови, намекая на наезд. А Данила точно не прогуливается сейчас в любом городе России в начале нулевых? Вроде бы нет.

– Нет, ну я понимаю, что ты сказочный – задумалась девушка на секунду, специально выдержала паузу, – Персонаж! Давай избавишь меня от этих тупых подкатов. Ага? – Даня не растерялся и с привычной ему вежливостью ответил, он же джентльмен:

– Простите, я просто хотел уточнить: мы на заброшенном пляже под отвесной скалой, где на версту ни души? Где, хоть закричись – никто не услышит? И сверху, из-за этого проклятого склона, нас тоже не видно. А если, не дай бог, на кого-то упадёт камень, или она.. оступится, ударится головой (он изобразил пальцами кавычки) …подавится вишенкой – то ведь никто и не узнает? Даже птицы это место стороной облетают. Верно?

Пауза. Она смотрела на него оценивающе.

– Да, всё так. Поэтому советую быть аккуратнее с выражениями.

Даня задумался.

– Жвачку? – предложил он, пытаясь разрядить обстановку.

– Вкусная?

– Резиновая!

– Вспоминаешь бывшую, когда жуешь ее? – бросила она небрежно фразу.

Удивила сама себя, пытаясь блеснуть остроумием. Такая реакция бывает только настоящей: глаза округлились, будто правда удивилась собственной шутке, а губы расползлись в улыбке до ушей. Рот словно собирался свернуться в круглую «о», но передумал – не удержал веселья.

– Да… Сейчас она в шиномонтажке, доктор ей швы накладывает – все так же сдержанно процедил Даня.

– Доктор? Швы? А ты похоже и правда больной ублюдок. А чем ты её…

– ЭЙ! – он её остановил. – Имей уважение. Я же всё-таки псих.

– Ой, простите, мистер Псих, – фыркнула она, отодвигаясь и освобождая место на бревне. Раскаяния в голосе не было ни грамма – даже не старалась его изобразить.

– Присядешь? И как тебя вообще занесло на мой пляж?

– А теперь это твой пляж?

– А я тут русалка, и пляж значит мой.

– Убедила – улыбнулся Даня – а у русалки есть имя?

– А у нас нет имён.

– Почему?

– Мы не разговариваем. Боимся… воды в рот набрать – Девушка тоже улыбнулась.

И чёрт её знает, что она нашла в этом парне, но только просидели они вместе до самой ночи, обнажая друг другу свои мысли, страхи и мечты.

Возможно, что именно его странная манера общения подкупила ее. Даня ляпнул, что ищет драматический поворот для сюжета своего романа "жизнь" и должен будет уехать уже утром. А она постаралась не показывать огорчения, что он исчезнет из ее жизни так же скоро, как и появился, но и не была против добавить поворотов. Подвинулась к нему ближе. Примостилась под крылышком.

– Ты не против, я буду звать тебя Сирена? Знаю, может и банально ну.. красиво же – улыбка девушки сложилась в маленькое тире и она пожала плечами.

– Ты каким ветром в Турции? – спросил Данила и робко добавил – Сирена.

Девушка охотно рассказала, что тут была с другом. Даня сам догадался, слово “друг” было в кавычках. Вечер подкрался к ним совсем незаметно. Бледный, теряющий жар закат потускнел и посерел. На небе появились первые звезды.

– Он уехал домой, а я решила остаться – подытожила она – Не могу смириться с тем, что вынуждена жить в Сургуте и видеть море только на открытках ко дню рождения.. – девушка надула губки и повесила голову. Изображала досаду как умела. Даня обнял её за плечи.

– Я тебя понимаю. Сам по той же причине не могу дома больше двух месяцев находиться.. хочется бежать из той серости прочь, без оглядки.

– Да да, не понимаю этих людей, которые всю жизнь на одном месте сидят и кичатся, мол мы самые-самые… А сами не выезжали за пределы не то что региона, ГОРОДА. И знаешь почему? А ВЕЗДЕ ОДНО И ТО-О-ЖЕ – рассмеялась было в голос но быстро опомнилась, что сегодня она приличная и скромная и прикрыв ладонью рот переключилась на легкий смешок – дамский – и потупила глазки в землю.

– ТЫ ИХ ЗНАЕШЬ? – воскликнул с удивлением Даня

– Н-ну.. нет. Ну наверняка же есть такие?..

– Когда я жил в Грузии, дядя мой спрашивал, а сколько у меня там время, десять двадцать, или уже десять тридцать… Он наверное думал, что разница во времени каждый километр увеличивается на… ну-у на секунду. Хех. Ну да. Думаю, да, такие люди есть – утвердительно кивнул Данил.

Неловкая пауза вмешалась в диалог. Оба молчали. Передавали друг другу еще недопитую бутылочку вина пока она не кончилась, хвала Богам там было не много.

– Так, рыбка, мне снова нужна твоя тушь.

– Ам.. что?

– Мы допили.

– О-х Уже?

Даня поднялся на ноги очень осторожно, его немного начало качать.

– Кажется я засиделся. Моя попка отмерла, похоже, на этих камнях. – он встал в позу старичка, изогнувшись буквой “зю” и отшлёпал сам себя, пытаясь размягчить причинное место.

– Ой, а у меня нормально. Ну-у дав-а-ай, открывай уже.

– Везёт тебе – кавалер отложил пустую бутылку в сторону и снова примостился. Взял рядом с ними стоящую последнюю нетронутую и зажал её между ног.

– А вот теперь.. – Даня бросил в девушку мутный, захмелевший взгляд – давай! – он протянул руку и милая вложила в ладонь инструмент, с помощью которого он сейчас спасет их жизнь.

– Дава-а-ай дави-и её, спас-а-й нас – кричала она, пока морячок тушью для ресниц пытался пропихнуть пробку внутрь.

Даня кряхтел, приговаривал и душил горлышко бутылки у себя между ног:

– Помню, когда я был ещё маленький, мы каждый Новый год встречали с соседями – у них дома. И однажды получилось так, что не нашли штопор… Мой отец вдавил пробку мизинцем. Оп-па!

– Ура-а! У тебя получи-и-лось! – хлопая в ладоши и по-ребячески радуясь, кричала девушка. – Мы будем жи-и-ть!

– Да бли-и-н. Я весь в вине.. и твоя тушь тоже – пытался в лунном свете Даня разглядеть зафаканую белую рубашку.

– А ты правда знаешь что делаешь? – сквозь смех выдавила девушка.

– Спрашиваешь?

– Уве-е-ренна! – ласкалась и подлизывалась та, сглаживая углы, а через секунду снова заливалась звонким смехом, заражая Даню тем же приступом радости.

Так встретились дети моря. Он не мог отвести взгляда от звёзд, что падали в её зелёные глаза. А она заставила его забыть обо всем и просто радоваться моментам. И эти моменты, казалось ему тогда, будут длиться вечно.

И было между ними что-то такое, что способно склеить и осколки разбитой чашки и сломанной кружки, и двух одиноких людей в этой треклятой жизни – особый неуловимый компонент.

Её тонкие пальцы, узкие джинсы, шея и плечи – весь этот бред в голове моряка: пять ложек сахара на дне стакана, с каждым глотком всё слаще и слаще.

К концу чаепития две половинки склеились в один очень долгий и сладкий поцелуй.

Глубокой ночью, в темноте, такой плотной, как покрывало, берег стал раскачиваться под их ногами. Даня, походкой, присущей тем, кто чаще землю видит лишь издалека, прекрасно справлялся. Ловко ловил тропу, как бы та не хитрила и не прыгала из стороны в сторону.

– Рыбка, как твоё настоящее имя?

Она лишь улыбнулась. Покорно позволила себя обнять, но даже не думала отвечать. Они пошли рядом, нога в ногу. А извилистая тропа, по которой они пришли, на обратном пути показалась ровнее. Девушка-русалка своего имени так и не сказала: «Хватит с тебя и русалки, морячок. Не порти обстановку». Даня знал лишь что она живет в Турции одна. Он запомнил и то, что в тот вечер она предпочла Stand-Up концерту – посидеть у воды, поплавать в своих мыслях. Но кто-то ей помешал. И похоже, что она не особо была против. А ещё у неё был очаровательный голос – и этого Дане вполне хватило. А девушка узнала, что оказывается моряк боится русалок, а точнее, он боится, что они утащат его на дно… Но почему он подошел к ней в таком случае, для нее оставалось загадкой. Хотя загадка очень простая, и она надеялась однажды от него услышать ответ.

Иногда они останавливались посмотреть друг другу в глаза, ничего не говорили, просто молча смотрели. Старались, но безуспешно, сдерживать улыбки. Опомнившись, Даня в панике, что тонет в уютном омуте её компании, начинал рассказывать про звезды: «Смотри, а это… это – созвездие Орла. Моё любимое», – указывал он пальцем в небо, и липкое молчание снова вязало мысли.

Жесткий корпус его убеждений давал течь. Эти убеждения сформировались не на пустом месте. Именно они сделали из него эдакого пацифиста в мире, где любовь – это война, и война не на жизнь, а на всю жизнь, пока костлявая с косой не освободит вас.

Даня тонул, но не сдавался, пока не прозвучало обезоруживающее: Мы всё ещё в лесу… Моряк – с печки бряк! – она взяла нежной ручкой его указывающий на кроны деревьев палец и прижала к губам. Поцеловала.

– А ты всегда как Стас Михайлов ходишь? – снова рассмеялась ему в лицо, легко и победоносно, разом лишив всех шансов на спасение.

А он, моряк, стоял с душой нараспашку, принимал эту пытку и был уже почти готов отдаться в нежные руки судьбы, от которой всегда убегал, гонимый тем самым "голосом". Наивно полагая, что именно он автор своей истории.

Становилось всё жарче, но застегивать рубашку он все равно не хотел. И только в номере гостиницы, когда кондиционер снова задул как сумасшедший, рубашку застегнуть не дала уже она…

Спасайся кто может.

– А куда ты уезжаешь? – спросила она, положив голову ему на плечо. Пальцем водила по груди, рисуя невидимые узоры. Даня смотрел стеклянным взглядом.. ровно в никуда.

Сил волноваться у него не осталось. Он водил ладонью по её волосам и нежно обнимал за талию.

– В Англию, в Гримсби. У меня там судно.

– А надолго ты в море уходишь?

– Как повезёт…

– А как же семья? У тебя есть семья?

– Как я уже говорил, меня здесь ничего не держит. Абсолютно ничего.

Пауза. Она посмотрела на него сбоку, не спрашивая больше.

– Меня ничего не держит на берегу. Может, если бы было ради кого – я бы с удовольствием завязал с морями. Иногда так хочется нормальной жизни. Просто жить, любить… и чтобы любили.

Он помолчал.

– Я не знаю… может, я и не умею любить.

– Ты никогда не любил?

– Любил… Точнее, думал, что любил… – Даня отвёл взгляд.

Грудь его волновалась всё сильнее, как океанская зыбь, бегущая от урагана и не знающая, что шторм давно утих.

Девушка молчала. Потом тихонько уснула.

Через пару часов Даня остановил будильник, за секунду до. Он не хотел, чтобы проснулась его русалка. Решил уйти молча. У него оставался последний шанс на спасение.

Они были знакомы, казалось, всю жизнь – только жизнь эта пролетела за одну короткую ночь.

«И слава богу», – выдохнул он с облегчением, обернулся уже одетый, взял стоявшую у двери дорожную сумку, лицо было жестким.

– Ну как? Ну как эта пташка может погубить черную, соленую душу моряка?– подумал он. Она спала. Как ангел. И чем дольше он смотрел на неё, тем мягче становился его взгляд.

Такие милые губы. Вздернутый носик. Волосы разбегаются как в бухте волна. Переливаясь золотыми тонами по хрупким плечам, по шее, по румяным щекам… Нет! Она добрый све – Громкий хлопок привел парня в чувства. Сквозняк пробежал из форточки в раскрытую дверь и крикнул: соберись! – всем массивом двери номера отеля.

– Прощай! – Блеснул злостью в мокрых глазах и вышел. Вышел, аккуратно прикрывая дверь.

Глава 5. Аэропорт

Даня вышел поперёк проезжей части со всеми пожитками, перекрыв главную артерию города, в ожидании первой попавшейся машины такси. На абсолютно пустой дороге не было ни души. В предрассветных сумерках фонари гасли один за другим, и тёмное ватное небо постепенно серело. Мокрый асфальт отдавал равнодушием, которое пробирало до костей. Это было не просто утро. А что-то промозглое и серое, с привкусом усталости и бессилия.

Даня вздрогнул и втянул голову, словно под воображаемый панцирь: «Ну где же ты? Отвези в аэропорт или задави – я не могу торчать тут вечно». Он переминался с ноги на ногу и начинал жалеть, что не мог попросить нового знакомого – сотрудника отеля – вызвать ему машину. Боялся, что девушка проснётся. Поэтому молча оставил ключ на прикроватной тумбе и прошмыгнул, как тень, оставив её в своём номере за главную.

Сладко ли она спала? Кто знает.

Скорее, он просто проявил малодушие…

Часы то и дело глядели в его суетливые глаза, как будто укоряли. Но он и сам понимал, что снова занимается ерундой..

И как так получилось?! Опять вляпался – творит невесть что… Даня отвел от стрелок взгляд: «Сам вижу, что опаздываем…»

Как только Данил поймал машину, он выдохнул с облегчением: «Должны успеть…» И тогда водитель такси сказал, что Turkish Airlines отменили рейс на неопределенное время. Даня набрал полную грудь воздуха, закрыл глаза и на минуту отрекся от всего – слишком боялся остаться на берегу.

Он искренне считал, что завязнуть тут можно так быстро, глубоко и надолго, что пока сообразишь всё уже закончится: «Прогоришь, как спичка и прикурить не успеешь. Лишь на секунду серый след в атмосфере останется – так будет выглядит память о тебе в глазах близких. Хотя… какие ещё близкие?»

Открыл глаза. За окном мелькали дорожные знаки, дома, указатели, реклама.. Злость вперемешку с тревогой провалилась куда то ниже. Он их словно проглотил и стал думать, как поступить дальше.

Позвонил менеджеру из крюинга. После недолгих переговоров ему взяли билет на другой рейс. «Только потом нужно будет добраться на поезде до Гримсби», – сказал в трубке женский голос, и тут же пришло SMS с бронью новых билетов.

«Так, ну хорошо, кажется мы снова спешим» – Даня немного ожил. Регистрация вот-вот должна была начнётся.

Пройдя рамку в аэропорту он в первую очередь начал думать где распечатать новые гарантийные письма от агента. «Ведь каждый моряк на зелёном коридоре должен доказать, что он моряк, а не просто вышел погулять. И кому же еще верить, как не бумажке с жирными буквами, "Этот человек – правда моряк" И, конечно же, все сразу верят, бу-бу-бу…» – бубнил Даня в невидимый речепис, стоя уже в очереди перед стойкой регистрации.

– Ваш паспорт, сэр – сказала милая улыбчивая девушка в строгом черном костюме. – Сэр?

– Простите. Вот, держите.

– У вас всё в порядке, сэр?

– Да, всё хорошо.

– Замечательно. Куда направляетесь?

– Ам… на работу – пытался Даня размять свое деревянное выражение лица, но всё попусту.

– Покажите ваши документы, пожалуйста

– Конечно, одну секунду…

Документы в папке держались всё так же дружно, как и вчера утром. Даня долго перебирал бумаги, пытаясь понять, какое из этих бесконечных писем нужно именно сейчас. Разница была лишь в номере рейса…

– возьмите, пожалуйста.

Сотрудница паспортного контроля, казалось, уже не была такой милой. Она молча забрала всю макулатуру. Молодой человек вдруг стал центром притяжения взглядов, и это было не тем вниманием, которое хочется получать. Настало время нервничать и задавать вопросы.

– Простите! Всё в порядке? Просто посадка уже… я точно успею?

– Отойдите, пожалуйста, в сторону и просто подождите.

– Эм, долго ждать? Девушка? Девушка?

Ну хорошо. Они попросили подождать – на границе, мол, часто бывают сложности. Даня устроился буквально напротив своей стойки регистрации, чтобы видеть всё самому. И главное – надеялся, что его тоже увидят. Что про него не забудут.

Наивный.

Посадка заканчивалась.

Даня вспоминал те голоса и страхи, что ещё недавно гремели в его голове – а теперь там стояла гнетущая тишина.

«Почему? Почему – сейчас?» – спрашивал он сам не понимая к кому обращается.

Стойка регистрации мало-помалу опустела.

Он подошёл снова.

Кажется, его никто и не узнал, точно он здесь впервые.

– Простите, меня просили подождать… Когда меня зарегистрируют?

– Можно ваш паспорт?

– Но его уже взяли.

– Так, не задерживайте, отойдите.

– А может…

– В сто-ро-ну. В сторону, молодой человек.

Как мальчишка на Курском вокзале, он провожал взглядом всех пробегающих мимо, а они его, казалось, даже не замечали, были слишком заняты собой.

Даня обращался к сотрудникам, ко всем, кого только встречал, но его лишь просили подождать, ничего не объясняли. И по мере того, как кончалось его терпение, из мальчишки у Курского вокзала он превращался в пса, лающего на прохожих, бродягу, лаял и кусал, требовал ответа.

Мимо всё протекала серая масса людей, а время до окончания посадки стремительно сокращалось. Он должен был улететь. Но теперь очень и очень сомневался. Дане почему-то вспомнился менеджер, устроивший этот рейс: настоящий “профессионал с большой буквы” и выпускник Советского Союза.

Судя по всему, тот уже начинал распадаться на частицы непрошеного мнения и профессиональной деградации.

Главный симптом: он один знал, как правильно.

Этот “высший разум” всерьез доказывал Дане, что русские моряки со своими удостоверениями личности, отдельными от мореходных книжек, его окончательно достали.

«Может это и так. Только мне-то что с этим делать? Сидеть здесь, смотреть, и изображать понимание?» – мрачно думал Даня.

– Ну… и что мне теперь делать с этой информацией? – вслух спросил он.

Старик, будто вырезанный из трухлявого дерева, изъеденного жуком-короедом, продолжал бубнить что-то себе под нос. Только на секунду он замолчал, поднял глаза и вдруг уставился прямо в Даню.

– Ждите, Я всё устрою, – только и сказал он.

Строки из дневника от (дата)

Что порой удерживает людей от того, чтобы не объявить миру войну и не восстановить свою собственную справедливость? если не тонкая плёнка морали, которую обществу натянули на голову, как полиэтиленовый пакет.

Убедили: бог терпел – и нам велел; где родился – там и пригодился.

Приучили – не сопротивляться.

Если в жизни был дорогой момент – просто запомни. Не надейся прикрепить его скрепкой, не пытайся остановить время. Это работает только в фантазиях – не больше, чем в фантазиях.

И остается два пути: захватить этот мир, подмять его под себя, чтобы наконец всё стало правильно, или отправиться туда, где сбываются мечты…

но только твои.

И только до тех пор, пока не подействуют таблетки.

На развилке жизненных дорог храню всех своих тараканов в твердо запертой коробке, за всеми двадцатью восьмью крепко сжатыми зубами…

а они доедают меня – изнутри.

“Простите, вы мне не поможете?” – Даня дошел до стадии адаптивного осмысления через несколько минут после того, как самолет взлетел, и обратился в информационное окно.

Его снова попросили подождать… и он любезно согласился.

До чего же бывает гибкая психика у людей, когда им что-то нужно.

Надежда и неугасаемый энтузиазм – вот где кроется настоящая сила человека. Такого человека, который выдержит всё и рано или поздно получит желаемое.

По крайней мере, он на это надеется.

Он приехал в аэропорт в 5:30 утра. Сейчас было почти одиннадцать. Даня, или кто-то похожий на него, кто-то, на ком лица почти не осталось, всё не оставлял надежды уладить недоразумение, когда к нему подошла низкая, раздраженная, похожая на бородавку представительница авиакомпании.

Едва соображая, из последних сил, он попытался вычленить из потока слов хоть что-то осмысленное…

Лондон не дал «добро» на посещение их территории.

“Это потому, что я…?” – только открыл рот Даня, как его опередили.

Женщина ткнула пальцем в экран: электронное сообщение гласило чётко – «удостоверение личности моряка» признано нелегитимным.

А вредная бородавка тут же перестала его замечать.

– Постойте… А как же? – Словно выключили звук. Она просто отвернулась и ушла.

Аэропорт опустел.

Говоря с представителями судоходной компании, он случайно услышал разговор на фоне, про его левый паспорт…

“Мы не можем впредь с вами сотрудничать”, – и три длинных гудка.

– А может оно и к лучшему?

– Нет! – сам себя спросил и сам себе ответил Данила.

– Да почему? Мы же познакомились с хорошенькой…

– Мы должны уехать!

– Но почему и КАК? И… Я не понимаю, кто эти “мы”? Ты же споришь сам с собой.

– Ты забыл, чем все эти знакомства заканчивается? Ой да с кем я вообще спорю?…

Строки из дневника от (дата)

Порой бывает, не клеится, не идет в руки масть.

И только спустя время, оглядываясь назад, в прошлое, понимаешь, что хорошо, наверное, иногда, быть неудачником.

Ой.. и натворил бы я дел тогда, если бы все получалось, конечно. ))

Глава 6. Возвращение моряка

Соня

Задернутые шторы едва сдерживали полуденное солнце. Но всё же, оно находило мелкие щели, как вода, разбавляло колючую темноту. Девушка нежилась в постели. Открывала глаза и лениво потягивалась. Сегодня в номере, который так поспешно оставил Даня, ей всё казалось сном на яву.

Даже воздух давил неподъемным грузом на раскинутые звездой руки и ноги красотки. И всё это могло продолжаться бесконечно долго, если бы только не стук в дверь, который вмиг развеял сети Морфея.

Кто-то настойчиво барабанил, входная дверь содрогалась. Тишина вмиг сменилась непонятным шумом. Сладость дремоты, как легкое послевкусие – таяла, нарастающая паника вытеснила все приятности. В голове девушки бегали две мысли: кто там такой, и как объяснить, что я тут делаю… Бесконечный грохот, никак не давал ей собраться с мыслями. Как она попала в гостиничный номер, конечно, она помнила. И то, что этот принц, виновник сея веселия, обещал исчезнуть и исчез, она понимала.

Вот в первый раз в жизни мужик сдержал слово, но, блин, почему именно ЭТО? – Девушка бегала, металась из стороны в сторону вокруг кровати, забежала в ванную, выбежала, снова забежала и нажала на смыв унитаза. Решила, что так она оправдает свое появление в чужом номере. Но потом подумала, что нужны более весомые аргументы, и тут же появилась решительность, чтобы их предоставить. Но снова передумала и, выбежав из туалета, сделала еще пару кругов вокруг кровати. Остановилась. «Так, ты уже взрослая, соберись, скажешь просто: “была пьяная, не помню” точно, так и скажешь» – С этими словами она накинула халат на голое тело, прикрыла трясущиеся на бегу груди, которые то и дело раскачивались в разные стороны и, запустив руки во взлохмаченные, но все равно прекрасные волосы, распахнула дверь.

– ТЫ? – в шоке воскликнула девушка – А… почему? И зачем стучишь?

– Да я-а тут это… ну-у – зачесалось вдруг на затылке у Дани, и он, не стесняясь, скоблил, пока придумывал оправдания.

– А почему я вообще оправдываюсь?! – словно сам себя спросил парень и вошел в номер, отодвинув девушку, как вазу с цветком – Кто тут это оставил?

Девушка высунула голову в коридор, бросила беглый взгляд в обе стороны, будто проверила, нет ли за ним хвоста. Дверь захлопнулась. Гостиница снова погрузилась в свое безмятежное существование.

– Ты была занята когда я постучал, по этому ты не рада меня видеть?

– Что-о? – обвиняемая встала в позу “а ты не оборзел”.

– Чем это я была занята?

– Я слышал, ты смыла) – Даня улыбнулся и тут же смутился: зря я это сказал – подумал и отвернулся.

– Простите, а можно, чтобы на секунду вернулся парень с которым я вчера познакомилась? А то у меня есть дурная привычка, бить идиотам по яйцам, если они ими звенят дофига. Ага?

– Я его позову – Даня развернулся на полу фразе и пошел прочь, продолжая при этом говорить – Лучше пусть ОН разговаривает с этой психичкой – точно обиженный “бука”.

– Ты норм? Ты вчера так себя не вел.

– А ты трезвой не была!

– А это плохо? Ты привык только с пьяными общаться?

– Ну-у… НЕТ! Просто, имей ввиду, Я сейчас в непривычной для себя обстановке и мне трудно признать то, что я вернулся… к ТЕБЕ, вместо того, чтобы… а ты на меня наезжаешь?! – он нервно взял ее руку и прижал к ее же груди, сверху своей ладонью.

– А-х. Ну, ок. – закатила глаза девушка вырываясь.

“Господи, ну и мудак” – ясно читалось по выражению ее лица.

Она закрылась в душе пока Даня просто плюхнулся в кровать и закрыл глаза. Он сейчас хотел только одного – заснуть и не проснуться.

Под звуки купания приятной знакомки в ванной, вдыхая запах её тела, ещё недавно потевшего на этой постели, он медленно проваливался в небытие.

Падал в сон, как в бездну – до тех пор, пока не вздрагивал, боясь разбиться. А потом, с досадой, что снова здесь, в этом, нашем, в кавычках, “мире”, вновь бросался, зажмурив глаза, в ту не́быть – лишь бы забыть бред, случившийся в аэропорту.

И он ловил себя на том, что не может сдержать улыбку. Эта улыбка – словно аллергия на приятное общение, на голос, доносившийся из душа. Она что-то ему снова кричала, но он уже не слушал, засыпал, вдыхая чарующий аромат прошлой ночи.

Все неприятности растворялись во сне и в сладком, чуть терпком запахе ее духов.

Данила уснул так крепко, что не замечал как наступил вечер и как девушка присела рядом, на край кровати, и с интересом наблюдала за ним.

Она гроздьями роняла капли холодной воды с волос. Влага стекала по коже, повторяя изгибы тела, оставляя тонкие следы. От прикосновения холода по спине пробежал озноб. Она накинула халат, обняла себя за плечи, пытаясь согреться.

С любопытством глянула на спящего рядом моряка и тишина вдруг стала почти осязаемой.

Глупая, почти детская улыбка на осунувшемся лице Дани выглядела, как единственный луч света, пробившийся сквозь тяжелые облака.

Данила спал.

Она тихо ушла.

Глава 7. Настя

Ночь заглядывала в занавешенные окна, звонкий девичий смех не пускал её внутрь, туда, где сплетничали три соседки.

– Ну-у.. Настюха, рассказывай давай, где ты пропадала? – жаждила интересных подробностей крупная девушка, чем то похожая на некрасивую картофелину.

– Да-а, та-ам – отнекивалась и отмахивалась Настя.

– Нет, серьезно, мы и не знали, что Stand-Up концерт может затянуться на сутки – поддерживала картошку строгим голосом вторая соседка, деловая леди которая только сегодня сняла свои ежовые рукавицы.

Кривя душой, но принимая своё поражение, Настя всё же разговорились и промямлила ещё некоторые подробности, которые так нехотя покидали ее розовые замки.

– Так, я не поняла, он тебе угрожал?

– И тебе это показалось ми-и-ло? Рассказывай!

– А так а ты была на концерте или нет?

– Концерт был на мо-о-ре? Или я не поняла?

Соседки не давали покоя своими расспросами, точно чайки на пристани.

– Ну вообще-то… я хотела пойти, но в последний момент передумала. Знаете, бывает. Устала от этой суеты, тишины хочется. По боялась, что опять кто нибудь знакомиться начнёт. Так хочется для себя пожить. Я тут поняла недавно, что отношения, знаете ли – вообще не моё. После развода, девочки, на жизнь совсем другими глазами смотришь…

Она мысленно очутилась там, где ей хорошо, выпустила струйку дыма в форточку на кухоньке в малосемейке. Тоска по прошлой жизни, по юности, где были понимающие, близкие люди, уют, сдавила грудь.

– Так а ты разве замужем была? Ты говорила, что просто жили, дружили, или… – две язвы усмехнулись в голос

– А она имела в виду… это, что парни её та-а-во, разводят её каждый ра-а-з – сдавленный смех вырвался из бессовестной глотки. Вторая лишь улыбнулась.

В глазах Насти теплый свет воспоминаний таял, как первая снежинка. В комнату вошла незаметно полночь. Все испозивавшиеся девушки нежно распрощались, широко улыбаясь друг другу в лицо. Разошлись. Настя осталась одна. Она долго не могла уснуть. Думала и о том, что обещала маме вернуться домой и о том, что случилось вчера: может, это судьба, ведь мы так странно встретились.

Выпустив из груди остатки сил, она легла на бок, подложив под голову сложенные вместе ладони: Утро вечера мудренее.

Серое утро незаметно обесценило ночь, а затем и полуденное солнце дало жару. Настя вертелась в душной комнате без кондиционера на кроватке полуторке. Ногами скрутила простынь в один большой ком а пустой пододеяльник валялся на полу.

В её голове крутилась одна и та же мысль, снова и снова, как любимая, заезженная до дыр пластинка: если судьба – сам найдёт и позвонит, не буду больше думать. А сейчас душ и завтракать. Если судьба, значит…

Она глядела в одну точку, не моргая. Затем медленно перевела взгляд на часы и тихо сказала:

– Нет, уже пора обедать.

Кровать скрипнула, не желая выпускать пленницу из своих объятий. Настя, пожав плечами, попыталась улыбнуться девушке в зеркале – широко, нежно, как умела раньше. Но не узнала себя: Боже… на твоей голове птицы гнездовали?

Тут пришло смс: “Привет! Я не заметил как ты ушла. Увидимся? Должен сказать тебе кое что важное”. И четыре закрытых скобочки, видимо, символизировали улыбку.

Опять задумалась: ну не судьба ли? И набрала: «Окей. У меня батарея садится, так что… Вот локация. Буду там, но недолго».

Она переживала, что опоздает, хотя толком не понимала куда. Свидание это, или просто встреча. Всё равно поспешила выйти пораньше. С мокрыми волосами, в любимом синем платье в горошек, она выпорхнула из подъезда. На её лице жила улыбка, которая говорила прохожим – влюбилась!

Повернув направо, Настя цокала босоножками. Под ногами выложенные из плитки узоры. Тень домов спасала от жары, воздух был пропитан запахом клумб и морской свежестью. Жизнь казалась прекрасной.

Между двух домов, в конце улицы, виднелась синяя полоса – море. Оно плавно переходило в бледно-голубой, бесконечный океан. Вдали, словно паруса, уплывали белые облака. Крошечной точкой на показалось грузовое судно. Значит, где-то там – горизонт, подумала Настя.

Ни ветерка. Ни малейшей тревоги.

Войдя в кафе, Настя окинула взглядом пустующие столики и выбрала уютный уголок в конце зала.

Прошла мимо взвода официантов – от босоножек до хрупких бретелек на её плечах скользнули грубые мужские взгляды.

Она присела за столик у большого окна. Настольная лампа создавалa уют, хоть и не была включена. Плотные занавески, завязанные в форме песочных часов, укрыли девушку приглушённым светом.

Настя не поднимала глаз – побаивалась. Будто чувствовала чьё-то пристальное внимание. Бармен стоял напротив, натирая бокалы, и почти не двигался с места, поглядывая в её сторону из-под перечёркнутого морщинами лба.

Она наблюдала сквозь плотную ткань за дорогой. Глядела на пляж на той стороне, сотканный из золотого песка. Толпы туристов-зевак топтали худые тени пальм, растущих редкими островками. И вдруг она заметила знакомую фигуру…