Джек Хан
Исходный путь: Побег из Кобе

Глава 1

– И зачем вам, собственно, эта осмысленная жизнь? От чего бежите? Срок в офисе досидели?

Старый начальник отдела произнёс это с приторной вежливостью, но в голосе звучало недоверие. Он смотрел на меня мутными глазами поверх очков – как на сбой в системе, случайно принявший человеческий облик.

Я только что подал заявление об увольнении. Бумагу выдавило из принтера в идеально кондиционируемом, до боли безликом японском офисе – в Кобе, на шестнадцатом этаже здания, где даже воздух был отфильтрован до стерильности.

Мой костюм был безупречен: чёрный, строгий, ни одной складки. Белая рубашка, галстук без рисунка. Чёрные туфли с квадратным каблуком, матовая кожа – ни логотипа, ни украшения.

Одежда для исчезновения.

По его мнению, я выглядел особенно неубедительно – как "исследователь диких реалий".

Он прищурился, будто вспоминая, где раньше видел эту странную смесь покорности и непокоя.

– Вы когда-нибудь… действительно путешествовали? – спросил он.

– Я ищу… приключения, – сказал я.

На долю секунды его глаза потеплели. Взгляд стал тише, почти сочувственным.

– Не делайте этого, юноша, – сказал он устало. – Возвращайтесь обратно. Япония и так битком набита искателями приключений: цифровыми кочевниками, тревел-блогерами, "удалёнщиками". Все гонятся за романтикой, за золотыми рудниками или иллюзией "аутентичности".

Он откинулся на спинку стула.

– А потом сидят без денег. Ждут донатов, сдают старые айпады, чтобы купить обед. Или – что чаще – чтобы потратить всё на "погружение в местную культуру".

Я знал, что он прав. Почти во всём.

Но если бы я остался – исчез бы окончательно.

Он продолжил:

– Вы не первый. Каждый месяц – дюжина таких, как вы, хочет отправиться в путешествие по провинциям. Всё из-за Интернета. Те, кто уже "побывал" в виртуальном мире, хотят наконец увидеть реальный. А те, кто не смог отключиться, чувствуют, будто их чего-то лишили – и теперь ищут это в пути.

Он отложил ручку.

– Видел я таких. Вакаяма, Сикоку, деревушки под Кагосимой… Через месяц сидят "на пляже" – не в смысле, что загорают, а в смысле, что их активы иссякли. Ждут первого рейса домой.

Нет. С таким подходом… я не могу вас уволить.

В те годы я работал в службе поддержки международной компании в Кобе. Офис, стекло, заявки, горячая линия. Я не питал иллюзий о "быстром успехе", но всё больше ощущал, как жизнь становится серой, замкнутой, неромантичной – как иссохший канал.

Сначала я, как и многие, поддался жажде странствий: бродил по районам Токио и Осаки, выдавая себя за "удалённого контент-мейкера". Пытался писать тексты, отправлял статьи, вёл блог. Заказчики – если вообще отвечали – вежливо отказывали.

Когда я прибыл в Кобе, понял: нужна хоть какая-то стабильность. Хоть скучная. Первое, что увидел, – офисный центр. Первым шагом стало заполнение заявки.

Так я оказался за стойкой службы поддержки:

приём звонков, ответы на шаблонные вопросы, работа с базой данных.

Люди звонили с претензиями, просьбами, иногда – с благодарностями. Я вежливо повторял одни и те же фразы, как голос автоответчика, у которого украли тело.

Дни сливались в однообразный поток: мягкий свет ламп, клавиатура, монотонные диалоги.

– Вы что-нибудь понимаете в оптимизации данных? – спросил менеджер, даже не глядя на меня.

– Совершенно ничего.

– Отлично. Тогда я поручу вам целый отдел.

Так начинались самые неромантичные дни в моей жизни.

Не катастрофа – хуже. Протяжная, серая вязкость. Всё как будто работало, но внутри – осыпалось.

Центр обслуживал и компании, и частные заявки – в основном от домохозяйств госслужащих: жён клерков, пенсионеров из тихих кварталов, школьных администраций. Сотни мелких, почти абсурдных поручений.

– Подскажите, в каком районе вы проверяете воду на жёсткость?

– А кондиционер в зале заседаний точно обновляли в этом году?

– У вас кто-то занимается осами? На веранде… беспокойно.

Главными клиентами были "жёны". Причёсанные, с аккуратной дикцией. Звонили ежедневно, как ритуал. Каждый разговор заканчивался одинаково:

– Благодарю. Надеюсь, вам не слишком сложно с нами. Завтра я снова позвоню.

Сами мужчины – если звонили – говорили иначе: коротко, деловито. Принимали ситуацию даже без ответа.

Но чем дольше я слушал, тем чаще думал: женятся ли вообще операторы техподдержки?

Вид женского аватара на входящем вызове уже вызывал у меня холодный озноб.

Одна лишь девочка в приёмной приносила ощущение тишины. Маленькая, каждый день ждала отца у охраны. Без мамы. Сидела на скамеечке, щурилась в экран. Иногда я оставлял ей конфету. Иногда – ничего. Она всё равно кивала и говорила:

– Спасибо. Вы хороший.

Такое редко услышишь в техподдержке.

В холостяцких кварталах, где я жил, жизнь давно выцвела. Раньше здесь гремели вечеринки, дрались, любили на скорую руку. Теперь – только вонь лапши и гул холодильников.

Те, кто строил цифровую инфраструктуру – буйные, вонючие, со шрамами от проводов, – ушли. В Арктику, в пустыни, в стартапы, или просто исчезли.

Остались "старожилы": сутулые, с облупленными кружками, за плечами у которых были тропики, пираты и военные контракты. Они собирались на общей кухне, как призраки, и начинали ворчать:

– И стоит он, значит, на восьми ногах, здоровенный, глаза как прожекторы… Я думал, ну всё, хана… а он лапку протянул. Подписал контракт.

Или:

– А вождь, каннибал этот, говорит: "Блондинок я не видел ни разу. Останься, женись на восьми дочерях".

Они говорили это с лёгкой тоской. Не хвастались – вспоминали, что когда-то были живыми.

Однажды ко мне подошёл Юсиро – мы звали его просто Сиро. Он утверждал, что когда-то подсказал циркачу фразу: "Каждую минуту рождается простак, и я главный их дистрибьютор".

Он продавал старикам на окраинах Японии "святые автографы", подписываясь: "С любовью, от Святого Касимото".

– Проблема с тобой, – сказал он, чиркнув зажигалкой, – ты ни с кем не разговариваешь.

– Я работаю.

– Да. С машинами. А машины тебя потом и похоронят.

В те месяцы я был как мёртвый код: функционировал, но душа застряла в отладке. Всё было не моё – город, воздух, работа.

Я понял: если не вырвусь сейчас, стану ещё одним из них. С кружкой, с байкой, с восьмью дочерьми в далёком племени, которых, возможно, никогда и не существовало.

Всё началось раньше.

За неделю до этого умерла Сэи.

Мы когда-то вместе учились: вечерние семинары, дешёвый кофе, гранёные мечты. Потом она ушла в визуальное искусство, я – в техподдержку. Мы не виделись лет пять.

Новость пришла через общую группу: мотоцикл, трасса под Киото, дождь. Всё.

На похороны я не поехал – был завал сервера. Купил цветы, поставил у станции.

На следующий день по почте пришла её записная книжка. Видимо, кто-то из родственников нашёл мой адрес.

Внутри – маршруты, схемы, названия станций, обрывки дат, странные пометки. Не дневник, не планы – скорее карта в неизвестное, которую никто, кроме неё, не умел читать.

"Платформа в Сэндае – остаться до конца сигнала".

"Аомори – запах гари, как в детстве".

"Остановиться в старом хостеле, спросить про стену".

И ещё десятки строк: зачёркнутых, перепутанных, непонятных.

Между страницами – её записка. Один абзац:

"Тот, кто идёт – уже выбрал.

Остальные – просто ждут, пока их уносит течение".

И под этим моё имя. Как подпись.

Кадзуки Саэки.

Комната была крошечная. Коробка с кроватью и столом. Ни шкафа, ни уюта. Половина вещей – не мои. Обогреватель шипел лениво, как будто устал раньше меня.

На стене – старая карта Японии, отклеенная в углу. Пожелтевшие края, порванный Хоккайдо. Когда-то я повесил её, чтобы "планировать маршруты". На деле – чтобы было хоть что-то.

После смены я сел на кровать и понял: всё. Меня больше ничего не держит. Ни в этой комнате, ни в городе, ни в жизни, где всё свернулось в кружку дешёвого кофе и голос начальника.

Я закрыл глаза. В груди – не решение, а усталость, проросшая в движение.

Никакого плана. Просто выйти. Просто ехать.

Когда открыл глаза – уже стоял у двери.

На столе лежала записная книжка Сэи. Я взял её – не как путеводитель, а чтобы не ехать с пустыми руками.

К моменту, когда мне выдали зарплату (за вычетом налогов, штрафов и доплаты за сломанный термос), её едва хватило на билет до Сэндая.

Третий класс. Местный поезд. Без кондиционера, но с рекламой таблеток от бессмысленности.

Я вышел на улицу с рюкзаком за плечами, и город, который раньше был просто фоном, раскрылся:

неоновыми пятнами на сером бетоне,

вонью дренажных люков,

лицами, не смотрящими в глаза.

Все шли быстро, но никто никуда не приходил.

Здания – одинаковые. Мысли – как объявления в метро: "не забывайте об осторожности".

Оказалось, это не жизнь. Это был режим сохранения энергии.

Я стоял на вокзале, держал рюкзак – единственное, что осталось, кроме бессонницы. Платформа дышала перегаром и сигналами поездов.

Поезд тронулся. Я уставился в окно, где проплывали серые склады и провода.

Ничего не начиналось. Просто тянулось.

На соседнем сиденье кто-то уронил газету. Лист скользнул к моим ногам.

На первой полосе – заметка:

"Футамура – заброшенные термы, забытая станция, старое молочное хозяйство. Местные просят не приезжать".

Я вырвал страницу и сунул в карман.

Глава 2

Поезд высадил меня на платформе, где табло показывало только время – без направлений, без обещаний. Дальше шла узкая дорога, прямая, будто проведённая по линейке, – между рисовыми террасами и старыми сливовыми деревьями. Воздух пах мокрой землёй и железом. Куры перекатывались через дворики, как механизмы с расшатанными маховиками. На единственном автомате с напитками кто-то наклеил бумажку: "Не трясите. Он честный".

Я шёл в сторону колокольни. Колокол был маленький, почти игрушечный, но вокруг него держался порядок. Ветер отдувал верёвку, и казалось, что ещё чуть-чуть – и он заговорит сам.

Первым встретился дом с выжженной на табличке надписью: "Говорим правду". Ниже – по-японски: "Только правда". Под этим аккуратным почерком кто-то приписал: "Без исключений" и "Даже с собой". Я остановился, пытаясь понять, шутка ли это или предупреждение.

В небольшом магазине, на дверях которого висела табличка "Ещё открыт", хозяин разрезал пластиковую ленту на брикете тофу. Высокий, узкий, с руками, привыкшими держать товар, а не жестикулировать. Увидев меня, он просто кивнул.

– Вы надолго или до того момента, когда струсите?

– Проездом, – сказал я.

– Это слово у нас не работает, – ответил он, будто говорил о неисправном автомате. – Уже лучше. По делу или просто "посмотреть на честных людей"?

– По делу.

– По какому?

Я замялся. Ответ "на пару ночей" застрял в горле, как кость. Холодно гудел холодильник с молоком, и я понял, что здесь слова вытягиваются сами – без усилий.

– Умер друг. Оставил мне записную книжку с заметками. Я иду по ним, как по ржавым стрелкам. И вот… здесь была одна. Я сбежал. Хочу перестать прятаться. Хотя это, возможно, тоже прятки.

Он кивнул, как будто переставил меня на следующую клетку в невидимой игре.

– Постоялый дом – через два дома вверх по улице. Будете пить – вот чай. Он ничего не лечит, но делает честнее.

Чай был горький, и это почему-то успокаивало. Когда я расплатился, на чеке принтером было напечатано: "Спасибо. Мы честно завысили вам цену на 10 йен – на звон колокола".

Постоялый дом выглядел как большой деревянный дом. На крыльце сидела женщина с чёрными волосами, стянутыми в тугой узел, и вязала что-то серое.

– Правильно, – сказала она, не поднимая глаз. – Я – Томоэ. Сдаю комнаты тем, кто не умеет молчать с собой. Переобуешься здесь. Обед – в шесть. У нас традиция: за столом никто не говорит "всё хорошо". Можно "терпимо", "плохо" или "не знаю".

– На несколько ночей. Пока не появится желание уйти, – сказал я, снимая ботинки.

Внутри пахло рисом и деревом. На стене висела доска с надписью мелом: "Сегодня: честность". Ниже – время обеда.

– Для тех, кто не скрывает – одна цена. Для тех, кто врёт себе, – вдвое, – сказала Томоэ, наконец взглянув на меня. – Ты пока на границе.

Комната была простой: татами, низкий столик, окно во двор, где сохли салфетки с вышитыми фразами: "Не забудь позавтракать", "Ты стареешь честно". Я поставил рюкзак, открыл записную книжку Сэи. Напротив названия этой деревни она написала: "Здесь не получится спрятаться даже в тени". А ниже – карандашом: "Остаться до первого правдивого ответа".

К вечеру деревня собралась у колокола. Площадь была крошечной – как ладонь, на которой удобно держать кружку. Кто-то разжёг маленький костёр, поставили большую кастрюлю с рыбным бульоном, пахнущим имбирём. Пришёл хозяин магазина, помахал мне рукой без улыбки – как делают те, кто помнит о тебе без лишних слов.

– Здесь старание – как зонтик в тайфун, – сказала соседка Томоэ, маленькая старуха с птичьими глазами. – Держит ровно до поры.

Колокол позвонил – коротко, деловито. Мужчина средних лет, с руками, в которых жило много дерева, вышел вперёд.

– Время обхода, – сказал он. – Кто готов – говорит. Кто не готов – слушает. У нас так: если молчишь – это тоже правда. Мы не вытягиваем.

Говорили по очереди, коротко, без предисловий:

– Устал от работы. Не уеду, но устал.

– Сегодня завидовала соседке – её помидоры лучше.

– Взяла деньги из общих на лекарство, забыла сказать. Возвращаю.

Никто не комментировал, не утешал. Просто фиксировали – словно складывали на общую полку вещи, которые иначе загниют в углу.

Моя очередь подошла быстро. Во рту пересохло – будто снова в офисе, где слова наполовину из пластика. Старуха чуть склонила голову:

– Если бы он не хотел, чтобы ты шёл, он бы не оставил тебе карту, – сказала она. – Это не правда, это здравый смысл. Но и он помогает.

– Меня зовут Кадзуки, – сказал я. – Я сбежал с работы и с себя. Хочу понять, не обманул ли друга, когда перестал отвечать на её письма. Она умерла. Я читаю её записную книжку и иду по ней, как по чужой карте. Не знаю, правильно ли это.

Люди кивнули – не мне, а самой мысли. И разговор вернулся к бульону: рыбу в этом году раздавали честно, без споров. Я ел и думал, что здесь правдивость – не как суд, а как привычка. Как мыть руки.

После ужина Томоэ позвала меня мыть тарелки. Вода была горячая, разговор – нет.

– Здесь никто не спрашивает "кто ты". Здесь спрашивают "что сделал" и "чего боишься". Из этого и собираешь лицо, – сказала она.

– Я приехал, потому что так было написано в блокноте Сэи.

– Это не причина, – покачала она головой. – Это маршрут.

– Она умела жить рядом с собой. Я – нет. Надеялся, что здесь кто-то скажет, кто я.

Вода обжигала пальцы, но я не отдёргивал руки – в этом было что-то правильное. Как будто кожа вспоминала, что она живёт.

Ночью я не спал. Снаружи скрипели бамбуковые жерди, на которых сушили бельё. Где-то далеко ухнул поезд – звук, как чужой день рождения в календаре. Я открыл блокнот Сэи и снова нашёл ту страницу: "Остаться до первого правдивого ответа". Под ней – надпись другим почерком: "Он не пришёл. Уехал на рассвете". Подпись – буква "Т" и точка.

Я уставился на точку, как на щепку в зубах: маленькая, а вынуть невозможно.

Утром, едва я вышел на крыльцо, на ступеньках лежал конверт. Коричневый, по-японски аккуратный, с моим именем, выведенным слишком уверенным почерком: "Саэки Кадзуки-сан". Внутри – светло-голубая бумага и одна фраза: "Ты уже здесь был. Но не тогда".

Я понёс письмо к магазину.

– Если спрашиваешь у меня, скажу честно: не знаю, – ответил хозяин, даже не взглянув на конверт. – Но если спрашиваешь у себя – знаешь. Тебя уже узнавали здесь, когда тебя тут не было.

– Это от кого? – спросил я.

– Записывай каждую вещь, которую понимаешь. А непонимание оставь на потом. Оно догонит.

– Ничего не понимаю.

– Нет, понимаешь. Мы были обычными. Пока не начали говорить. Это делает лицо чётче. Иногда уродливее, но чётче.

– У вас все такие? Спокойные, как камни на дне?

Он усмехнулся краешком губ:

– Мы просто знаем, как не мутить воду.

Я вышёл и сел на крыльце постоялого дома. Письмо лежало на коленях – лёгкое и тяжёлое одновременно. "Ты уже здесь был. Но не тогда" – звучало как ошибка в расписании поездов. Или как жизнь, которой не успел воспользоваться.

Томоэ принесла пиалу с тем же горьким чаем.

– Что будешь делать? – спросила она.

– Останусь. До первого правдивого ответа.

Ветер подцепил край конверта, и я прижал его ладонью. Впервые за долгое время почувствовал, что рука моя – моя. Не для клавиатуры, не для чужих голосов. Для того, чтобы держать бумагу, на которой написано невозможное.

Дорога к мосту тянулась между рисовыми полями, ровная и тихая, как линейка на столе. Цикады стрекотали, будто старый принтер печатал без остановки. Я шёл, не пытаясь понять, куда именно. Письмо жгло карман.

Возле калитки стоял мальчик лет десяти – тот самый, что вчера проводил меня на площадь. В руках он держал маленькое зеркало.

– Что ты видишь, когда смотришь мимо себя? – спросил я.

– Пятно, – ответил он. – Место, куда я ещё не ходил.

– А у меня? – я наклонился.

– У вас – место, где вы уже были и не признались. Поэтому и вернулись.

Староста, проходя мимо, бросил мне связку ключей – тяжёлую, как новый абзац.

– Мост за полем. Сарай слева. У нас ключи не теряют.

Я пошёл дальше, держа в руках письмо, ключи и чужие слова. И впервые за долгое время не пытался объяснить себе, что происходит. Просто шёл – туда, где "не тогда" ждало своей очереди.

Вдалеке показался старый мост – облупившийся, с перилами, похожими на старые кости. Под ним медленно шла вода, несла щепки и тени облаков. Я остановился на середине, опёрся на перила и вдруг понял: здесь я был. Но не в этой жизни. Не в этой версии себя.

Ветер поднялся с реки, задел письмо в кармане. Я зажал его ладонью, как в тот вечер на крыльце. В груди поднялось странное чувство – смесь облегчения и тревоги. Будто стою на границе двух фотографий: на одной – человек, который ещё врёт, на другой – тот, кто уже нет.

Сараи ждали за мостом. Деревянные двери скрипнули, впуская запах старых верёвок, досок и высохших трав. Я знал: здесь придётся открыть что-то, к чему я пока не готов. Но в этой деревне, где не принято лгать, готовность – вещь второстепенная. Главное – не молчать с собой.

Глава 3

Дизель-поезд плёлся вдоль берега так медленно, будто кто-то незаметно тянул его за хвост. Море справа – серое, с терпким блеском олова. Слева – низкие домики с ржавыми крышами, сетки, развешанные на палках, пустые стоянки, где лодки лежали на бок, как выброшенные киты. Окно дрожало, и от этой дрожи пейзаж показывал себя, как старый фильм – с шорохом и пропусками кадров.

В вагоне пахло мокрыми куртками и чаем из термосов. У двери дремал мужчина в резиновых сапогах, прижимая к груди катушку лески – так спят люди, привыкшие держать вещи при себе, даже во сне.

Я ехал и считал опоры линии – один, три, шесть – будто это могло придать пути смысл. Иногда поезд выходил на открытую линию, и море вдруг становилось очень близко, на расстоянии дыхания. Волна била в волнорезы, как в железные ключицы. Между ними застревал мусор: обломки пластиковых ящиков, доска с облупившейся краской, детский мяч – оранжевый, слишком весёлый для этого холодного дня.

Когда мы затормозили у нужной станции, гудок прозвучал непривычно тихо – как будто поезд извинялся за свою необходимость. Платформа – одна. Навес – деревянный, с чернеющими пятнами от старого дождя. Турникетов не было, только маленькая касса-аквариум, где сидела женщина в вязаной шапке и листала газету пальцами, на которых распухли суставы.

Выходя, я почувствовал, как ветер ищет слабые места в куртке. Он был влажный, солёный, с каким-то ещё запахом, еле уловимым, чужим для моря – лёгкая гарь, как от мокрого дерева, которое пытались поджечь. Воздух иногда хранит память лучше людей.

На скамейке под расписанием лежала открытка. Лицом вверх – море, как в плохих путеводителях: голубое, глянцевое, с белой каймой пены. Но это было напечатанное море, не сегодняшнее. На обороте – несколько слов, наклонный почерк, знакомые крючки букв:

"Море любит тех, кто не боится промокнуть".

Под подписью – ничего. Ни имени, ни даты. И всё же рядом большим фиолетовым штемпелем стояло вчерашнее число. Каким образом открытка со штемпелем оказалась на скамейке, а не в почтовом ящике, – вопрос из тех, на которые у провинции всегда есть простой ответ: "Так вышло". Я провёл пальцем по бумаге – она была чуть влажной у уголка, но чернила не поплыли. Так бывает с вещами, которые уже решили, что им выжить.

Я положил открытку в блокнот Сэи, на ту страницу, где карандашными линиями были отмечены станции этой ветки, и поднял голову. На дальнем конце платформы стоял старик в куртке цвета сушёных водорослей. Он смотрел не на меня – сквозь. Как будто пытался рассмотреть, что стоит у меня за плечом.

– Вон там, – сказал он, не поздоровавшись, когда я подошёл, – если пойдёшь прямо к морю, будет причал. Но днём оно спит. Ты увидишь только его глаза. Ночью – оно говорит.

– Вы про кого? – спросил я. – Про море?

– Про него. – Старик кивнул в сторону серого горизонта. – Днём люди его снимают. Ночью – оно снимает людей.

Он улыбнулся одним глазом. Я усмехнулся в ответ, хотя не понял. Это была не туристическая метафора. Просто способ жить: смотреть на воду, как на старшего.

У станции было два выхода. Один – к дороге, второй – к узкой улочке между домами. Я выбрал улочку. Она пахла рыбой, сетями, жареным маслом. По стенам тянулись верёвки с бельём: полотенца, рукавицы, чехлы от весёл – всё одного цвета, выгоревшего, как воспоминание.

Первый дом – магазин. Стеклянная дверь натянута резинкой. Внутри – никаких витрин, только деревянные ящики с товарами: пачки лапши, банки с килькой, пачки соли, сахар в бумажных пакетах без рисунка, зелёный чай в неприметных пакетиках. За прилавком стояла женщина с лицом, которое держалось от морщин, как дом держится от ветра – на нескольких добрых гвоздях.

– Вам что? – спросила, оценивая взглядами мою обувь, щеки, рукава.

– Чай. И что-нибудь тёплое, если есть.

– Тёплое – ветер. Чай – да.

Она поставила чайник на маленькую плитку, где уже стоял чёрный, как уголь, чайник. Пока вода шипела, женщина достала из большой алюминиевой кастрюли что-то вроде рыбацкого супа и молча положила в бумажный стакан.

– Здесь не спрашивают, как дела, – сказала она, когда я сел у окна. – У моря дела всегда одинаковые. Мы спрашиваем другое: зачем приехал?

– Проехать, – ответил я, почти автоматом. – Посмотреть.

– Выглядишь уставшим. Не от дороги. – Она не ждала согласия. – Если хочешь увидеть море, приходишь ночью. Иди вниз к причалу. Там тебя найдут.

В супе было много зелени и странно сладкая картошка. Я ел, глядя на улицу. По ней шли коты – неспешной процессией, как маленькие монахи, пересчитывающие ступени. Один остановился у двери, посмотрел на меня и ушёл. Я улыбнулся. Иногда кажется, что коты проверяют, не привёз ли ты с собой слишком громкий город.

– Обувь у тебя городская, – сказала женщина, когда я вернул стакан. – В лодке стоять не сможешь. Упадёшь. Возьми у Масао сапоги. Он даёт – если видит, что человек не глупый.

– А как понять, глупый я или нет?

– Глупые спрашивают цену сапогам. – Она искоса посмотрела. – Ты пока не спросил.

Я кивнул и вышел. Если бы мне нужно было объяснить, что такое "провинция", я бы не говорил про тишину или бедность. Я бы показал этот короткий обмен фраз, в котором нет места "извините" и "если можно". Здесь сразу говорят, как будто ты уже часть их дня, даже если ты просто пришёл с поезда.

Улица вывела меня к низкой бетонной стене – рубец, который деревня поставила между собой и морем. За стеной – широкий, бледный пляж с мелким щебнем и тёмными амфибиями волнорезов. По песку тянулись следы – колёса, кошачьи лапы, детские шаги, – и все они исчезали на воде, будто в черновике, где каждый абзац перечёркнут волной.

На причале сидели двое мужчин и чинили сеть. Когда я прошёл, они не подняли головы. Я увидел, как их пальцы работают с нитями – быстро и точно, без суеты, как если бы у них внутри был метроном, на который ничего не влияет – ни ветер, ни холод.

– Ты не отсюда, – сказал один, не глядя. – У тебя пальцы длинные. Местные режут их рыбными ножами.

– Я не режу, – ответил я. – Я печатаю.

– Тогда у моря руки у тебя свободные. Ночью придёшь?

– Зачем?

– Чтобы вода тебя увидела. – Он поднял голову. У него были светлые, выцветшие глаза. – Днём она ничего про нас не помнит. Слишком много света. Ночью – мы для неё как буквы на чёрной странице.

– А если я сомневаюсь?

– Значит, придёшь. Кто уверен – тот в горы идёт.

Вдалеке что-то треснуло, и ветер принёс более сильный запах гари – сухой, но не приятный, как от палёного лака. Я оглянулся. На заднем дворе мастерской стояла покосившаяся лодка, её борт был разрезан, и двое подростков в масках паяли по краю металлическую полосу. Искры летели, как короткий золотой дождь, сразу гасли на мокром бетоне.

– Её сожгут? – спросил я.

– Потом. Когда приговор ей подпишут. – Мужчина провёл ладонью по сетке, как по волосам ребёнка. – Некоторые вещи легче сжечь, чем чинить. Но мы ещё подумаем.

Это "мы ещё подумаем" прозвучало как приговор, который откладывают до тех пор, пока сама вещь не решит, что ей пора. В таких местах предметы умеют принимать решения. Люди – не всегда.

Я спустился к воде. Волна накатывала, чуть цепляясь за щебёнку, и сползала обратно, оставляя за собой тонкие чёрные нити водорослей. Я постоял, слушая, как море говорит одно и то же слово, только с разной интонацией. В городе у меня редко получалось просто стоять. Там стоять – значит мешать. Здесь стоять – значит быть на месте.

На краю причала сидел мальчик – лет двенадцати, в огромном свитере, который сползал с одного плеча. Он свесил ноги и ел мандарин, аккуратно выкладывая кожуру звездой.

– Ты знаешь, – сказал он, не глядя, когда я оказался рядом, – у нас тут люди иногда приезжают и говорят, что ищут себя. На берегу себя не найдёшь. На берегу тебя видно всем.

– А где тогда?

– Там, где тебя никто не видит. – Он кивнул в серую даль. – Но это недолго. Потом всё равно надо возвращаться, чтобы посмотреть, кем ты пришёл.

– А ты где был?

– Я пока никто. – Он улыбнулся, и у него оказались очень взрослые глаза. – Я знаю имена всех котов в посёлке. Это почти как быть кем-то.

– И какие у них имена?

– Мы их не называем. Только коты знают свои имена. Мы их просто зовём. – Он поднял мандариновую дольку, как маленькое солнышко. – Хочешь?

– Спасибо. – Я взял дольку, и она оказалась неожиданно тёплой, как будто её держали в рукаве.

Когда я поднял голову, мужчина в сапогах уже стоял рядом. Он был невысокий, широкоплечий, с руками, в которых жили верёвки. На нём была куртка с пропитанной солью тканью, которая никогда не сохнет до конца.

– Меня зовут Масао, – сказал он. – Твои сапоги – плохие. Возьми мои – на ночь. Вернёшь утром.

– Сколько…

– Не спрашивай. – Он кивнул в сторону магазина. – Тебе сказали – значит, это правда.

Он повёл меня к маленькому сараю у воды. Внутри – запах резины, рыбы, дыма. На стенах висели жилеты, мотки верёвок, ножи с широкими лезвиями, сухие перчатки. Масао снял с крючка пару высоких сапог, чёрных, как ночной канал, и поставил их передо мной.

– Размер угадал? – спросил.

– А если нет?

– Значит, будешь ходить аккуратнее. – Он забрал у меня записку, которую я держал в руке, не думая – открытку с фразой. Прочитал, вернул. – Это твой друг написал?

– Похоже. Но штемпель – вчерашний.

– У нас время не всегда приходит вовремя. Иногда оно задерживается на соседней станции. – Он посмотрел на меня поверх открытки. – Ты из тех, кто держится за руль двумя руками?

– Был. – Я улыбнулся. – Сейчас не уверен.

– Хорошо. – Он кивнул. – Ночью идти будем вдвоём. Ты не будешь помогать, если не скажу. Будешь просто стоять. Это самая сложная работа в море – стоять и ждать, пока вода примет решение.

Я хотел спросить, зачем мне туда, но вопрос показался лишним. Некоторые вещи начинают звучать смешно, когда рядом стоит человек, который слишком долго разговаривал с ветром. Я лишь кивнул и взял сапоги. Они были тяжелее, чем выглядели, и от этого весомее. Как слова, к которым возвращаешься не потому, что они красивые, а потому, что они единственные.

– До ночи у тебя есть время, – сказал Масао. – Поешь. Поспи. Если умеешь. Если нет – посмотри на воду так, как будто смотришь на старую фотографию. Тогда она, может, посмотрит на тебя.

– Ночь – это когда? – спросил я.

– Когда коты уйдут с улиц. – Он улыбнулся. – И когда ветер станет ровным, как нитка. Ты поймёшь.

Я поднялся обратно по улице. Коты, казалось, действительно становились меньше, как картинка, которая отдаляется, пока не исчезнет. Ветер перестал быть иглой и превратился в широкую ладонь. В магазин я не заходил – там уже знали, что мне нужно, и это лишало меня выбора. Я вошёл в маленькую забегаловку, где над плитой висел календарь с прошлым месяцем и фотографией гор. Хозяйка поставила передо мной мисо-суп, рис и жареную рыбу – сказала только: "Глаза оставь. Они смотрят в завтра". Я оставил.

Еда здесь не была "вкусной" в городском смысле. Она успокаивала, потому что знала, зачем она есть. В городе еда – это разговор о еде. Здесь еда – просто работа. Как море.

Я вышел на улицу уже в сумерках. В порту загудел мотор – коротко, предупреждая, что вокруг всё живое. Из какой-то трубы потянуло дымом – уже совсем явственно, глаза заслезились. Я остановился под навесом и прислонился к столбу, глядя, как вдалеке двигаются маленькие огни. Кто-то смещал их, как чужие чувства на ладони. Я подумал о блокноте Сэи – о том, как она выбирала эти точки. Может быть, она не выбирала. Может быть, точки выбирали её.

Открытка лежала в нагрудном кармане. Я достал её, прочитал фразу ещё раз и рассмеялся без звука. Глупо бояться промокнуть, когда ты уже давно не сушился.

– Ты смеёшься один, – сказал кто-то совсем близко. Я обернулся – подросток с пайкой на резиновой лодке, лицо ещё детское, но голос уже приученный к ветру. – Здесь так делают только те, кто скоро уйдёт.

– Уйдёт – куда?

– В море. Или домой. Это почти одно и то же, если ты не знаешь разницы. – Он подтолкнул лодку ногой. – Если тебя взяли – приходи, когда загорятся три огня на маяке. Не раньше. Раньше – море смотрит на других.

Я хотел спросить: "А если я не приду?" Но в этом месте некоторые вопросы звучали так, будто ты просишь разрешения у того, кто не умеет говорить "да" или "нет". Я лишь кивнул.

До ночи оставалось два с половиной часа. Этого времени хватало, чтобы передумать, уехать, найти автобус. Но в таких местах время не даёт тебе сделать правильный выбор. Оно просто садится рядом, как старик в вагоне, и дремлет, пока ты делаешь то, что уже решили раньше.

Я прошёл до конца улицы, там, где начиналась низкая гора – скорее холм, на котором росли низкие, упрямые сосны. Сел на камень. Под ногами были осколки ракушек; когда на них наступаешь, они звучат как очень маленькие барабаны. Небо было полосатое, будто его расчесали. Где-то крикнула чайка – сухо, как ржавчина. Я подумал: если бы мою жизнь можно было описать сегодня одним словом, это слово было бы "ждать".

В городе я ждал другое: письма, звонка, ответа начальника, зарплаты, нужного состояния. Здесь я ждал, когда коты уйдут с улиц и когда ветер станет ниткой. Это, конечно, тоже зависело от людей: кто-то должен был прийти и сказать "пора". Но в этом "пора" было меньше человеческого, чем в письмах и звонках. Здесь "пора" приходило из воды.

Вдалеке, у мастерской, кто-то ещё раз включил сварку. Искры прыгнули по земле и спрятались. Запах гари накрыл улицу мягко, как старое одеяло. Я поймал себя на том, что этот запах не вызывает отвращения. Он был как примета: впереди – ночь, а значит – шанс. В детстве у нас дома был обогреватель, который в редкие холодные дни нагревал воздух так, что пластик начинал пахнуть по-особенному – тонкой, сладкой гарью. Этот запах всегда говорил: "Сейчас будет тепло, но ненадолго". Я вдохнул глубже и понял, что вспомнил не обогреватель и не дом. Я вспомнил то чувство "ненадолго". Возможно, ради него мы и уходим в путь.

Когда стемнело, улица стала не темнее – просто честнее. Свет в окнах показал, где у людей кухня, а где – комнаты без мебели. Одна дверь открылась, и на порог вышла женщина в резиновых сапогах – ухватила ведро и вылила воду на ступени. "Чтобы не заносило соль", – сказала она мне, хотя я ничего не спрашивал. Здесь отвечают заранее – от привычки жить с морем, которое никогда не спрашивает.

С маяка раз, другой, третий – вспыхнули огни. Они были не как в кино – не жёлтые, а холодные, ровные, будто их нарисовал бухгалтер. За спиной, в тени, кто-то тихо кашлянул. Я обернулся – Масао. На плече у него висела куртка, на руке – фонарь.

– Время, – сказал он. – В сапогах тесно?

– Поэтому идти буду осторожней, – ответил я.

Он кивнул, и мы пошли к воде – туда, где ночь любила смотреть на тех, кто не боится промокнуть.

Мы шли молча: Масао – впереди, я – на полшага сзади, стараясь ступать в его следы, хотя бетон причала был ровным и память ног не требовалась. У воды стало темнее – не потому что ночь, а потому что воздух там плотнее, как ткани, которую натянули на каркас. Лодка стояла боком к ветру, короткая, с высоким носом; борт отполирован до матового блеска ладонями и солёной водой. На носу – чёрная резиновая шина, прибитая верёвкой, как старый зуб.– Сапоги не подтягивай слишком сильно, – сказал Масао. – Если вода зайдёт – снимешь быстрее. Всё, что трудно снимается, в море не любят.Он бросил в лодку канистру, затем – пластиковое ведро, брезентовый тюк и длинный фонарь на батарее. В лодке всё было на своих местах – но как-то не по-человечески аккуратно, а так, будто вещи сами знают, где им лежать, и сердятся, если их передвинуть. Я сел на рёбра корпуса, держась за металлическую скобу. Руки сразу стали липкими – соль впивается, как мелкая пыль, только мокрая.– Правила, – сказал Масао, не глядя. – Слушай и не кивай, пока не понял. Когда не понял – тоже не кивай.Он поднял ладонь, будто собирался загибать пальцы, передумал.Пятое. Если упал – не хватай верёвки. Они режут. Хватай воздух. Воздуха больше.– Первое. Не смотри на горизонт. Он врёт. Смотри на воду рядом – полтора корпуса от борта. По ней всё видно. Второе. В лодке стоим широко, колени мягкие, как у пьяного. Падать – на задницу, а не вперёд. Третье. Руки без моей команды – не помогают. Помощь без просьбы – вред. Четвёртое. Если страшно – дыши. Если очень страшно – считай. – Понял, – сказал я. На "не кивай" не кивнул.– Хорошо. – Он прищурился, как будто проверял, правда ли "понял" значит "понял". – Если скажу "сядь" – садишься. Если скажу "стой" – стоишь. Если скажу "не смотри" – не смотри. В море иногда то, что видишь, хуже того, что есть. Это тоже правда.Подошёл подросток с пирса, тот самый с пайкой. В темноте его лицо казалось ещё младше, чем днём.– Это Рику, – сказал Масао. – Он останется на берегу. Если не вернёмся до рассвета – позовёт чужих. Рику, что скажешь?– Рыба сегодня низко, – ответил тот серьёзно. – Но ветер ровный. Сначала отдаёт, потом забирает. Вернитесь между.– Слушай его, – сказал Масао мне, как будто представлял одного старика другому. – Он немногословен, зато не врёт.Рику протянул мне короткую верёвку – красную нитку, завязанную в простой узел.– На руку, – сказал. – Не талисман. Просто чтобы помнить про кровь. Кровь всегда внутри. Если окажется снаружи – срочно обратно.– Спасибо, – сказал я и завязал нитку на запястье. Узел оказался удивительно уверенным – будто его завязал кто-то, кто меня любил.

Мы отвязали носовую шлюп-линь. Вода у борта была не чёрной – густо-серой, как графит, который ещё не трогали пальцами. Ветром в лицо потянуло солью и соляркой. И – снова – той самой гарью, которая к ночи стала чётче; она уже не пряталась в воздухе, а жила в нём, как второй запах. Я вдохнул и ощутил где-то под грудиной знакомую, давно забытую тревогу – не паническую, а рабочую, как перед экзаменом, к которому ты всё равно уже идёшь.– Зачем мы идём? – спросил я, сам удивившись собственному голосу.– Потому что море не любит, когда к нему приходят днём, – сказал Масао. – Днём все на море смотрят. Ночью – оно смотрит на всех. Мы ему не нужны, но и не лишние. Иногда оно даёт посмотреть на нас самим. Чтобы не забыли, кто мы.

Он толкнул лодку ногой, и мы поплыли вдоль стены. Мотор он завёл только у выхода из бухты – коротко, без форсировки, как будто извинился перед водой. Двигатель кашлянул, проглотил воздух и загудел ровным низким тоном. Этот звук заполнил всё, что во мне звенело городом.– Руки – ниже колен, – напомнил Масао. – Всё, что выше – для моря.

Я спрятал ладони и стал дышать так, чтобы дыхание совпадало с вибрацией корпуса. По бокам тянулись буи; на одном сидела чайка, и в свете фонаря её глаза на секунду стали как у человека – пустые, когда их ослепили.

Мы вышли из-под защиты волнорезов – и лодку сразу подхватило, как собаку за шкирку. Первая волна не ударила – приподняла и опустила, проверила. Масао чуть повернул румпель, клюнул носом и принял правильный угол. Всё, что он делал, было экономно; в каждом движении не было шоу – только смысл, как у верёвки.– Смотри рядом, – сказал он. – Вот здесь. – Пальцем показал на полоску воды у борта. – Смотри не глазами – коленями. Глаза поздно видят. Колени знают раньше.

Я попробовал. Сначала показалось смешным – какие колени? – но через минуту почувствовал: правда, будто у ног завёлся другой орган чувств, понимающий, когда лодка поднимется, а когда – провалится. В этом знании было немного счастья – как в любом маленьком умении, которое ты получил даром.– Считай, – сказал Масао. – До трёх – вдох, до трёх – выдох. Когда долго смотришь в темноту – мозгу нужен метроном.

Я считал. Когда сбивался, возвращался к открытке в кармане: "Море любит тех, кто не боится промокнуть". Это была не бравада – напоминание: ты уже мокрый, хватит беречь сухость.

Где-то впереди, за спиной у темноты, раздался долгий, низкий раскат – не гром, не мотор – как если бы кто-то очень далеко опрокинул железную ванну на каменный пол. Волна дошла до нас через несколько секунд. Она не была высокой – просто другой, тяжёлой. Лодка приняла её боком, мягко, и я впервые услышал, как вода говорит не "ш-ш-ш", а "ну?". Это "ну?" всегда задают взрослые, когда знают, что ты всё равно сделаешь по-своему.– Не геройствуй, – сказал Масао ровно. – Геройства в море на всех не хватит.– Я и не собирался.– Тем лучше. – Он улыбнулся, но я его не видел – улыбки в темноте слышно.

Дождь начался без прелюдий: будто кто-то сдвинул штору из воды. Капли были крупные, тяжёлые, сразу холодные, как монеты из чужого кармана. Лицо обожгло. Я не стал поднимать ворот – вспомнил правило: "всё, что выше – для моря". Пускай возьмёт своё.– Если станет хуже – сядешь, – произнёс Масао, не повышая голос. – Хуже – это когда ты перестанешь слышать мотор. Пока слышишь – всё как надо.

Я прислушался: низкий ровный звук был как пульс. На секунду показалось, что он не снаружи, а во мне. Я вспомнил офис – гул кондиционера, однотонный шум серверной, пищащие уведомления, которые заставляют сердце делать маленькие лишние шаги. Воздух там был вылизан, отфильтрован; здесь – грубый, живой, с песком на зубах, но от этого честнее. Ты знаешь, что вдыхаешь.– Сюда идёшь не ради рыбы, – сказал Масао, словно отвечая мыслям. – Ради вопроса. В городе вопросов много, а ответов мало. У моря наоборот: ответ один, а вопросы лишние.– И какой ответ?– "Есть". – Он повёл плечом. – Вода есть. Ветер есть. Ты есть. Этого достаточно, чтобы не врать себе. Остальное – потом.

Ветер вытянулся в одну сторону – действительно, стал "как нитка". Лодка пошла легче, держась носом к волне под острым углом. Я снова почувствовал коленями, что хорошая волна – та, которую не ждёшь. Плохая – та, которой боишься. Страх заставляет сгибать спину – а спина в лодке главное: сломается она – ноги уже не помогут.– Сейчас качнёт, – предупредил Масао. – Не сопротивляйся.

Качнуло. Лодку бросило на долю секунды так, что внутренности захотели остаться в другом месте. Я автоматически схватился за борт – и тут же услышал спокойное: "Руки вниз". Опустил. Волна сошла. По щеке текла холодная вода – не дождь, но уже море. Оно липло к коже иначе – как язык к металлу. Я улыбнулся сам себе – не потому что весело, а потому что смешно, когда тебя проверяют на правила, будто ученик начальных классов.– Когда нас крутит, – сказал Масао, – вспомни, что твоё тело – это другая лодка. Если вложить лодку в лодку правильно – они договорятся.– А если нет?– Тогда море договорится за тебя. – Он чуть прибавил газ. – Но лучше не отдавать ему всю работу.

Свет маяка на берегу вспыхнул три раза и исчез за спиной. Впереди – только тёмная масса, на которой иногда возникали тусклые блики, как если бы кто-то протёр грязным пальцем чёрное стекло. Дождь стал косым. И – как будто этого было мало – из глубины поднялся второй запах: теперь гарь была не от мастерской, не от сварки. Она пришла с волной – тонкая, терпкая, с привкусом нагретой смолы и мокрого дерева, которое трут об железо. Я вдохнул и ощутил – не запах даже, а память о нём. Детство отозвалось коротко – чужим домом, чужой комнатой, где обогреватель грел воздух до мягкого, проступающего в горле тепла. "Ненадолго", – подумал я. И в эту секунду, словно взяв мою мысль за поводок, вода ударила.

Не сверху – снизу. Лодку приподняло и поддело под животом. Нос взвился, мотнуло вправо, затем налетел встречный гребень и растянул на нас белый, ледяной, целиком враждебный пласт. Грудь вжало; рот сам открылся – и сразу наполнился солёной водой, как если бы тебе в детстве велели молчать и, на всякий случай, залили рот супом. Я захлебнулся, кашлянул, согнулся – и услышал в ухо:

– Сядь.

Я сел. Не подумав – сел. Спина нашла рёбра корпуса, колени сами поймали новый ритм; ладони легли туда, где у меня спрашивали про "руки ниже колен". Дождь бил по затылку, по шее, по пальцам. Мотор ревел чуть громче – не от страха, от работы. Масао рванул румпель, поставил нас к волне, как ставят стул обратно на четыре ноги.– Смотри не глазами, – сказал он. – Коленями. У нас длинная ночь. Дай лодке решать.

Я дал. Впервые – по-настоящему: не "контролировать" и не "держаться молодцом", а именно позволить. В этот момент я почувствовал, как что-то внутри стискивает зубы – и… отпускает. Не капитуляция – согласие. Море не стало другом, шторм не превратился в игру, но в этот миллиметр секунды я перестал быть "человеком, который справляется". И лодка – как будто, послушавшись – перестала "нас спасать", а стала просто идти.– Хорошо, – сказал Масао почти нежно. – Вот теперь ты на борту.

Вторая волна пришла сразу, без паузы. И третья. Между ними – те самые три счёта до вдоха и три – до выдоха. До "мы здесь" и до "мы ещё здесь". Я перестал думать словами и стал считать кожей. Вокруг не было ни города, ни его голосов, ни моего начальника, ни тех ежегодных планов, где всегда не хватало недель на "пожить". Было "есть": вода, ветер, мотор и мы – двое, которые договорились не спорить с тем, что сильнее.– Если сейчас закричишь – услышишь только себя, – сказал Масао, словно проверяя, не придумаю ли я глупость. – В шторм говорят шёпотом. Он слышит только шёпот.

Я кивнул – и, чтобы не сорваться на "геройство", стал прослеживать глазами ту самую полосу воды в полтора корпуса от борта. Там иногда поднимались маленькие белые языки – предупреждения. Мы успевали встречать их носом, пока они не разрастались. Это успевание – чистая радость, как когда вовремя ловишь падающую вещь. Ни до, ни после – только сейчас.

В какой-то момент – не скажу, когда – дождь стал мельче, ветер – суше, а гарь – заметней. Мы прошли через что-то, как через плотную занавеску, и оказались в пространстве, где шум стал глубже, как если бы кто-то убрал лишние голоса из записи. Волны не исчезли, но вокруг стало широким. Это "широким" пахло деревом, смолой и – странно – мокрой землёй, хотя кругом воды больше, чем земли.– Дальше – тише, – сказал Масао. – Не потому что безопасно. Потому что уже не ты решаешь. Дай лодке решать.

Я съехал чуть ниже на банке, упёрся пятками во что-то твёрдое – в ту самую "грудину лодки", которую в учебниках называют кильсоном. По телу пошла дрожь – но это была уже не дрожь страха, а дрожь выравнивания, когда совпадаешь с внешним ритмом и перестаёшь быть чужеродной деталью. Мотор мурлыкал. Дождь шуршал, как крупа. Вдали, где не было ничего, кроме темноты, мне показалось, будто кто-то прошёл по воде босиком. И я не проверял глазами – помнил правило. Не смотреть, если скажут "не смотри". Даже если никто не сказал.– Ещё немного, – произнёс Масао. – Потом – обратно. Если море пустит.

Я хотел спросить: "А если не пустит?" Но ответа я уже знал. "Есть". И это, может быть, было самым честным ответом из всех, что мне давали за последние годы.

Мы ещё какое-то время шли в том тёмном коридоре, где гром не ругается, а гудит, как старый холодильник, и каждая волна – не враг, а привычка. Дождь постепенно разлохматился, стал сыпаться редкими клочьями, как вата из подранной подушки. Фонарь Масао он не включал – зрение здесь было ниже колен.

– Тихо, – сказал он неожиданно. – Сейчас послушаем.

Он сбросил газ до едва ощутимого, и мотор перешёл на ровное урчание – так мурлычет кот, уверенный, что ты всё понял. "Послушаем" означало не уши. Послушать нужно было вес, как лодка отвечает корпусом на ту же самую воду, что минуту назад хотела тебя перевернуть. Ответ был прост: "Держу". Я почувствовал, как выпрямляется позвоночник, как встаёт на место дыхание. Ничего не изменилось – изменился я.

Запах гари не исчез. Наоборот, проступил отчётливее: как от свежераспиленной, сыро-смолистой доски, которую водили по металлу. С этим запахом пришла память – не картинка, а ощущение детского коридора: батарея греет воздух до мягкой сладости, мать говорит "только недолго", и внутри уже готово согласие на это "недолго".

Где-то левее вспухла широкая спина волны, но она прошла мимо, как человек, который узнал тебя и решил сделать вид, что не узнал. Масао повёл румпелем – не столько "управил", сколько предложил: "Давай так". Вода кивнула. Мы пошли обратно.

– Ещё три языка, – сказал он. – Потом будешь считать сам.

Я считал: короткие белые языки в полтора корпуса от борта – предупреждения, на которые отвечали носом. Три – и тишина. В этой тишине вдруг стало слышно, как запоздало стучит моё сердце – нагоняет долг. Оно стучало не по-городскому – там оно всегда бежит вперёд. Здесь оно догоняло.

– Научился стоять, – резюмировал Масао спокойно. – Этого достаточно на сегодня.

Мы прибавили газ настолько, чтобы не злить воду. Маяк снова стал троиться – только теперь вспышки резали темноту не как ножи, а как белая мелкая стружка. Дождь упал ещё раз – последним, упрямым, и умер. Осталась только низкая, ровная зыбь и тонкий шорох по днищу, будто кто-то под лодкой листал мокрую книгу.

– Запомним, – сказал Масао уже к берегу. – Когда совсем нечего делать – слушай, как течёт смола. Она течёт даже в холод. Это и есть "есть".

Я улыбнулся. Придумать это в городе нельзя – там смола не течёт, её расплавляют по плану.

Берег сначала был только мыслью – наслоением запахов: мокрой верёвки, солярки, рыбы и – опять – той же гари, но теперь разной. Ближе к причалу гарь стала человеческой: сырые доски, костерок в бочке, кто-то, не дождавшись утра, сушит перчатки на открытом огне. Как только мы вошли под защиту волнорезов, ночь стала светлее – отражённый город далеко слева подкинул неону, и вода заблестела, как дешёвый шёлк.

На пирсе нас ждали: Рику – худой, прямой, как рейка, с фонарём в руке, и ещё двое, которых я не видел днём. Рику поднял фонарь чуть выше – не в глаза, а в воздух – и кивнул так, будто от него ничего не зависело, но он рад, что не зависело зря.

– Между, – сказал он. – Вернулись между.

– Умный мальчик, – отозвался Масао и заглушил мотор. – Помни, что ум – это то, что не мешает.

Мы подтянулись к покрышке у борта. Борт был слизан, как кость. Я встал – медленно, соблюдая свою новую лодку – и почувствовал, как ноги впервые за вечер стали моими. Руки пахли солью, металлом и дымом. Я поднял взгляд: над сараем для снастей подрагивал тонкий огонь бочки. В нём сушили перчатки.

– Дай сюда, – Рику протянул ладонь. Я подумал, что просит фонарь, но он взял моё запястье с красной нитью, проверил узел. – Оставь до утра. Чтобы не забыть, куда кровь.

– Не забуду, – сказал я.

– Все так говорят. – Он усмехнулся по-взрослому. – Нить помнит лучше.

Масао ничего не говорил, пока мы вытаскивали лодку на ролики. Его молчание было не пустым – оно дышало. Только когда корпус лёг на деревянные брусья, он повернулся ко мне:

– Сегодня море тебя не проверяло. Оно просто смотрело. Проверять будет потом. Но для начала – приняло. Не потому что ты умный. Потому что не упёрся. Запомни разницу.

– Запомню, – сказал я. А про себя добавил: "Если забуду – нить напомнит".

– Сапоги вернёшь утром, – отрезал он. – Деньги не бери с собой. Деньги – это то, чем в городе меряют страх. Здесь меряют ветром. Он сегодня был ровный.

Он отвернулся, чтобы сказать кому-то что-то про сети на завтра, и разговор закончился так же просто, как начинался. В этих словах не было "прощай", но было "пока". "Пока" в таких местах всегда значит "до следующего "есть".

Я поднялся по бетонной рампе. Ветер с берега шёл сухой, как от раскалённой печки на минимуме. У лавки с продуктами кто-то доедал рис прямо из миски, молча. Женщина из магазина стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку.

– Живы – значит, зря не ходили, – сказала она, будто обсуждала цену на капусту.

– Живы, – согласился я. – И мокрые.

– Море любит тех, кто не боится промокнуть. – Она произнесла фразу не как цитату, а как древний факт. – Иди, согрейся. Завтра увидишь море заново. Оно утром другое.

Я прошёл мимо бочки с огнём. Перчатки парили, словно готовились улететь. Пламя пахло щедро – влажным деревом и смолой. Та самая гарь теперь обнимала, а не предупреждала. Я поймал себя на том, что этот запах не отпускает – как мелодия, которую услышал краем уха и теперь тащишь в кармане.

В комнатушке, которую мне сдали над трактиром, было сухо, узко и тихо. Деревянная рама окна дрожала от ветра, как старик, спорящий с телевизором. Я разделся медленно – как человек, который боится потревожить во мне того, кто стоял в лодке. Сапоги поставил у двери носами к выходу – чтобы утро знало, куда идти.

На столе – как в чужом ритуале – я разложил свои вещи: блокнот Сэи, открытку, красную нить, которую пока не снял, и билет до этой станции – мокрый, но с читаемыми цифрами. Открыл блокнот на развороте, где карандашом было написано: "Аомори – запах гари, как в детстве". Я смотрел на эти слова и понимал, что сегодня они впервые не были загадкой. Детство – это не годы. Это "ненадолго". Гарью пахнет всё, что понимаешь: будет тепло – и закончится.

Я попробовал записать что-то своё. Получилась короткая строчка: "Доверие – это не чувство, а действие". Выглядело слишком правильным – я вычеркнул. Ниже написал: "Сегодня я перестал держать руль. Лодка справилась". Это было честнее.

С улицы донёсся тихий голос – кто-то крикнул "эй" и тут же сам же себе ответил. Вода за стеной трактира дышала глубоко, как спящий великан. Коты вернулись – я услышал, как когти мерно стучат по дереву. Всё стало на места.

Перед тем как лечь, я достал открытку. Бумага стала жёстче от соли, но буквы держали воду: "Море любит тех, кто не боится промокнуть". Я положил её на край столика, чтобы утром увидеть первой. И вдруг понял: бояться – это не противоположность "идти". Бояться – это просто ещё один способ быть мокрым.

Я выключил свет. Ночь не стала темнее – просто закрыла глаза. Где-то совсем рядом, под полом, трещал сухой сучок – он сдавался теплу, как сдался сегодня я воде. И в этом треске было ровно то "есть", о котором говорил Масао: не ответ, не смысл, не обещание. Просто факт, от которого можно оттолкнуться и не утонуть.

Уснуть получилось быстро, как у людей, которые сделали ровно столько, сколько могли, и не притворялись сверх этого. Перед тем как провалиться, я увидел на внутреннем экране три вспышки маяка – и вместо гудка поезда услышал, как где-то далеко в темноте тихо, едва-едва, догоняет меня моё собственное сердце.

Ночь пахла солью и гарью. Сапоги до сих пор мокрые, а руки будто пропитались верёвками и железом – сколько ни мой, запах не уйдёт. Я думал, что смогу "держать" море, если схвачу руль покрепче, если буду считать волны глазами. Но оно смеялось. Настоящая работа оказалась в том, чтобы отпустить, согнуться, позволить воде нести – и не спорить.

Страх в лодке не исчез. Он сел рядом, как сосед, и смотрел молча. Но в какой-то миг я понял: бояться – не противоположность жизни, а её доказательство. Я мокрый, холодный, уязвимый – и от этого живой.

Масао сказал: "Сегодня море тебя не проверяло. Оно просто смотрело". И я поверил. Я видел его глазами – как оно поднимается и опускается, словно великан дышит в темноте. И это дыхание сильнее любого моего плана.

Запах гари вернулся в тот же миг, когда я перестал цепляться. Я вспомнил детство: батарея греет воздух, мать говорит "ненадолго". Вот так и здесь: тепло, покой, даже жизнь – всё ненадолго. Но именно потому – настоящее.

Я записываю это, и бумага сыреет под рукой. Вода на страницах не стирает слов – наоборот, делает их честнее. Сегодня я понял: доверие – не мысль и не чувство. Это то, что делаешь, когда стоишь в лодке посреди шторма и перестаёшь хвататься за всё подряд.

Я промок до костей. Но теперь знаю – море любит тех, кто не боится промокнуть.

Глава 4

Онсэн у моря.

Утро после шторма было не светлым – сухим. Воздух будто выжали и повесили сушиться на ветру, и он звенел от соли, как чистая струна. Я вернул сапоги Масао, и он, не глядя, кивнул: "Сушить изнутри, иначе будут помнить воду". Рику потрогал мою запястье – красная нить подсохла и стала шершавой, как тонкая кора.

– Оставь, – сказал он. – До следующего "между".

Я не спросил, когда будет это "между". Здесь к вопросам относились экономно.

От пристани я пошёл вдоль бетонной стены, где море натыкалось на сушу, как упрямый баран. Ветер, сворачиваясь у углов, приносил запахи – рыбы, мокрого дерева, солярки, а где-то из глубины – горячей глины. Это мог быть чей-то чайник, раскалённая плита в кухне, а мог быть и сам онсэн, который стоял где-то дальше, за поворотом, и дышал паром через щели забора.

Асфальт закончился скоро. Под ногами начался гравий – с быстрым, нетерпеливым хрустом. Он был как разговор, который никто не просил, но который всё равно слышно. Дома редели; вместо заборов – связки сетей, вместо вывесок – деревянные таблички с выгоревшими иероглифами, похожими на обугленные ветки.

Гравий перешёл в плотную тропу – спрессованную землю, тёмную от влаги. Здесь запахи поменялись. Соль отступила, и на её место вышли сосна и железо. Сосна пахла терпко, как старое мыло. Железо – как кровь, только без тревоги. Где-то над тропой протянулся тонкий водосток, и с него падали редкие капли – с интервалами, похожими на чью-то речь. Кап… пауза… кап. Белый шум моря – внизу. Шелест сосен – наверху. Всё остальное между ними – как медленная мысль.

Я шёл и ловил, как меняется дорога во мне. В городе дороги чаще меняли тебя, здесь – ты менял дорогу: каждый шаг делал её чуть более своей. Земля стала мягче, и теперь приходилось ступать осторожней – не потому, что скользко, а потому, что тропа была из тех, что "слышат" шаги.

Первый камень с мхом появился неожиданно, как условный знак. Он был зелёный не летней зеленью, а той, что бывает у старых книг на форзацах. Мох держался на камне, как память держится на слове. Ещё несколько шагов – и влажные, гладкие валуны вошли в тропу, как большие кости. На них нельзя было наступать так же, как по земле. Нужны были другие ноги – мягкие, слушающие. Я переступал, чувствуя, как резинка кроссовок становится неправильной; до щиколоток подбиралась влага, не холодная – упрямая.

Дальше – камни, поросшие мхом целиком. Они дышали. Не я – они. С мха скатывались маленькие капли, и каждая откалывала от тишины по звуку. На одном валуне следы – детские босые ступни, ещё влажные, – как записки о том, что здесь тепло бывает и без онсэна, если успеть. Я остановился. Сверху, через ветви, полосой шёл пар – узкая, светлая прожилка. Он был не как дым – исчезающий, – а как ткань, которую тянут сквозь кольцо.

В глубине тропы деревня кончилась. Город – и вовсе растворился. То, что люди называют "тишиной", на самом деле здесь было двумя звуками, которые работают вместе: море внизу стелило белый шум, сосны наверху шили поверх него зелёную строчку. Любые другие звуки гасли. Голоса, мотоциклы, объявления на станции – всё провалилось в эту простую партитуру, где у каждой вещи своё место и нет ни одной лишней ноты.

"Тепло". Слово пришло само. Не как идея, а как запах. Здесь оно было не из розетки. Я вспомнил капсульный отель в Осаке – ночь, когда "тепло" было сухим, злым, из кондиционера, который гнал горячий воздух по узкому кулеру, пахнущему пластиком и чьими-то чужими телами. Там оно сушило изнутри. Ты просыпался и был как перекипевшее молоко – тонкая плёнка сверху, пустота внизу. Тогда я думал: лучше так, чем никак. Сейчас я шёл по тропе, и тепло было другим: живым и влажным. Его можно было не "включать" – оно само выходило тебе навстречу за поворотом, как большая собака, которая давно тебя помнит. Оно обволакивало, ещё не коснувшись, и от этого становилось настоящим.

За узкой изгородью из бамбука кто-то чинил сети. Слышно было не руки – нож. Он резал верёвку короткими, сердитыми вдохами, и каждый вдох был очень точным. Я остановился. Рыбак – старик, хотя лицо было не старое – не поднял головы. У него была шапка без козырька и костюм из плотной ткани, который не намокает, а только темнеет.

– Простите… – сказал я. – Как пройти к онсэну Фудзико-сан?

Он не подвёл нож. Не поднял глаза. Просто врезал ещё одно аккуратное "шшик" и только после этого ответил, точно отрезав и эту фразу:

– Иди на запах старой грусти. Все туда идут.

Я подождал. Он окинул взглядом сеть, ладонью пригладил край – как волосы ребёнку, – и добавил, как прибивает последнюю скобу:

– Она вас выслушает. Но саму её не слушайте. Её молчание громче любого крика.

Нож снова сказал "шшик", и разговор закончился – не потому, что мы всё сказали, а потому, что в таких местах другое "всё" не положено.

Я поблагодарил и пошёл дальше. "Запах старой грусти" – странное, но точное указание. Он пришёл быстро. Это был не запах смерти – там другого рода химия. И не просто влажная древесина. Скорее – кедр, переживший несколько зим, и ткань, которая долго хранила чужие плечи. У ворот вёлся низкий разговор воды с камнем. Не с человеком – с камнем. И я понял: я пришёл.

Передо мной был забор из тёмного дерева. На нём – бледные тряпичные полоски, перехваченные узлами. Почти молитвы, но без букв. За забором поднимался пар – не флаг, не дым. Вздох. В воротах – занавес из плотной ткани с выцветшим знаком "ю" (горячая вода), по краям – следы пальцев, которые отодвигали её тысячу раз. Я коснулся и тоже оставил свою соль.

Во дворе звучали капли: тонкие, быстрые, разные. Одни падали с крыши в бочку и звенели, будто монеты. Другие, толстые, срывались с краёв сосновых игл и шлёпались о камень. Был ещё шум, который появился только когда я перестал его искать: шёлковое, непрерывное движение воды в узкой деревянной трубе – тёплый ток, проходящий мимо всех стен, как вена.

Я снял рюкзак и поставил у ступеней. Доски были тёплыми. Не горячими – тёплыми, как ладони. Снизу ветер принёс соль, сверху – хвою, а из глубины двора – то самое тепло, которое обволакивает до того, как ты его коснулся. Как будто ты уже в воде – только ещё стоишь на суше.

У дверей раздался сухой звук – деревянная щеколда отъехала, и на пороге появилась женщина. Я понял, что это Фудзико-сан не по имени – по спине. Она стояла, как люди, которые не считают свой вес чужой нагрузкой. На ней был тёмный фартук и белая рубаха, рукава закатаны так, что мускулы предплечий выглядели просто, без гордости. Волосы заколоты. На левой руке – широкое кольцо из дешёвого металла, которое не блестит во влажную погоду.

– Тебе к воде? – спросила. Без приветствий.

– Да.

– Снимай дождь, оставь у порога. Всё, что мокрое снаружи, здесь не требуется.

Я поставил кроссовки рядом с чьими-то деревянными гета. Внутри пахло рисовой соломой, глиной и чем-то сладким – может быть, сушёной кожурой мандарина, которую добавляют в воду "для мягких людей". Фудзико-сан кивком указала на шкафчики для вещей. Шкафчики были старые, с металлическими бирками, на которых кто-то в своё время процарапал цифры глубже, чем нужно – как будто боялся, что их забудут.

Я открыл один из них. На дне лежала сложенная ткань – полотенце, белое, простое. Под ним – тонкий конверт цвета старого молока. Он был влажный по краю, но не размок. Я замер. Сердце сделал разворот, как лодка на месте.

Внутри – карточка. На ней, ровным, знакомым почерком:

"Тепло – это не температура, а то, с кем ты рядом".

Это была не игра в тайны. Это был тон разговора, который Сэи умеет вести с теми, кто ещё не готов отвечать. Я провёл пальцем по надписи. Чернила не поплыли. Слова держались на бумаге крепко, как верёвочный узел на мокрой ладони.

Я не знаю, сколько стоял над открытым шкафчиком. Возможно, секунду. Возможно, дольше. Когда поднял взгляд, Фудзико-сан уже не было рядом: она не смотрела, кто и какие письма получает в её доме. Здесь умели оставлять людей наедине с их бумажной водой.

Я положил карточку обратно, не пряча глубоко, – так, как оставляют ключи в прихожей, когда точно знают, что вернутся за ними через минуту. Взял полотенце. Тело отозвалось не мурашками – мягким, аккуратным согласием. Я ещё не вошёл в воду, но тепло уже решило за меня. И в этом было нечто странно человеческое: как будто ты подходишь к двери, и она сама делает шаг назад.

Снаружи, за тонкой стеной, море ударило о бетон. Удар был глухим, как ладонь по барабану. Сосны сверху ответили шёпотом. Всё было на местах: белый шум морской простыни, зелёная строчка хвои, и между ними – дом, который дышал так, как дышит человек, когда ему не надо быть смелым.

Я вспомнил капсульник в Осаке – узкий пластиковый ящик, в котором "тепло" было настройкой. Тогда ночью я лежал и слушал, как сосед в следующей капсуле переворачивается, и это шуршание казалось угрозой, будто ткань разорвётся. Утром меня выселили звуком: тридцать капсул открылись одновременно, как зубы. В коридоре пахло старой щёткой и кондиционерным потом. Я тогда подумал: "Жить – это регулировать". Сейчас, стоя босыми ногами на тёплой доске, я подумал: "Жить – это позволять".

В проёме, ведущем к открытому бассейну, пар делал лес ближе. Туман собирался в углах, как вода в глазах перед тем, как её примут назад. Я остановился на пороге – так, как останавливаются перед телом воды, которое не терпит поспешных решений. Внутри всё было готово сказать "да".

За спиной негромко кашлянули.

– Вода сегодня добрее, – сказала Фудзико-сан, словно комментируя погоду. – Но это не её заслуга. Просто ветер стал ровнее. Ветер – это то, чем здесь измеряют день.

– Мне сказали идти на запах старой грусти, – ответил я.

– Правильный проводник. – Она чуть улыбнулась. – Тепло всегда пахнет теми, кого не хватает. Потому его и много. Заходи.

Я кивнул. Её молчание было действительно громче слов. В нём не было угрозы – только знание, что в этой воде мы разговариваем с теми, кого рядом нет. И с теми, кто есть. Иногда это одни и те же.

Я ступил на камень у кромки чаши. Он был скользкий, но честный. Мох смотрел на меня своей зелёной слепотой. Внизу вода говорила тихо и ровно. Если бы у неё был голос, он был бы голосом женщины, которая не просит, но ждёт.

Я сделал вдох. И вошёл.

В предбаннике было слышно, как дом дышит: длинный вдох пара из мокрой древесины – и короткий выдох половиц, когда на них встаёшь. Я снял рюкзак, повесил ключ на тонкий шнур и на секунду задержал ладонь у дверцы шкафчика, будто у лба у знакомого, которого давно не видел. В этом жесте была глупая нежность – к предмету, который всего лишь хранит чужие вещи и чужие минуты.

Раздеваться пришлось медленно – не из застенчивости, из уважения. Я снимал не слои ткани, а слои города: сперва рукава, пропитанные запахом вокзала; потом рубашку, которая привыкла к искусственной прохладе офисов; дальше – тугую резинку пояса, где всегда лежал телефон, как маленькое чужое сердце; наконец – носки, впитавшие скуку поездов. Каждая вещь, падая на лавку, звучала по-разному: куртка – мягко, как волна, рубашка – сухо, как старый лист, ремень – щелчком, который поставил точку.

Щеколда шкафчика щёлкнула особенно громко для этой тишины – не звук, а событие. Как будто я закрыл внутри того, кем приехал. Ключ лёг на шнур, и металл коснулся груди прохладной точкой, по которой удобно было измерять дыхание.

Слева – низкие табуреты, деревянные ковши, душевые лейки на гибких шлангах. На стене – табличка с тёмными, стираными буквами: "Сначала – смыть дорогу. В воду входят только те, у кого отступил день". Я сел. Доска подо мной скрипнула – не жалуясь, констатируя. Вода в ковше была горячей даже для ладоней; пар стянул с ресниц соль, с висков – усталость. Я вылил первую порцию на ноги – от щиколоток к коленям. Кожа вспыхнула, но терпимо; через секунду горячее превращалось в своё, как гость – в соседа.

Звук жил отдельными слоями. Внизу – глухой гул моря, катящийся, как бочка с медью. Под потолком – редкое эхо капель, которые находили в деревянных стыках свои ноты. Между этим – мой личный метроном: "чирк" по рычагу душа, "шшш" лезвия воды, "мм" скрипа половицы под нагрузкой и тишина между, в которой тело успевало сказать "да".

Нос ударил запах сероводорода – тонкий, неприятный, но честный, как чужая правда. Он смешивался с ароматом влажного кедра и хвои – эти запахи стирали у серы грубость, оставляя только природную ноту. Где-то глубже пахло железом – не ржавчиной, а железом, которое нагрелось и остыло, железом чайника, прожившего много зим.

Я поливал себя ковшом размеренно: плечи, шея, грудь. Горячая вода обжигала кожу, а прохладный бриз из приотворённой форточки касался лица, как ладонь человека, у которого всегда правильная температура. На третьем ковше отступили мысли о городе; на шестом – я перестал искать глазами часы; на десятом – перестал считать. Спина, привыкшая к офисной спинке, нашла собственную вертикаль и сама стала ей верой.

– Не спеши, – сказала из-за спины Фудзико-сан. Я не обернулся – по тону, по расстоянию я понял, что она стоит у входа и глядит не на меня, а мимо, туда, где пар превращается в свет. – Дай телу догнать тебя. Тогда вода догонит тело.

Я кивнул – движение вышло маленьким, как согласие. Тонкое полотенце я сложил в узкую полосу и положил на голову – не привычка, ритуал. Так делают все, кто помнит: в воду нельзя уносить лишнее, даже собственную ткань.

Красная нить на запястье потемнела от влаги, и сердце отозвалось осторожным стуком – как будто кто-то постучал тихо, прежде чем войти. Я почти снял её, но задержал пальцы. "Оставь до следующего "между"", – сказал мальчишка у причала. Я сдвинул нить выше – туда, где вода не задержится, – и впервые за день не почувствовал себя предателем ни моря, ни берега.

Перед чашей пар вдруг стал плотнее – как ткань, которую берёшь двумя руками и чувствуешь её вес. Я ступил на крайний камень – холодный, как воздержание, – и вдохнул глубже. Обжигающе-горячая вода встретила ступни не гостеприимством – требованием. Тело сделало привычный шаг назад, но я впустил его в себя, как вчера впустил лодку: "Не спорь. Дай воде решить".

По щиколотку – иглы. По колено – шёлк. По пояс – дом. Дальше – тёплая темнота, в которой исчезают географии. Порог терпения растворился, как сахарок, и сладость тепла пошла по рукам, как тихая весть. Ключевая граница – где кожа спорила с водой – разом смягчилась, и я почувствовал, как исчезает империя привычных очертаний: граница между телом и водой, между водой и паром, между паром и небом растворилась. Я был просто точкой сознания, подвешенной в тёплой бесконечности.

Я закрывал глаза не для глубины – для точности. Внутри картинка сложилась сама: деревянные кромки чаши, сосны наверху, их иглы как каллиграфия по туману, и далеко-внизу – белый шум моря, который лизнул камень и ушёл, чтобы вернуться точнее. На лице – холодный бриз; на ресницах – пар, превращающий взгляд в мягкую линзу; у ушей – кап, кап, кап – то ли с карниза, то ли из того мира, где всё делается медленно, чтобы не ошибиться.

Слово "тепло" распахнуло старую дверь. Вспышкой – не общая память о Сэи, а этот один, конкретный день. Мы тогда сорвались с лекции и ушли в короткий дождь – в гору, к заброшенному храму, где ступени держали мох, как старики – молчание. Дождь был колючий, ранний, и мы прятались под карнизом, где вода стекала с резных драконов – тонкими языками. Сэи закурила, не затягиваясь, просто подержав огонь у лица – как фонарь, который показывает, где сейчас твоя кожа. Мы молчали – не потому, что нечего сказать, потому что там не полагалось говорить. В той пустоте между каплями мне вдруг стало тепло – ни от табачного дыма, ни от близости плеча, ни от того, что дождь был по ту сторону. Тепло пришло от самого факта разделённого молчания: нас двое, и у тишины появляется форма. Вдалеке кричала ворона, и её крик звучал не карканьем, а подписью к иконе. Сэи потушила сигарету в мокрой трещине камня и сказала только одно слово: "Есть". Тогда я подумал, что она про дождь. Сейчас – что про нас.

Воздух над онсэном был густым, как суп, в котором не экономили на времени. Я подвигался – на ладонь вправо – и попал в другой ток: вода стала горячее, будто кто-то подвинул камень внизу. Кожа отозвалась едва слышным "с-с-с", как свеча, когда её накрыли колпаком. В этом шипении не было боли – только звонкая готовность быть здесь столько, сколько положено. В городе "столько, сколько положено" всегда определяли таблички и люди в форменной одежде. Здесь – тело и вода, и они спорили без слов, приходя к согласию быстрее, чем я успевал вмешаться.

Где-то справа коротко скрипнула половица – наверняка кто-то прошёл по галерее, унося чайник. Эхо легло поверх пара, как тонкая гравюра. Слева – лёгкий свист вытяжки, почти неуловимый, но благодаря ему пар жил правильно, не становясь туманом. Из глубины пришёл знакомый сероводородный вздох – сера улыбнулась. Запах не "приятный", зато верный: тело понимает его без слов, как понимают ребёнка, который плачет не от капризов.

Я провёл ладонью по воде – не загребая, а слушая. На пальцах остался привкус минерала – горчит краешком, как зелёный чай, если его передержать. Красная нить на запястье стала тёмной, почти чёрной; я поднял руку выше – пусть будет над водой, как флажок. "Кровь всегда внутри", – сказал Рику. Я усмехнулся: у воды свои наставники и ученики, и все они говорят одними и теми же короткими словами. Наверное, потому что здесь длинные не держатся – распадаются на пар.

– Как вода? – тихо спросила Фудзико-сан. Я услышал её не ушами – кожей. Вода сделала на поверхности круг, как если бы слово упало в неё лёгким камешком.

– Честная, – ответил я.

– Значит, ты тоже, – сказала она. – Иначе она бы тебя вытолкнула.

Она не подошла ближе; я не повернул головы. Этот диалог был из тех, что случаются через два метра пара и удерживают дистанцию, чтобы не смешивать дыхания зря.

Я чуть привстал и пересел на камень у кромки: там, где горячее встречало прохладу воздуха, рождалась узкая полоса правильной температуры – не для тела, для мыслей. В этой полосе голова работала без шума. Я попробовал сформулировать – для себя, не для блокнота: "Раздевание – это не уход. Это возвращение на уровень кожи". Фраза получилась слишком умной; вода посмеялась и стерла её. Я попробовал ещё раз: "Я снял городской голос и впервые услышал собственный". Чуть лучше. Но не для бумаги – для памяти.

Я вдохнул. Пар вошёл, как псалом, который можно читать с любого места. На вдохе – запах серы и кедра. На выдохе – хвоя и горячий камень. Где-то очень высоко – едва-едва – скрипнула сосна. Её крона цепляла ветер и оставляла в нём заусенцы, из-за которых воздух над нами был не гладким, а правильным – шероховатым, как вера в то, что тебе не нужно торопиться.

Границы продолжали отступать. Я перестал понимать, где кончается палец и начинается струйка; где моя грудь и где пар; где пар и где небо. Оставалась только точка сознания – маленькая, почти смешная – подвешенная в тёплой бесконечности, которая не просит объяснений. С этой высоты слова "тепло" хватало на всё: на воду, на воздух, на тот храм под дождём, на сложенную молчанием дружбу, на чужой чайник, который иногда пахнет рукой, даже когда пуст.

– Когда выйдешь, – сказала Фудзико-сан так же тихо, – не вытирайся сразу. Дай воде остаться на тебе. Пусть она скажет своё.

Я кивнул. В городах тебя всегда торопят стать сухим – здесь просили побыть водой. Это простое различие занимало больше, чем казалось: вся моя прежняя жизнь была сушилкой; эта – парной. В сушилке вещи теряют запах; в парной – находят голос.

Я посидел ещё – не до секунды, до того внутреннего щелчка, когда тело само говорит "достаточно". Поднялся. Вода скатилась с колен, как два длинных предложения, и на коже осталась минеральная пунктуация. Я вышел на камень – холод приветствовал, но не уничтожал достигнутое. Полотенце с головы лёгкое, тёплое – я не стал им тереться; только коснулся, как касаются щеки ребёнка, чтобы сказать "я здесь". И пошёл в предбанник – не за тем, чтобы стать прежним, а чтобы проверить, сколько прежнего ещё нужно брать с собой.

На лавке рядом со шкафчиком лежала карточка. Я взял её – бумага подогрелась от воздуха и стала гибкой. "Тепло – это не температура, а то, с кем ты рядом." Я понял её не строкой, телом: рядом был пар, дерево, вода, голос Фудзико-сан, тот храм и Сэи, которая не оставляла здесь подписи, а только почерк. И ещё – я рядом с собой, наконец без городской маски, сложенной аккуратно в шкафчик и запертой щелчком, который до сих пор звучал в костях.

Ключ кольнул грудь. Я улыбнулся ему – нашему маленькому договору. В шкафчике тихо дремал мой "вчера", а в зеркале, запотев и снова высветлившись, поймал дыхание "сейчас". Оно не требовало резюме. Только следующего шага – туда, где чайник свистит один раз за вечер и замолкает, чтобы услышать, как ты пьёшь.

Комната для еды была низкой и чуть шире дыхания. Татами под коленями не скрипели – шуршали, как заснеженная трава, а где-то внизу редкая доска отзывалась коротким "мм", будто соглашалась с каждым моим движением. Посередине – стол, невысокий, с подносами и узкой глиняной жаровней-шичирин: угли тлели вполнакала, и над ними тихо шептала чёрная чугунная кастрюля – набэ. В углу под потолком – вытяжная доска, и сквозняк, поймав её, гнал по комнате долгую ровную ноту. Из очага (ирори) у стены подрагивал тонкий свет: дрова не горели – держали жар, раз в минуту отдавая короткий "чок", когда смола вспоминала лето.

Фудзико-сан двигалась экономно, будто у каждого жеста было своё место в дне. Пиала – к краю правой ладонью; соус – половиной шага ближе ко мне; крышка набэ – вверх на два пальца, чтобы пар сказал: "готово". Она не ловила мой взгляд – глядела сквозь меня, туда, где в маленьком окне морская чернота резала комнату на до и после. В её молчании не было отказа – только другой язык.

Первым прозвучал рис: крышка деревянной кастрюльки подвигалась и легонько постукивала о бортик – тук-тук-тук – так бьют третьим пальцем по двери те, кому не спешно. Следом – мисо с водорослью: тонкая пелена пара, запах костяного бульона и фермента, тёплый, как ладонь. На маленьких тарелках – соленья: огурец, который хрустит как ледок, редька, которая пахнет осенью, и лист капусты, в котором осталась память о земле. В отдельной пиале – тонкие ломтики рыбы для набэ; рядом – лист нори, мисочка с кунжутом и острая ниточка юдзу на белой керамике.

– Откуда? – спросила она, просто чтобы положить вопрос, как ставят чашку.

– От побережья. Перед этим – Кобе. – Я взял палочки. – Куда – ещё не знаю.

– Вкусно? – то ли о еде, то ли о дороге.

– Здесь – да.

За её спиной, на стене, висела потрёпанная кепка. Козырёк потемнел от соли и пальцев. Рядом – карманные часы на цепочке. Циферблат остановился: стрелки стояли так уверенно, будто их поставили нарочно – показать момент, в который время в этом доме сместилось в сторону. Я поймал себя на том, что читаю эту стену, как газетную вырезку.

Фудзико-сан подлила чай – так, чтобы звук наливания был тонким, почти письмом. Я благодарно кивнул. Пузыри на поверхности пиалы треснули – две короткие точки, запятая.

– Море какое? – спросил я, обронив нейтральность, как ложку, которую уронили не специально.

– Спокойное. – Она глянула в окно, и профиль её на мгновение стал резким, как линия горизонта в бинокль. – Таким оно было и в тот день.

В комнате стало слышно всё: как в дальнем углу татами выдохнуло под моим коленом; как чугунная крышка набэ дрожит на паре; как угли раз в несколько секунд шевелятся внутрь, точно кто-то внизу осторожно переворачивает ночь. Пауза лёгла между нами не стеной – полем, по которому можно пройти только босиком. В этом поле я понял, что вопрос про "какое море" здесь всегда чуть длиннее.

Фудзико-сан повела ложкой в супе, будто прочертила нам маршрут через эту тишину, и тоже спросила – просто, как прежде:

– Рыбачешь?

– Нет. Пытаюсь не тонуть.

– Правильнее, чем "рыбачить". – Кивок. – Рыбачить легко. Не тонуть – работа.

Она сняла крышку с набэ – пар вышел и сразу исчез, как слово, которое проглатывают, чтобы не обидеть. Вода подрагивала от едва заметного кипения, на дне пузырьки собирались в "огород": ровно, по грядкам. Она опустила в бульон несколько листьев, брусок тофу, и тонкие ломтики рыбы – движение было таким быстрым и спокойным, что вся эта рыба, казалось, попросилась обратно в море и тут же передумала.

– Ешь, пока мягкое, – сказала она, и я понял, что эта фраза не только про еду.

Татами шелестнули под нами, когда я подался к столу. Фарфор встретил палочки лёгким "клинк", как два звена цепочки обнялись на миг. Я наклонился, вдохнул: бульон пах тем, что бывает после потерь – тёплой простотой. Я съел первую рыбу, вторую. Соль была честной; тепло – немедленным. В углу комнаты где-то в стене скрипнула тонкая рейка – будто дом тоже разжевал и проглотил кусочек.

– Он ушёл в обычный день, – сказала Фудзико-сан, наполняя мне пиалу чаем не глядя. – Не в шторм. На малую воду. Сказал: "К обеду буду". – Она помешала суп, откинула щепотку юдзу – и аромат сразу стал выше, как если бы музыку подняли на тон. – В тот день всё было спокойным. Настолько спокойным, что никто ни у кого ничего лишнего не спросил.

Она замолчала, но рука продолжила работать: салфетка – к краю; рыбья кожа – в маленькую миску, чтобы не мешало глазам; крышка – на пол-движения, чтобы пар не убежал слишком быстро. В каждом этом "мелочи" рассказ продолжался – слов не требовалось. Я видел кепку на стене и часы, и слышал, как дрова в ирони раз в раз проговаривают "ещё" – "ещё" – "ещё".

– Лодку нашли на третий день, – сказала она, будто между делом, подливая бульон в набэ, чтобы вода не убывала. – Прибитую к чужому берегу. Верёвки – как будто их кто-то разучивал завязывать и бросил. Кепка осталась здесь. Часы остановились сами. Я их не трогала.

Она молчала долго. Я ел медленно, и еда не кончалась – она становилась тише, как разговор, который уже всё сказал, но никто не хочет вставать из-за стола первым. Кунжут под пальцами издавал тихий песок. В миске с соленьями лёд на огурцах трескался длинными нитями, как лёд на лужах детства. На стене часы смотрели на нас остановленной минутой.

– Я три дня держала его ужин тёплым, – сказала Фудзико-сан. – Не потому что верила. Потому что так легче мерить ожидание.

Эта фраза вошла в комнату, как человек, которого не ждали, и села на свободное место. В ирони дрова вежливо переместились. Угли в шичирине чуть собрались, снижая жар. В окне море вышло из тьмы и стало ближе на шаг. Я не сказал "соболезную" – это слово было холоднее, чем даже серый январский дождь. Я только пригладил салфетку, как приглаживают скатерть перед тем, как налить ещё чаю.

– Мы здесь перешли на другую меру, – продолжила она спокойно, кладя в набэ ещё пару ломтиков. – Не "веришь – не веришь". "Тёплое – холодное". Тёплое – значит рядом. Даже если не пришёл. Холодное – значит ушёл. Мы греем друг друга, чтобы не путать.

Она поставила передо мной новую пиалу, и звук фарфора о дерево прозвенел, как маленький колокол. Снаружи лёгкий порыв ветра притушил задвижку вытяжки, и в комнате стало чуть тише – так бывает, когда кто-то кладёт ладонь на плечо.

– На стене – его вещи, – сказала она, не оборачиваясь. – Не иконы. Напоминания для рук. Чтобы не забывали, как держать край кепки, как открывать часы большим пальцем. Вещи учат телу разговаривать с теми, кого нет.

– А вы… – я посмотрел на часы. – Вы ждёте?

– Я ем. – Она улыбнулась краем губ. – Готовлю. Грею воду. Это и есть ожидание. Ждать – это не сидеть у двери. Ждать – это не дать супу сбежать.

Она положила мне в пиалу кусочек тофу – он дрожал, как маленький белый дом. Я заглотнул его целиком: он оказался не вкусным – правильным. После него чай пошёл глубже. Тело отозвалось благодарно, как лодка, которую поставили носом к волне.

– Вы откуда знаете про записки? – спросила она внезапно, будто вспомнила про что-то, что осталось на завтра.

– Они сами находят, – сказал я. – Сегодня – в шкафчике. Вчера – на станции. Почерк – как у друга.

– Хороший почерк, – кивнула Фудзико-сан, и пар на секунду закрыл её глаза так, что я увидел только два горячих отблеска. – У нас тут иногда бумага становится водой. Её можно пить, если осторожно. Главное – не кипятить. Слова, если их кипятить, становятся горькими.

Мы снова замолчали – но это молчание было занято работой: угли перестраивались, бульон пополнялся, мои палочки возвращались к фарфору и отзывались мягким стеклянным звуком, шёпот пара то стихал, то наливался. На улице прошёл лёгкий дождь – слышно было только, как две крупные капли упали подряд в деревянный желоб: "тук… тук". Морская глухая нота подхватила их и унесла вниз.

– Возьми, – сказала она и придвинула мисочку с мелкой солью и кунжутом. – Здесь так: чуть соли – чтобы язык умел отличать тёплое от горячего.

Я коснулся солью края рыбы. Солёное расправило вкус, как ветер расправляет флаг. Внутри стало свободней. Я подумал о своём блокноте, о том, как ночью, пахнущей гарью и водой, я писал слишком умные фразы и стирал их, пока не осталось что-то короткое и честное. В этом доме честность была не позой, а нормой температур.

– Когда закончишь, – сказала Фудзико-сан, наклоняясь за чайником, – не благодарь долго. Просто помоги убрать. Тепло живёт в пустой посуде – ей нужно место.

Я кивнул и, не дожидаясь её жеста, стал складывать тарелки на поднос – фарфор звенел негромко, будто у каждого предмета был свой голос и они разговаривали между собой о дне. Татами зашуршали, когда я пересел, и этот шорох напомнил мне шаги по храмовым ступеням под дождём – там, где "тепло" было молчанием вдвоём.

Мы поднялись почти одновременно. Она аккуратно сняла кепку со стены, стряхнула с козырька пыль, как сдвигают тучи взглядом, и вернула её на место, не глядя на стрелки часов. Часы молчали – не спорили.

– На ночь вода лучше, – сказала она у двери. – Днём – люди. Ночью – мы. Если захочешь – подогрею набэ ещё раз. Здесь так – подогревать прямо за столом. У тепла не бывает "просрочено", если кто-то рядом.

Я улыбнулся – не ей, дому. В этой комнате даже паузы были съедобными. Я выдохнул и понял, что шёл сюда долго – не от берега. От своей привычки остывать в одиночку. И, кажется, впервые успел вовремя.

Ночью вода звучит глубже. Как будто днём она говорила на литературном языке, а теперь – на родном. Пар висел ровными слоями, и каждая новая порция поднималась из камня незаметно, как мысль, которую не надо проговаривать. Фонарь на галерее давал свет не в чашу, а в воздух – так, чтобы видеть пар, а не людей.

Я вошёл в воду, и горячее сразу нашло во мне то место, где ещё держалась прохлада дороги. В дальнем углу сидела пара – пожилые, плечи по линии воды, ладони сцеплены и спрятаны под паром. Они не шевелились, но их "мы" было слышно. Когда-то я думал, что "мы" – это разговор. Оказалось – хватка под водой.

Их история была написана на пальцах: фаланги, раздавленные работой; костяшки, которые помнят узлы; белые следы от колец, снятых перед горячим – два светлых кружка, как две луны на чёрной воде. На ладони у него – тонкий блестящий шрам, будто от рыбацкого ножа; у неё – мягкие, но упрямые подушечки пальцев, "мускулы тепла", которыми много лет приглаживают чужие рубашки и простыни. Они держались не крепко – верно: так, чтобы вода могла пройти между пальцами и всё равно ничего не разомкнуть.

Слева кто-то тихо сел на камень у кромки – женщина и девочка. Их голоса в паре звучали как шёпот по стеклу.

– Мам, здесь всегда так горячо? – спросила девочка, осторожно опуская ноги.

– Всегда по-разному, – сказала женщина. – Сегодня мягче.

Пауза. Вода договорила за них пару строк. Потом женщина добавила, уже ниже:

– Папа всегда говорил, что настоящая правда не в словах, а в том, как вода принимает тебя, не спрашивая имени.

Фраза качнула пар, как лёгкая лодка в тихой бухте. Я почти видел, как девочка кивает – так кивают в темноте, когда принимают правило без доказательств. Эта простая формула эхом легла поверх того, что позже скажет Фудзико-сан: у этого дома общий словарь, и у каждой фразы – тёплое происхождение.

Вода подо мной стала на полтона жарче – я сместился на ладонь и попал в "тёплую тропу", где тело перестало спрашивать разрешений. Пожилая пара осталась неподвижной; только раз – на вдохе – их сцепленные руки чуть дрогнули, как птица во сне. Я подумал: если бы можно было читать по пальцам, они бы рассказали намного больше, чем любые письма.

Ночь была прозрачной – до звёзд. Через окно-щель над чашей небо висело таким близким, что казалось: сосна держит его за край, чтобы не уронить нам в воду. Звёзды отражались сперва в поверхности – острыми иглами, потом – в каждой отдельной капле пара у меня на ресницах. Я моргнул, и вселенная на мгновенье уместилась в одном взгляде: ненастоящий Млечный Путь, собранный из десяти крошечных светил на тонкой влажной границе глаза. Мир был из паролей и подтверждений, а тут – из отражений.

Кто-то прошёл по галерее – дерево коротко откликнулось, как собака, узнавшая шаги. Девочка шевельнула водой, и на кожу мне пришёл слабый, почти невидимый прибой. "Правда – это приём без имени", – отозвалось во мне. И сразу вспомнился Рику с его красной нитью: "Кровь всегда внутри". Вода и правда – из одной семьи: обе держат, не подписывая договор.

Пожилая пара поднялась первой. Он расплёл пальцы так, будто отдаёт верёвку обратно воде; она не вытерла ладонь, а просто дала ей стечь на камень – дать воде договорить. Они прошли мимо меня близко, и я почувствовал их запах: рис, солнце на ткани, немного йода, немного дешёвого мыла. Семейная химия, которая не продаётся.

– Спасибо, – сказала женщина с девочкой в темноту, не мне, не дому – теплу. В этих двух слогах не было адресата – зато было участие. Они вышли, и на их месте вода ещё какое-то время помнила их форму – как подушка помнит лицо.

Я остался. Пар становился легче; фонарь потрескивал редкими искрами насекомых. Далеко, за стеной, море делало свою низкую работу, которую никто не оплачивает – измеряло берег. Мне показалось, что я слышу, как в кухне у Фудзико-сан едва свистит чайник – свой, единственный раз за вечер, и стихает. Эти звуки сложились в карту ночи, где нет путевых записей – только точки присутствия.

Я прикрыл глаза. Ресницы стали небосводом; на каждом волоске лежало по звезде. Если их сосчитать – получится слишком мало для настоящего неба, но достаточно, чтобы понять: тёплая бесконечность тоже умеет быть маленькой. И в этом масштабе я наконец услышал, как во мне отзывается чужая фраза: "Настоящая правда не в словах". Да. В том, что вода приняла – не узнала, не назвала, не проверила – приняла. И это принятие оказалось теплее любой речи.

Когда я поднялся, вода отпустила меня не сразу – задержала на секунду, как задерживают рукопожатие, в котором обещают только одно: "ещё увидимся". На ступени, где я оставил полотенце, серый кот снова дремал – он даже не открыл глаза. Я прошёл мимо и понял, что сегодня выучу ещё один новый способ благодарить: не нарушать чужой покой.

Над двором звёзды уже стали тусклее – пар поднимался ровно. Я остановился у двери и оглянулся: пожилая пара уже ушла; женщина с девочкой говорили вполголоса где-то в тени; вода снова была пустой и полной. Я шепнул ей простое "есть", как говорят в рацию. И вода ответила тем, что умеет лучше всего: осталась тёплой.

Глава 5

остров Каминоэ

Кадзуки Саэки вышел из онсэна рано утром. Воздух пах мокрым деревом и йодом. На ступеньках ещё стояла вода после ночного дождя. Он застегнул рюкзак медленно, будто проверял каждый карман. Ладонь скользнула по крышке блокнота – всё на месте.

На автобусной остановке сидела старушка с корзиной, пахнущей мандаринами. Она посмотрела мимо него, как сквозь него. Автобус пришёл дребезжащий, с облупленной краской. Внутри – школьники в одинаковых куртках, сонные, с телефонами. Один поднял глаза, встретился взглядом с Кадзуки – и тут же снова нырнул в экран.

Поезд до порта был пуст. В вагоне пахло пылью и чем-то кислым – будто кто-то забыл еду. За окном – серые дома, потом поля, потом линии электропередач, которые резали небо. Он пил из автомата консервированный кофе. Жестянка была теплее, чем воздух.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.