Сергей Таран
Оглоеды альпийских пастбищ

Глава 1

Вертолет шел к морю. К нему же спускалось горящее сваркой июльское Солнце, соревнуясь первым коснуться воды.

Помню, как в неряшливом стекле иллюминатора, разглядывал едва заметное собственное отражение, на фоне еле-еле проползающих черт знает где – внизу – лесистых верхушек. Сейчас-то, я вполне себе посмеиваюсь, как тоскливо вглядывался миллионами мордочек скребущих на душе кошек, в другого себя – дьявольски злого. К тому же, было жутко неприятно, что и после парочки проклятых обезболивающих, рука никак не унималась. Ещё и бандаж непривычно потягивал шею. Ох, знали бы вы, как же я крыл последними словами, эту свою вероломную руку. До того свихнулся, что костерил, на чем свет стоит. Честное слово, ведь из-за нее, бросив всё на свете, я возвращался домой. Из-за нее, нисколько не желая, очутился в дурацком винтокрыле.

Вертолет на мгновенье нырнул и первый раз за сегодняшний день мне повезло – испуганный женский стон спутал вырвавшийся из глубин моей души, довольно громкий всхлип. Повезло так повезло, с ума сойти. Я тут же обернулся, по ходу напуская вызывающий взгляд, готовый изжечь опрометчиво ожившие насмешливые улыбки. Но похоже, у всех были занятия поважнее. Две медсестры пугливо вглядывались в иллюминатор, надеясь убедиться, что мы не валимся ко всем чертям. Доктор, отчаянно изображал бравого командира, не желающего выглядеть на людях недостаточным храбрецом. Кольт, качнувшись, безразлично дремал на откидном кресле. Он даже глаза не открыл – вот это выдержка, дьявол его дери. Точно не вспомню, но кажется, я на него засмотрелся и даже завистливо поджал губы. Успокоившись начет Кольта, я обернулся к парочке подтянутых, но беспокойных росгвардейцев, разместившихся за моей спиной. Тревожно переговариваясь, они не выпускали с присмотра трех потрепанных подонков, которым уж точно было совершенно не до меня. Да и мне на них теперь уже начисто наплевать.

Словом, убедившись, что предательски прорвавшийся голос моей печали, так и остался моим личным секретом, я, ещё слегка обозлившись, развернулся обратно. Повезло так повезло, еще раз подумал я, злобно глядя на сломанную руку – ничего не скажешь. Хотя, надо бы признать, что в целом, я довольно везучий, по крайней мере, мне так представляется. Просто, наверное, это был не мой день. Звезды типа не сошлись или как-там вся эта муть, в которую я напрочь не верю.

Мне вдруг подумалось, что вдвойне обидно и к тому же нечестно, когда на душе и так дико паршиво, а тут ещё внезапно встряхивают и заставляют отвлекаться на всякую чепуху. Честное слово, кажется я до того уже вскипел, что был на грани расколошматить свой четкий сотик, лишь бы больше ничто не отрывало меня от высматривания своей недовольной физиономии.

А впереди, уже замаячила прожаривающаяся в знойных лучах, городская застройка с плешивыми островками зелени.

Замаячило застывшее, сверкающее сухими камнями русло Сочинки.

Замаячило марево сжатых асфальтом и бетоном городских холмов.

Замаячили прикованные фигурки бетонных многоэтажек, не способных сбежать прочь от палящих лучей.

Замаячили сбегающие прочь по дорогам трусливые тачки.

Замаячили родные.

Замаячила Ирка.

Замаячили друзья.

Замаячила привычная летняя суета.

И вновь подло дернуло и вновь я загнанно всхлипнул, но в этот раз почему-то стало совершенно все равно. Краешком глаза, я подсмотрел, как пилоты, наклонившись друг к дружке, словно заговорщики, перекинулись рядом коротких фраз. Их разговорчик показался не мало подозрительным. Может быть, они решают, что топливо на исходе и куда бы помягче грохнуться или у них припрятаны парашюты и они договариваются, в этот ли момент рвануть из кабины. В такой коварный день, может приключиться все что угодно. Я ничуть не удивлюсь, если они внезапно вывалятся за борт, весело помахав мне на прощанье.

Да и бес с ними, клянусь богом, если бы эта чертова машина свалилась, я был бы совершенно не против. Лишь бы только все остались живы. Не очень-то хочется, чтобы кто-то погиб или пострадал. Разве что этим трем подонкам что-нибудь переломает – это можно. Пожалуй, что я даже смог бы попробовать выбраться лесом обратно – к Камню. Хотя, если не врать самому себе, вернуться отсюда через все эти хребты, как не крути уже чертовски сложно – уже слишком далеко. Так что, у меня есть все основания – глотнув остатки родниковой воды и глубоко вздохнув – с грустью признать, что это славное путешествие подошло к концу. Именно так – осталось позади, разрази меня кукушка.

Позади остался Камень с медведями и орлами.

Остался мелкий Малек.

Осталась грустная сладкоежка Изабелла.

Остались черкесы и паровозики туристов.

Остался вечно орущий Кореш с приросшей к руке кружкой водки.

Осталась Белая, приют, каштаны, зеленые холмы, хоббит, девчонки…

Остались горные козлы.

Остались воронки войны и говорящие улыбками немцы.

Остались душевные вонючие балаганчики.

Остались снежники и ледники, амазонка в темнице, горячий хлеб, лес, Маврикошка, стоклятый туман…

Остался Фишт.

Остались изводящие Оглоеды.

Хотя…

Глава 2

Вам когда-нибудь встречалось название «Весёлый спуск»? Это довольно известная горная тропинка. Она связывает крутой Черкесский перевал, вблизи знаменитой вершины Фишт с буйным кордоном Бабук-аул, чуть повыше богатого красивыми девчонками, мирового посёлка Дагомыс.

Лесной дорогой мы наконец вышли к «Весёлому спуску». Спуску, слышите? Только утка в том, что спуск он, если с Фишта топать, а когда к Фишту – люто невесёлый подъемчик. Такой с непривычки одолеть – неделю варёной улиткой проведёшь. По меньшей мере, пару деньков точно. Весёленький спуск, нечего сказать!

Так или иначе, я принялся без дела рассматривать окружавший густой лес. Местечко выглядело до жути укромным: повсюду заросли ежевики, над головой маскировка из листьев и вообще говоря, сомнительно, что кто-то без нужды сунется сюда, в эту дыру. Так что мне взбрело в голову поставить тут домик и похозяйничать вокруг. И чтоб с банькой. Я бы каждый месяц на два-три денька терялся сюда, в эту глохомань. Честное слово. Дровишки бы колол один одинёшенек, в лесу шатался. Словом, по всей форме, мозги в порядок приводил. Как знаете, в каких-нибудь геройских фильмах, где страшно геройский громила прячется от всего света у черта на рогах – в богом забытом безлюдном уголке. Ну и старается там отвлечься от своих леденящих душу подвигов – ужасно полезных и само собой дико кровавых.

Запрятавшихся громил я не приметил, только высокие зелёные деревья и весь этот дремучий жуткий лес. Кстати, хотите угарнуть? У меня тут в привычку вошло – то и дело похлопываю по кобуре с походным ножом. Вчерашним вечером нацепил на пояс этот дурацкий клык и даже на ночь с ним вырубился  – так и проспал. А с утра уже раз пятьсот похлопал. Сам не знаю с чего бы, как будто если я в овраг свалюсь или по мне молния шарахнет, этот нож меня выручит. Порой я вытворяю странные штуки, сам себя не понимаю. Знаете, в конце концов, я до мозга костей городской. Вот в  нашем сочинском муравейнике, я как рыба в воде. Как зверюга в джунглях. Не как медведь, к сожалению, но что-то вроде костлявого кабанчика ростом под метр восемьдесят, вечно бегущего от скуки. Я такой, мне главное не заскучать, хоть клад копать, лишь бы не киснуть.

Как бы оно ни было, я вновь похлопал нож, назло всем тревогам выправился и вообразил себя этаким ловким охотником Амазонии, готовым сразить хоть чёрную пантеру, хоть  белую, хоть серо-буро-малиновую. Солнце ещё и к полудню не распалилось, а Кола с Гуриком уже здорово перебрали – с прошлого вечера под мухой. Будто обязаловка какая, словно по пути таблички набиты – «Вход в лес, только во хмелю» и рисунок мужика с запрокинутой головой, закладывающего с горла. Шучу конечно. Раз уж разговор зашёл, парни они не промах – деловые, крепкие, это все знают. С ними не забалуешь, дьявол их дери.

Наконец, Кола поднялся.

– Хорош багажник мозолить! Двигаться, ну же братцы, двигаться пора. Раз-два, раз-два. – принялся враскачку отряхиваться, – Ну как, студент, готов?

Из-за них уже больше полу часа тут околачиваемся, а он ещё у меня спрашивает готов-ли.

– Да готов, – говорю, – конечно готов.

Устал, блин, уже готовиться. Я нетерпеливо потоптался – размял ноги.

Гурик неспешно затянулся, но даже глаза не открыл. Так и развалился в траве, подперев дерево. В руке сигарета, в другой блестящая фляжка. Еле ворочая языком, басовито пропел:

– Двиии-гаться, двиии-гаться… двигаться пора…

Устроился он, точь в точь не в меру объевшийся медведь. И шевелюра туда же растрепалась, разве что волос не бурый – темно каштановый, ближе к чёрному На такого бугая в лесу нарвёшься, с испуга драпать помчишься, как от косматого черта какого.

– Раз-два, раз-… а знаете… знаете, братцы, что?! Стартану-ка я ногами, – Кола взглянул на свою лошадку, – отдохнешь, малышка.

Лошадка неясно повела хвостом и, теряя терпение, Кола сперва накинулся на Гурика – без толку, а после, нетерпеливым дикарём повернулся к тропе и лесу. Хотя лес сейчас уже повсюду.

– Эх, свобода, черт подери!  – и, недолго думая, с места взорвался,  – Свобоодааа!!! – заорал на всю дурь, так что кишки встряхнуло.

Лошадка снова дёрнула хвостом, Гурик по-прежнему не шевелился. Я неуютно огляделся. По счастью, вокруг ни души, кроме птиц конечно, которых на слух до черта.

– Давай, студент! – Кола совсем уж завёлся и сейчас ежом уставился на меня, – выбей все пробки! Гони с себя, братец, городских демонов! – Стащил кепку, вскинул вверх руки и опять забористо проорал.

Лес проглотил все звуки, но я снова против воли напрягся и снова глянул вокруг. Видел же, что вот-вот проорет и все равно. Ужасно у него резкий голос – звонкий, ещё и с хрипотцой. Даже просто говорит, точно пилит, а заорёт – хочешь не хочешь подорвёшься. Да и в целом он, сам по себе резкий, не в меру стремительный. Ещё и на характер жёсткий. Порой зыркнет – бежать без оглядки тянет. Зато с юмором у него в порядке – этого у обоих хватает.

– Батя. Домой вернулся, – Гурик открыл глаза, – надрался дьявол и коптит.

В любом случае, орать мне было неохота и я напустил виноватый вид, мол, не с руки мне тут шуметь, ещё чего не хватало. Я младше обоих на одиннадцать лет, считайте, больше чем на пол моей жизни. Потому-то, когда мне достаёт духа отказываться от их загонов, я, на всякий пожарный, накидываю виноватую маску.

– Хорош зверей пугать. Мы же.., – Гурик попытался было затянуться, а рука свалилась обратно на землю. Не одолев сигарету он адски зевнул на целый час застыв с разинутым ртом.

Во дела! Мне ведь всю неделю с этими монстрами, в горах выживать. Нифига себе начало.

Слегка спустив пар Кола утих и подошёл к своей кобылке, полез за водой.

– Что-то глаза у нее не радостные.., – обернулся к пастушонку, – совсем грустные.

Пастушонок пожал плечами. Он умеючи проверял надёжность связки наших вещей, распиханных по сумкам и рюкзакам.

Если вам интересно, у лошадей всегда грустные глаза, всегда, даже когда ржут. Оно в общем-то и понятно – переть на своём горбу окосевших чудаков то ещё удовольствие. Во всяком случае, ни одно нормальное существо с радостными глазами, сроду на такую движуху не подкинется. У Гурика, к примеру, рост за метр девяносто и веса за сотку. Кола тоже недалеко ушёл, хоть и весит поменьше. Таких довезти, глаза не по что погрустнеют, могут начисто потухнуть. Клянусь, не хотел бы я жить лошадью – не завидное это дело.

Я достал два кубика сахара и поднёс к морде своей кобылки. Она конечно живо смахнула, обслюнявив мне ладонь, но глаза веселее не стали. Остальные лошадки дружно уставились на мою, хрумкающую сахар и, показалось, с упрёком покосились на меня.

Мою сладкоежку кличут Изи, это от испанского – Изабелла. Красивое имя, черт возьми. Шерсть Изи, темно коричневого цвета, будто ее равномерно обдали из распылителя. У неё огромные карие глаза, у неё красивые полные губы, гордая осанка и ладная фигурка. Ручаюсь, в здешних загонах по Изабелле исходит не один прыщавый жеребец.

– Двигаться, ну. Дви – гать – ся! Одиннадцать уже. Пока доберёмся, пока устроимся. Ужин ещё…

– Да-да, – просигналил Гурик. Поставь гудком на тачку эти его «да-да» и народ пойдёт шарахаться от таких забористых басов.

Струйка сигаретного дыма понеслась к реке. Одной рукой Гурик затушил бычок и принялся по-черепашьи потрошить фильтр, а после старательно вминать его в землю, словно выполнял жутко важную задачку. Закончив, он зачем-то присыпал местечко листьями и после, грузно поднялся. Смотреть на эти его фокусы, было чертовски утомительно, но у меня историческая миссия – я, блин, фотограф. А потому, пришлось выжидать, чтоб шлепнуть несколько снимков.

Вдвоём с пастушонком мы вскочили верхом – он лихо, я как вышло. Давя смех полюбовались, как Гурик взобрался на высокий пенёк и тяжело перевалился в седло. Кола пьяно, издевательски рассмеялся – ему только повод дай – отдал пастушонку поводья своей лошадки и мы тронулись.

Тропинка была опутана корнями деревьев и повсюду мешались всякие бестолковые камни и валуны. Коварные ветки метили в глаза, приходилось вечно сдвигать в сторону.

Местами, подъём круто брал вверх и несчастным животным случалось тяжко. И шаг за шагом, меня стали преследовать муки совести. Знаете, если я что и ненавижу по настоящему, так это издеваться над беззащитными. До смерти терпеть не могу. Так что эта странная затея – кататься верхом на грустном существе – жевала меня заживо. Ей-богу, лучше бы я соскочил и топал ногами. Но я не соскочил, слабак. Придумал себе отмазку, типа все ездят и не парятся, так что нечего выделываться. Но все равно, здорово терзался, ёрзал и пытался чем-то выручить свою красотку, хотя ума не приложил, как это устроить. Нежно похлопывал и поглаживал её – то по шее, то по спине. Ещё, надумал привставать, упираясь ногами в стремена – вдруг ей станет полегче. Тупо конечно, и говорить нечего, но во всяком случе, порой Изабелла игриво покачивала головой – вверх-вниз, вверх-вниз – будто хотела сказать спасибо. Будто она всё понимает. А может и вправду понимает.

Зелёный обвес деревьев и кустиков не давал заглянуть подальше вперёд, зато всё вокруг выглядело живым – ветерок не давал лесу уснуть. Повсюду что-то шевелилось и солнечные зайчики шатались как шальные. Настроение приятно наладилось. Только где-то глубоко в печенках, всё ещё зудела гадкая подлая совесть.

– Да, к дьяволу, – минут через двадцать, Кола влез на лошадь. – Это вам не булки качать.

Обалдеть, как он столько продержался.

– Пить надо меньше, – Гурик пошатывался в седле, раскачивался точно маятник.

– Первым пойду, – Кола направил лошадь, обошел нас с Гуриком.

– Вечно ему первым, – заворчал Гурик, – ладно, порадуйся.

Так и шли.

Сверху раздались голоса, кто-то приближался. Мы по-рыцарски парканулись в удобном месте и с интересом стали поджидать, кого там черти несут. Спускалась банда всамделишных туристов, человек пятнадцать. Лошадок у них понятно не было – бедняжки, топали на своих, вышагивали друг за дружкой. Мне их даже жалко стало, хотя чеканили они задорно – с огоньком.

Я принялся разглядывать проходимцев. У всех были уставшие глаза и ужасно счастливые лица – сразу видно. Это они молодцы конечно. Внезапно мне приспичило, чтоб эти шустрые приключенцы позавидовали задорному началу нашего похода. Взглянули на нас и ахнули! Но они только лишь посмеивались, подлецы, что кое-кто здорово надрался.

– Если девочки устали…, – ни на кого не глядя и лениво ворочая языком, не сдержался Гурик. – …можем подкинуть.

Хоть животное и не двигалось, Гурик продолжал покачиваться. Только амплитуда уменьшилась. Амплитуда, твою ж дивизию.

– Давайте! – засмеялась плотненькая невысокая туристка.  – Разворачивайте лошадок!

– Только наверх! – Гурик распрямился, широко улыбнулся и уставился высматривать, кто там откликается. – Местная порода. Только вверх несут.

– Одноразовые что ли? – на голове у неё был жёлтый козырёк, а волосы собраны в озорной хвостик. Она была ничего, хотя и не совсем в моем вкусе.

– Мы их потом на вертолете это… Спускаем на вертолете.., – Гурик опьянело разглядел дерзкую девчушку, –  …винтокрылой машине.

– А вы оригинальные мальчики! – симпатяжка звонко рассмеялась и вся шайка зашлась сдержанными смешками.

Зря я их пожалел – вечно я всех жалею – пусть бы они поскорее свалили.

Отряд паровозиком проскочил мимо нас. Я обернулся вслед. Ноги этой задиристой туристки, скрывались уклоном горы, и отсюда выходило, будто рюкзак ступал по лесу сам по себе. Ни головы, ни рук – только большой синий рюкзак с торчащим поверх ковриком, раскачиваясь и подпрыгивая терялся среди деревьев. «Чудеса», – подумал я. Лошадь пастушонка упёрлась в мою и виновато шлёпнув испанскую девицу, я направил её вперёд.

– Винтокрылой машине, – неожиданно усмехнулся Кола и ещё повторил, – винтокрылой машине. По-ходу она права, насчет оригинального мальчика.

Этих хлебом не корми, дай только кого поддеть, хоть друг дружку. И не только друг дружку, чтоб им было пусто.

– Я такой, – Гурик отвечал замедленно, – оригинальный, как… этот… как…

Не разгадав с наскока, он бросил напрягаться.

– Винтокрылая машина, – повторил Кола и громко хохотнул.

– Это вертолёт так… обзывают вертолёт, неуч, – наставил Гурик, будто пробудившись.

– Да. Ещё стрекоза, – говорю я, – и вертушка кажись.

Мы поднялись к огромному серому в черные пятна валуну. Он был изрядно покрыт мхом и с подъёма казался ужасно старым, даже мудрым – уставшим от своих лет. Тропа огибала громадину с левой стороны и терялась впереди за изгибом камня.

Кола продвинулся чуть вперёд, чтоб все взошли, придержал лошадь и, оперев руку на окончание седла, крутанулся к нам:

– Я смотрю тут братство этих, блин… как их… полиглотов, черт подери.

Все остановились.

– Прикол, клянусь, – теперь хохотнул Гурик, – это ж анекдот, братцы. Эрудитов! Эрудитов, блин! Полиглоты по языкам.

– А мне без разницы! – Кола бродил сердитым взглядом с Гурика на меня. – Значит, по-вашему я не знаю, как ещё прозывают сраный вертолёт?! Да?!

– А то знаешь,  – Гурик в ответку уставился на Колу, – Ну давай-ка, удиви нас, как ещё? Ну?! –поддразнил.

Кола молча отвёл взгляд – задумался. На автомате проведя по коротко остриженным волосам,  задержал ладонь на затылке.

– Не знает он, – обрадовался Гурик, видимо обращаясь ко мне,  – я же сказал.

– Да вы уже все варианты это… выбрали все, – Кола с досадой одёрнул руку, отвернулся и, пихнув лошадь, двинулся дальше. Мы за ним. – Ни хрена не осталось. Не успел я.

– Винтокрыл! – пальнул в спину Гурик и издевательски заржал.

– Это тоже самое.

Я торопливо вспоминал, как ещё обзывают вертолёт, но ни фига на ум не приходило. Жаль конечно, страшно хотелось их добить.

– Надо бы на винтокрыле сюда… – Гурик чуть взбодрился, – я б зимой глянул, как оно тут.

– Да, только глянуть, – всё ещё с досадой поддержал Кола,  – зимой то с него не сойдёшь. Не сядет он, подлец – в снегу утонет. Повисит и обратно. Но идея живая.

– И глянуть пойдёт. Ты на винтокрыле летал, студент?

Мы шли вдоль камня и я попутно, чуть наклонившись, правой ладонью вёл по мху.

– Пока нет, – сказал я и разом завис.

– И правильно! Ну их в пень, эти вертолеты. Как-то раз…

А завис я, потому что мне Ира прикалывала, как она летала – на вертолете. Вот я её тотчас и вспомнил – Ирку. Понимаете, ещё в марте, мы задумали после летней сессии, рвануть почилить куда-нибудь в район паршивой Анапы. Но в мае, Кола с Гуриком коварно заманили подняться к Фишту. Я отбивался со всех сил. Наплёл, мол надо подумать, взвесить, типа у меня планы, дел по горло и все такое. Но не вытерпел – кинулся в охотничий. Прикупил канадскую флягу из оленьей кожи – называется бурдюк. Смешное название. Еще взял годный фонарик на голову – с одним глазом, на манер циклопа. Первое что пришло на ум и на что хватило бабосов. С Иркой, конечно, вышло сильно не очень, но я перед ней рассыпался как чистейший джентльмен – дал слово, как только вернусь, тут же и махнём. Сочтёмся. Сгонять в поход с Гуриком и Колой, да ещё и к Фишту, на лошадях – это если не мечта, то пол мечты сто пудово. Факт.

Напрягаясь и потея грустная Изька, как проклятая тащила меня вверх, а я, пользуясь её добротой и презирая себя за это, по-прежнему болтался в седле и прогонял в мозгах ушедший день. С утра заскочил в Универ и сдал наконец душнильную зачётку в деканат. Стрельнулись с Иркой, прошвырнулись по городу. Проболтали вдоль Торговой Галереи, потом по Горького к реке и оттуда берегом к Моремоллу. Жарко было. И шумно. Народу валом, кругом тачки. Байкеры проползли целым выводком, будто тараканы. Ещё и грохот от них стоял ломовой. Через реку, по мосту, шустро удрали два-три паровоза. А с другого берега, со стороны улицы Конституции, резали слух раскаты с какой-то дурацкой стройки. Пульс большого города, чтоб его. В общем-то, когда постоянно в городе, сживаешься к этой вечной суетой. При случае даже скучать начинаешь.

На полпути от моста до Моремолла задержались у Сочинки. Если вы не в курсе, там большой порог вроде водопада – метра три в нем примерно. Когда в горах хорошенько льёт и вода в реке поднимается – смотреть жутко. Бывает дерево приволочёт с леса и давай его вертеть как бес сковородку. Как-то раз представил себя на месте такого бревна, и страшно прям стало – жутковато. Если туда споткнуться, ни фига не выплывешь. И ревет в моменте на всю округу. Но по лету воды всего ничего, совсем мало. Хотя, к концу июня еще более-менее – снег в горах не успел потаять.

Словом, облокотились мы на парапет, чтобы Солнцу полегче было нас лупить и начали прожариваться. Пропекало так, мне почудилось, будто корочка подгорела, как у цыпленка в гриле. Удивительно, что людей было прилично. Правда все взмокшие и точно варёные яблоки, кажется дотронешься и вмятина останется, а после станет медленно расправляться. Даже противно как-то.

Перед нами, на лавочке развалился какой-то физкультурник – велосипедист. И только я передал ему мысленный сигнал уматывать, как он, глянув на огромные куранты на своей руке, резво запрыгнул на своего коня и, помахивая задницей, умчался в сторону моря. Я разом схватил Ирку за руку и потащил на лавку. Несколько неудачников, карауливших свободное местечко, злобно стрельнули глазами и потянулись дальше. А один проблемный бычара завёлся – краешком глаза я подсек, как он свирепо на меня уставился. Но я, как ни в чем не бывало, пустился весело болтать с Ирой. Громила высек меня взглядом, но рявкать не стал, слава богу. Понимаете, не с руки ему было начинать ругаться с челиком, который вроде без понятия о его присутствии. Бык, несколькими мотками размяв шею сердито развернулся – чуть не опрокинув своими раскинутыми клешнями двух пробегавших школяров – важно принял под крыло свою подружку и они потащились догонять велосипедиста. Удачи, дядя.

– Вот только попробуй больше недели.

Ира закинула локоть на верх лавки, подпёрла голову ручкой и попыталась скорчить суровое лицо. Вышло что-то типа кисло-обиженного. Смешно, сил нет. Я не смог сдержаться, сдавленно крякнул. Хорошо, успел отвернуться и она не поняла, не обратила внимание. В этой дьявольской жаре, ленишься обращать.

– Край, десять дней, – обратно к ней повернулся.

Скрестила, значит, свои зачётные ножки и нацепила огромные очища. Смотрится в них дерзко и даже нагловато. Да и вообще видок заводной. В рваных синих скинни, на ногах уставшие бежевые кроссы. Типа она босячка такая – балдеж.

– А чего это они мужиками походничают? – спрашивает.

– Не знаю, – говорю, – узнаю, скажу. Слушай, сними-ка очки, а.

Обожаю ей в глаза смотреть, хоть весь день мог бы пялиться. Честное слово, не вру. С другой стороны, в очках тоже идёт. Стекла светло-коричневые, под волосы, в бежевой оправе, под цвет лёгкой блузки. Умеет прикинуться – заноза.

– Зачем это? – притворяется, что не понимает и по виду неохота ей, потом все же лениво стаскивает.

Ещё нравится, когда не красится. Ей-богу, иной раз прошу не мазаться, но это всё бестолку – баг какой-то. Если хоть чем-то не разукрасится, из дома не выйдет. И начинает потом – не трогай её, да не трогай. А порой назло измажется, будто цирковая актриса и прыгает, довольная до чёртиков. Перепачкается как поросёнок и  ходит пританцовывая – чудачка, честное слово.

– Обалдеть у тебя глазища, – начинаю мягко поталкивать ее в плечо.

Мимо прошёл паренёк с Универа, мы с ним кивнули. Он с другой кафедры, кажется Ромой звать. Слишком он старательно пытался не глазеть на Иру, чересчур старался. Я прогнал его взглядом в спину.

– Да тише ты! – всерьёз злится Ира и отбивает руку. – Люди же вокруг.

– Погнали со мной, – наклоняюсь к ней и, прикрыв глаза, вяло покачиваю головой. Да что сегодня с этим Солнцем! – Вместе…

– Давай! – вдруг живо отзывается,  – Погнали!

Блин, это я конечно маху дал, сболтнул, словно я прям подыхаю, до того желаю вместе рвануть. Хотя, честно говоря, так оно и есть, в самом деле. Но мы с ней пять месяцев с двумя короткими разлуками. Это она так говорит – разлуками. Смех разбирает. Разлуками, черт возьми. И в эти пару разлук, она и сматывалась. Теперь моя очередь. Если уж на то пошло, у меня ещё одна разлука в запасе остаётся.

А сейчас она мигом смекнула и ухватилась извести, что в Анапу не махнули. Придётся выкручиваться, хотя, если откровенно – меня заводят такие всякие глупости, по крайней мере весело. Так что, я совсем и не против, я – за.

– Не надо бы тебе напрягаться, – открываю глаза и тоже сажусь как она. Локоть на лавке, рука под голову и ноги скрестил, будто в зеркале отражаю. Прикол. – Тебе совсем не интересно будет.

– За меня решаешь? – напускает обиженный вид. Вот обиженное лицо, у нее профессионально выходит. И нифига не ясно, это она в самом деле или изображает.  – Очень даже интересно!

Ну, точно – решила допечь, крапива. Вцепилась, говорю же.

– Да ты ушами слушай, – шлёпаю пальцем себе по уху, – Туда ползти целый день, устанешь,

– Сам ты ушами слушай! – огрызается, – Не устану! – не сдается. – По-твоему я в горы не отправлялась?

– И куда же отправлялась, ну? Кроме Рицы, куда ходила?

– На Ажеке была. До самого поселения. Даже до пасеки добрались.

– Ну ты блин…

– На Поляне, наверх поднималась. Знаешь как высоко, там даже снег лежал, – начинает не к месту,  – летом, представь!

– На подъемнике?! – меня аж перекосило, я чуть на землю не завалился. Сравнить поход на Фишт и на Красной Поляне в кабинках ездить, – ты, чего…

– В роще в этой была, самшитовой, – Ирка чуть вперёд подалась и глаза заблестели. Вот же лиса. – Целый день напролёт там лазили. Красиво там и в целом прикольно. Устали с девочками. У меня даже одна нога занемела.

– Это совсем…

– На Поляну Гномов ездили – в школе. На Мацесте, постоянно там туда-сюда. Костры жгли и вообще как ашалелые. Без ног домой вернулась.

– Поляна Гномов, блин, – я затряс головой, – Да ты…

– Ещё знаешь, с родителями как-то ездили в Кичмай. 33 водопада. Ты там был? Я до пятнадцатого взошла и всё, дальше не одолела. Зато родители только до восьмого. Представляешь! Так вымоталась, даже не помню, как назад вернулась. Мне четырнадцать тогда было.

– Кичмай, елки-палки …

– А знаешь…

– Дай сказать! – говорю, – что перебиваешь?

– Да ты же один и говоришь только! – отвернулась, села ровно. – Бубнит тут.

Бубнит. Я сбился, хотел было дико разозлиться, но все же устоял. Сказать по правде, иной раз у меня здорово выходит не смотря ни на что, держаться хладнокровно, как удав. Жаль, что не всегда.

– Там если нога занемеет никто не поможет, – втолковываю – Ты чего? Там дико знаешь как – одни медведи вокруг. Больше никого.

– Так я и поверила.

– Да серьёзно! Одни медведи, людей никого, – хлопаю себя в грудь,  – самому стремно. -Правду говорю, пусть не сомневается.

– Трус, – продолжает дразнить, – мне совсем не страшно.

– Да тебя родаки не пустят…

– Пустят! – взвилась как ужаленная, – И я сама решаю! – умничает.

Я встал со скамейки, стащил кепку и взъерошил волосы.

– Грязно там всё. – говорю, – прикинь, спать на деревяшках и толчок на улице. Хрен знает…

– Нормально, – не сдается.

– Говорю же тебе медведи, и эти…

– Я не вкусная, – снова перебила и опять ногу на ногу закинула и давай стопой туда-сюда вертеть. Сумочку на ноги взяла и копошиться там, – и ты от медведей должен защищать.

– Да понятно. Я-то их отгоню, – говорю, – а вдруг меня рядом не будет. Не стану же тебя до толчка под дверью, блин, караулить.

– Фу! – очки обратно напялила, нарочно.

– Давай вначале я проверю, – похоже я отбился, – если тема, потом вместе махнём. Серьезно говорю, отвечаю.

Ира сотик вытащила и давай с досадой постукивать краем по коленке. Это у нее привычка такая, нервная. Играй она в покер, её бы разом просчитывали. Если берётся без дела сотиком постукивать – карты плохи, дела дрянь.

– Кола тоже один едет, – я решил подбодрить. Мне стало немножко её жалко, так она расстроилась, что меня в щепки не допекла. – И Гурик один. Чисто мужской движ, – говорю.

Молчит и я замолчал. Кепку обратно накинул и повернул козырьком назад. По речке легкий ветерок протянул, сразу посвежее стало. И её волосы легонько завернул. У неё и так стрижка растрёпанная какая-то – волчья по названию. До плеч локоны ступеньками как-то, слегка дутая такая причёска. Идёт ей, этому бесёнку. Да ей все идёт – с такими глазищами, хоть налысо брей, всё равно пойдёт.

– Конечно! Твой этот, Кола, своей жене даже машину не возьмёт. Пешком ходит, его… Маргарита, – вдруг выпалила как-то не в тему Ира, прекратив постукивать и локон с лица отвела.

– Кто ходит? Какая…? Я что-то… Ты про Марго что ли? – ни черта не понял.

– А, – замялась Ирка.

Кукушкой по каштану, это что вообще было? Клянусь, ни фига не догнал. Точно помню, про Колу особо не говорил, тем более про Марго. Даже я знать не знаю, на чем она там ходит. Начинаю понемножку догонять. Дела! По сути говоря, любопытства у неё, ей-богу – сколько угодно, что чертей в аду. К тому же она везде – в сети, в форумах, чатах и вообще до фига у неё подружек и друзей, чтоб им провалиться. Если что решит разузнать – вмиг разнюхает. Я её в шутку Флудилкой дразню, а ей нравится, представляете. Даже как-то странно.

– Откуда это знаешь? – я конечно сообразил про всю эту шляпу, само собой. Но всё равно, для порядка решил погрызть. – Вообще некрасиво ты сказала, – говорю, – вроде сплетни получается…

– Ты дурак что ли?! Я вообще не потому!

– Что не потому?

– Просто…

– Слышишь, ты чего? – я повысил голос и даже прикрикнул. – А ну выдавай что знаешь! Ну, говори!

Скажет она, конечно – скорее повесится. Зря я прикрикнул.

Одной рукой Ирка взялась сотик юзать, что-то там высматривать. Другую руку ко мне протянула и палец подняла, вроде она всемирную проблему решает и чтоб я захлопнул варежку и не лез к ней по пустякам.

– Что ты фокусничаешь?! – мне сделалось смешно, но виду я не подал, – откуда узнала?! Говори же давай!

Молчит, заноза, что-то строчит. Трубу к уху поднесла и важности ещё напустила. Уставилась куда-то в сторону, будто меня вообще здесь и нет. Словно я вмиг куда-то улетучился. Я исчез.

Просверлил, значит, её взглядом, ровно, как до этого меня бычара сверлил, а она, почти как я тогда – прикинулась, что не заметила, хитрюга. Стащил кепку, бросил на лавку и отошёл к парапету. Пусть покривляется. Никому она не звонит, совершенно никому. Загнала дичь, спалилась и теперь съезжает. Зараза – всех пробила. Её сейчас ковырни, она и про Колу откроется и что Гурик два года по больничкам провалялся. Чтоб я сдох, если не так.

Вы сейчас решите, что Ирка пигалица какая, но нет – ошибаетесь. Учится на отлично и всегда поможет. Всегда. Как-то раз, гуляли мимо Александрии и бабке какой-то поплохело – завалилась бедная посреди тротуара. Несколько человек и мы тоже, усадили кое-как эту тяжеленную бабку на площадку, рядом с Точкой. Я за скорую подсуетился. А дальше, все мигом разошлись, а Ира сто часов сидела и сидела с этой старушкой. Целая вечность пролетела, пока чертова скорая подкатила. И нам пришлось ждать, хотя бабка уже оклемалась и можно было сваливать. А Ирка всё с ней болтала: «Вам удобно? Может сумку подставить? Может позвонить кому? Может спинку наклонить? Сергей, помоги наклонить спину». И мне приходилось всё это проделывать. Я вам всякого могу нарассказывать. То она котят и щенков выручает, то ещё что. Лютая Бэтменша какая-то, богом клянусь. Мне порой кажется, что она ко всяким этим котятам относится лучше, чем ко мне, черт подери.

А ещё знаете, мне жутко нравится, что она позволяет у себя списывать. Ира и сама здорово учится, но и списывать даёт. Обычно, отличники не дают – жаба давит. Им ужасно обидно, что столько времени учили, сидели зубрили, а другие гуляли, гады и теперь сдерут и нормальную оценку заберут. Вот Ира не такая – сама подскажет.

В общем, Ирка, как не крути, совершенно не пигалица. Ну может чуть-чуть, совсем немножко.

Так или иначе, отошёл я к парапету и глянул на водопад – несколько жалких ручейков. Всё русло пустое. На камнях, чайки да голуби стайками возятся. Люди лазят с собачками и сверху тоже ошиваются. Чуть пониже, у заводи, рыбак копошиться. А какой-то паренек, замешкался над водопадом – замер, будто самоубийца какой. Я хотел крикнуть, как положено: «Эй, там всего-то три метра и вода, ничего не выйдет, промокнешь только! В ноябре приходи!». Но не стал орать, а он развернулся и побрёл куда-то в сторону гор. У нас тут постоянно так – только Сочинка обмелеет, в русле всякие шатуны берутся. И обязательно рыбак стоит. Такое к лешему впечатление, пусть река насухо испарится, все равно на камнях один рыбак, но останется. Так и будет торчать там со своей дурацкой удочкой.

– А как от медведя спасёшь?! – вдруг слышу, Ира невыдержала, прям закричала. Так звонко заорала, у рыбака небось поплавок задергался.

Я обернулся, а вокруг народ и словно все оторопели и на Ирку пялятся. Думают девочка того, с медведями. А она обратно уткнулась, но довольная, с ума сойти. Ей весело, когда на неё все пялятся, даже если считают, что она с медведями.

Держа холодную маску, я подступил к лавочке.

– Пусть тебя съест, – говорю заметно наигранно, каменным тоном – спокойно так и монотонно.

– Пффф, и как же ты спасать будешь? – стащила свои стекла и впилась в мои бинокли.

Меня разом поплавило.

– Кого? – спрашиваю, слегка попутав . – Чего тебе?

Стыдно сказать, стоит ей так цепко уставиться и по мне до сих пор мурашки пробивают. Правда, последнее время пообвык, но всё равно. А может, в моменте из-за жары меня сейчас коротнуло.

– От медведя говори, как спасать будешь? – хихикает, забыла уже, что только вот кривлялась. Ей пофиг. – Как, скажи?

– А! Да ты это, не нужна ты ему, – немножко очнулся, – не нужна, невкусная. Он меня вперёд сожрёт.

– Ну как же? Как?! Что будешь… если всё же кинется?

– Да и пусть, – я наконец собрался, – свалить успею.

– Ладно, пусть меня лопает, – махнула на меня, – может подавится, собака.

– Я это, знаешь… – не выдержал, думаю, что бы навернуть, – знаешь что… мёд ему покажу! Меду возьмём с собой и только он за тобой кинется, я резко банку вскрою и в сторону выброшу. Подальше отшвырну.

– Думаешь прокатит? – оживилась, понравилось.

– Сама подумай. – говорю, – мишки с мёда загоняются. Правильно? Видала про Винни-Пуха? – и начинаю угорать, – они с мёда балдеют. Про тебя разом забудет. Тем более, ты невкусная. Ты же вот, недавно сказала.

– Да, может сработать, – вместе смеёмся.

– А будешь плохо вести, мёдом обмажу и тогда капец. Сожрёт, только так.

– Обмажешь медом… – хохочет в ладонь, – …звучит крейзи. Вроде фантазии…

Я поднял кепку, нацепил и довольный завалился на лавку. Какие-то люди мелькали мимо нас взад-вперед. И любимая круглая планета летела куда-то вдаль и зачем-то крутилась и вертелась. А нам было фиолетово – мы весело бездельничали у реки, под июньским Солнцем.

– Да мам, – Ирка успокоилась смеяться и оборвав трек, приложила сотик к уху, – да какие пельмени, мам… не хоч…, – она наклонилась к коленкам, сидя сложилась, – … да я… я не голодная… мам… нет, одна… ага.., – стукнула меня кулачком, – да, да… не хочу пельмени… поем, конечно… да есть, есть… ага, супчик… обещаю… да, мамуль, целую.

– Я бы пожрал пельмени.

– Го в Точку, – Ирка разогнулась и спиной облокотилась.

– Давай ещё минут десять здесь…

Посидели ещё, потрепались. Знаете, с Иркой и угарнуть прикольно, честное слово. Заводная как зажигалка. Иной раз, звук в тачке накину и колбасимся по пути. Она по настроению исполняет, будь здоров. А порой, затевает басом сипеть – я прям со смеха валюсь. Вы бы услышали – сами свалились. Это у нее здорово выходит. Смешно, до жути. Ещё – недавно заметил – бывает просто переглянемся и уже понимаем друг дружку. Представляете, даже заговаривать не надо. По глазам читаю, что поняла и стоит только увидать это дело, мигом улыбнусь или даже засмеюсь – не выдерживаю. И она также – вместе улыбнёмся или рассмеёмся. И представляете, ещё такая забавная штука у неё выходит – умеет громко смеяться, не скрываясь. Кто-то скажет, что громко смеяться некультурно. Да бросьте вы. Может это так, если смех какой-то  развязный и грубый, бульварный или вульгарный, по-всякому говорится – да и начхать. Но вот, если смех звонкий и искренний, то все вокруг только улыбнуться. У Иры такой смех – именно. Когда она звонко смеется, вокруг у всех улыбки зажигаются, будто лампочки. А кто-то может у виска пальцем покрутит, но тоже, как лампочка зажжётся. Понимаете, о чем речь веду? И над собой она легко посмеяться умеет. А это дело, знаете ли, с яиц не высидишь. Обидчивая правда и капризничает бывает и вечно чем-то измажется, будто поросенок, но это ладно – сносно. Зато рожица ее, кисло-обиженная, вообще огонь. Короче говоря, так мы и провели на той скамейке. Времени оставалось в обрез.

Глава 3

Гурик о чем-то ворчал, голос перебивался звуками лошадиных шагов. Со звонким скрежетом из под копыт порой выскакивали мелкие камешки. Легкий ветерок шелестел листьями, а лес звенел хором самых разных птиц. В первую очередь выделывались дятлы и кукушки. Они будто сцепились друг с другом в музыкальном поединке. Другие пернатые тоже шумели изо всех сил, но всё же поменьше – незаметнее.

Сказать по правде, кукушек я недолюбливаю. Вернее не кукушек, плевать я хотел на кукушек. Не заходит мне та дурацкая история – сколько накукует, столько и проживешь. Делать мне нечего, пересчитывать и вообще отвлекаться на эту чепуху. Но стоит услыхать нудные выклики кукушки и автоматом включаюсь: раз, два, три… Начинаю беситься, песню завожу или перебираю слова – «привет, коммунизм, идиот, супервайзер, ваше величество…» – потеряв счет, уже перестаю замечать их подлые вопли.

А не желаю я отвлекаться на этих занудных кукушек, потому что, блин, нет нормальных вариантов! Предположим, мало накукует – один или два-три раза и дальше что? Оглядываться? Жить крадучись?

Помню, когда мне стукнуло лет десять, родаки повели на Агурские водопады. И там, в лесу, занялась куковать проклятая кукушка.

– Посчитайте, сколько раз крикнет, столько вам жить осталось, – сказали предки, а мы с сестричкой насчитали пять раз и страшно перепугались.

– Пять, это на двоих или каждому? – спрашивает сестра.

– Это ерунда, забудьте.

А как забыть? Сперва говорят: «Считайте», а потом: «Ерунда». Мы решили, что вместе погибнем через пять лет. В аварию попадем или землетрясение или еще что. До сих пор помню, чтоб им провалиться, этим кукушкам.

С другой стороны, если много накукует, тоже ведь тоскливо. Очень долго подсчитывать, временами ждать пока коварная птица переведет дух и снова закукует – только этим и заниматься. При том, что гарантий никто не дает. И еще, меня страшно бесит, что эти задротные кукушки лезут в мою жизнь. Я не понимаю, вот иду я по лесу, никого не трогаю, какое к дьяволу твое дело, сколько мне еще жить? Занимайся своими делами!

Хотя, в общем-то без разницы – чушь это всё. Откуда бы безмозглой лесной птице знать, сколько мне жить? Вообще забавно, как это должно работать? Шагаю я значит по лесу, пронырливая кукушка меня спалила и такая: «О! Это же Серега Таран! Сколько он уже прожил? Ага, восемнадцать лет. Ну-ка, ну-ка загляну, сколько у него всего? Так, Таран на букву Т – водит пером по справочнику. 127 – ого! – минус 18, значит ещё 109 лет! Блин! Ну ладно,  работа такая. Поехали! Ку-ку. Ку-ку…». Верите в это? Вот и я не верю. Но все равно бесит, когда кукует. То же самое с ехидными черными котами, будь они неладны. Вечно они не в тему вылазят. Да и с другими приметами также. Плохими и хорошими – туфта это всё. Если вдуматься – полнейшая дичь!

От нечего делать, я не спеша вспоминал вчерашний день. Как уселся я после обеда в свою рабочую лошадку – потрепанную Ниву – забрал Колу с Гурамом и двинули до Бабук-аула. Честно сказать, я сам предложил на моей старушке, правда они по началу отказывались. Объясняли, что нас мол отвезут, что все нормально, договорено уже, но было ясно – моя тачка, типа не их уровень. Хотя прямо они не говорили – не желали меня обидеть. Но тут я завёлся – обидно стало – и в лоб их прижал: «Что мол, переживаете, что нет кондера или вас увидят на этой табуретке?». Они отнекиваться не стали, подлецы, признали, что так и есть, вдобавок ещё и посмеялись надо мной и моим бегемотиком, но однако согласились.

Оба дружат с самого детства – не разлей вода – а для меня старшие товарищи. Раньше, года три назад, они жили в моей панельке, но потом съехали, когда поднялись. А мне нет-нет задачки подкидывают и деньжат за них донатят. На студенческую жизнь хватает, ну как хватает, с другой стороны, мне хоть банк подари, я его враз промотаю. Но если особо не увлекаться, пока достаточно, правда совсем уж впритирочку. Зато у бати на шее не сижу. И тачку я себе сам взял. Если слишком припрет, даже могу купить чуть лучше, но мне пока не к спеху. Лучше Ирке че-нить надарить, сгонять там куда. Автоху я себе потом прикуплю.

Таким ходом, добрались под вечер, до этого Бабук-Аула и я в первый раз увидал Изабеллу. Знаете, что-то в моей Изьке есть загадочное. Честное слово, когда я ее поглаживал, а она в ответку грустно косилась на меня, я всерьез решил, будто она все понимает и даже говорить умеет, но не хочет, потому что ей просто не с кем по-человечески потрепаться. Помню, как-то смотрел фильм и там главному герою настолько опротивело с людьми дела водить, что он перестал языком молоть и прикинулся немым, чтоб его никакие подлецы не донимали. Вот и тут мне почудилось, будто Изька оттого-то и не говорит, что ей не с кем потрепаться, настолько вокруг все болваны и подонки, что она не стерпела и решила раз и навсегда замолкнуть. Так я и думал на полном серьезе, представляете. И это я ещё не пил – на трезвую прикидывал. Вы спросите, совсем что ли крыша потекла, а я отвечу черт знает, но я даже решил Изабеллу разговорить. Понятия не имею, что да как, но я вообще жутко впечатлительный, потому наверное при первой встрече с маунтом и потерялся. К тому же, раньше с лошадками дел не водил.

Ну а дальше, всю ночь в Бабуке надирались с егерями и походниками в какой-то покосившейся хибаре. Выпивать я отказался, что-то мне на душе одиноко сделалось и потому обломно стало. Тоскливо уселся в сторонке и слушал разные бредовые истории про лес, горы, зверей и людей. По правде сказать, тяжело трезвому мониторить, как люди на глазах с ума сходят – напиваются в сосиску. Ещё и так громко все вокруг ржали, лошадкам и не снилось. Так что порой до того вся эта дичь осточертевала, что я срывался и уходил Изьку разговорить. Болтал с ней, а она ужасно смешно понимательно ушами подергивала и глазами иногда моргала – соглашалась. Я вам скажу, порой лучше с маунтом потрепаться, чем вот так за столом страдать.

Я продолжал ерзать в седле, сбивая с толку свою полночную собеседницу, а наш сплоченный отряд, с привальными переменками, неторопливо пробирался в гору сквозь лес. Нас было четверо. Четвертым шел пастушонок – мы его зовем «Малек». Ему 11 лет и он с семьей живет в «Верхнем Буу», а маунты его отца. Малек должен за ними следить – кормить вовремя, поить и все такое.

Так и брели.

– …жду от них слов и поступков, которые совершал бы я сам. – у Колы спина мачтой. Он так и едет первым, а я третьим, но слышу его хорошо.

– Люди разные, брат. Даже отпечатки не совпадают, а в мозгах, представь столько извилин. – Гурик отвел в сторону ветку, метившую в голову. Он перестал покачиваться, но сидел в седле грузно, немного ссутулившись. – Братья родные разные. Ты возьми близнецов. Этих помнишь, Резниковых? С виду не отличишь, а на характер рыба и птица. Олег весь подтянутый, правильный всегда. Давно женился, детишки в школу пошли. А Леха? Встретил недавно. Какими были мы лет десять назад, таким и остался – не хочет, черт подери, взрослеть. Близнецы! А ты говоришь о тех, которых видишь, чуть ли не впервой.

– Рыба и птица, – Кола усмехнулся. – Люди разные, говоришь? Зато Леха всегда был свой. Может потому он и застрял, что не может выворачиваться. Или не особо старается.

– Люди похожи, – я молчал больше часа и решил что-то вставить, – как пальцы. И отпечатки тоже похожи, просто рисунок разный. – тупо сморозил, что на язык подвернулось. – Если не рассматривать, ни черта и не заметишь.

– Помнишь, в шестом классе? С Лехой в Ривьеру сходили, – выпрямляясь, Гурик обратился к Коле, а я чуток обиделся, что они в сук забили на мои слова.

Зря я влез в их разговор.

– В пятом, – поправил Кола и усмехнулся, – такое забудешь!

– В пятом разве, да? – Гурик задумался, – а может и в пятом.

И оба замолчали. Видно вспоминают, как с Лехой в Ривьеру сходили в пятом классе. Жутко бесит, когда начинают говорить и затыкаются. Тем более, что я знаю этих близнецов – Резниковых. Они жили через два дома от нас, на Красноармейской.

– Расскажите, ну! – я не выдержал, – что было-то?

Их истории бывают не плохими. Хотя, иной раз дичайший бред загонят и ржут с него, как поехавшие.

– В сентябре, – задорно начал Кола и будто протрезвел, – только школа началась, с Гуриком решили свалить, на картинге погонять – в Ривьере. А Резя услышал, ну и я мол с вами. Ушли со школы и в парк. – Кола на паузе глотнул воды. – Зашли, значит, со Спортивной и сразу налево, там зачуханная гравийка вдоль забора. Идем, а на встречу четверо, чуть постарше. Один баклан между них длиннющий был помню – столб. Потом его встретил, лет через пять. С Мамайки – звать Денисом, тот ещё бармалей.

Гурик согласно кивнул.

– Вы местные? – нагло так спрашивают, типа мы прислуга какая.

Я слова сказать не успел, а Гурик им:

– Нет!

– Деньги есть?

– Есть.

– Сколько?

– Не знаю. Не считал.

– Доставай, пересчитаю.

Гурик в карман и палец в морду. И понеслась. Еле, блин, отскочили. Стоим, короче, измятые, все в пыли, шмотье в лоскуты. А на всех тряпки были новые, ну как обычно – в сентябре. Стащил рубашку, она в клочья, разодрали скоты. Глянул на пацанов. Гурик ничего, – Кола снова глотнул, – ничего Гурик, а у Рези губа обвисла, рот распух и сам весь в кровище. Смотреть стремно было, – хохотнул, – даже вспоминать стремно.

– Ну, пошли! – Резя говорит и кровь рукой стряхивает.

– Куда, черт подери?! – спрашиваю, а сам на измене. Льет с него, как с крана.

– На картинг же!

– Гасись, – Резе говорю, – какой к дьяволу картинг?!

Не пошли мы на гребаный картинг. Просто Резя себя не видел, а мы, блин, видели. Метнулись к Гурику в порядок приводиться. Резя ему, как в скотобойне, весь коридор до ванны залил – драили после. Когда отмылись, кстати, с Лехой сносно было. Маленькая венка на голове вскрылась, чуть повыше лба. Хлестать перестало, еле нашли откуда этот чертов водопад лил. Только губа у него неплохо так опухла, в остальном порядок. С Гуриком шмотку ему собрали, как новенький был. Почти.

– Лифт тоже залил, – смеется Гурик, – домкомша, Элла-косая, ментов вызвала. Наплела, что в лифте кого-то порезали.

– Точно, брат! – Кола вдруг ужасно обрадовался, остановил лошадь и крутанулся к нам. Все встали. – Сейчас вспомнил. Менты весь дом облазили, – мне говорит, – К нам заглянули, а батя уже в курсе был, что приключилось. «Видел, – ментам говорит, – вашего подранка, в соседнюю пятиэтажку ушел», – и на четверку указал. Ну и менты туда наперегонки. Четверку тоже разворошили, – оба дружно заржали.

Я хмыкнул.

Двинули вперед. Проржались и видно прокручивали, как их в пыли мотали и как Резя кровищей весь город поливал и как Колын батя ментов надул. Маунты мерно карабкались в гору, а Гурик с Колой, словно обратно опьянели и молча вспоминали этот свой подвиг. Честное слово, даже со спины будто светились – держались очень радостно.

– Да, было дело, – проворчал наконец довольный Гурик. – Эх, Резя, черти его сглазили.

– А как вы отбились-то? – спрашиваю.

– Устали они. Поняли, что дожать не выйдет и давай ногами работать.

– Еще немного, мы бы их размотали. Я за ними метнулся было, но… – Гурик щелкнул, – гнаться не моё, а Кола не захотел.

– По факту да, – мне почудилось, что у Колы даже татуха на затылке встрепенулась, так он довольно излагал, –  Но поначалу я, блин, уверен был – не выскочим.

– Также, брат, – Гурик согласно размяк в седле, – сам знаешь.

– Слушайте…, – меня вдруг задела одна мысль, -…а если б вы сказали, что местные? Как сложилось бы? Что думаете?

Оба притихли – замолчали и даже будто замерли. Передо мной виднелись те же покачивающиеся спины, но теперь они словно застыли.

Кола развернулся ко мне:

– Знать не знаю, – усмехнулся и отвернулся обратно, – не думал даже.

– Считаешь, они не поняли, что мы местные? – Гурик попытался обернуться, но не докрутился и стал смотреть вбок. Так и ехал. – Всё они поняли, бармалеи просто.

Ну ладно. Подъехали к узкому проходу. Вроде пещеры, только без потолка – без свода. Два огромных валуна по обе стороны и резкий уступ. Пока проходили, даже сумками чесанули по этим валунам, так было узко. Проскочили и я обернулся – красивое место и какое-то угрюмое. Хотел сфоткать, но надо было останавливаться и я не стал. Решил на обратном пути заснять.

– Слушай, ну… – вдруг начал Кола и замолчал.

– Что, ну? – спросил Гурик, не дождавшись продолжения.

– Не факт…

– Что не факт? – опять не дождавшись, не понял Гурик. И я тоже не понял, – Пить надо меньше. Говорить разучился? – усмехнулся, а сам снова качается.

– Если б сказали, что местные, думаю, они бы отвалили.

– А, ты про это. Вряд ли, – отмахнулся Гурик.

– Да. Думаю да. Отвалили бы, – Кола не унимался.

– Почему так думаешь?

– Будто ты не знаешь. Так оно.

– Не понял. Ты чего?

– Ничего. Просто подумал, вдруг …

– Получается, я во всем виноват? – недовольно удивился Гурик.

– Я только сказал, что отвал… – Кола попытался успокоить.

– По-твоему они не поняли, что мы местные?! – как-то раздраженно перебил Гурик повысив голос и выпрямляясь.

Уже после, я сообразил, что скорее всего ему передо мною как-то неуютно стало, потому-то он и завелся.

– Поняли, конечно.

– И что ж не отвалили?!

– Ты их завел, брат. Так ответил, задел их, понимае… – Кола перестал сдерживаться и тоже добавил громкости. У него ещё и голос звонкий, даже будто колючий, ещё и с хрипотцой. Когда говорит – пробирает, а если звука накидывает, точно пилой режет.

– Опа! Ответил я не так! Задел бедненьких! Вот оно значит что, да?! Значит, я, блин, виноват, что они хотели у нас бабки отжать?! Да, черт подери?! – Гурик выругался и остановил лошадь. – Значит, это я к ним докопался?! Так что…

– Где я сказал, что ты?! – Кола включился во всю громкость. Остановился, развернул лошадь поперек тропы и уставился на Гурика.

– Что ж ты молчал?! Сказал бы что местный!

Они уже вовсю орали, психи.

– Что ты гонишь?! Я же не о том! – покраснели и даже жилы на шеях повздувались. – Не об этом речь!

– А о чем речь?! Ты сказал, если бы я не сказал! Из-за меня завертелось?! – Гурик со злостью швырнул поводья. Вроде даже отбросить захотел, но они шлепнулись на шею коня. – Из-за меня, да?! Да?! Давай, говори!…

В общем, вперлись посреди леса верхом на лошадях, уставились друг на друга и давай орать, будто с цепи вырвались.

– Да! Из-за тебя! Да! Если…

– Так и валил бы, что ж ты рвался там…

– За нас рвался, за вас…

– Без тебя бы справились…

– Знаете, да какая к чертям, сейчас уже разница, – я все проклял и не сдержался. Тоже начал орать, – с кем вы там в пятом классе зарубились! – Вообще-то, орать я ненавижу и не слишком-то это дело мне удается. Оттого и не удается, что ненавижу. Просто в моменте заело, ведь они из-за моего вопроса схлестнулись как шальные. По правде говоря, я и думать не представлял, что могут вот так вдвоем сцепиться, как бешенные.  – Зря я это спросил! Не надо было, – говорю, убавляя голос.

Гурик развернулся и оба уставились на меня. Видно не ожидали, что я могу так гремуче заорать, да я и сам совершенно не ожидал. Словом, уставились они на меня, а я в пень не соображал, что дальше делать – смутился  от своей такой резкости. Так мы и замерли – они прекратили драть глотки и удивленно вылупились на меня, а я бродил взглядом вокруг и все молчали. И птицы тоже заткнулись в самый неподходящий момент, будь они прокляты.

– Зачем вы ругаетесь? – снова начал я, не выдержав тишины. У меня даже голос слегка задрожал, от волнения. Здорово я занервничал. Мы ещё и до Фишта не добрались, а тут такое. – Не надо было мне спрашивать, – говорю.

– Очень надо! – Кола полез за водой, открыл бутылку и жадно отхлебнул, – что он тут лечит? Если б сказали, что местные, то отвалили. Это не значит, что он не прав! – Кола снова перешел орать, но в этот раз как-то он по-дружески, не злобно, – Совсем это ничего не значит! Правильно он все сказал! И эти ушлепки по делу огребли! Только Резю жалко! Да и его не жалко! Никого, блин, не жалко! Только тряпки было жалко, пропади они.

Он попытался еще разок глотнуть, но бутылка опустела и ругнувшись, Кола стал шарить в подсумке, а воды там не было и тогда он злобно сказал Гурику дать ему воды, но Гурик не двигался.

– Воды дай! – во второй раз прикринул Кола.

– Да хрен тебе, а не воды! – Гурик ещё бесился.

Кола посмотрел на меня.

– Серега, есть вода?

Я полез за бутылкой, но мне пришлось бы кидать, а было далековато. Гурик достал-таки бутылочку и подбросил Коле. Тот выпил и засунул воду себе в подсумок. Потом резко развернул свою лошадь и двинулся дальше. Гурик постоял, загораживая тропу – видно все ещё злился – но потом тоже злобно толкнул коня и велел ему догонять Колу.

Да, забыл я вам сказать. У нас у троих были кобылы, а у Гурика – конь. Он для кобылы слишком тяжелый. И конь у него был такой мощный, молодцеватый. Другой не затащил бы его в эту треклятую гору.

– И вообще, это наш парк! И наш город! И лес наш! И они это усвоили! И все это поняли. – Кола начал успокаиваться. – Даже лошади это знают, – закончил он, переходя на ровный голос.

Тут мне опять захотелось кое-что спросить, но в этот раз я не стал – ну их в болото, как лютые. Мне совершенно перехотелось что-то у них узнавать. Жесть, трезветь похоже начали, вот и бесятся.

– И этот пассажир говорит, что я гоню, – Гурик замотал головой и тоже потянулся за водой.

– Хорошо, что мы выскочили. А не выскочили, ты бы за все и отвечал, – Кола не мог остановиться. Он вообще такой, не умеет останавливаться, – но все равно ты прав, брат.

– Отвечал бы я, – проворчал Гурик и закинув голову жадно опустошил бутылку.

Оба заткнулись – видимо устали орать. Ну и психи. Угораздило же меня, черт возьми.

Тропа привела к крутой скале, мне стало страшновато. Когда своими топаешь, это одно, а когда от животного зависишь, вдвойне жутко. Пойди разбери, что у маунта на уме. Вдруг взбрыкнет, в самый роковой момент. А если отсюда свалиться, то катиться вниз, до самого Гондураса. В общем, пересекали по одному. Когда мы с Изькой пошли, я прям вхватился в седло и прикидывал, что делать, если покачусь. Решил, на живот перевернусь, руки-ноги раскину и так попытаюсь спастись. Не знаю, как бы сработало, по счастью, проверить не довелось. Правда подковы порой проскальзывали, издавая металлический звон, и я резко сокрушался, чего мне дома не сиделось и какого лешего я сюда заперся.

Воздух был до того чумовой, что его хотелось есть или пить, а не только лишь дышать. По пути тут и там попадались разваленные деревья. А один огромный каштан, будто раскололся снизу и обугленный ствол выдавал, что сотворил катастрофу сам Зевс. Похоже, этот каштан вырвался самым большим деревом в округе, за что и поплатился – получив меткий выстрел молнии, основательно подгорел и, разломившись, героически завалился вниз по склону. Странные они, эти каштаны. Но, если хотите, мне ужасно жалко это дерево. Наши каштаны – благородные. Во-первых, орехи у них съедобные и очень вкусные. Потом, они красивые и могучие и от них только польза. И еще, каштанам нет до меня никакого дела, они не лезут в мою жизнь, как все эти мерзкие кукушки. Очень грустно, что в последнее время, каштан в наших лесах гибнет, надеюсь это как-то прекратиться. Здесь, на Западном Кавказе, лес без каштана, что книга без обложки.

Кстати о Зевсе. По одной из версий, именно к горе Фишт, Зевс приковал Прометея, за то что тот помог людям. Я перечитал в сети, почему Зевс с Прометеем переругались и там все мимо хвоста и холодильника. Но самое чудное, это то, как Зевс наказал людей, за то что Прометей стащил у него огонь. И знаете, как он людей наказал? Создал первую женщину, черт подери! Назвал ее Пандора и отправил к людям. Больше всего мне понравилось «…отправил к людям». Ну и потом Пандора накосячила. Она была жутко любопытная и открыла какую-то подлую коробку с разными гнусными гадами и все эти поганые сволочи повыскакивали и рассосались по всему миру. А вот это похоже на правду – Ирка тоже любит всякие коробочки открывать. Но в целом, странная история и вообще, как говорит Гурик: «К богам много вопросов».

В жизни кстати, бывает похожее – так или иначе, у меня было. Конечно, скорее всего вы посмеётесь, но меня жутко зацепило, вряд ли забуду, до того в память врезалось. Предмет значит один, кончался под вечер, затемно – все выходят и по домам, ещё и жрать до жути охота, аж желудок выворачивает. Что-то я завозился у тачки, смотрю – училка. Ну, я и предложил с дуру подкинуть – вечно, блин, лезу, как хренов Робин Гуд. Правда оказалось, она черт знает где, на Мацесте жила, мне обратно во сто раз дальше. Ну ладно. И потом ещё несколько раз подбрасывал. Клянусь богом, не хотел, даже несколько занятий пропустил, лишь бы на Мацесту не тащиться. А некоторые, с моего потока злобно перешептывались, типа я вожу, чтоб экзамен получить. А другие одобрительно – за ловкача держали. Но это всё чушь несусветная, поймите правильно, я не идиотничаю – об экзамене не помышлял. Ну а на сессии она меня провалила: «Вы, Таран ошиблись не учить. Зря решили, что и так поставлю». А я ей, что я и не учу, мне хватает на занятиях запоминать. Так оно и есть – учу, только если на пересдачу слетаю. Словом, уперлась – странная какая-то оказалась. Пришлось зубрить. И время потерял и бенза нажег, ещё и зубрить. Но фишка в том, что если б я не катал и так проскочил. Понимаете? Она у всех приняла. Если пришёл, она уже ставила – удовлетворительно. А у тех, которые загнались, что я за оценку таскаюсь, насмешка читалась, мол так мне и надо. У всех – и тех, что злобились и которые одобряли. И было чертовски обидно, что я просто помогал, а меня вот так припечатали, ещё и насмехаются, подлецы. Понятное дело, я в край осатанел. Полчается, она спецом завалила, оттого что я ей помогал – подвозил. Понимаете? Вы что-нибудь поняли? Я ни фига не понял, честное слово. Я по-всякому складывал, но у меня в целое не сходилось. Вы скажете, мол, она добивалась, чтоб я больше знал. Я конечно же и это учитывал, но тоже чушь полнейшая – никак не объясняет. Бес разберет, непонятка какая-то – сделал доброе дело и обжёгся. Ясный перец, что это разные совсем вещи – с Прометеем и с училкой. Да, это сущая мелочь вообще-то. Но дьявол знаете-ли в мелочах.

Мы неспешно продвигались и по-ходу стало совсем уж беззаботно. Даже комаров не было, чтоб от них отмахиваться. И никакого мерзкого шума вокруг. Все звуки приятные. Ну может только проклятые кукушки, но я уже перестал на них внимание обращать. Они за сегодня, всем нам на десять жизней нагрузили. Да и потом, зря я так про кукушек. Сто пудово, кукушка и не подозревает, что кто-то ее крики пересчитывает. Рассказать ей – вот бы она удивилась.

– Слушай, – Кола обернулся к Гурику, который снова начал покачиваться. – Ты говорил, что это женщина, – похлопал по лошадке.

– Ну, говорил.

Кажется, Гурик до сих пор немножко злился.

– Если прижмет, как думаешь, есть вариант? – Кола сдерживал улыбку, но не успокаивался.

– Не думаю, брат. Ты ей цветы не дарил. Раз. – Гурик с серьезным видом стал загибать пальцы. – На руках не носил. Два. В кабак не приглашал, хотя, – он чуток отклонился в бок, как бы приглядываясь, – вроде она тебе подмаргивает.

Тут мы втроем уже принялись посмеиваться. Малек, до того почти не обращавший внимание на разговоры тоже взбодрился.

– Эх, беда, – говорит Кола притворно, с сожалением, – надо было все же ту туристочку, с собой забрать.

– А мне вот интересно, это за измену считаться будет или не будет? – Гурик продолжает накидывать. – Ты если всерьез надумаешь, смотри аккуратно, а то мало ли, родится еще один Калашников с гривой и копытами. Придется тебе жениться… на две семьи жить. Алименты брат или что там ещё? Сено, яблочки… пахах… телефончик, подковки … ахахаха….

И нас начало трясти. Потом сами понять не могли, с чего это нас так торкнуло. Маунты остановилась, не понимая, что происходит, а на нас навалились демоны смеха.

– … подковки… буахаха…

– Кола с гривой… ахах…

– Гур… ик… ахах… зар… аза… блин… хахаха… чертов винтокрыл… ахах…

Кола первый рухнул на траву и хохотал переваливаясь, переходя порой в беззвучный режим. Ржали мы, как сумасшедшие – накрыло по полной. Чем больше угорали, тем больше увлекали друг дружку.

– На кар… уахаха… картинг… хахаох… Резя, дьявол… ахухах, – Гурик сполз с коня и сев на колени надрывался глядя на Колу.

– А как он… помнишь… уахахах… в зеркале… помнишь… Резя… увидел… ахахаха… себя увидел…

– …это… ахах… наш… город… еахаха… наш парк… уахаха…

– …иахаха… ахаха… тор… уахаха… мози… ахаха… те… – Я тоже свалился на землю. Смеюсь, не могу остановиться. Уже больно, дышать нечем, в горле перехватило. Отвернулся в сторону, задыхаюсь, хочу прекратить и не могу, слышу как все с ума сходят.

Звонче всех заливался Малек. Ему было все равно, чего это нас колбасит, он веселился за компанию. Его звонкий детский смех наполнял лес не хуже всех птиц вместе взятых. А птицы тем временем снова замолчали. Наверное, лесные жители в панике покручивали конечностями у висков, глядя на четырех ненормальных чужаков, судорожно дергающихся и катающихся в траве.

– Привал, – с усилием выдавил Кола.

– Селфи, – сказал я с трудом успокаиваясь и снова шлепнул пальцем по экрану.

Глава 4

Только в начале шестого, одолев «Веселый спуск», мы наконец, дотянули до Черкесского перевала. Перебрали часа три – потратились на миллион бестолковых привалов. Кола, едва лишь протрезвев, кинулся отыскивать всякую годную ботанику – он в этом собаку съел. И давай с нами делился – на пробу. Гурик тотчас в ужасе отмахнулся, Малька Кола особо не донимал, оставался я. Ну вы понимаете – на меня-то он вовсю и напустился. Наелся  всякого, разрази весь лес кукушка: стебель лопуха, молодые грибочки – подмолочники, травкой закусывал, корешками, какими-то мутными ягодками. Даже смолу с дерева срезал и подал мне – настоящая, сказал, жвачка, магазинные рядом не стоят. Ага, не стоят. По вкусу, наверно, что-то вроде половой тряпки, черт ее дери. И так увлеченно Кола расхваливал всю эту отвратную жрачку, что приходилось делано восторгаться, чтоб соответствовать моменту, так сказать.

Случилось так, что всем этим премудростям Колу дед выучил. Его дед владел пасекой и водил его по лесам, ну и выучил – когда, как и чем, в лесу можно поживиться. После того, как Кола потерял отца, он частенько у деда застревал – на пасеке. А отца Кола потерял, когда ему и пятнадцати не стукнуло. Вечером, его бати неожиданно сделалось плохо. После определили – инфаркт случился. Они прямо над нами жили и когда беда пришла, у Колы нервы сдали – он сорвался и свалил сервант на пол. У нас так громыхнуло – я напугался, что потолок проломился. Люстры закачались как шальные, ходуном ходили. Четко все помню, хотя я совсем малой был. Мой отец поднялся узнать, что ж стряслось, а Колын батя к тому моменту уже отошел. И мой пахан остался у них – поддержать, а минут через двадцать, скорая подкатила. Она добиралась больше часа, а от нас до скорой, пешком в пять минут уложишься. А тут, представляете – с вызова, даже за час не успели. Когда врачи приехали, было уже поздно. Они поднялись, но бестолку. А Кола настолько озверел на скорую, что начал на врачей кидаться – вышел из себя, слетел с катушек и на психе хотел избить. И крики его я слышал. Помню, как жутко в ту ночь было, честное слово, до сих не забыл. Отец говорит состояние аффекта. Он-то Колу и успокаивал – мой батя. А потом и Гурик с Игорем подтянулись и помогли Колу сдержать. Игорь, это тоже их друган, он до сих пор в нашем доме живет – на девятом этаже. Как-то так, даже не знаю, что ещё и добавить – пешком пять минут идти, а на машине ночью по пустой дороге с мигалками больше часа добирались. Игоря отец – Георгий Андреевич – видный мент и Игорь кстати тоже уже полицейский. Так вот, Георгий Андреевич разбирался потом, что да как и выходило, что все кареты загружены были и оттого и промедлили. «Умысла не было, рабочие трудности. На вызове задержались, поздно  отправились. Врачей не хватает, машин. Так в тот день горько сложилось», – сказал Георгий Андреевич. Понятно, что так сложилось и что никто спецом не хотел и понятно, что если бы вовремя добрались, то не факт, что спасли бы, но я Колу понимаю. Просто понимаю этот его нерв и точка.

После той беды, Кола частенько у деда терялся. И до того он навещал, но после, случалось пропадал там пропадью. И Гурик с Игорем порой с ним тусили на дедовской пасеке. Бывало и девчонок с собой тянули. В общем и целом, в лесу Кола стреляный воробей – не пропадет – говорит, даже зимой найдет, чем прокормиться. Не знаю, может он перехватывает – зимой-то ничего не созревает, разве только корешки какие.

Словом, уже под вечер, запаренные дорогой, взобрались мы на Черкесский перевал. Здесь уже царство альпийских лугов, лес на такой высоте не уживается. Всё вокруг окутал предвечерний туман и он здорово нагонял тоску, мешал осмотреться. Туман был не слишком плотный, что-то типа молочной дымки с длинными просветами. Но все равно он чертовки мешал и лучше б его не было. Перевалив через хребет, мы оставили справа еле заметный, вроде призрака, силуэт горы Маврикошка и начали спускаться к балаганам. Они чуток пониже, метров в двухстах.

Наш Малек задержался на перевале – у него где-то там припрятан схрон и он остался убедиться, все ли сокровища на месте. Спускаясь, я все оборачивался, а он застыл камнем верхом на лошади – провожал нас. Доверял туману спрятать их с тайничком.

Наконец, выглянули балаганы.

Балаганами величают чахлые деревянные халупы, сколоченные из дранки и досок. Всего в поселении около десятка таких дранных халуп. Раньше в них ютились пастухи, пригонявшие летом скотину, нагуляться на сочных высокогорных пастбищах. А последнее время сюда выбираются местные ценители дикости, вроде нас. Выглядят балаганчики страшно уставшими и потасканными, будто их тут черти трепали не одну тысячу лет. Самые древние, собраны в виде треугольничков – кровля спускается аж до самой земли. Такая форма, легкая в постройке и крепкая – зимой в этих местах снегом засыпает, будь здоров – выше фонарных столбов. Столбов правда я здесь не видал, но засыпает выше них. Треугольные балаганчики показались мне торчащими над землей крышами, будто это крыши вбитых в землю домиков. Знаете, мой дед живет в селе, недалеко от Дагомыса и к нему в дом, по лету, вселяются перелетные птицы – ласточки. Они слетаются и вьют свои гнездышки на крыше. Вот и здесь в точности – искатели дикости, точно перелетные птицы, гнездятся летом в здешних кровлях.

Мне пришло в голову, что именно в таком жилище, должна бы водится Баба-Яга. В сказках, у этой старой клизмы, избушка всегда из бревен – бьюсь об заклад, что это все понты. На самом деле, Костяная нога должна бы мозолиться точно в таком, затасканном чертями балагане в виде крыши.

Балаганчики рассыпались на утоптанной полянке, вниз по склону – в ряд, бочком друг к дружке. Наш – шестой сверху. Самый нижний – хозяйственный, он самый чахоточный, зато в нем имеется генератор и можно наладить электричество – врубить лампочку и питать гаджеты.

Со светом, оно конечно повеселее – ясное дело – но мечтал-то я о другом. К дьяволу цивилизацию – легко уравлюсь одним ножом. Стану тут бродяжничать по горам и лопать корешки. Словлю горного козла и прожарю его на огне, добытом растиранием щепок. Со временем пообвыкну, присмотрю уютную пещерку и выучусь камнем нацарапывать разных зверушек и черточками дни отмечать. А каждые шесть дней буду пересекать седьмым. Мыться буду в речке, найду тут себе хорошенькую туристочку, она сошьет нам мокасины, а по ночам, завернувшись в козлиную шкуру начнем поклоняться загадочным птицам, подмигивающим огоньками. Выходит, генератор нафиг не сдался, но опять-таки, раз уж он есть, гори оно огнем, не пропадать же добру. Тем более, мы и топливо притянули. Мы, я сказал мы, разрази меня кукушка – лошадки притянули.

В Бабук-ауле нам пьяно обещнулись, что в поселении ни души. Чтоб вы понимали, еще пока прохладно, ещё погода не наладилась, даже снежок как будто может сорваться. А вот в августе, судя по всему, сюда прёт столько бездельников, что балаганчики превращаются вроде переполненных плацкартных вагонов. Короче говоря, счастливые ценители дикости, добравшиеся до поселения, на ночь набиваются вповалку в эти деревянные халупы. А с утра, как утверждают, главным образом выпивают и днями бродят туда-сюда пьяные. Шатаются гостями по соседним балаганам. Первый ходит к шестому, пятый к восьмому, потом дружно тянутся пировать в третьем. Жуткое дело! Когда все обойдут, тащат друг дружку в обратку, а затем, всю ночь воплем вопят в этих вигвамах, точно ирокезы перед битвой. Представляете? Вот бы посмотреть. Словом, такой тут движ-париж. В августе, даже медведи эту проклятую локацию сторонятся. Не стану от вас скрывать – в конце лета здесь не искатели дикости гнездятся, а ее носители. Вот потому-то, Кола с Гуриком и решили выбраться в июне – отдохнуть в тишине и покое, чтоб никто не путался прочувствовать трушный вкус этого местечка.

– Да что вам дома не сидится? – из первого же балагана выбрались два мужика.

По прикиду и повадкам, я тут же сообразил, что это егеря. Смотрелись оба, словно пара одинаковых измятых охотничьих костюмов, в которые зачем-то впихнули людей. Будто не люди одежду на себя натянули, а наоборот – их в одежду вдели и теперь они там застряли и не могут выбраться. По виду, мужики эти, очень не хотели, чтобы их туда всовывали, но похоже не слишком-то и упирались.

– Привет, бояре! – протрезвевший Кола спрыгнул на землю.

Мы с Гуриком тоже соскочили с лошадей.

– Привет, привет! – пожали руки.

Оба костюма звались Николаями и выглядели помотанными. С первого взгляда бросалось в глаза, как их ужасно задолбали все эти подлючие горы, от которых у туристов дух перехватывает. Бьюсь об заклад, им бы сейчас супчика навернуть и вообще, лучше всего, сидели б дома с семьями и глазели какое кринжовое шоу. Еще, нельзя не заметить, что они и друг дружку слегка утомили.

– А вы каким макаром? – Гурик спрашивает, – говорили, тут никого.

– Таким макаром, – нервно отвечает, – с приюта! Заночуем и по утру в Дагомыс. Планерка у нас завтра, чтоб ее!

Приют, это попсовая святыня под Фиштом – славная туристическая стоянка на берегу реки Белой. По тропинке, километрах в шести от нашего треклятого поселения, так мне объяснили.

– Нифига себе! – я с трудом наклонился. – Для кого-то целое путешествие, а вам всего-то на собрание сгонять.

Не знаю, надо было так говорить или нет. Вдруг им обидно, что мы так здорово путешествуем на лошадках, а они мучаются внутри своих костюмов. Но я тоже не совсем здорово путешествовал – у меня жутко зудел зад. Последний час верхом, я вывез на морально-волевых. Честное слово – натер пятую точку. Все из-за этой подлой совести. Меньше надо было изводить себя и ерзать в седле. Дебильная история, чего уж там. Зад прям зудел, словно мне солью с ружья пальнули, черт подери.

– Сидят в своих кабинетах, квесты сочиняют, – Николай зыркнул на меня и пнул торчащий камень.

Меня слегка резануло, как на этом проклятом отшибе, этот понурый тип, ловко ввернул модное словечко. Забавно вышло. Но больше меня удивило, что у этого первого Николая рот был, ну в точь грустный смайлик – четкий полукруг с краями вниз. Чтоб мне провалиться! На вид, ему было лет за сорок. И усы он отпустил и они торчали полуседые, будто клочьями. Оттого, лицо делалось совсем печальным. Честное слово – всамделишний грустный эмодзи, прям идеальный. Пока мы говорили, лесник ни разу не улыбнулся, всё время бурчал.

Подтянулся наш пастушонок  – довольный. Видно убедился, что с тайничком полный порядок.

– И ты здесь, Малёк? – узнал Малька второй Николай, – а пахан где?

Оказывается пастушонок тут популярная фигура.

– Черешню собирает. Дома он.

– Стоклятый туман, – печальный эмодзи сплюнул.

– Как там на приюте? Народа много? – спрашивает Гурик.

– Хватает их, шальных оглоедов.

Какой-то он нескладный был, этот первый костюм, черт бы его побрал. И рот ужасно печальный и усы клочками и измученный весь, на манер потасканных балаганов. По правде сказать, мне, блин, стало жалко этого грустного ворчуна. Зато, он умело вворачивал всякие чудные словечки. Точно! И это последнее – оглоеды – мне зашло. В первый момент, я не прям совсем на него подвис, но со временем, оно меня захватило – прочно засело и прокручивалось в мозгу.

– Ну ладно. Мы покемарим. Утром двинем, часов в пять, – сказал второй. – Надолго вы?

– На неделю.

– Может за неделю и обернемся… стоклятый туман! – снова заругался печальный.

Костюмы пошли обратно в балаганчик, но в дверях столкнулись и принялись маленько бурчать и пихаться. Затем вдруг спохватились, видимо про нас вспомнили, а при нас ругаться было стремно, и, утихнув, прошли внутрь. Еле-еле держась от смеха, мы добрались к своей халупе.

– Ну здравствуй, балаганчик! – выдохнул Гурик. – Снимаем всё барахло и лошадей надо расседлать.

Задрипанные двери балаганчиков, не принято запирать на замки. Считается, что любой путник вправе тут прибиться – отдохнуть или согреться и переждать непогоду. Замки здесь сильно не в теме и если балаган заперт на ключ, то его подлого хозяина, проклинают на чем свет стоит. Всякий бродяга смеет свернуть гадский замок хоть голыми руками, хоть камнем, хоть выстрелом из дробовика. Хотя дробовики здесь вне закона – это ведь земли Сочинского национального парка. Такие пироги. Поэтому-то, двери обычно прикрывают на засовы, задвижки, шпингалеты, деревянные вертушки и ещё что-то вроде этого.

Кола распахнул дверь, которую, похоже, не отворяли с прошлого года, прошел внутрь и глубоко вдохнул:

– Обожаю, этот мерзкий запах!

Этот особый запашек, что-то типа вони от оставленных на несколько месяцев, а перед тем, основательно потасканных вещиц. Ещё и вперемешку с гниющими досками, испорченной едой и черт знает чем ещё.

Гурик протолкнул Колу вперед, заскочил и круто затянулся.

– Ааааа!  – его лицо сделалось нежным и безмятежным, как у грудничка.

Я пропрыгнул внутрь за ними и тоже лихо вдохнул. И сразу пожалел, серьезно. Как бы объяснить… если вам по нраву отдых с пятью звездами, то вам здесь ловить нечего. Даже если с одной звездой, держитесь от этого поганого местечка подальше. Честно сказать, перспективка жить с этим душком всю неделю, сбила меня с толку. Я быстренько выдохнул и начал потягивать по чуть-чуть, легкими глоточками. И то ли я принюхался, то ли ещё что, но фишка в том, что эта чистая, природная вонь перестала напрягать. А сейчас, чтоб мне провалиться, я готов добрую неделю протерпеть на гадском киселе, ради хорошего балаганного вдоха. Ручаюсь, тот живой запашек, во сто тысяч раз кайфовее едких ароматизаторов. Он ещё и честнее, не пытается одурачить и скрыть за собой какой-то другой – дрянной и паскудный привкус. И уж точно, было бы бредово на альпийских лугах вдыхать резкий аромат лепестков роз. В этом диком и суровом месте и запахи должны быть такими же дикими и суровыми, черт подери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.