Даниил Чевычелов
Сага о Фениксе. Часть 1: Из пепла

Пролог

Горы облаков восходили над предрассветным горизонтом. Путеводные звезды засыпали в конце ночного забвения. Волны тумана над зеркалом океана. Густая трава колыхалась водорослями. Миллионы белоснежных цветов. Ласковая колыбель, которую доносил молодой ветер – голоса прошлого. Вечность в одиночестве. Живые шаги.

Странник из далёкого мира – того, что давно канул за горизонтом событий. Он смотрел назад: его невидимый и близкий друг – смерть, был рядом и продолжал следовать за ним. Странник или никто выглядел молодым: внутренняя тень капюшона проясняла серебряный иней волос, лицо, наоборот, скрывалось. Его путь окончился, когда он на мгновение остановился у основания древа, чьи ветви космической величины связали весь мир воедино небесной кроной.

Древо продолжало цвести – излучать чистый свет. Странник добирался по сетям корней к сердцевине необъятного ствола. Тепло встречи после долгой разлуки. Соприкосновение. Время пришло. Руки расслабились, чувстовуя жизненную энергию. Смольные глаза взглянули сквозь облачную снежную сень.

Все течения бескрайнего неба и океана застыли. Спокойствие, умиротворение. Элли освободились. Дальше ничего…Только миг – первый и последний вдох, взмах и взлёт....

Глава 1. Потерянный

1

Мерзкая пустошь. Земля в слякоти после влажного снега. С угольно-каменистого побережья завывал ветер. Женщина спешила расковырять за внутренним двором редкий корень. Мысли отвлекали её, она сильно переживала, оборачивала взгляд на окно дома, когда краем уха почувствовала спор сыновей, точнее старший брат командовал младшим. Айзес-юй нервно поправила между ног клетчатую юбку, натянула на плечи шаль и убрала влажные локоны за уши, чтобы не мешались. Её глаза повторяли тревожный образ в голове: неподалёку от обрыва, в паре метров от грязной дороги, за порослью кустов и ковыля лежал юноша лет шестнадцати – бледнеющее лицо, оледенелые беспомощные руки. Ухо учуяло острое дыхание, пальцы записали пульс – измученное сердце.

Айзес-юй помчалась в дом с последним ингредиентом для лекарственного снадобья. Через полчаса она поднялась по лестнице в гостевую комнату. Кейтесс заканчивал растирку, Лирел вытирал залитый деревянный пол.

– Как он? – вбежала она.

– На грани. – ответил он.

Айзес-юй достала из медсестринской сумочки пипетку, обработала её, как привыкла делать много лет, ухаживая за больными, в частности стариками, в эпидемиологический сезон бронхиальных простуд. Набираемая спиртовая растирка пахла солёной ванилью —признак качественного процеживания, устранявший удушливую влажность в комнате.

– Может быть марлю с кедровым уксусом для начала? – посоветовал Кейтесс.

– Не тот случай. Он сбивает жар ненадолго. Хвоя в сочетании с корнем седой герани отлично прогревает горло.

Терпелось увидеть открытые глаза незнакомца – его жизнь, а не предсмертное состояния.

Кейтесс заметил, как руки матери дрожат, с её одобрения он принял инициативу на себя. Лекарство сработало. Пациент жадно вдохнул ноздрями эфирную тяжесть пихты, отвлеченно начал мямлить, неосознанно оставаясь в объятиях бреда: «Я не могу, … не могу....» – ему едва хватило физических сил завершить метания и выпустить с языка несколько невнятных слов на эллерийском языке.

– Кажется он пришёл в себя…

–Сынок, сейчас начнётся сильный бред. Его уже лихорадит. Прошу, разогрей молоко: когда закипит и запениться, добавь мед глицинии и экстракт огненного одуванчика. Ах, да! – вспомнила Айзес-юй перед тем, как старший сын успел выйти. – Не забудь положить чайную ложку харайского перца. Только ложку – не более!

– А мне что делать мама? – хотел услышать похвалу младший.

– Унеси мой медицинский чемодан. Дальше мы справимся…

– Уж нет, я с вами!

Она не стала препятствовать желанию семилетнего сына.

В этот самый миг молодой человек, которого она нашла брошенным на произвол судьбы, дергался и что-то невнятно твердил.

– Где я? Где я и …где …что проис…?»

– Лежите, пожалуйста… У вас лихорадка. Всё обойдется…

Он дышал часто, низкая хрипотца отступала. Айзес-юй не успела опомниться, как Лирел придерживал голову больному, чтобы влить уже тёплый целебный напиток. Сквозь едва сжатые губы текли белые струйки от подбородка к шее больного. Её душа была преисполнена гордости.

– У меня хорошие сыновья. Все схватывают на лету… При всем при том, что я их этому не учила… Молодцы… – продолжила думать она.

Бормотания молодого человека длились несколько часов. Вся семья не отходила от него.

Сознание взывало к поражению перед духом темнейших, какие только существовали, карих глаз – огромной редкости. Айзес-юй решилась спросить: «Как вас зовут?». Они тонко простонали: «Я… не знаю…, не знаю теперь…» – и перестали говорить с кем-либо…

Бурно плавали картинки объятий чьих-то любимых глаз. Аромат сентябрьской летней духоты после вчерашнего ливня. Зелёные пышные заросли, сопки, призыв морских тихих волн —разум сердца так и одурманился иллюзией. Тона жизни сменялись на лёгкие просветы на листве. Искались отражения тёплых, жарких фигур, исчезавшие словно блики. Кто-то детским голосом успокаивал. Не было страха затеряться в том лесу.

К восьмому часу незнакомец преспокойно уснул. На фоне мелькала наливная заревая полоса из запыленного окна.

2

Пробудил свет февральского бледного утра. Юэн почувствовал морозную солёную свежесть – одеяло напиталось прохладой остывшей комнаты – давняя ассоциация истинного наслаждения. «Неужели, запах Айседаля?» – обманчиво подумал он.

Глаза решились открыться. Они резко встрепенулись, когда осознали, что находились в чужом доме. Какой стыд и растерянность прокатились по телу. Юэн наспех оделся в два приседа, затем приоткрыл дверь комнаты и выглянул за щель. Никого. Пришлось спустился по скрипучей деревянной лестнице с мощными перилами, широкими ступеньками в гостиную, прохладные полы которой протрезвили его шаткую бодрость.

На пьедестале камина в рамках стояли две черно-белых фотографии. На первой супружеская, вполне счастливая молодая пара, на второй, было заметно, – отголосок счастья, который затушевал серьёзную печаль или даже скорбь. Потёртые выцветшие кресла, небольшой диванчик, застеленный махровым пледом для более приемлемого вида. У широкого окна с занавесками из белого кружева пристроился большой квадратный стол из дуба: остались нетронутыми глиняный кувшин и тарелка с двумя яйцами, ломтиком толстого сыра и рваными кусками свежеиспеченного хлеба.

– Здравствуйте, Юэн-ёй!

Юэн от перепуга обернулся – его поприветствовал мальчик в небрежно-выглаженной форме.

– Ох, хлопот с вами! – начал Лирел, и вовсе не стыдился своей детской бестактности. – Зато сейчас, вы – хрустящий огурчик! – шутил он, играя хитренькими и простодушными водяными глазками (Юэн всегда завидовал голубым глазам – они олицетворялись с небом или лазурным морем, васильками).

– Ох, и сколько я проспал?

– Два дня. Пушкой не разбудишь…

– Ой, мне так неловко… – покрылся краской Юэн.

– Да что вы! – возразил мальчик. – Лучше сядьте – поешьте. Больно на вас смотреть!

Юэн получал истинное удовольствие от бойкости Лирела, который мнил себя единственным хозяином дома. Мальчуган-второклассник болтал, застегивая бежевую рубашку, и попросил помощи завязать галстук. Оба быстро нашли общий язык, оказавшись в прихожей. Лирел натягивал ботинки, частично походившие на валенки, умело закатывал под обувь штанины и поправлял чёрную шапку с огромным бубенцом. Его зимняя коричневая дубленка покрылась серым блеском из-за долгого отсутствия стирки.

– Дом полностью в вашем распоряжении до нашего возвращения. – оставлял указания он. – Можете делать всё, что не разгромит, не затопит и не сожжёт наш дом. Так моя мама говорит, когда я порой остаюсь один. Вы же ждите!

Лирел пригрозил пальцем, и показывал, что совсем взрослый перед скромностью гостя.

– Так точно, капитан! – с ролевым подражанием ответил Юэн.

– То-то же! – прозвучал залп детского одобрения.

Лирел поспешно прихватил в подмышку маленькую сумку с длинным и висячим поясом. На дороге его уже поджидали двое школьных товарища, выглядевшие куда поопрятнее.

Задорное настроение Лирела разыграло аппетит. Юэн жадно ел и думал о только том, как ему понравился мальчик – он всегда любил бойких людей, чьё бескорыстное добродушие выражалось прямолинейностью.

Весь оставшийся день изучалась одновременно и кухня, и травница – тесное, но безумно длинное бытовое помещение, заставленная с одной стороны горой алюминиевой посуды, стеклянными банками, медицинские флакончиками и колбами, с другой, притягивали душистые букеты высушенных трав: смесь имбиря с чертополохом, женьшеня с клевером и мать-и-мачехой, крапивы с рябиной, листьями смородины и хрена, багульника – целого знахарского пылесборника. Одурманила ностальгия, несмотря на слабое обоняние.

Горизонт желал пройти жирной чертой над морем, но продолжал безнадежно сливаться в светлой серости неба. Дом от первой до последней комнаты вбирал сплошное сочетание камня и дерева; в нем становилось одновременно и скучно, и уютно – выделялся обыденный минимализм, как у всех, и не оставалось места для лишней мебели: стула, кресла, шкафа, полки, или прочего дизайнерского акцента.

Безделье вынудило приготовить ужин – сделать хоть что-нибудь в знак благодарности. Так, к седьмому часу вечера на столе поджидала запеченная картошка и овощное рагу.

На улице валил беглый снег. Восьмой час ознаменовался голосами в прихожей – бурчанием Лирела и строгим молчанием матери, настроение которое изменилось при столкновении с гостем. Хозяйка уверяла – Юэн не должен был утруждать себя готовкой, но его вежливые объяснения польщали.

Что-то беспокоило. Юэн, кажется с рождения, относился к моментальной открытости с подозрением. Лирел заметил смущение и успел на ушко его предупредить о привычке матери быть всегда обходительной, и все же волнение не исчезало – такое впечатление оказал недовольный вид женщины. Видимо младший сын чем-то провинился, заключил он.

После тщательного мытья рук все наконец-то уселись за стол. Не хватало только Кейтесса, по словам Айзес-юй, он должен был вернуться только завтра. Морозные узоры закрывали обзор для изменения фокуса внимания, да оголодавшие слюнявые глаза Лирела и его желание положить добавки, постоянная похвала вынуждала посмеиватся над ненасытностью растущего организма. Юэн за ужином уловил только одну общую черту между Айзес-юй и её младшим сыном – болтливость. Несомненно, образованность, начитанность и грамотность женщины позволили отыскать её главный недостаток – защитную реакцию или традицию сохранять «чистое» лицо – то, отчего Юэн всячески пытался избавиться… Его суровые, и жестокие мысли вытащили то высокомерие, которое требовалось поставить на законное место…– не пытаться мысленно утвердиться за счёт других во избежание погони за личными художественными прегрешениями. Юэн хотел верить, что подставная наивность Айзес-юй на самом деле желание доверять людям – прекрасное качество, присущее людям более откровенным, чем он. Следующая сухая трещинка топлено-масленого портрета хозяйки вскрылась при противопоставлении сыновей. Лавровые предпочтения отдавались старшему сыну – выпускнику архитектурного факультета в Восточном Босфоре, Кейтессу. Юэн упрекал себя за внутреннюю несдержанность – отсутствовал аргумент однозначности. Лирел, очевидно, проигрывал. Мать певчей птицей заливалась питательными надеждами к старшему, а младшему предсказуемо советовала взяться за ум, в его-то семь лет – впредь она не собиралась выслушивать нотации педагога за прогулы уроков изобразительного искусства, на которые тот по собственной воле записался.

– Я не вижу смысла слушаться его и рисовать то, что он видит, а не я. – недовольно пробурчал Лирел, сложив протестные руки в замок.

– Если все ходят на уроки, и слушают учителя, то и ты должен. – настаивала Айзес-юй. Её родительская правильность подтверждала реальность найденных изъянов. – Это полезно для тебя…

Лирел хотел сказать, что учитель – настоящий идиот или даже бездарь, но явно не хотел спорить и обижать чувствительное мнение матери.

– Извините, – вмешался Юэн. Какая-то давняя детская зубастость не могла усидеть на месте, изображать тупой взгляд недопонимания ситуации. – Учиться хорошо рисовать вполне возможно без четких правил и требований. Однако нужны тонкие наставления…

– Юэн, я вижу вы – ярый сторонник индивидуализма! – насмешливо ответила без намека на обиду она.

– Как и ваши сыновья. Ничего не поделать – «отцы и дети» …

Айзес-юй смолчала, было нечего сказать поперек чужой правоты – она всегда плохо знала своих сыновей. Юэн прочитал на её лице унижение и прикусил язык. Повеяло таким невероятным отчаянием, и самое страшное – чувством вины за никчемность. Хоть сквозь землю провались.

Не особо приятный тактичный ход хозяйки – медленно узнать Юэна был им же и раскрыт. Он намеревался и не увиливать от вопросов, и не давать при этом никаких ответов.

– А как вы здесь очутились? – спросила якобы невзначай женщина. – Откуда вы и что с вами случилось?

– А разве это так важно?

Юэн ответил так, словно отрепетировал заученный текст до отвращения, чем только вредил себе и чужому спокойствию. Снова эта манера – та, самая, которая стеснялась, но продолжала желать слабости, оказывая спонтанное лёгкое давление, нависшее с плавным переходом.

– Если я не ошибаюсь, то вы живете в Тиле, а добираетесь на экспрессе в Уэм. Следовательно, мы с вами находимся где-то в юго-западной части острова Дейхур[1]… В целом сложно сейчас говорить.

– Ох, как знаете… – солгала Айзес-юй. В тот момент она установила связь схожести между замкнутым гостем и её сыном – оба обладали каким-то чувством, естественным требованием быть свободными. Может так она хотела в чём-то убедиться? Чему-то найти подтверждение? И все же сдерживала расстроенные чувства. – Извините…

– Мне понятна ваша обеспокоенность, но мне не хотеться вас ничем стеснять. Я не привык ….

– Не говорите чепухи! Я не сомневаюсь в вашей порядочности.

Юэн отреагировал скрытой улыбкой. Его взгляд отвернулся. Он ощутил в памяти глаз слепую надежду. Айзес-юй сидела и твёрдо видела – лицо гостя тускнело и холодело от непробиваемости льдины. Это ей кое-что напомнило…

Лирел наблюдал за взрослыми, интуитивно прорисовал ясное напряжение, но ещё не до конца умел осознать первопричины их подавленного настроения. Он молчал, чтобы никого лишний раз не огорчить неуместным словцом.

Ранний отход ко сну. Айзес-юй не сомкнула глаз допоздна. Она долго лежала в кровати. Её «плохой» материнский опыт описывал Юэна – самого загадочного человека из всех, кого она только встречала в жизни, но потерянного – такого же, как она после смерти мужа. Настиг наплыв обреченности перед неисправностью ошибок. Не впервой ей приходилось сталкиваться с подобными барьерами….

Уже утром, перед отходом на работу Айзес-юй выслушивала извинения гостя. Она попросила не брать вчерашний не заладивший разговор близко к сердцу. Лирел ухитрился выклянчить несколько уроков рисования, заключив негласное пари. Его мать довольно поджала губы, и уверовала в бесспорную победу Юэна.

Юэн как гость в последний раз остался один на хозяйстве и попросил разрешения покормить весь скотный дворик, заодно навести порядок в доме. В старом, давно не ремонтируемом сарае ютились цыплята, куры, пара петухов и гусей. В дальнем проулке глупо таращилась коза. Лошадиное стойло было завалено до потолка объёмным сеном, а крытый дровяник выходил на внутренний двор небольшого огорода и бедного сада.

Кормёжка и пойка животины прошла быстро; практически все приняли заботу чужака без ропота и набуханий эмоций, за исключением трех вредных куриц, цапнувшие от вредности за палец. Несмотря на мелкую оказию, Юэн уходил довольный с десятком куриных яиц и небольшим ведерком козьего молока. Внешне нежные руки, окоченевшие от ветреной морозности, отлично справлялись с простым хозяйственным трудом и спешили поскорее отогреться в тёплом доме.

Генеральная уборка поставила цель – бороться с залежами пыли. Не найдя жидкого хлора для дезинфекции, Юэн использовал весь кусок дегтярного и хозяйственного мыла – двойной эффект заставил блистать не только деревянные полы и лестницу, но и каменные стены. Запах стоял прелестный! Пришлось проветриться и выйти на улицу.

От вчерашнего снега не осталось ни следа – только полу мёрзлые кучки. Зима в южной части Курильских островов немногим отличалась от климатических предпочтений Айседаля, где снег шёл чуть чаще, а снежинки казались пёрышками, что лоснились к ладони и мгновенно уносились прочь. В саду по-особенному обыкновению пахли студеные кусты алых роз.

В дверях появился новый человек – Кейтесс. Он, такой же сероглазый, как и его мать, предстал весьма угрюмым и молчаливым высоким парнем, несмотря на красивую внешность, какую хотелось только заиметь: четкую выраженность скул, заметную возмужалую молодую щетину, завитые длинные волосы, собранные в творческий пучок. На приветствие Кейтесс ответил сдержанно, и лишь формально добавил: « Рад, что вы здоровы. »

Второй вечер подряд проходил за похвалой кулинарных способностей гостя, чьи щёки розовели от добрых упреков за неусидчивость – хозяйка призналась, что в последние месяцы запустила домашние дела после перехода на новую должность заведующей сестринского отделения в районной больнице.

Тихий прилежный ужин перекочевал в чаепитие с вкусным печеньем и прочими сладостями – в одном пряталось цельное ядрышко фундука – Юэн давно не ел сладкого и никак не припоминал, когда в последний раз с огромным удовольствием растягивал вкус лакомства. Айзес-юй, заметив блаженное лицо, не удержалась и добавила:

– Мне моя бабка говорила, что если человек слишком наглядно наслаждается сладостью, то в его жизни её не хватает или вовсе нет.

– А если хочется солёненького или кисленького? – играючи спросил Юэн.

– Тогда вы беременны! – пошутила она.

Они вдвоём посмеялись. Флегматичная обстановка, словно крепкий чай правильно разбавилась кубиком приторного сахара.

Неожиданно, после усмирения смеха, Айзес-юй услышала:

– Вы хотели вчера услышать почему я возвращаюсь на Айседаль… – начал Юэн. Протяжность его речи не оставила позади теней сомнений начать говорить на чистоту. —Просто, я либо говорю всё, либо ничего – считаю так, проще найти точки соприкосновения.

– Буду признательна, если вы попытаетесь. Вы, кажется, способны чем-то покорять.

«Что на него нашло?» – подумала Айзес-юй. – «Удивительно непредсказуемый…»

– Вы действительно считаете, что не побоитесь услышать всё? – удивился он, учуяв раскрепощение.

– Чего греха таить: всем хочется знать чужие тайны, чтобы отыскивать ответы на собственные … – улыбчиво ответила она и глубоко хлебнула из кружки.

Да, Айзес-юй считала важным выговориться.

Юэн на такой смелый знак усмехнулся и съел овсяное печенье.

Кейтесс и Лирел незаметно уселись ближе – хитрые лисы. Им не терпелось узнать почему они ревновали родную мать, которая ни с того ни с сего оживилась. Кейтесс укрыл мать в любимую вязанную шаль, и продолжил заниматься с младшим братом оригами, которые с ужасом не давались гостю в детстве, как и скороговорки. Лирел учил мастерить всех аиста.

После увлекательного занятия, Юэн вернулся в кресло и приступил допивать остывший чай, не спуская взгляда с Айзес-юй. Все жаждали узнать его личность – безошибочно противоречивую. Его всевластная задумчивость и грустные мягкие черты лица, отуманенного внутренней улыбкой, предполагала, что он являлся чуткой натурой – витавшей в облаках, разгонявшейся наравне с ураганными ветрами.

Истомно-горящий взгляд Юэна приготовился говорить, ничего не утаивая.

– Хочу предупредить: меня видят совсем не таким, каким вижу и ощущаю себя я.

– Начните с малого, Юэн, – поддержал его Кейтесс. – Нам с Лирелом очень любопытно узнать, какими чарами вы околдовали нашу мать.

«Ах, не слепые – чуют… Это хорошо…» – подумал Юэн, и приготовился говорить в открытую. – С малого?!

Видя по-прежнему ожидающий трепет, он не стал дальше сопротивляться и попросил всех посмотреть на жар огня – он верил в его могущественное мистическое колдовство правдовидения искр, которые спешили вырываться из пекла – при малейшей уловке глаз они впивалась, проникали в самое сердце, а грудь так и щемило. Слова из мыслей просачивались на язык, в голове возникали картинки – пламя отступало вне пределов тревожного, замещалось теплом, сопутствовавшее чистоте разума, раскрывало преддверие пережитых чувств.

[1] Дейхур – новообразовавшийся остров в Курильской гряде.

Глава 2. Накануне

1

Невинность – первое, чем никогда не обладал маленький Юэн с хрупким сиянием лица несбыточных надежд. Короткие ручки так и не познали тепла родительской любви в пору душевных садов детства, наполнявшиеся солнечными лучами летних грёз. Но… временами обитала несменяемая затяжная осень, в обременительном ноябре которого мальчик черпал силы для жизни и любви. Года текли в меланхоличном цикле – зима саботировалась, томно ожидалась весна, а лето не наступало.

Юэн был приёмным сыном Ригэма Джойса – крупного инвестора. Капризный страх остаться бездетным на склоне сорока семи лет заставили его завести милую живую игрушку, должный уход за которой обеспечивался отвратительным контролем ненужных нянек и гувернеров в золотой клетке – родовом особняке «Жинсель» в дальнем квартале для интеллигентов миниатюрного городка Мирэдейн.

Потайное любопытство и страсть проницательности обрекали выхолощенное и послушное создание на раннюю стадию одиночества. Единственные, кто освобождал от кукольных дней – это юморная и оптимистичная повариха Клара, глуховатый и староватый сторож Пекке, загадочный на исследовательскую ощупь садовник Льёван.

С трёх лет, после первого и твердого слово «Я», «отсталого» и «молчаливого», по мнению отца, Юэна начали пичкать сортами умственного насилия – языками, музыкой, пением, танцами, книгами. Внутренние капризы и сопротивление мальчика спускали требовательные старания на нет. Познавательная среда открывала дверцу только в отсутствии Джойсов на долгосрочных деловых поездках. Тогда-то потенциал любознательности показывался на свет: простые песни прислуги, пустующая библиотека, забавные рассказы и непонятные сплетни на кухне, долгие прогулки на свежем воздухе в тени раскидистых ветвей абрикосов, увлекательные фантастические истории на ночь. Такая непринужденность шла на пользу, и до поры до времени смягчала покорность перед невидимой строптивостью, сводившая концы с концами возле зловредного надзора няньки Гретбелль: маленькие оплошности, шалость тихого и покладистого нрава воспринимались за дурные знаки – она не ущемляла совесть, когда запирала целыми днями детские эмоции, слушавшие постоянные ссоры с её верными заступниками.

Злопамятность и искусство мщения за пренебрежительное отношение к чувствам однажды проявилось: две прислужливые гарпии – Гретбелль и Сиция решили навсегда искоренить несносность Юэна, как следует проучить – напугать, насильно затащив поздним вечером, под звуки беспощадного ливня, в гущу леса к заброшенной дому с приведениями. Темнота пугала, крики и мольба оглушались громыханием яростных небесных стрел, что ослепляли глаза, а ветви когтисто охватывали большой детский страх. Чёрный дом распахнул кровожадные лапы потешного смеха до потери сознания. На утро очнулась ненависть к обидчикам. Юэн оказался куда пронырливее. Показное послушание намерилось убрать с дороги дьяволиц – рано те радовались. Гретбелль поплатилась первой: в один из праздничных приёмов её обозвали «мымрой» и заманили в комнату, а после закрыли под замок – бешеные угрозы и собачий оскал не действовали. Конечно, пришлось отсидеть пару деньков, однако конец тирании был ой как близок. Ещё одна уловка охотничьего капкана довела до очередного невроза, а удачное расположение случая позволили «нечаянно», со всей силы возмездия, столкнуть бестию с лестницы. Доигралась! Пара серьёзных ушибов, вывихов – и вот, сердце вдруг стало слабым – пришлось бедной уйти в отставку. Ах, какая жестокость! Горничная Сиция отделалась цветочками, за кражу драгоценностей – она уволилась под вопли мадам Джойс. Никто не смел отныне в Жинселе воспринимать Юэна за беспомощную мышку.

Ласковые ухищрения, проводимые над приёмным отцом, стремились заполучить долгожданный глоток свободы – все ради неё… Льёван ассоциировался с настоящей жизнью, а не понарошку – по общественным или искусственным, театральным правилам въедливой морали, подраставшей на коротком поводке. Настигло огромное разочарование в возрасте шести или семи лет – Юэн догадался, что просто игрушка с правом наследования, а верный и близкий друг без объяснений и без слова на прощание канул в воды грядущих времен – осенних заморозков, где солнце святило вдвое меньше. Открывались глаза – одноцветные дни длились дольше, чем раньше, равнодушные голоса гостей слышались чаще и громче.

Поступление в общеобразовательный лицей – перемена с постоянством холода. Несколько лет Юэн держался на доброжелательности, при этом неброская странноватость – мечтательность, невнимательность, рассеянность, андрогинная манерность и посредственные умственные способности, включавшие только любовь к чтению и созерцательным размышлениям, не устраивали одноклассников, учителя не примечали никакого таланта – только способность к обучаемости. Друзьями или нейтральными товарищами не удалось обзавестись. Нелюдимость и социальная негибкость не отвечала никому взаимностью. Дальше – он не вынес конкуренции по всем фронтам: мальчишки не выносили в нём нестереотипных черт характера – пацифизма, боязливости, отсутствия активной заинтересованности в коалиционных делах; девочки же злобно жалели и на просто терпели его присутствие – никогда не выказывали ни одного малейшего намека на симпатию или шанс на её зарождение. Везде Юэн видел неразличимость фальши, корысть и зашитую жестокость. Слово «равенство» перестало что-то значить, от слова совсем. Нигде ему не находилось достойного места, или как в таком случае высказалась бы Клара: «Не пришей кобыле хвост!». Он отвечал громким молчанием равнодушно-заинтересованного взгляда и продолжал всех обманывать, – выживать в статусе кво – «слабое звено» или «тихий посредник» – быть выше этого и ниже того, чего на самом деле он не смел удостаивать себя из-за биполярной неуверенности и укутанной зависти.

Причинами долгоиграющих осенних холодов среди ложных лет служили внутреннее одиночество и птичьи права из нитевой золотой цепочки – для Юэна она становилась с каждым месяцем заметнее, толще, ощутимее. Его незначительный лоскуток жизни читался открытой незамысловатой книгой: Ригэм Джойс – имитация родителя, который сам был ребёнком без чувства ответственности и долга перед тем, кого приручил; его жена не любила и не признавала приёмного сына, потворствовала супругу из надобности пресмыкаться ради сытных излишеств, лицемерно обаятельных взглядов знакомых, шикарных костюмов и платьев, дорогих сигар, пустых обсуждений о процветающих годах земного постсоциализма – благосостояние замещало форму обычной любви. Единственный выход для будущего Юэна оставался такой – плыть по течению до тех пор, пока не отыщется противоположное ответвление, или ждать подходящего момента, края или точки невозврата – обкрадывать время только из-за внутренней пугливости и беззащитности перед водопадом реальности.

Синдром потерянности и постоянной чуждости усмирялся только в домашней обстановке – тогда, когда «Жинсель» оставался полностью в распоряжении Юэна. Бывало, он любил прогуливать занятия в лицее дабы послушать кудахтанья Клары и помочь прислуге по хозяйству: приспособиться кормить домашних животных на маленьком скотном дворике будучи у кого-нибудь в гостях, ухаживать за садом круглый год напролёт, напевать нежным голосом композиции вместе с четырнадцатилетней горничной Адель, которая в свободное от учёбы время помогала престарелой бабушке.

Летними каникулами доставляло великое удовольствие ходить на речной пляж и возвращать нарисованное прекрасное настроение остальным рабочим, искренне уважавшие и принимавшие детскую заботу. Чтобы не случалось, за стенами «уютного» дома, Юэн не показывал несостоятельного вида или внутренней усталости от ношения множества перелитых в один монолит противоречиво-естественных масок – всего себя он посвящал этому месту в отсутствие приёмного отца: обманчивость пряничного домика превращалась в единственное пригодное пристанище от ураганов.

Покой терял иллюзорность из-за кратковременных появлений Ригэма Джойса, отворявший ворота праздности, тщеславия и утонченного ханжества – без сожалений и подозрений он сносил подчистую идеальный карточный мирок Юэна. По привычной традиции, гордясь трудами по воспитанию достойного игрушечного сына, мужчина просил что-нибудь сыграть восхитительное, чтобы затмить неугомонных гостей, в которых интеллекта было как с яйцо павлина. Далее, все пили, курили и ели, и проходя по коридорам, среди толпы Юэн чувствовал отвращение к себе и остальным. Льстивые, статные и горделивые рожи напоминали ему лицей, создавали приторный привкус принуждения. Оказавшись в этой яме обстоятельств, он мечтал повзрослеть и, наплевав на всё на свете, исчезнуть так же неожиданно, как это сделал Льёван. Уже в девять лет он смотрел с неприязнью на приёмного отца, терпел его прихоти. И вот… Новый перелом – то ли губительный, то ли спасательный.

Джойс старший вскоре перестал уезжать в командировки по состоянию здоровья. Он ходил больной и вялый, вместе с тем не стеснялся пренебрегать советами врачей, когда жена устраивала званые вечера: то и дело говорил, что его годы уходили, и что не хочется упускать последний шанс насладится радостями земных удовольствий – именно они довели до неожиданного сердечного приступа. Особенной трагедии ни супруга, ни приёмный сын не показывали, будто знали исход. На похоронах собралась стая петухов и куриц, изображавшие невинных и жалостливых лебедей – за спиной у Юэна они корчились, ведь, по их мнению, он не был достоин наследства, отчего соболезнования выказывали мадам Джойс, и та c притворной скорбью зубоскалила на главного врага – гадкого утёнка, которому её супруг отписал всё состояние; она хотела поскорее избавиться от мальчика с наступлением дееспособности.

Фиона Джойс, как хладнокровная и очаровательная женщина в элитном кругу, во истину представала циничной особой. В супружеском положении она показывала крепкое партнерство, но внутренность обличала её прожигательскую вседоступность. Спрятанная личина давно была раскрыта Юэном, который видел, как женщина выпускала яд абсолютной холодностью и надменностью на «ничтожество». Зная характер груза ей не составляло труда выказывать ежедневную злобу и постоянную критику – демонстративно промотать практически три четверти состояния в последующие годы – так она мстила, и хотела если и уходить, то «изысканно», злоупотребляя правами вдовы.

После упадка вседозволенности «хозяйке» пришло в голову частично умерить аппетиты до минимума: сократили прислугу – оставили только Клару, Адель и Пекке; пышные приёмы обходились временным наймом людей. Юэн, осознавав положение, не остался непричастным, отрешенным и пассивным – он самостоятельно начал заниматься ведением порядка в доме, по необходимости стал бесплатной прислугой, чем Фиона Джойс пользовалась и продолжала унижать его перед всеми, кто входил и выходил в родовое поместье; нёс большую часть забот на себе и никогда не надеялся на благодарность, и благоволил небеса за то, что они не подставляли за спину мерзкое дыхание опекунши – практически целыми днями они не трогали друг друга и встречались взглядами на редких завтраках или приёмах.

Хозяйственные дела позволяли забывать о внутренних переживаниях, кидать усилия на близость с помощниками: уборка целого особняка проводилась с песнями, когда мадам Джойс пропадала целыми днями в гостях; можно было весело сидеть на кухне под слабые звуки шкравчащей от жарки картошки с ветчинной, краем уха подслушивать сплетни Клары, своровать пару её фирменных пирожков – уподобляться рефлексам старой детской манеры, и тут же со звонким ласковым смехом выбегать в припрыжку из-за добрых ворчаний; слушать игру Адель на фортепьяно; от вечерней усталости читать престарелому сторожу Пекке, пить чай из дикого шиповника на летней террасе, перебирать грибы и ягоды, садовые урожаи, делать заготовки на зиму и снова наведываться в гости к старым знакомым и отставным работникам, у которых всегда имелся на заднем дворе маленький огород – всё это маленькая отдушина Юэна в его охладевшей поздне-осенней душе, где царила бунтующая тоскливость и меланхолия – беспросветная зацикленность и суровость жизни приближалась…

Надежда мальчика освободиться, и как птица улететь в дальние просторы, – без сожалений скрыться из просторов пустоши, что отнимала весь цвет его весны и лета, – всё же не исчерпала теплоты и грела, несмотря на жизненные волнения взросления. Казалось, вот-вот порочный круг разорвётся – человеческое восприятие времени начнёт идти, как и должно быть, согласно законам физической природы.

2

Июль пять тысяч семьсот семьдесят четвертого года[1]– на втором этаже звучали притворные восхищенные восклицания и дурацкий смех. Вторая гостиная с библиотекой, что служила отличным местом тишины и уединения для Юэна, как-обычно перевоплотилась в дискуссионную комнату из гогочущих стен. Постеленный во всю площадь ковёр отдавал лживой скромностью; встроенный широкий книжный стеллаж, уместный небольшой диван и кресла, складное и фамильное фортепьяно, столик из дорого дерева, бра придавали приёмной забытое излишество классического интерьера. Дочь супругов Гидери Агата играла самонадеянно, заранее ожидая похвалы слушателей, выглядевшие скучающими к её исполнению. Оживление происходило за пустыми разговорами о политике – обсуждения искусства оказывались хлеще бессмыслицы.

Нынешняя молодёжь, составившая малую часть презираемых бывших одноклассников, не замечала затаившегося саркастичного и унизительного смеха. После повторных аплодисментов выскочка Агата инфантильно направила взгляд на слащавого семнадцатилетнего Эйкена, который затмевал и соблазнял внешностью даже похотливую старую даму (об этом он не подозревал) и вежливо беседовал с милой «овечкой» Элизой. Соперницы не подавали друг другу знаков внимания, сохраняли правила этикета, ревнуя добычу, и не подозревали, что молодой повеса, отчисленный из Пражского университета, давно заполучил поцелуй более зрелой счастливицы – каплю плотского вожделения, затронув только неприлично округленное плечо. Увы и ах, обольстительница не позволила дальше терять достоинства – современные женщины знали себе цену, и прекрасно помнили первобытные уловки, работавшие только на наивных девицах…

Опытные светские львицы тоже ртом и глазами не щёлкали: они, как родители, шли сюда, чтобы обеспечить детям состоятельную и очаровательную интеллигентную партию, случайно подтасовывая знакомства. Одинокие посетительницы корыстно мечтали вернуть лихую легкомысленность.

За всем покерным блефом Юэн наблюдал в последний раз, и досмотрев первые два акта, по обыкновению направился в чистую кухню. Он спустился на первый этаж, никого не приветствуя, за исключением господина Харкагесигора – довольно юморного и широкого во всех смыслах человека, который всегда радовался появлению сына его покойного знакомого, не робел переговаривать с ним, и не добившись в сотый раз ни малейшей жалобы, проявил сочувствие, и по старой традиции запивал пятилетнее горе под названием пенсия шестым стаканом дорогостоящего коньяка.

На кухне во всю клубился дым от безостановочной жарки мяса и рыбы; Юэн почувствовал облегчение – вкусные запахи на запотевших деревянных столах смешивались, становилось прекрасно дурно на языке: готовые закуски из ржаного хлеба, солонины, буженины и сыра; графины с Мирэдейским полусладким вином прошлогоднего урожая; мясные рулеты и запечённые цыплята с овощами – слюни текли только от пирожков с квашеной капустой и мясом. Послышались вызубренные памятью недовольства…

Масштабным процессом прощальной кулинарной феерии руководила Клара, обожавшая угождать зазнавшихся гурманов (когда-то она была уважаемый шеф-поваром в Пражском гастрономе). На каждом званом вечере она походила не на медведицу, а на курицу-наседку: вечно мешкалась, материлась на собственную персону и порой подгоняла других, размахивая руками. Пышнотелая бабёнка с румяными пухлыми щеками, с деревенскими простодушными манерами, как никто была строгой хохотушкой, и когда её кто-нибудь смешил, то держите всех семеро – артиллеристская пушка готовилась взрываться, а стены упоительно трястись. Профессионалка хорошо знала себя и никому не пыталась нравиться. Супругу мистера Джойса она с самого начала невзлюбила, называла не пристойной женщиной, и издавна отдалась только искренней симпатией к Юэну – с тех самых пор как только малютка появился на пороге «Жинселя», она единственная разрешала проводить всякие шалости, тайно хвалила маленького хозяина, когда тот выдавал ещё при Льёване такого жару бывшей няньке и горничной Сиции, на который сама бы во век не решилась, позволь ей время стать вновь ребёнком. Клара сильно привязалась к нему: часто знала в каких случаях могла его утешить, подбодрить – ведала причину страдающей души, однако ничего иного не могла предложить взамен, кроме незатейливых рассказов о молодости в летней беседке – тешить надеждами синдром отложенной жизни до поры поступления в колледж. Как бы там ни было, она не сомневалась, что из Юэна получиться достойнейший из людей.

Больше всего Клара любила летом ездить за Мирэдейн по ягоды и грибы, сумев проявить интерес Юэна ещё в семь лет, и как-только наступало яркое и тёплое лето, они тут же в ночь собирались, прихватив соседку Тиону в помощь, и отправлялись на летнем трамвае в Зелёные пруды к раннем утру. Они бродили по густому лесу и душистым полям, где трава всегда была покрыта росой, где дышалось свежей привольностью до прихода марева, когда жаркие лучи солнца брали в пот, весело ослепляя глаза – а в конце хвастливо радоваться корзинке с лесными сокровищами и ароматным цветочно-травяным букетом в руках.

В общем, Клара стала близким человеком для Юэна – что-то вроде бабушки.

Загруженные дни, не обходились без миссис Хемчерст – очень тихой и милой сорокалетней женщины, работавшая в другом районе у семьи Девирсли; она несла дополнительную тяжесть – необходимость лечить старшую дочь Катерину от последствий лейкоза. Юэн всегда умудрялся отыскивать излишки средств через перерасчёт, чтобы помочь накопить на повторную химиотерапию и поездку на Кавказ к целителям. Оставалась ещё шустрая миссис Титова.

Юэн, видя то, как Клара металась и не знала какое блюдо вынимать из печи или со сковороды в первую очередь, прихватил горячий пирожок, откусил его, и приступил к проверке рыбного супа из лосося – не хватило перца: пришлось доставать приправу с высокой полки и добавить пару шепоток.

– Ох, Юэн, вы ничего не проглядите… – благодарила его миссис Хемчерст и продолжила резать лук с помидорами.

Клара приготовилась вредничать за то, что он бессовестно утащил пирожки для гостей, снял суп с огня, хотя это не входило в его обязанности.

– Ну, Клара! – оправдывался Юэн в очень весёлом и бурном настроение. – Ты ожидала нечто иное?! Теряешь хватку! – злословил он. – Вы думали меня хватит дольше, чем на двадцать пять минут?!

– Вот, негодник, прости меня Господи! – её глаза хлопали по верху потолков от такой «наглости», а руки в боки добавляли: – С вашими нежными руками нужно обращаться получше. Они для другого созданы!

– Ну вот ещё! – Он был в ударе, вёл себя как-то слишком развязно. – Я лучше ещё пару пирожком съем. Ха-ха-ха! – громкий звонкий женоподобный смех раззадорил всех на кухне.

Клара сдалась: в мыслях она любовно ругала его за пристрастие к наилучшему угощению. Юэн отвечал, предвидев по взгляду изюминку одобрения:

– Ничего страшного – обойдутся! Пусть шампанским догоняются: они потом такие интересные становятся… – его речи накаляли.

Ничего не оставалось делать как грозно топнуть ногой и усмирить ершистый тон.

– Ну и язык у вас, – еле выговаривала Клара. – Ей богу, как у змеи! – юный хохот готов был добить её твердое выражение лица.

Вовремя пришла Адель, которая забирала угощения к столу с молчаливой с улыбкой на лице – она рассказывала глазами о празднестве, как о удачном цирке – от такой новости озорства в кипящем местечке только прибавилось.

Через десять минут гул кухонных приборов и плит прекратился – просторнее дышалось. В столовой начинался ужин, но Юэн, не изменяя принципам, отказался выходить к гостям: «Не вижу смысла являться народу ради дебатов о превосходной утке, которой не хватает замены брокколи на тёртое яблочко или цедру лимона при мариновке. Но господа, выпьем за здравие хозяйки и процветание Лимфреи!»

– Ох, видимо вы переборщили с бокалом вина… – хихикала Клара.

– Ничуть, мне просто хорошо, – так он признавался в её правоте. – но факт остается фактом!

Юэн не чурался проводить последнюю трапезу с приятной женской компанией, наслаждавшаяся жареной картошкой со свининой и остатками пирогов с завтрака. Между едой Адель болтала о развернувшихся страстях, которые удалось остальным пропустить: Элиза нечаянно опрокинула бокал на будущую свекровь – весомая причина поймать во рту смешинку.

Как-только прощальный вечер в честь с отъезда мадам Джойс в Атлант подошёл к концу, Юэн помогал домывать посуду и приводить кухню в порядок. Глубокой ночью он поднимался из столовой в комнату. На диване валялся пиджак двадцатишестилетнего Ирвиса О'Кардо – любовника бывшей хозяйки: он оставлял всего себя ей, как днём, так и ночью, лишь бы побыть под надёжным тылом опытной и состоятельной женщины.

Только в третьем часу комнаты дом погрузился в полную спячку. Тяжёлым вздохом Юэн улегся в кровать и заснул от мысли о заботах завтрашних дней.

3

Большое окно в кабинете покойного Ригэма Джойса наглядно описывало ясную солнечную погоду первого облегчённого выдоха Юэна. Серо-зелёный электрокар до речного вокзала в Глериффе подавался согласно расписанию. Мадам Джойс, в приказном тоне распорядилась загружать багаж, сдержанно нервничала, пока её любовник вальяжно стоял, ожидая счастливой участи наконец-то отправиться из Лимфреи в Нью-Айленд[2] – центр экономического и политического мира, в который стремились самые перспективные, или недальновидные, но зажжённые упрямой мечтой провинциалы.

Адаптироваться в Грейтфелльской республике удавалось не каждому – всё-таки жёстко регламентированные условия продуктивности и нано-индивидуализации убавляли спесь у приезжих граждан с других частей света Объединенной Республики – там приживался весь цвет современной науки. Места в Нью-Айленде были необыкновенные, как рассказывал Ригэм Джойс, когда маленький Юэна интересовался его частыми поездками. В столице держалась половина мирового капитала на планете, тамошняя жизнь значительно отличалась от незамысловатой самобытности республиканских коммун. Грейтфелл оставался всегда в правовом статусе лицом всех субъектов Земли – её представителем в космическом сотрудничестве с такими планетарными государствами как Элион, Карсигор и Нан-Оф из соседних планетарных систем; в нём творились важные и великие события: научные открытия и конференции, дипломатические встречи и съезды Грейтфелльского Совета, вершились масштабные демонстрации и межнациональные акции через голографические экраны, на космодромах запускались экспедиционные корабли, оглашались результаты ежегодных референдумов, ассамблей законодательных инициатив. Нью-Айленд оправдывал сверхтехнологичные и современные реалии высшего света, в то время как остальное полушарие смиренно олицетворяло добровольное существование в пределах угасающих ренессансов прошлого. Мирэдейн в числе провинциальных городов завлекал только контингент солидных людей преклонного возврата и молодёжи – и то, та улетала на учебу в Прагу, словно стая птиц на юг. И всё равно, для созерцательных натур наживки Нью-Айленда не превосходили благородства и умеренности краёв Лимфреи[3].

Юэн, оставив размышления о двух мирских полушариях – старом и новом, – опомнившись, принялся с беспристрастно наблюдать за немым отъездом чёрных голубков. Прежде чем сесть в редкостный и пафосный автомобиль, он представил, как мадам Джойс наставляла Адель и Клару выполнять приказы новой хозяйки, которая приобрела «Жинсель» и вступала в права владения после внесения всей суммы на банковский депозит.

Нерастроганная прислуга бездвижными статуэтками проводила Фиону и её кавалера, закрывший дверцу автомобиля с размахом – оконные рамы на втором этаже передали дребезжание. Юэн едва не сокрушился от выходки Ирвиса, пославший извращенный воздушный поцелуй на прощание. Он сжал передние зубы и фыркнул слабо отчерченными скулами, подумал отвернуться и вышел из приемной, но оступившись в нерешительности, принял оскорбление.

Тихий звук двигателя скрыл за прозрачной шторкой презрение Юэна. Нет, он не жалел, что отказался от наследства, поставив непримиримые условия для мадам Джойс – ей не очень хотелось делится, и при этом понравилось признать гордость мальчишки за глупость. В тот долгожданный момент она, казалось, упала на седьмое небо от счастья, и особенно напыщенно злорадствовала, когда Юэн узнал о провальном результате на вступительном испытании для зачисления на юридический факультет в Софийский колледж при Константинопольском университете.

Надежда на идеалистичный финал рухнула в пропасть. Позже стало известно, что все одноклассники, даже умственно недалёкие, сумели обойтись собственными силами и пристроиться в приличные учебные заведения – все, кроме него. Он слишком рьяно рассчитывал, что прячущийся невидимый проблеск потенциала сделает его удачливее – хоть раз в жизни.

Законы реальности работали совершенно иначе, не всегда в качестве привратника, охранявшего врата в свободный и справедливый мир. После выпускного, на котором Юэна не присутствовал, он ещё сильнее продолжал разочаровываться в грандиозных планах на будущее – его все представляли чётко и натуралистично, но только не он. Это так губительно терзало, негативно заставляло противостоять козням неблагодарной судьбы, в которую он не верил – считал её далеким отголоском героического и художественного эпоса. Всегда казалось, что ему не находилось достойного места под оберегом небесного светила. Сколько он бы не вздыхал, превосходно нащупывался осязаемый миллиметр открытой замочной скважины – непримиримое желание первооткрывателя обрести полноправную самость.

Провал на вступительном испытании прямо-таки вынуждал покинуть Мирэдейн с крохотным начальным капиталом, найти подработку и потратить следующий год на подготовку к повторному поступлению – от намеченного он не собирался отрекаться, и тем более сдаваться – слишком долго уступал победу обстоятельствам из-за прилежания: «Не ты один такой на свете… Кому-то ещё хуже, чем тебе. Ничего… всё сойдёт… Приходится остальным, придётся и тебе…». Источник сомнений не отпускал, Юэн колебался между тем, чтобы перестать мечтать и чувствовать себя творцом маленького мира, и между тем, чтобы наконец-то взбунтовать, покориться амбициозности переменчивых ветров. Выбор оставался только за ним, а он… думал, напряженно и постоянно….

За воротами особняка выглянуло голубое полотно, отвлекавшее от ненужных хлопот; солнце переливалось: ослепляющий белый свет заливался в глаза и на высоте смягчался лунным одуванчиком. Тонкая, остро-щекочущая трава колыхалась на ветру, наклоняясь к песчаной горке. Юэн спустился на пляж, хорошенько обосновался в тихом и почти безлюдном месте и приступил дописывать неоконченный импрессионизм.

Море на холсте – на самом деле широкого разлива река. Посреди спокойного течения выглядывал островок, соединённый с другим берегом виадуком, через который проскальзывали поезда, прячась в зелёных зарослях и выпирающих рядах набережных домов. На вершине города возвышалась часовая башня местного парламента – от него брали начало все улицы и триумфальная арка на главной площади. Как паутина расползались магазины, традиционные кафе, прачечные, булочные, салоны красоты и т. д. Юэн на пятью пальцах описывал в голове знакомый ритм и прелесть Мирэдейна. Многочисленные миниатюрные четырехэтажные кварталы с маленькими балкончиками и умеренным окнами заполнялись настоящей – «средней интеллигенцией»: врачами, учителями, подрабатывающей и сожительствующей молодежью, художниками, отголосками театральных кружков, старыми искусствоведами и забытыми поэтами – они все часто прохаживались в лёгком неглиже до аромата свежеиспеченного хлеба, чашечки заготовленного бразильского кофе или запаха новой печатной книги – им всегда хотелось по пути зайти и потратить лишнюю копейку от полученной заплаты на любимую кроху их скромной жизни; менее «тонко настроенные» горожане предпочитали спешно ходить по мощённым дорожкам мимо столиков и вывесок, в метре от бурного потока велосипедистов и трамваев по дорожному ориентиру. Внизу, подальше от изысканных и утончённых улиц разрасталась коммунальная дружба болтливых соседей, жившие напротив, разделенные узкой тропинкой. Неугомонные скворцовые дискуссии касались самочувствия, искусства совместного быта, сплетен при развешивании белья на балконах. С кулак невежественный, но прямолинейный слой состоял из слесарей, пекарей, разнорабочих, почтальонов, лавочных мастеров. Парковые аллеи закрывали половину видовой города кронами деревьев – густые и ассиметричные, они провожали к ветхим домикам и причалу с парусными и рыбацкими лодками, катерами и речными теплоходами.

Находясь далеко, Юэна чётко наблюдал за событиями маленькой городской суеты. Масленые мазки любовались нежной поступью заката с наклонными полётами птиц и паром уплывавшего судна; вечернее солнце ласково холодело, отдавая теплоту шуму листвы; тени зданий выглядывали из-под летнего покрывала; лазурная река-море гладко расслабляла, вписываясь в кипящее миротворчество живописи. Сочетание полных и частых пятен искало новое вдохновение, лишенное эскапизма.

Глубоким вечером, сидя в библиотеке за только что открытым романом многотысячной давности, Юэна прочитал от силы меньше десяти страниц, остановился на мгновение, всмотревшись в сумеречное окно и отшвырнул книгу на пол. Потекли слёзы, рыдания расслышала Адель, помчавшаяся за Кларой – та разбиралась в его запутанных чувствах, умудрившиеся притворствовать кремниевым профилем к её приходу.

Жалостливое лепетание женщины свято уговаривало Юэна оставить всё позади и поскорее уехать куда-нибудь на юг, ближе к Константинополю, найти работу и готовится к перепоступлению – напрасно не терзаться неудачей. Она советовала не торопить события. Ей самой стало грустно, что Юэн, которого она обожествляла сильнее, чем собственных успешных внуков и детей, покинет её вместе с Адель, сумевшая с шестого раза зачислиться на факультет педагогики в Пражском университете. Клара готовилась с Пекке оставить исчезающий уклад «Жинселя», который держался благодаря стараниям юноши, и от того повторяла те же слова, как и прежде: «Ни к чему гневить созвездия жалостью и отчаянием… Вот покинете, меня, старуху, сразу всё изменится. И в правду – нечего с вашим умом здесь делать! Возвращайтесь сюда так – на времена отпуска или каникул… здесь воздух, птички поют. Главное не раскисайте раньше времени, и уныние отриньте… Ну что это?! Разве я так мало вас знаю!? Я-то вас знаю: что сейчас происходит с вами – пылинка под ногами, хотя… то лишь дождевые тучи, которые уйдут и снова будет солнце. Все сойдёт, родненький, все у тебя будет… »

Дни с отъезда мадам Джойс тянулись долго, и несмотря на них постоянные хлопоты не оставляли времени для ежечасной разнузданности и меланхолии. Дом подготавливался к важному визиту, поэтому не следовало терять хватку. Вместе с бабьим царством до блеска намывались оконные рамы, драились полы и начищались стены, напевались известные Лимфрейские песни на старой примеси романо-германского диалекта – на новолатыни они звучали ретроградно, не так мелодично. Обеденные перерывы проходили под тенистыми яблонями и персиками. Юэн по старому обычаю усаживался на подоконник, обустраивал слушателей на длинный и мягкий диван с выпирающими ножками – он читал долго, и вечно использовал затяжные паузы для размышлений Клары и Пекке. Вопросы выдавали простоватые ответы:

– А что такое сладкое отвращение? Это что за «брюмгундия»! – конечно Клара всё знала, как и любой уважающий себя человек, как член социалистического сообщества, но прикидывалась дурочкой.

Прицепившийся в голову троп колол ей ухо и мешал внимательно задуматься.

– И как такое могло быть написано! Главное под каким аффектом! – возникала она, – Этот твой Эполир перепил, когда сочинял такое диво! – приходилось улыбчиво стыдиться при виде смешков, продолжать настаивать на своём: – Нет, ну а что?! – женщина явно преувеличивала – преисполнялась бодрости. – Что-что, а произведения до Гражданской войны, или если взять как… их … – доставала она из памяти весь набор литературных шедевров, сохранившиеся после Тёмных тысячелетий. – Ну ещё прикинуть в придачу эпоху мифического реализма – это куда не шло! Это я понимаю – страсти, да и только!

Юэн поражался её ворчаниям в отношении мастерства автора, соглашался с неискушенной начитанностью. Сильнее всего его раззадорило вот-что – Клара грозила взять и пересолить суп или переперчить фарш для котлет – раздражительность мыслей тут же рассеивалась о предстоящей взрослой жизни, где хочешь-не хочешь, а придётся отказаться от глубокого осмысления произведений мировой литературы или искусства, перейти от фантазий к практическому разуму.

Клара попросила Юэна немного продиктовать что-нибудь из философской мысли. Поковырявшись пальцами о сотни книжных корешков с заглавиями, он вынул малый том Аймунда[4], исследовавший онтологию судьбы и памяти. Слушатели замерли и по-разному интерпретировали нескольких глав. После восьми часов прислуга расходилась по домам, кроме Пекке.

Ночами Юэна частенько засыпал на крыльце, облокачиваясь боком на колонну крылечного фасада. Свежий воздух, тёмная синева неба с множеством белых сияющих точек – видимое и материальное не обременялось внутренними знаками и символами, подсознание предвещало ожидание чего-то «нечто» ….

И вот, в дождливый вечер в большей части Шевир-стрит отключили электричество, – грандиозная редкость в эпоху магических технологий, где свет практически не гас, но как и везде случались перебои; пришлось откопать несколько светильников, работавшие на солнечных батареях. Началась жуткая гроза, ливень не прекращался. Юэн растопил камин без чьей-либо помощи и лёг пораньше. В одиннадцатом часу, в дверях послышались твёрдые, с настойчивой деликатностью стуки. Он поднялся в оторопи с кровати, накинул халат и с виноватым выражение лица спустился по плывущей лестнице. Он, отворив дверь, замер в пугливом остолбенении: взгляд бросился на давным-давно знакомую и не стёртую из воспоминаний фигуру в чёрной мантии. Юэн обомлел, не сумел дёрнуться с места, несмотря на лёгкие подергивания рук, державшие свечу – она выманила лицо, спрятанное под тенью. Первые секунды рот не размыкался, поняв, что это был не сон. Напротив, стоял Льёван – знак его коренного перелома…

4

– Это ты? – атеистично спросил Юэн.

– Ты не рад?! – Льёван ожидал уловить в голосе сомнения.

Ничего не говоря, Юэн провёл гостя в гостиную. Он отошел на кухню машинально заварить душистый чай – из приёмной вежливости. По возвращению Льёван, как в детстве, уселся на тоже кресло, в котором предпочитал рассказывать сказки и беседовать с покойным хозяином невзначай.

Витало обоюдное молчание. Мрачноватая физиономия Юэна не насторожила Льёвана: первые минуты доказывали, что ни время, ни спрятанные пороки не искривили чётко-выраженной детской невинности на юношеском лице. Околдованная ностальгия заволокла его глаза, что возвышали переполненные таинственностью карие, почти что чёрные глаза, мягкий овал лица и грубый скощенный лоб, густые и соломенно-ветреные тёмно-русые волосы, отзывчивые чувственные губы с грустными контурами, приятной ложбинкой. Больше всего его умилял вздёрнутый кончик курносого носа, ноздри которого замещали сентиментальность на импульсивность, порывистость, амбициозность; середина широкой спинки иллюзорно создавала неровность – внутренний надлом.

– Ну, и что привело вас сюда… – Юэн начал беседу с язвительной предвзятости. Экий способ сыграть на своих и чужих чувствах.

– Хотел увидеть, как ты живёшь здесь, утёнок. – с наивной лаской ответил Льёван, и увидел реакцию – показное ехидство ухмылки, и не стал реагировать.

Прозвище «утёнок» кольнуло больнее, чем словесные презрения бывших одноклассников и злорадство мадам Джойс – только Льёван имел право называть его так. Пара глотков чая только усилили завесу злобы. Нескончаемый запас открытого терпения Льёвана только раздражал – не осталось иного как спросить: «А как вы поживали, уважаемый Льёван?»

Льёван и изменился, и износился: раньше имел густой завитой чёрный блестящий волос, а теперь облысел; суровый медвежий подбородок и щёки покрылись густой смолистой бородой, лицо обрисовывалось руническими татуировками, серо-жёлтые метайские глаза выдавали воинственную благородность; крепкое двухметровое тело пряталось за мантией, смягчавшая напор мышц; выглаженные морщинки прятали настоящий возраст – на вид он выглядел лучше, исключительно моложе сорокалетнего мужчины – здоровым во всех смыслах и достойным почитания Одина. Льёван, как неожиданно выяснилось, в действительности был магом. Искренность его чувств и теплоты, словно родственная связь, доверительно обращалась к избегающему настрою юноши:

– Нет, ты другой, Юэн. – вырвалось из его уст.

– Как и все. – с ложным равнодушием ответил Юэн. Он ожидал подобной стратегии. Его жалящее чутьё хотело упиться большим – оскорбить одним намёком. – Время идёт, и оно никого не щадит…

– Что верно, то верно…

Поворот разговора. Льёван кратко доложил – он наслаждался жизнью на должности хранителя, доверенного лица самого Верховного Магистра! И самое важное, что взбесило Юэна – его давний кумир изначально был магом и преподавал в Ильверейн. Последнее тысячелетие маги чтились обществом, носили образ эталона, человеческого стремления к совершенству и духовному просветлению— вот только это всё часть эпического прошлое. Настоящее же маргинализовалось – магия и её современная этика явно измельчала.

Остальное загадка. Что занесло Льёвана в Мирэдейн? Он маг… и зачем с такими привилегиями работать садовником… иметь дело с каким-то патриотом, любивший деньги и удовольствия… Ничего не понятно… Зачем он появился здесь? Зачем оправдывается?

Льёван не оставлял надежды вернуть к себе истинного Юэна – без капли жестокой фальши и обиды.

– Значит, тогда я был прав… Это не мои выдумки. – память помогла едва оттаять эмоциям. – Всякие фокусы были магией… Да, такое не забудешь…

Обиженный соседскими мальчишками, Юэн прибежал в сад в горючих слезах, с подбитыми коленками. Льёван не удержался и решил утешить печаль на его лице маленьким чудом – мимолётное движение руки воссоздало в воздухе золотую бабочку, которая за считанные минуты испарилась, покрыв магической пыльцой носик.

– Я помню, тебя таким маленьким и пугливым, и любопытным… – Льёван от наплыва ностальгических чувств, который, видимо, согревали его в холодные и пасмурные дни.

– Зачем ты пришёл, Льёван? – Юэн упорно не слабовольничал, нацепив защитный панцирь.

– Разве ты не понимаешь? – Неприступность задевала.

– Нет, не понимаю! – напал Юэн. Он нацелился попасть в чужую сердечную рану: – Одно знаю: ты приехал лишь позлить меня!

– Ох, и язык у тебя… Не думал, что ты обижен на меня… Думал, что будешь рад меня видеть….

– Я со своим языком сам справлюсь! – Он перешел на повышенный тон. – Зачем ты здесь!

– Я … – замялся Льёван. Как умеет давить Юэн! Он ли это?!

– Для чего, Льёван! – потерялась пелена равновесия.

– Я знаю, что пришлось тебе пережить…

Его оправдательное слово расценилось низко – сплошную жалость и ненужная родительская опека. Ничего ты не знаешь! – вспыхнуло сильное пламя, – обожгло не только горло, а разум. Юэн дышать угарным газом унижения.

– И что?! – язвительность не отступала, кидалась. – Ты решил мне посочувствовать, принести ненужные извинения – пожалеть?!

– Но ты даже не дослушал меня?!

– А разве я обязан, после стольких лет?! – капризно апеллировал Юэн.

Льёван практически обреченно опустил глаза, практически перестал опираться телом о мягкую спину кожаного дивана, и не найдя оправданий, вынужденно сказал:

– Юэн, я не мог иначе….

– Что не мог?! —Внутренние демоны не хотели выслушать до конца – они хотели гореть в агонии гнева и сожаления.

– Забрать тебя… Какие у меня были на тебя права!?

– Да нет же! Почему ты не писал? Почему не попрощался, бросил?!

– Посуди правильно, Юэн… Если бы и хотел, то Джойс помешал бы. Он тогда начал замечать нашу тесную связь…

– Значит он…

– Он ревновал, Юэн, – перебил Льёван. – Он не мог принять, что к нему ты ничего не чувствовал. Мадам Джойс скорее угождала мужу и была рада избавится от тебя.

– Она тоже смогла своё получить… – Юэн выдавил на лице выражение тотального поражения.

– Что ты имеешь в виду?

– Как-только мне исполнилось четырнадцать, после регистрации гражданского удостоверения я передал ей все права. – он нехотя пытался описать провал только из-за чувства солидарности, а не из желания говорить о наболевшем. – Так, оставил долю, чтобы с чего-то начать. Поступил с горяча, но ничуть не жалею. «Жинсель» уже продан, и скоро я должен уехать…

– Если это так, то я вовремя приехал сделать тебе предложение.

– В каком смысле?! Что ты хотел мне предложить?!

– Стажировка в Ильверейн.

В ответ Юэн недоуменно скрутился – взгляд прыгнул на потолок. Он пребывал во власти эмоций. Его волновали не перспективы, а мысль об откупе. Его проницательность проигрывала. И тоже: искушение уйти или вернуться в прошлое, начать с начала, как Льёван, так же необременительно. Юэн осознал, что ещё не повзрослел, за что сильно себя корил.

– Нет. – прерывисто прозвучал отказ.

– Не руби с плеча, Юэн. – Льёван отчаялся. – Это не подачка….

– Нет! – повторил Юэн.

– Юэн, дослушай!

– Мой ответ нет!

Пойти на поводу у детской привязанности? Покорится спонтанности, необузданности и непредусмотрительности только от недостатка самодостаточности, зрелости? Нарушить идеальный план мятежа против жизненных обстоятельств? Сделать отсрочку и задержать время?

– Юэн, не упрямься! Это твой шанс изменить жизнь!

За баррикадами метались жёсткие снаряды.

– Не смей меня обманывать, Льёван!

Юэн не желал больше ничего слышать, уйти и не высовывать носу из кротовой норы, в которую глубоко заполз. Ясная слепота взглядов вынуждала отпираться, следовать уже намеченному плану, не сворачивать на иные перепутья. – Я не собираюсь дальше делать вид, что в жизни ничего не изменилось. У меня своя дорога, а у тебя своя….

– Почему ты мне не веришь? – сощурились глаза Льёвана.

– Я никому не верю, никому! Я полагаюсь только на себя. Так проще….

Маг уцепился за противоречие.

– Ты просто боишься… – догадался Льёван.

Крыть было нечем, Юэн остался уязвленным по пояс, но заранее сдаваться не собирался:

– А вот и нет!

– Юэн! – не утихал протест.

– Я устал с тобой капризничать, Льёван! Я не тот Юэн, я не утёнок!

– Признай, что ты себя обманываешь!

– Скажи честно: зачем ты явился?! Я задаю этот вопрос в последний раз, Льёван! – устало придерживал отвернутый лоб Юэн о ладонь левой руки.

– Успокойся, Юэн. Прошу…

– Я не могу сдерживать себя, потому что не знаю, чего ты от меня хочешь Льёван! Действительно, спустя столько лет нет ясности. Объясни: почему, почему ты пришел?! – еле сжимались скулы, зрачки краснели, избавляясь от слёзной сдавленной струи.

– Юэн… – Льёван перестал вестись на эгоизм и истеричность. Он понимал, что говорил с вытесненной личностью.

– Да сколько же можно?! Зачем ты сюда явился по среди ночи как незваный гость, как побитая собака, как жертва обстоятельств…!

– Ты не знаешь, что я пережил…

– А ты не знаешь, что пережил я! – такая жестокость не ведала границ, связала по рукам и ногам обоих. – Что с того?! Что тогда?! Ты надеялся, что я пожалею?! Правда в том, что это не так, Льёван!

– Так почему же ты отказываешься поехать сейчас в Ильверейн? – мужчина использовал прежний приём.

– Мое терпение лопнуло ждать манны небесной. Я устал биться в закрытые двери… Неужели не ясно: мне некого будет винить, упрекать. Теперь ты понимаешь?!

– И твой выбор – это отказаться от шанса?! Куда ты отправишься совершенно один?! – Льёван понимал, что Юэн, рассуждая о готовности столкнуться с реалиями жизни, слишком идеализировал их суровость – прямо-таки борец с системой. Этим он и походил на максималиста – верущего, что за неудачей падения всегда ожидался светлый высокий полёт к свободе.

– Не опекай, Льёван! – Юэн не заметил, как начал огрызаться. – Я действительно боюсь, что даже ты, Льёван, окажешься не способен изменить что-либо…. Мы из разных миров. Твои надежды сделать меня счастливым, утешают тебя, но не меня….

Перед Льёваном предстал холодный и вместе с тем пороховой, своенравный, разочарованный юноша. Он не стал останавливать кипения волн – лишь страдал внутри, когда дослушал все мысли и чувства, которые подсознательно ждали этого часа высказаться – не испытывать пустого и глухого понимания, заметить неравнодушие.

Льёван осилил перевес чаши весов в пользу потайных желаний Юэна остаться за пределами обыденности. Он знал, что иное – обман, пойти на поводу у страха крупной неудачи из-за которой утенок был готов броситься с обрыва альтернативного будущего.

Змеиное жало парализовало. Только спустя несколько минут яд прекратил действие неожиданно:

– Я не знаю …Прости…

Льёван осознал всю глубину преткновенной гордости когда-то милого и доброго мальчика. Он видел, Юэн сдавливал агрессию, глаза мучились от бессилия изменить свирепый взгляд раненного зверя; не верилось, что утекал из-под пальцев шанс гадкому утенку обернуться лебедем. Проклинались все, кто кровожадно и бессовестно заставили Юэна отречься от главной мечты – жить свободно. Всё, что удалось воистину узреть, так это просьба о сочувствии и поддержке отрицания писано-перечеркнутых строк чувств.

В те секунды Юэн позорно мысленно твердил: «Обрезать бы этот длинный язык!» – порыв заметно сорвал крышу, и не осталось выдержки притворно держаться стойким оловянным солдатиком.

– Льёван, не думай, что я … – извинялся он так, как умел. – Вовсе нет, просто мне тяжело осознавать, что ты приехал спустя столько лет.

– Юэн, мне очень жаль, правда!

Настала уже пятая затяжная пауза и никто из них не сумел подыскать лишнего слова, убавить напряжения в сердечном частобиение.

Так долго Юэн ждал Льёвана: буревые излишки покинули его, смели последние минуты долгого затишья – стало бессмысленно и глупо притворяться —фантазии остались позади. Каким-то образом он начал мысленно обращаться: «Молю, ответь и не терзай меня!»

– Ты уверен?

– Я не могу, после этого сказать «нет», и сказать «да». Я просто потерян, Льёван. Ты уже всё и сам видишь… – Юэн метался – сидел не двигаясь.

Развязке сопутствовали пониженные тональности в голосах.

– Разве ты не говорил, что хотел жить по-новому?

– Хочу, но не так… Нет, просто, я не вижу в этом смысла. – путался он. – Это не так просто, как ты думаешь…

– А ты попробуй, утёнок. Дай шанс себе…

В голове творилась чехарда: Юэн ни в какую не хотел этого признавать. Ничего вроде бы не рухнуло, но что-то пошатнулось. Льёван излучал тепло, в котором он нуждался – перестали иметь значение предыдущие мгновение, проведенные в ссоре и претензиях.

– Чего же ты молчишь? – сбил мысли с толку маг.

– Я просто не знаю, что мне делать… – блуждающе прозвучал ответ.

Льёван признал некоторое бессилие перед упрямством «утёнка». Перед приходом в знакомый дом, он думал, что они могли быть вместе, ему снова удастся узреть закрытую зоркую улыбку – мечтательную и ранимую. Вера в огонёк не покидала его, когда он смотрел в печальные и невероятно глубокие карие глаза, готовые искрами взлететь сквозь космическую темноту.

– Ну, что ж мне пора, Юэн. Моё дело только увидеть тебя здоровым и таким какой-ты есть. В любом случае я рад…

Маг поправил подол длинной мантии между коленями, встал и молча направился к выходу к гостиную. Юэн, облокотившись на бок любимого диванного кресла, опустил ноги на жёсткий светлый ворс и мысленно представил, как Льёван ускользал от него – снова. Из-за несдержанности, от скопища запертых чувств совесть не имела права обрекать себя страдать – затерять в туманной памяти сожаления о значимости Льёвана. Они многое значили друг для друга, пускай в прошлом…

Он вскочил и успел добежать до Льёвана, смиренно накидывавший у выхода плащ:

– Льёван, ты прости меня! Прости! – послышались искренние слова, кричавшие о желании задержать его на несколько минут.

– Тебе не за что извиняться, утёнок. – сочувствующей ухмылкой ответил Льёван, будто отчего-то он удивился, и нет – ждал вердикта предсказания.

– Ты даже не хочешь повидать Клару?! Она живет совсем недалеко… – юноша сделал шаг вперёд и неловко стоял в ступоре.

– Хочу, но не буду. Думаю, ты передашь ей привет от меня. Её пирожки лучшее из того, что я ел.

– Конечно, – улыбнулся слабо Юэн и снова продолжил успокаиваться очевидным виноватым вопросом: – Ты правда не держишь на меня обиды?

– Ни капельки обиды… особенно к тебе. Ты не будешь против меня проводить, коль подошёл попрощаться?

Ответа не потребовалось. Оба протяжно спускались по короткой лестнице во двор и хотели обмолвиться на прощание чем-то менее тягостным. Юэн заметил печаль внутри Льёвана. Наверное, их встреча оказалась не случайной спустя столько лет: они давно успели стать друг другу больше, чем близкими людьми – словно отец и сын. Дурно признавать, но существовали нити, которые сумели их запутать и отдалить. Прочитывалась обоюдная боль из заслонки тучевого неба.

Дождь окончился: через простуженные капли пролились слёзы потаенно-прогремевших эмоций. Натянутость продолжалась недолго – она приобрела временный характер.

Перед открытой на распашку калитке Юэн попросил давнего знакомого об одной просьбе:

– Обещай, что мы увидимся обязательно…

– Обещаю. – снял с себя всю мужскую серьезность Льёван и почувствовал теплые обнимающие руки, которые повторяли: «Прости меня, Льёван. Я очень тебя люблю, но не могу, не могу…» – мужчина ощутил, как ему сложно было расстаться с предвиденной ветреностью, и все же он чувствовал – Юэн исполнит когда-нибудь его заветное желание – может быть и не сразу.

Ночь выплакалась вдоволь, став тихой и спокойной.

– До свидания. – тихим и застенчивым шепотом пятилетнего ребенка, произнёс Юэн.

– Надеюсь мы очень скоро увидимся, утёнок. – улыбнулся Льёван и принялся шагать вперёд, не оборачиваясь во след стиснутому сердцу. – Если, передумаешь, я буду тебя ждать… Подумай, хорошенько, не отказывайся так резко…

Он уходил в отступавшей темноте по мощенной дороге – до последнего не исчезал его любимый знакомый невысокий силуэт. Мужчина отдернул капюшон и посмотрел по сторонам и потом – всё, что его окружало в паре метров свернулось от сильного и мгновенного светового эффекта телепортации.

«Не зря он пришел, не зря…» – подумал Юэн. Долго он стоял на крыльце и отказался убегать в стены дома, которые уже рушились. Очередной выбор – поддаться прихоти наверстать упущенное или попытаться обрести иной план, новый смысл. Куда его несло? Что им двигало – ранее отчаяние или желание зайти за край прежнего себя. Никто – он в том числе, не знал направление повернутого русла реки. Одно решение, и компас указывал стрелкой другие координаты, подчиненные воле ветров….

В гостиной на роскошном диване лежало откровение – несколько конвертов с письмами. Юэн по-прежнему оглядывал местность Мирэдейна сквозь ночные блики реки Вилл и решал задачку Гамлета: «Быть или не быть?»

5

Юэн перемещался по дому рассеяннее прежнего, в состоянии абсолютной отстранённости. Клара держала маленькую обиду, одна на кухне ворчала на Льёвана. Адель, была охвачена заботами о переезде в городское общежитие, часто задавала глупые вопросы, – словно в первый рабочий день. Отвлекали официальных стоки на бумаге – сомнения противостояли жажде перемен. Юэн противился: оставался бессильным перед заманчивым хаосом прочитывания письма:

Уважаемый, Юэн-ёй!

Пишем вам с предложением пройти практику в Академии Высших Магических Искусств Ильверейн в качестве младшего ассистента (младшего секретаря) директрисы Джаннет Улири Олдридж. Из образовательного департамента по Софийскому району г. Константинополь Республики Византия пришел ответ №3456/23/5774. В соответствии с положением п. 6, ч.11., ст. 23 Положения об образовательных стандартах высших учебных заведений (Далее Положение № 567 – СК РВ), совет абитуриентов оценил вашу работу «выше среднего», однако для поступления на юридический факультет требуется «хорошо».

Экспертный совет из тринадцати независимых молодых ученых, кандидатов наук, и семи докторов наук в силу п. 2, ч.15, ст. 64 Положения №567 не внес вас в список поступивших на 5775 год учебный год, вместе с тем сообщаем, что в тот же день было принято апелляционное решение о предоставлении кандидатской практики.

На основании вышеперечисленных обстоятельств вы находитесь в числе восьми первых абитуриентов на зачисление в следующем учебном году, при условии прохождения индивидуального испытания – стажировки. По окончанию испытания, при условии защиты результата кандидатской практике – научного проекта, вы будете переведены на первый курс Константинопольского университета с назначением индивидуального куратора (п.4 ст.135 Закона Объединенной республики № 31 «Об образовании» и ч.8 ст. 93 Закона Республики Византия № 10 «Об образовании и образовательных правах»). Приказ «О формировании запасного списка привилегированных абитуриентов» №56, был утвержден от 17.07.5774 года. Н.В. то есть по истечении трех рабочих дней с момента внесения результатов вступительных испытаний в официальный реестр Софийского колледжа.

Информационное письмо было направленно от 24.07.5774 года в законный срок. Поступили сведения, что получателем заказного письма была бывший опекун – Фиона Пеллеви Джойс. Предполагаем, что информация не доведена до вас.

Служебный ответ №3456/23/5774 поступил в академическую корреспонденцию 28.07.5774 г. Мы ознакомились с личным делом, копиями документов, вступительным эссе. Рассмотрев предложение независимого совета Константинопольского университета, а также находящегося в структурной подведомственности Софийского колледжа, сообщаем, что стены Академии Высших Магических Искусств Объединенной Республики «Ильверейн» (АВМИОР «Ильверейн») будут рады предоставить практику для подготовки и защиты научного проекта. Наше учебное заведение дает доступ к независимым исследовательским источникам в служебное пользование в соответствии с положением 11. 21. 4 Устава АВМИОР «Ильверейн» и п. 3 ч.1 ст. 141 Закона Объеденной Республики «Об образовании», ч.2. ст. 508 Трудового кодекса и иных локальных актов.

На основании ст. 509, 510, 523–536 Трудового кодекса, при составлении и подписании срочного договора о прохождение кандидатской практики престудента[5], вам будет предоставлено полное социальное обеспечение из бюджетных средств академии.

Просим направить ответ по истечению 09.08.5774 года включительно. В случае согласия на сотрудничество, на день прибытия в академию Ильверейн вам будет заблаговременно предоставлен специальный билет на экспресс-поезд «Аврора, а именно 14.08.5774 года. С наилучшими пожеланиями,

Доктор юридических наук,

Директриса Академии Высших Магических Искусств «Ильверейн»,

Джаннет Улири Олдридж.

Юэн пребывал в восторге, раздражительности и недоумении. Не всё было потеряно! Мысли обгоняли поезда будущего: он воображал, как через год входил в стены престижного университета, видел зависть одноклассников, которые успели как-то прознать о его неудачливости. Такой шанс вздернуть всем носы, и наконец-то удостоить себя почетного звания – эксперта, дипломата…. Фантазии не хотели прозябать в лакированном раю академического снобизма, зачитываться философскими размышлениями со скучными коллегами – нет, Юэн принимал прозаичность жизни, но действовать по сухим канонам было не в его манере: тщеславие сияло огоньком охватить необъятное, – впечатляться и впечатляться открывающимся возможностям. Он рассчитал сроки, согласно которым думал уложиться в двенадцать лет. Ильверейн – хорошее подспорье. Теперь предложение Льёвана не оскорбляло принципиальности и чувственного упрямства. Юэн сообразил, что его давний знакомый нашел удачный повод восстановить связь с приятным прошлым. Он виновато мельтешился и все же решил незамедлительно покончить с последней кознью мадам Джойс.

– Выкуси, стерва! – выкрикнул Юэн, дописав ответ, и с размахом ладони ударил по деревянной стойке. Работник почты, который зарегистрировал письмо, очумело стоял и не обращал внимание на недовольство очереди.

В разгар полудня эмоциональное состояние изменилось, околачивалась неприкаянным в городской толпе в центральном бульварчике Мирэдейна. Очередное самокопание. Одно накладывалось на другое: никак не ставились точки над и, не разжигались позади мосты, спонтанная храбрость не бросалась наперегонки с мысленной далью. Нахлынуло ощущение внутреннего беспорядка. Приступ перфекционизма? Нет, нечто другое… Скорее самосаботаж. Столько приходилось нивелировать грандиозные задумки – заставлять их выглядеть легкомысленными, бессодержательными, эфемерными. Узурпаторский колокол сомнений всё стучал и стучал по голове, угрожающе намекал избежать риска, остаться внутри презренного бытия привычек, жить в образе вечно невзрачного, тихого, послушного и прилежного мальчика —угодника социума. Он хотел стать уже свободным мужчиной – не быть до конца своих дней зависимым мальчиком. Его смирительная рубашка держала в крепких узлах падшие бессознательные желания, делала безвольной певчей птичкой. Черта пресмыкаться, возведённая в переменную постоянства осточертела.

Настоящий Юэн выглядел противоречивой книгой откровений с закрытым смыслом, и финалом, таивший пессимистические задатки жизненной драмы. Красивые и небольшие миндалевидные глаза отталкивали читателей-прохожих только потому что вся остаточная наружность не соответствовала их ясным ожиданиям, отторгала потребность обнажить для них естественно-эмпатическое притяжение.

Прогулка по ухоженной улице Морсел не внушала решимости попадаться кому-нибудь на глаза в гуще компании таких же подростков (только по старше), шедшие с колющим смехом и не громкоголосыми сплетнями мимо завлекательных городских кафетериев; на противоположной стороне мощенной дороги, в метре от витрины фирменного бутика женской одежды стояла парочка, где молодой человек двадцати трех лет спрашивал, чего хотела на ужин его возлюбленная, и та насмешливо ответила приторной амурностью:

– Дорогой, всё что угодно, но только не твою фирменная печень! Она мне уже в печёнках сидит. А так готовь что угодно.

«Мне бы так…» – завидовал Юэн и чувствовал себя по обыкновению лишним среди гуляющих в прекрасный лиловый вечер. На площади, украшенной озеленённым фонтаном, организовали танцы для жителей. Люди, не жеманясь музыки, просто и непринужденно, как пёрышки, парили – их взгляды поднимались в безоблачное небо вместе с яркими мыльными пузырями, которые пускал пятилетний мальчик для привлечения материнского внимания, когда хлопающими глазами успел поймать ненастное лицо Юэна. Фиолетовый и красный свет фонарных гирлянд создали романтическую обстановку. В сумеречное время город оживился молодежью, с отдаленных кварталов доносились то звуки гитары, то трубы – воссоздались старые блюзовые мотивы. Трио скрипачей поддерживали влюбленные парочки посреди размеренного темпа уличного концерта; пожилые люди сидели возле кофейных столиков, попивали освежающие напитки, с улыбкой посматривая на умиленно-смотрящие лица.

Истязание чужим счастьем вывели Юэн с городской площади Иенгиль се Веайн под пеленой неразделенной торжественности. Он еле шагал, натерев за целый день сильные мозоли. Чувствуя нытье ног и жжение в области пяток, попытка уснуть обернулась неудачей: его одолевала бессонница, и он спустился посмотреть не ушла ли Клара, предпочитавшая изредка оставаться в доме. Слава богу, она вязала в кухонной полутьме, и затем согласилась посидеть на веранде – поговорить по душам.

На небе сияли молочные звезды, августовский ветер навеивал прохладу, деревянное остывшее крыльцо оставляло капли от жара оставленных чашек чая. Юэн сидел, поправляя греющую то ли шаль, то ли платок Клары. Пожилая женщина засмотрелась в синюшную ночную даль, пропускала слова мимо ушей, улавливая только смысл.

– Думаешь у меня все получиться в Ильверейн?

– Да, чего тут думать! Это такая возможность! Об чём речь?! – отгоняла сомнения Клара. – Такой удачи не сыщешь, и Льёван будет приглядывать за вами в случае чего…

– Да, я ведь не в этом смысле. Про новую жизнь?

– Зуб даю! – потешно открыла она рот и указала на неровный зуб: – Вы парень хоть куда! Будьте только усидчивее. Я-то вас знаю с младенчества – вы неимоверно любознательный от природы. Я-то всё вижу!

– Просто, мне как-то не по себе. Такое чувство словно это не со мной происходит. Ведь надо было же меня направить туда, а не в государственное учреждение или….

– Эх, вы! Да об этом мечтает каждый! – отмахивалась Клара. – Ильверейн место прекрасное: я бывала там однажды на экскурсии, когда была совсем маленькая. Радуйтесь, что сама судьба дала вам шанс. Жить в стенах столь старинного заведения, получить опыт, поступить с хорошей характеристикой в Константинополь… Не подарок, а лакомый кусочек. В ваши-то годы я бы махнула на всё рукой…

Низкая самооценка побуждала Юэна определиться с выбором только после совета – душе становилось тяжелее нести ответственность за бездействия, создавать видимость их одинокой правильности.

– Помнится, словно вот, недавно я брала вас на ручки. Совсем как вчера… – ностальгировала Клара.

– Это ты к чему? – удивился смене разговора Юэн.

– Взрослым стали – вот чего! Вам то уже пятнадцатый год идет… – вздохнула она. – Помню, как вы появились впервые здесь. Мистер Джойс радостный был, аж соплями студеными давился!

– Ты, кстати, никогда не рассказывала.

– Ну так чего греха таить! Сейчас говорю, ведь верьте мне или нет, а вам жизни вольной хочется. Сколько наблюдала – так на душе не спокойно. Уедите скоро и поминай как звали! Я ведь держалось только ради вас, а без вас уйду на пенсию, перееду к внукам, дочери с зятьком в ихний этот…Крым! Память моя – сито! – плюнула Клара в палисадник, затем оборванно вернулась к причитаниям. – Эх, души я вас не чаю, моим внукам до вас как до Луны пешком. Точно вам говорю, клянусь!

Юэн остановил её давнюю шарманку про балованных внуков и заинтересовался историей своего появления в особняке мистера Джойса, хотя ничего особенного в этом событие для него не было – его взяли из дома малютки и принесли в Жинсель, но для Клары это имело огромное значение, и он не понимал почему.

– Знаете, что я больше всего люблю?

– Что?

– Люблю, когда перед вашим днём рождения падает снег. Последний снег в году, в огромных количествах. Вот сколько живу – он всегда идет…

Действительно с ранних лет было удовольствие смотреть как крупные снежинки за несколько дней до или в день его рождения действовали с эффектом глубокого покоя – казалось, сугробы утепляли голые долины, предвещали запоздалое окончание зимы и календарный приход весны, прощались с холодами, питали не проснувшуюся землю. Серое небо сильно осветлялось падающей белизной, словно ангелы посылали сверху приветствие – знаки, вселявшие душевное очищение….

– Эх, хватит вам всё думать! – причитала Клара, обратить на себя взгляд. – Ей богу, аж иногда невыносимо! Такое чувство будто вы прожили несколько сотен лет в постоянных страданиях. Перестаньте, киснуть!

– Я постараюсь, – кратко согласился он.

– Ну, а если серьёзно, дело молодое… Я ведь когда-то тоже от родителей сбежала в погоне за лучшей жизнью. Признаться честно, ни о чём не жалею и вам не советую….

– Просто, мне не верится… – слабым голоском произнес Юэн. – Кажется, будто все сон или обман.

– Вот, что я скажу, и покончим. Не бойтесь допускать ошибки! И не наговаривайте на себя! Не смейте!

Юэн ничего не ответил на трезвый оптимизм, только облокотился плечом о подпорный столб парадной веранды и укутался в Кларину шаль. Повариха допила чашку чая и оставила его одного, боясь прежде всего выглядеть перед отъездом очень несобранной от недосыпа. Напоследок она не устояла – попросила уделить денёк на прощальную поездку в Зелёные пруды – развеяться в лесной глуши и насладиться воздухом, под действием которого всегда получалось забывать о тяготах.

Небесные встревоженные мысли угасали, уподобляясь тихим бликовым отголоскам реки при свете желтоватой луны. С городского причала уплывал теплоход, так же бесшумно, как удалялась вплоть до самого утра задумчивость Юэна, потративший спящие часы на невидимые грёзы об Ильверейн.

Перистый туман начал рассеиваться, капли росы охлаждали мокрые ноги. Слабые сонливые лучи солнца румянили небо. Утренняя тишина медленно усиливалась перед пробуждением птиц. Луговая трава из холодных тонов переливалась в жёлтое берилловое щекочущее волнение.

Позже солнце встало высоко и падало на глаза, не представлявшие жизни без света; зрачки впитывали приятный дискомфорт от жмурок. Лицо окуналось в лучистое тёплое течение. Корзина в руках хранила кипрей, клевер, лютики, а также одуванчики, из которых получалось отличное вино. Совсем быстро прохлада отдалась власти солнечного палева и сухости – воздух побуждал дыхание искать убежища в тени рощ с разбросанными прудами. Клара просила не упустить из виду чабреца, и по обычаю оставляла Юэна наедине с собой, державший ароматный букет в руках. Они добрели до Зелёных прудов за получас практически молча, заглядывая в ложбинки из низкорослой травы, вдоль густых кустов в надежде насобирать полкорзины сыроежек. Клара ругала местных жителей, за то, что те успели наверняка снести грибные места ради лишней копейки.

Роща провожала к долгожданному мостику – первому пруду с кувшинками у самой опушки. В тени пышных деревьев хотелось искупаться, прилечь и передохнуть. Юэн умчался в более глухое изведанное местечко – бродил кругами, и в конце нырнул в марлевой тонкой рубашке и тряпочных подтянутых чуть ниже колен штанах в «лягушатник». С выходом на берег подул сильный ветер, сухость в лёгких улетучилась. В лесистом равнинном уединении думалось о чём-то грёзно-бытийном, голова выключала рациональный голос, глаза впитывали голубизну безоблачного неба и купольных крон дубов, уши запоминали пение скворцов, зов кукушки и жужжание стрекоз, нос вдыхал в сотый раз запах малюсеньких сорных цветов. Ничего большего не хотелось, только забыться в дали от суровости жизни…

Первозданная природа всегда убаюкивает неспокойный дух тех, кто покоряется её силе безмятежного и цикличного созидания…Человеческая природа – никогда не будет властна над первоисточником – чистым и прозрачным, как свет.

Юэн смотрел вверх, сквозь нависающие густые ручища ветвей, гладившие песнями слабого шелеста листвы; пробегали последнее мгновение – границу конца старого и начало неопределённо-нового: он ждал наступления того завтра, которое уже давно напоминало сегодня – он будто ухватился за крыло воздушного потока и уносился …

Вечером все готовились к отъезду. Никто до конца не воспринимал это в серьёз. «Делать ему здесь нечего!» – считала Клара, что прорыдала половину вторника, самого нелюбимого дня недели Юэна, причем не знала почему. В порывах она проклинала мадам Джойс за наглость и неблагодарность: даже внуки не сильно беспокоили её как милый Юэн – она сильно пригрелась, и всеми силами сопротивлялась, отказывалась принимать участие в сборах, однако не удержалась от пустословного обещания – ей это было просто не под силу.

Вещей понадобилось самая малость. Юэн взял любимые книги из домашней библиотеки: четвертый тонкий том Аймунда «Соединение судеб» (его также обожала перечитывать Клара за простой слог), реликвийные экземпляры «Анны Карениной», Данте, и, в последнюю очередь, драгоценнейший перевод поэмы «Путеводная звезда»; он перебрал гардероб – оставил несколько черных штанов, белых рубашек, кительные однотонные костюмы для повседневного выхода, любимое длиннющее пальто, старые ракушки[6], важные документы и запасную пару ботинок с высоким подъемом и .

Время пролетело мгновенно. В пятом часу утра подошли скромные проводы. Юэн верил, что никуда не торопился – волнительная спешка говорила об обратном. Клара успела приготовить завтрак и заставила всех его съесть. После, Юэн не отказал в столь милой просьбе как спеть. Музыкальное выступление все слушали с замиранием. Он пел, ему аккомпанировала Адель, которая памятью пальцев воспроизводила ноты и порядок перехода на клавиши. Голос струился словно молодой человек, влюбленный в красоту этого мира, несбыточные мечты о вечной жизни в объятиях идеализированной избранницы; нежные и ещё детские звуки расстраивали обеспокоенные сердца. Он продолжал петь, глазами уплывая в мир надежды, где хватало смелости из закомплексованного, замкнутого и недоверчивого человека становится в чужих, но знакомых взглядах настоящим ангелом, протягивавшим руку помощи, словно учивший чувствовать за спиной исцеляющие от невзгод крылья.

Музыкальный номер прослезил Пекке, успокаивавший Клару. Юэн положил руки прилежно на колени, кротко посмотрел в окно, – понемногу светало – противоположно тем краям, куда он намеревался уехать. Одетый в длинный лёгкий плащ до самых щиколоток, он встал со стульчика и молча направился, произнеся: «Ну что? Пора…»

Багрово-сиреневатое небо не пугало при выходе за калитку. Мисс Хемчерст и Адель целовали в щёки и обнимали, желали в дороге удачи. А Клара? Ну она и в Африке Клара: бухтела, что, мол, он оставлял их чуть ли не на погибель. Она уверяла, что, дом в Крыму сразу станет для неё сравнением могильной плиты. Эти доводы придали лицу смехотворного умиления, и Юэн обнял мощную повариху. На удивление Клара не реванула – ей очень как хотелось порадоваться и не докучать бессмысленными вздохами. Она успела сунуть в дорожную кожную сумку десяток пирожков – те самые, которые она готовила только для него.

– Вы, хоть пишите дурехе, – шутя, обнимала в последний раз она. – Будет, что по вечерам читать, лишь бы не ваши эти романы и истории. Вы куда лучший рассказчик, чем эти, которые уже того…

– Я постараюсь при первой возможности сочинить правдоподобное изложение моей практики в Ильверейн. – посмеялся он.

– Ох, как я за вас счастлива!

Напутствие и прощания в общей сложности затянулись. Помахав рукой, Юэн оторвался от провожавших взглядов – он ушёл и не оборачивался до прибытия на городскую железнодорожную станцию Мирэдейн. Он любил ездить с первой станции, проезжая через акведук, соединявший островной центр города от элитного речного побережья.

Возле перрона рядом с толпой зевающих мужчин и стариков, Юэн стоял и думал про то, как было жалко покидать то место, связанное крепкими толстыми и жгучими нитями, – и вот они обрывались. Всё! Его ожидал маленький поезд, на перроне выстроилась толкучая очередь. Мест внутри вагона было мало, от того каждый не выспавшийся человек хотел присесть и уснуть, а другой стоял и наблюдал с коллективным раздражением или завистью.

Едва уловимые волнения учащённого – главный признак человеческого ожидания чего-то воодушевляющего.

Мирэдейн исчез за поворотом простеньких равнинных лесов и полей. Дорога не выдалась в тягость. Постоянный храп рабочих мужчин и недовольных стариков создавали впечатление их отправления на каторгу или в ссылку. Юэн умышленно убеждал себя в том, что ему повезло в сотни раз. Только после остановки в деревни Смойг удалось сесть рядом с молодой женщиной, державшая на коленках спящего трехлетнего ребёнка, посмотревшая с приязненностью.

Ворвался гонимый скоростным трамваем ветер. Пришлось прижать развеянный плащ ближе к телу и облокотится виском о холодную стенку.

Сиреневый холст дальнего плана перетек в розоватую полосу на границе старого мира, ночное колесо рассеивалось утренним миражом. Юэн томительно водил воображаемыми кистями и размазывал пейзажи местной природы – коммуны Лимфреи окончились описываться, оставшись лишь мигом вечных воспоминании.

[1] Система летоисчисления Новое Время. Первый год начинает отсчёт от 11 121 года нашей эры.

[2] Нью-Айленд или «Новый Свет» – индустриальный и посттехнологический континент с населением 2,1 миллиарда человек и столицей Объединенной республики Грейтфелл, с численностью около 16 миллионов человек.

[3] Лимфрея – автономное образование, территория «Старого Света» состоящее из крупных коммун – бывших крупных государств Центральной Европы и стран Балтии, где сохранилась культура и традиции до начала эпохи Ядерных войн. Столица – Прага.

[4] Аймунд (3290 – 3410 г. Н.В) – философ эпохи Второго Ренессанса. Создал собственное учение, в котором исследовал онтологию судьбы. Считал память формой бессмертия души после физической смерти.

[5] Престудент – особый статус абитуриента, который находится в запасных списках на зачисление. Согласно образовательному стандарту независимая комиссия направляет абитуриента на обязательное прохождение специальной практики, по истечению которой защищается научно-исследовательский проект. В результате успешной аттестации кандидат зачисляется на факультет и переходит на индивидуальный учебный план.

[6] Обиходное название портативных наушников для прослушивания музыки и аудиотрансляций.

Глава 3. Айседаль Обетованный

Аврора

Прохладный ветер гудел из туннеля на станции деревни Хельсмир. Юэн вышел из поезда и не ожидал, оглянувшись, встретиться с Льёваном – он бросился в его объятия. Оба не скрывали радости.

– Что ты здесь делаешь, Льёван?! – возбужденно спросил Юэн.

– А сам как думаешь, утёнок?

– Можно одну просьбу?

– Какую?

– Не называй меня больше утёнком! – насупился он.

– Как ни проси, я этого сделать не смогу, Юэн – ответил Льёван.

Маг посмеялся, и растормошил густые волосы юноши, посмотрел в неизменные карие глаза и вновь ощутил на его лице прежнюю детскую невинность. Закрытая и широкая улыбка настроила слушать его с любовью.

– Боже, как я счастлив! Ты себе представить не можешь….

– Знаю. Ты словно ветер – непредсказуем. Я знал, что ты согласишься.

– Знаешь это уже не комплимент. – отходчиво отреагировал Юэн. – Ну что?! Пойдём? Я сильно-сильно хочу всё узнать…

– У нас много времени.

Они спустились по крутой лестнице в деревню. Среди обширной долины проходила единственная широкая улица, а вдали от неё в разнобой стояли миниатюрные дома, выходившие на парково-лесную аллею с узкой и пыльной тропой. Старые дубы тянулись вдоль склона; низкорослые темно-фиолетовые реликвы и тархивки выползали змейками их корневищ. Льёван вдыхал в тишине воздух, иногда что-то бормотал, когда к нему приставили запоздалые кучки комаров. Дойдя до сидячих валунов, он решил передохнуть. Юэн пошутил— сравнил его с тем, кто вовсе обленился ходить пешком, – и предложил в качестве извинения перекусить пирожком с заваренным в термосе чаем. Льёван при первом, втором, третьем укусе не прекращал издавать сливочные звуки (говорил, что отдал бы многое ради обеда, приготовленного исключительно Кларой), признавался в слабости к еде и считал себя раздобревшим, однако только преувеличивал и явно находился в расцвете сил.

– Льёван, а как ты, будучи магом, оказался в Жинселе? – любопытство хотело узнать причину, по которой бывший садовник скрывал своё настоящее положение.

– Долгая история, утёнок, – ответил мужчина так, будто не впервой слышал каверзный вопрос, заставлявший ворошить зализываемые раны. – Так сказать, не безосновательно….

– Если можешь, то расскажи. – убедительно просил юноша, потому что знал – он не откажет ему. – Ты всё обо мне знаешь, а я ничего о тебе. – и вновь уловка взгляда рассчитывала узнать новую историю, «сказку».

– Прости, но не буду. Прошлое, в котором я жил без твоего присуствия, пустое… – Льёвану осталось только сдаться, иначе его страшные секреты не внушали использовать право на прощение. Он складывал пальцы в решётку – так руки показывали знак готовности раскрывать только те мысли, в которых он исповедался, другая же часть не вынималась из заполненной пустоты. – Твоя взяла! – добавил он. – Но, обещай, что не будешь за незнание чувствовать вину.

– Ну пожалуйста?

– Я хочу, чтобы мы знали друг друга в настоящем. Взгляд на прошлое ничего не изменит?! – упрашивал маг.

– Хорошо… – насторожился Юэн, однако мысленная установка хотела не испытывать смешанных чувств. – Ради нашей давней дружбы.

Из смутных разговоров, Юэн верно заподозрил, что магистр Айрес был его главным конкурентом за внимание Льёвана – этот непревзойдённый дипломат, упрямец и верующий в единство духа «законного» и духа «человеческого». Он проникся тесными подробностями того, как его знакомый в далёкие и кризисные времена поддержал будущего лидера Объединенной Республики.

– Значит ты очень приближен к нему? – спросил он, словно ни о чем не догадывался.

– Он мой друг. Ему я обязан жизнью… – Льёван чувствовал детскую ревность, которая его забавляла и наполняла мгновением истинного счастья. Его кто-то любит…

Солидное предложение Джаннет Олдридж – отставной военнослужащей и гордой женщины с выдержкой стоика сделала из Льёвана мастера боевой магии в Ильверейн. Директриса изначально не вызывала подозрений.

– Олдридж для меня была как Ноев ковчег… – задумался он, и всё же решил сказать то, что хотели его разрушительные чувства.

Юэн пожалеет, конечно пожалеет, о том, что не настоит на своем и не узнает всей правды, но это дело времени, а оно, увы, не лечит… Что думать? Мы все платим высокую цену, когда отзываем голос интуиции – вспоминаем о её расплате не раз и не два – до конца нашей болезни…. И все же ни горькая правда, ни сладкая ложь – это не лекарство, а яд, который мы вводим добровольно, чтобы испытать себя – умереть или же познать иммунитет всего душевного равнодушия перед миром истины….

Вероятно, Льёван пытался избавиться от депрессивных паттернов жизни, обрести здоровые приделы зависимостей, прекратить изгнанничество в прошлое… Дороги пересеклись не случайно…. И, Юэн, был неизвестно почему – единственным оплотом продолжать жизнь… и обещанием….

Показалась станция – на ней оба путника предались веселыми упоминаниями в их жизни Клары. Юэн не удержался:

– С Кларой пришлось расстаться… а сейчас ты тут как тут…

– Может быть это судьба? – затейливо спросил маг.

Юэн злонамеренно не верил в судьбу, но его нутро противоречило – наверное, так он пробивал большую брешь – притворствовал тому, что он не всегда был властен над собой и жизненными ориентирами.

– Нет, просто непредсказуемая взаимосвязь, – отрицал он.

– Но признай, – ответил Льёван, и увёл разговор в более трепетное русло. – были славные времена! Никогда не забуду, как ты прятался только на кухне, чтобы найти повод своровать пирожок Клары.

Ловкий приём: взять и вспомнить что-нибудь смешное!

– Тебе это тоже нравилось. – доверчиво оправдывался Юэн и добавил: – Вечно ты ей напоминал о моей хитрости. Она бы и не додумалась…

– Ха-ха-ха! – посмеялся Льёван и резко замолчал.

Юэн воспользовавшись случаем окончательно отбросил детскую обиду – теперь они свели счёты и вместе готовились отправиться в Ильверейн. Что могло быть лучше, чем быть рядом с человеком, который веял ощущением «отцовского покровительства» – не иметь травмы одиночества. Он был не один, шёл, и на пути пересекался с настоящими чувствами, а не воображаемыми или потаённо желаемыми. Внимания – этого не могла восполнить только Клара, и характер Юэна считал, что этого всегда было мало, ведь зацикленность на одной и той же значимости человека – злокачественная опухоль. С Льёваном страх пропадал и давал шанс хоть что-нибудь изменить.

Как декларировали рефлексивные наклонности, Юэн встал на тропу, в которой тихим ходом переставал сравнивать себя с другими – анализировать или критиковать – иначе обращать взгляд в собственное отражение – настоящее и подлинное. Странно, но в его четырнадцатилетнем возрасте, когда каждый молодой человек четко детерминировался, Юэн сохранял покачиваемость, состоявшая из двух взаимозаменяемых и противоборствующих крайностей – капризности и покорности, инфантильности и ответственности, независимости и неуверенности – все они так или иначе не умаляли принципа избегать неконтролируемого потока недостатков, и словно всегда твердили одно и тоже: «Спустись на землю и оглянись – с земли всё иначе выглядит, нежели на небесах. Куда ты все бежишь, оставаясь на месте… Очнись и взгляни: всё устроено по-другому…» Где-то он опережал сознание взрослого, а где-то оставался брошенным на произвол ребёнком, которому хотелось вернуть утраченное с годами чувство естественного хода времени – в этом и заключалась его подпольная эксцентричность. Он надеялся, что в Ильверейн он сможет наконец-то повзрослеть и обогнать тех, от кого привык отставать… Но кого? Пока он не догадывался, что только себя единственного – неукротимого, непокорного…

Тишина станции расслабляла – до поры до времени. Юэн в таких случаях всегда тяжело сохранял терпение, он не находил себе места, когда каждые три-четыре минуты поглядывал на часы на слабом запястье. Льёван же, присев на отполированную скамью, отвлёкся, поглядел на гнездо, в котором слышались разрывные крики птенцов при виде матери-добытчицы.

Оставалось ждать меньше часа, Юэн безропотно по привычке скучал по чувству юмора Клары, по широкому разливному берегу реки Вилл, миниатюрному городку, возникавший в мысленном этюде – близкое становилось отныне далеким. Его ломало, пока Льёван аккуратно дотронулся и плечо дёрнулось.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Да, да… – очнувшись, не важно ответил Юэн. – Просто я задумался….

– О чём?

– Сам знаешь… Столько всего там случилось: надеюсь сейчас, моя спонтанность поможет….

– Тогда выше нос, утёнок! – подбадрил Льёван.

Пять минут… Долгие пять минут! Они вынудили Юэна встать и пройтись вдоль высокого не широкого перрона. Солнце поднялось выше: стало теплее переносить утренний холодок – его лучи в мимолетности осветили пробегавшее облако – образовались тени на лесных опушках.

Одна минута. Замолкли стрелки. Дыхание затаилось от неудержимости бросится под звук скоростного поезда – время не подвело томящегося ожидания. Юэн оторопело схватил чемодан, Льёван изумленно встал и последовал за ним.

На крутом повороте появился нос поезда в форме огнестрельной пули, прорезавшая воздух – он сиял металлическим блеском и переливался на золотистом свете – словно маскировался. Рельсы сбавили скоростные обороты. Наметилась остановка. За отполированными широчайшими окнами сидели довольные люди. Открылись автоматические дверцы – портал в другое измерение. Юэн бросил неуверенную оглядку по сторонам, но решительные глаза Льёвана заставили подчиниться их воле и, ни о чём не задумываясь, войти на борт экспресса.

Они поднялись по ступеням, придерживаясь за поручни, и прошли за стойку регистрации билетов. Юэн взволнованно вспомнил, что специально засунул их в потайной карман сумки чтобы не потерять. Он впервые уезжал за пределы Лимфреи, и отныне навсегда. Зеленая галочка на терминале проверила кьюар-код с его местом и вагоном; человекоподобный голос просил следовать внутрь. Входные двери закрылись. Двое пассажиров прошли к вагону №4.

«Автора» незаметно тронулась.

Дорога из горизонтов

К обеду поезд добрался до Византии[1]. Юэн оживлённо глядел на открытые виды Средиземного моря – его лазурные берега от интенсивности солнечного света сливались с мраморной пеной скал, изредка мелькали аквамаринные линии на фоне водянистого неба.

В глубине республики простирались незамысловатые леса изворотливого кизила и изящного граба на открытых утесах. Незаметно проскользнули очертания речушек, бродившие на астрагаловых полях, меж карликовых гор и садовых плантаций.

Льёван безостановочно рассказывал о красоте Константинополя, и не подозревал что мало-помалу сыпал соль на рану – Юэн слушал только из вежливости: он отвлекался, когда рассматривал изысканные багажные отделения, пассажирские места с выдвижными рабочими столиками, непостоянными панорамными видами из окна, обслуживанием бортпроводниц, которые предлагали завтрак и не утруждались от просьб стариков или прочих привередливых пассажиров.

«Аврора-экспресс» был трансграничным поездом дальнего следования первого класса: он объезжал весь земной континент, начиная и заканчивая путь в столице Объединённой Республики. Позволить себе такую поездку могли либо командировочные, либо учёный класс, либо студенты магических заведений по специальной квоте.

Юэн долго предавался не сколько созерцаниям, сколько особому и любимому развлечению – одиночной игре в «отгадай портрет»: в объектив, первым делом, попали дети (ещё не подростки, но и не маленькие), следом более зрелая молодежь, которая не отрывала взглядов от голографических функций в планшетах и имитировала взгляды весьма сосредоточенных и деловых взрослых, на десерт подавались пожилые интеллигенты, обожавшие скрасить чьё-либо стеснение старческой философской болтовней. Столичные граждане, как особый вид искусства, выделялись строгими изысканными костюмами, жакетами, стрельчатыми брюками, а некоторые женщины, например, сидели в длинных приталенных юбках с боковым разрезом, в грандиозных скроенных пиджаках с лаконичными аксессуарами – их всех объединяло наличие матовых оттенков драгоценных металлов (чаще всего золота) и обожание геометрии в модном крое, описывавший прозаичность провинциалов. Юэн обладал эстетическими задатками и чувством стиля, хотя носил одно и тоже, и при виде различий заключил – консервативный шик и строгость грейтфельцев, как и других горожан Нью-Айленда поддерживали образность пускай незначительной – но элитарности.

Пятнадцатиминутная остановка на станции «Заповедный лес» приостановила игру – слишком большой наплыв новых лиц. Только Юэн приготовился взяться за чтение книги, его и Льёвана покой потревожили взбалмошные голоса, донёсшиеся из конца вагона.

– Я тебе говорю, что ты дурак! – громко бурчала незнакомая девушка.

Она круто пихнула напарника.

– Сама дура! – не отставал от неё парень.

– Ты же сказал, что я рыжая бестия?! – не успокаивалась она. Её негодование —характерный признак отменного холерика с нотками пряной истероидности.

– Ой, не возникай… – цокнул парень, который покорно продолжил тащить дополнительный чемодан.

– А не зачем меня бесить! Сейчас как дам! – с потешным гневом замахнулась девушка, и только увидав издевательскую улыбку в ответ, не удержалась и наступила парню на ногу, потом довольная, с приподнятым подбородком прекратила мелкую ссору фразой: «Скажи спасибо, что я вообще с тобой разговариваю…»

Юэн сперва подумал – это страстная и токсичная влюблённая парочка, которая спелась по принципу несовместимости кошки с собакой. Они направлялись именно к нему и Льёвану: «О, Боже – что может быть ужаснее их!» – примерно так он рассуждал. Но сделать ничего было нельзя – как и поменять билеты, если бы нашлась такая возможность… Однако, вряд ли жизнь умеет глупо шутить – всё-таки она знает кого к кому случайно подсаживать. Эти её случайные комбинации! Не знаешь, чего ожидать… и в каком-то смысле —жизнь интереснее, заманчивее.

Двое новых попутчиков, как оказалось – друзья, тоже знали Льёвана.

– Здравствуйте, мастер Льёван, – с игривой почтительностью поздоровалась девушка.

– Здравствуйте, Эмели, Джеймс… – сдержанно ответил маг, чтобы не засмеяться после хорошего представления. – Я вижу у вас как обычно?

– А чего вы ожидали?! – не устоял обогнать подругу, так именуемый Джеймс. – Эта дама, или сие «принцесса» думает, что я её личный слуга – ёрничал он в свою защиту, и не ожидал увидеть рядом с Льёваном новое лицо (ему, как и Эмели было известно, что мастер никогда не садился с незнакомцами), и сразу же подозрительно спросил: – А кто с вами сидит?

Юэн уклонялся от прямых взглядов, изображал, что до беспамятства погрузился в книжный мир и никак не собирался реагировать на бестактный, по его мнению, вопрос. Льёван раскусил его приём и хотел только сгладить, скорректировать портреты «закадычных» друзей – усмирить всезнайство проницательности.

– Джеймс, прошу, – просила Эмели, – Давай сначала присядем, а уж потом вопросы… – однако её жгучее любопытство превысило запросы общительного друга. – Не видишь человек читает. Не отвлекай!

Она ловко сыграла и надеялась, что Юэн в благодарность моментально отреагирует, но ранее упустила приподнятую ухмылку правого уголка губы, означавший только: «Пытается так извиниться, хитрая лиса!»

– Нет, все нормально. – также вежливо подыграл Юэн, и надеялся избавиться от ненужного внимания. Тщетно!

Недовольные несговорчивостью, Эмели и Джеймс переключились на Льёвана, и едва усидели в момент «гляделок» на Юэна, искусно отводивший подозрения. Они тараторили про совместные каникулы, а манера их речи создавала атмосферу удовольствие от обсуждения сплетен. Льёван искренне смеялся, услышав историю про первый поцелуй Эмели с каким-то знакомым Джеймса, не умевший от слова совсем проявлять деликатного отношения к даме, – впоследствии она прилюдно положила его на лопатки. На самом деле, оказалось, – это сговор Джеймса. Выхватили что называется оба!

Юэн вовлечено слушал, не разоблачал острой заинтересованности. «Вот это страсти!» – сдерживалась с трудом смешинка на лице, уткнувшаяся в страницы бумажной книги. Внутренности так и распирало от непристойной, но любимой привычки подслушивать чужие разговоры.

Какое ждало разочарование, когда Льёван решил «случайно» отойти ненадолго к профессору Уильямсону – Эмели и Джеймс знали, что уйти на минуточку и оказаться в компании профессора-весельчака – застрять на три «часика» за дивными беседами.

Их осталось трое. Юэн из нежелания показаться грубым и невоспитанным передумал пересаживаться на свободные места: сверлящие экстравертные четыре глаза напротив допекали его – таких гиперактивных и настойчивых он встречал впервые….

Он целенаправленно не сдавался, продолжив наводить впечатление замкнутого и скучного человека, искусившись недовольной реакцией сверстников. Джеймс от нависшей скуки сразу же умозаключил: «Всё с ним понятно! Сноб! Подумаешь, мне… особенно то и хотелось… хотя… Рядом с Эмели вечно уши чешутся!». Эмели держалась, и была убеждена, что показная неприступность Юэна – маска интеллигентности, за которой пряталась ранимость и недоверчивость; она внимательно следила за ним, отводя пристальный анализ лица на пилочку для ногтей (та иногда её выручала в неловких ситуациях).

Два «брата-акробата», перекинувшись разочарованными взглядами, поджав губёхи и скрестив руки в замок, не смирились с тем, что не уломали Юэна на знакомство – они всегда добивались расположения у любого, заводили человека в разговоре с полуслова, а тут…. Тотальный нокаут самонадеянности! Он же чувствовал высокомерную очевидность: «Очень настырные и неусидчивые… Силёнок у них маловато, чтобы развязать мне язык…».

Общение представилось бесперспективной затеей… Юэн искрометно отвлёкся от имитированного чтения и еле сдерживал внутреннее хихиканье – его давно никто из посторонних так не веселил.

– Юэн, а почему ты едешь с Льёваном в Ильверейн? – решился спросить Джеймс.

– Мы давние знакомые, – ответил Юэн, словно он не догадывался о чужом любопытстве. – но в Ильверейн я еду на практику, в качестве престудента.

Данный факт взбесил Джеймса: «Теперь это личико будить нагло пилить своим загадочным взглядом…» – он не хотел признавать поражения, в отличие от Эмели, которая устала ухаживать за ногтями и наблюдать сквозное неприятие между двумя сверстниками, поэтому поступила как настоящая умная женщина:

– Ну, тогда может быть заново познакомимся?

Был установлен паритет, однако Юэн продолжил сканировать с головы до пят манеры и привычки поведения попутчиков.

Первым на очереди, оказался, Джеймс Фастелли— четырнадцатилетний парень с атлетичной внешностью: с крепкой шеей, крупными плечами и мускулистыми руками. Он был смугловатым, имел южные и густые, как брови, так и кучерявые чернявые волосы, метал взглядом из дисков орехового цвета; горбинка на носу у межбровной переносицы говорила о высокой степени амбиций, самоуверенности в собственной неотразимости и расчётливости. Джеймс рисовался воплощением складного и заносчивого, харизматичного юноши – Юэн глубоко завидовал, ведь ему на самом деле всегда нравились бойкие, уверенные и порой бестактные люди, говорившие только то, что первым стрельнёт на ум – да и девушки, в целом, как и остальные люди вешались к такого рода весельчакам, лидерам и душе компаний… Вряд ли кто-то был способен устоять от заразного чувства юмора, оптимизма и желания быть впереди планеты всей…

Почему Юэн в начале хотел разглядеть внутренность и наружность Джеймса? Всё очевидное – просто! Джеймс – противоположностьего самооценки. А чем был недоволен Джеймс? Наверное, задетым Эго. Юэн же наконец-то приблизился к ответу почему не обзавёлся товарищем или настоящим другом – всему виной несчастная демонстрация недоверия, и последнее, корень зла – гордость одиночки, чьи убеждения считались «выше» и «правильнее» остальных обывателей.

Умелость Эмели разбавила атмосферу. Её «чуйка» симпатизировала.

Эмели де Болуа – роскошная, высокая девушка, с огненно-рыжими волосами и волнистыми прядями, собранными в единых пушистый-распушистый хвост. Броские зелёные кошачьи глаза, тонкая переносица прямого носа, гладкая и ухоженная кожа с веснушками; хлопающие ресницы очаровывали и обманывали – ну просто красотка! Хотя она не обладала хрупким женственным телосложением, однако её врожденное классическое начало создавало совершенство – ей нравилось пользоваться только каплей перфекционизма.

Быстрая уверенная речь Эмели позволила узнать много-много интересного…

Первое, она была первым исключением из правил, среди граждан Грейтфелла, но частично привитые манеры деловых жестов или мимики так и не выветрились свободолюбием. На самом деле, она восхваляла небеса, что имела возможность отдохнуть от чопорных демагогий, интеллектуальных вечеров, опер и балетов, политических диспутов и собраний, только в Ильверейн, брала пример с философской расслабленности Джеймса.

Второе, помимо желания стать первоклассным заклинателем земли, её коммерческая жилка в ряду с талантом и любовью к моде лепили будущее перспективного дизайнера-модельера. Столько идей, нарядов, образов, не укладывались в представления Джеймса о том, что мастерская подруги существовала в полнейшем бедламе. Упреки на неё не действовали – она считала, что делала любимое дело на максимум, и, следовательно, находились издержки.

Третье, Эмели – ещё тот крепкий орешек, к ней в карман за словом не полезешь. Многим парням в академии, казалось, что она легкодоступная, но по итогу каждый узнавал, что она была способна любого наглеца и «скунса» взять, так сказать, крепко за мошонку и отстоять себя в схватке. Как говориться, порох-баба!

После забавной истории Джеймса о том, как он на занятии химии залил всю лабораторию, спас всех от контрольного профессора Мюррея, Эмели шлепнула губами от неприятных воспоминаний, которые испортили её новый костюм, а вот Юэн смеялся и уже не чувствовал скованности, словно его щекотали.

Несколько часов пролетело незаметно…. Поезд проехал через Александрийские врата и мчался по небесным рельсам, огибая высокие облачные долины. Солнце стало прозрачного, немного усыпляющего цвета. В самых низинах и обрывах, края плывущих островков отдавали нежной голубизной. Неощутимый страх высоты сковал, когда заглянул вниз – сплошные пушистые развивающиеся плотна из облаков.

Юэн решил угостить попутчиков фирменным угощением Клары – в итоге её пирожки обожествили.

– А сколько нам ещё добираться? – спросил он.

– До Айседаля? – уточнила Эмели, дожевав угощение, но передумала и ответила на вскидку. – Половина пути осталась.

Аврора пролетала мимо Района Открытых летающих островов – заброшенного края с перевернутыми угольными пирамидами: огромные и обширные плоские вершины застилались полянами и джунглями, блики искусственных водоёмов и водопадов стремились в морскую пропасть. Юэн, увидев реальность очередного документального фильма, делил мир на несколько горизонтов: один – земной, ничем не приметный, а второй – фантастичный, выходивший за границу замочной скважины…

И тут в призрачной дали показалось новое чудо – два танцующих дракона. Их крылья пускали маленькие искорки, чешуя сливалась с чернотой летающих островов: они кружились, словно гимнасты, выполнявшие акробатические трюки, поднимались и плавно опускались, и в конце дальнего представления расправили крылья и готовились уплывать…

– Это Огненные Ласточки, – пояснил Джеймс, как спортсмен и укротитель драконов. – Они одни из единственных, кто любит покрасоваться, и живёт за приделами Диких Земель[2] и Земли Драконов[3].

– Интересное у них название… – пытался опомниться Юэн.

– И не говори! – поддерживала Эмели, засмотревшись на грациозные движения «неземных» созданий, – Вот, кому известна настоящая свобода! Не то, что этим… – и указала взглядом на остальных пассажиров, вздохнув с упрёком. – Ничем их не удивишь…

Драконы кружили волновыми дугами пару мгновений, разогнались в чистой вышине и рыбками нырнули в небесные воды. Образовались облачные всплески, и после разрывы в долине затянулись.

Юэн не заметил, как Джеймс и Эмели оставили его одного после наступления сумерек. Время мчалось сквозь ночную пустоту. В окне из-за плотного освещения – только расплывчатые отражения. Он уснул буквально на пару часов. Смена часовых поясов утомила его насмотренность.

– Эй, Юэн, проснись, – будил его Льёван. – Не хочу, чтобы ты пропустил…. Скоро мы прибудем в Айседаль.

Незаметно прошло снижение. Пассажирский поезд плыл по кромке моря, вдоль необитаемых берегов, его вагоны проносились – расступалась пенная линия; на отмели стеклянная вода отражала морскую траву и перекаты подводных растений; коралловые рифы выныривали около первой гряды юго-восточных островов, укрывавшие неприметную жемчужину архипелага – остров Дуан. Гигантские роговые скалы и песчаные одинокие береговые линии окружались тёмно-фиолетовой неоновой лагуной. Сонливое сияние догоравших звезд отражалось на тёмной морской глади.

В далекой манящей пустоте уходящей ночи прятался космический корабль «Ифлида»[4] – разрушенный истребитель, напоминание о падении на землю метеорита, чья ярость покоилась под нескончаемым ритуалом солёного омовения: металлические остатки переливались, трещины блоков и оголённых сетей утопали в глубине гигантской сферы.

Далее сновидение – ярчайшее из возможных не прекращалось…. Продолжалось…

Взгляд Юэна померк и возродился в следующее мгновение – Айседаль[5].

Чем дальше неслась Аврора, тем сильнее время замирало. Бессмертная, беззвёздная пустота расступилась. Небо запылало. Магический огненный шар озарил горизонт. Морская бесконечность опоясывалась золотистой чешуей дракона. Нежные щеки окатились лучистым теплом, а тёмно-карие глаза осветлились, и чуть защурились от высшего блаженства.

Восходящий солнечный диск гипнотически двигался в сторону дисгармоничных побережий, невысоких гор, которые назывались сопками. Лучи выныривали из объятий беспорядочных мысов со скалистыми островками – раскаленные кекуры увенчивались на вершинах мелкими кривыми деревьями из малахитовой хвои. Волнистые хаотичные берега, покрытые тёмно-зелёным и холодным пенистым налётом, обрывались, оставляя лишь насыпи из каменных бусин у кромок спящих берегов Тихого Океана.

Глубоководный нырки поезда, как оказалось, достигли просторов Айседаля. В этом неописуемом крае сочеталось несочетаемое: болотистые пустоши сменялись расстилавшимися массивами тонкоствольных монгольских дубков, восточного ореха на перекатах сопок, редколесьем из каштанов, ясеней и лещины; широколиственная скудность переплеталась с таежной выразительностью: высокими соснами, тисовыми аллеями, елями, пихтами и чёрными березами – этот контраст наблюдался в направлении к старинной горной цепи – Сихотэ-Алинь.

Эмели и Джеймс впечатлились поэтическому взгляду попутчика, который окутал всё сознание неизведанным миром проживаемого божественного мгновения. Льёван не смел отвлекать его – он узрел воскрешение давней мечты. Юэн, тогда ещё не мыслил, что Айседаль станет тем непостижимым краем на стыке двух временных горизонтов, станет его Землей Обетованной – началом всех начал.

Звёздная ночь

На стволах хилых деревьев разрастался плющ; высокая сорные травы застилали виды дальних ветхих домов, а низкие кусты вдоль железной дороги цеплялись ветвистой паутиной за густые заросли на склонах.

Широкая лесистая дорога. В низине скал протяженного мыса играли морские барабанные дроби. Солнце встало высоко, и беспощадный свет разгонял перистое небо. Утренний ветер доносил равномерным тактом ракушечный шум волн и сбавлял натиск подступающей невыносимой духоты.

За крутым изогнутым поворотом старая дубовая аллея открыла дальний вид на замок Ильверейн[6]. Льёван шёл, а Юэн, не спеша, по мере приближения, детально разглядывал как современный стеклянный западный фасад питавшийся горячими лучами, так и ракушечную крышу жемчужного оттенка, массивные купола; переходы между башнями органично сочетались с природным ландшафтом – натуралистичные архитектурные контуры стремились достичь небесного величия вместе с нерукотворной морской композицией.

Деревянная мостовая тропа пролегала вдоль скалистого побережья и укрывалась декоративными шапками кедра и карликовых сосен, незаметно пропадавшие у перехода через обрыв с углубленным гротом, где рукоплескали бодрящие волны. Грани Бриллиантового моря качались, накладываясь одна на другую – стальная синева боролась с ослепительными зеленовато-бирюзовыми пятнами и мерцающей пеной.

Мистическая арка проводила в тёмный и заброшенный двор – глухота нарушалась старческим ароматом пышных глициний и сырых висячих над головой лиан, что преграждали проход свету, опутывая открытые павильоны и галереи: их инаковость подчеркивалась карбоновыми соединениями с витражными башнями, стремившиеся стать частью сияния минерального кристалла, наполнявшийся подземной и наднебесной магической силой.

– Юэн, лучше не отставай от меня. – поторапливал Льёван. – Иначе от восхищения заблудишься….

– Хорошо… – Юэн сжимал пальцы ладоней от эстетического исступления, и после поспешил догонять.

Немыслимое… Пространство вестибюля сияло янтарным светом, широкая раздвоенная парадная лестница с водопадом изгибами поднималась высоко, полы отражали мельчайшие детали зеркальных стен и потолков, тонких ступеней и балюстрад, заросшие плющем. Встречали статуи, указывавшие путь к небесной выси.

Ильверейн целиком состоял из геометрической органики: неисчислимые арки и колонны безграничными вершинами ветвей держали иллюзорные потолки, увенчанные фресками движимых небес. Всё выше и выше сплетение коридоров превращали расширенное пространство в райский гиперреалистичный лес из сверхматерии, которая содержала всю силу природного света солнца и серебряной луны в радужных мозаичных контрастах. Зал с величественными статуями Ветряной Рехс и Огненной Арсалии вели к замкнутыми этажам с балконными переходами и более узкими, затемненными галереями; бархатная ширма скрывала главный коридор замка – Золотой путь – то особенное место, которое Юэн отдаленно пытался разглядеть в Мятной роще. Зеркальные позолоченные полы и стены одаривали жаром лучей. Чем дальше приходилось идти вдоль панорамы, тем морской горизонт становился бескрайним и умиротворенным.

Двери центрального зала – Фартелла, где проходили празднества, общие собрания и ежегодная церемония посвящения, были закрыты и ожидали своего часа; за ними одна лестница спускалась в Ботанический сад и Академическую Оранжерею, другая поднималась высоко в Юго-западное и Северо-восточное крыло. Вписанные в стены кариатиды сопровождали до Магического и Исторического залов. Взбираясь, Юэн не успел опомниться, как волшебное пространство заканчивалось около плетенной путаницы из мостовых переходов над глубокой пропастью, в сердце Ильверейн – Пересечении нитей.

– Поговаривают, – пытался заинтриговать Льёван. – Это место дышит магией. Если ты ищещь ответ на вопрос, то одна из дорог приведёт тебя к ответу или даже твоей судьбе. Так, что если хочешь куда-то прийти, но не знаешь – то смело приходи сюда…

Юэну понравилась присказка к суеверию, и более того он не ожидал, что Льёван покинет его у служебного лифта в директорское крыло.

– Мне нужно кое-что сделать. Ни пуха, ни пера, утёнок! – решил поддержать он, прежде чем сбежать.

Лифт поднял в директорскую, которая состояла из нескольких этажей: первый – совещательный зал, второй – личный кабинет над расписным потолком с пробегающими облаками.

– Здравствуйте, Юэн. – послышался низкий голос.

Он повернулся на слух и увидел спускающуюся по ступеням мощную, высокую, волевую женщину, полную седых, короткостриженых волос. Одетая в бронзовое приталенное платье-мантию, она властной медленной осмотрительной походкой приближалась. Слегка морщинистые носогубные складки, подтянутое грубое мужское лицо, тонкие сухие губы, строгие серые глаза придавали ей очертания грозной пантеры, что без самодовольства, с достоинством могла заменить на тронном пьедестале любого льва. Суровый взгляд не позволял испуганно опустить глаза в пол – наоборот, заставлял лицезреть внешнюю непоколебимость и дисциплинированную мимику. Джаннет Олдрижд подошла и удостоила Юэна крепкого рукопожатия – её крупные руки были тверды.

– Я рада, познакомится с вами. – сказала она, и решила не терять ни минуты – перешла сразу к делу. – Пройдёмте в мой кабинет: обсудим все детали…

Директриса уступила дорогу юноше, и они оба вошли в скромное и светлое помещение, уставленное различными стеллажами и галографическими глобусными картами, а напротив мини-оранжереи втискивался крупный стол и кресло.

Прежде чем, сесть, Юэн от волнения спросил:

– В этой академии все освещается естественными источниками, даже ночью?

– Совершенно верно, – удивилась женщина, но не показывала того, что ей показалось весьма неуместным и «странным». Так или иначе, она не могла не ответить, чтобы не нарушить стандартов. – Технологии позволяют вырабатывать солнечную энергию и освещать все коридоры замка. Жилые помещения питаются за счет ультрасолнечных батарей. В позднее время суток здесь светлее, чем в Грейтфелльском дворце Единства.

Юэн замялся, и наблюдал за тем, как директриса собралась, прежде предложив чаю, от которого он не отказался. Олдридж не пыталась на протяжении переговоров проникнуться излишней симпатией к столь неловкой и застенчивой опосредованности прилежного и ответственного из-за тревожности практиканта. Она не меняла кремниевого выражения лица, однако внутренне не выглядела сухарем, скорее сдержанной и практичной, особенно в употреблении слов – её не интересовала связь престудента с Льёваном, а волновало чисто служебное сотрудничество.

– Мадам, в чём будет состоят моя работа на этот год? – осмелился спросить Юэн.

– Вы будете моим личным помощником, младшим ассистентом.

– Вы думаете я справлюсь? – Он думал его посадят за какую-нибудь монотонную, скучную и пылью работу. – Мне только четырнадцать…

– Юэн, вы слишком ужасного мнения о себе. – отрезала директриса.

– Извините… – маленький стыд пробежал по его лицу.

Ответ не произвел никакого эффекта. Олдрижд опустила на секунду стальной подбородок, помолчала, и продолжила:

– Мне понравилось ваше вступительное эссе. – она вдруг начала хвалить заслугу Юэн, чтобы перейти к более существенным вещам. – Вам нужно уметь отстаивать свою позицию, поэтому начнём....

Предстояло ежедневно разбирать и читать корреспонденцию, составлять официальные запросы и акты, вести протоколы студенческих и преподавательских заседаний, проверять и делать учёт всего документооборота. По срочному трудовому договору он числился сотрудником с должностью; ему предоставлялся доступ во все служебные и иные помещения академии, в том числе Библиотечный Архивный фонд. Практика, в дополнение, оплачивалась на полставки, и равнялась зарплате официанта в приличном ресторане, рабочий день не превышал четырех часов (теоретически, конечно); предоставлялось отдельное жилое помещение в студенческом общежитие, полноценное питание, право участвовать во всех мероприятиях, включая научно-исследовательские. Остальное время предназначалось для личного отдыха и подготовки доклада под началом директрисы как научного руководителя. Внимательно ознакомившись с соглашением о неразглашении и прочими приказами, он без колебаний поставил на необходимых экземплярах подписи.

– Отлично, буду ждать вас завтра ровно в девять часов. – пробежала хилая улыбка директрисы, которая захотела напоследок провести практиканта в его комнату. – Сейчас, прошу за мной….

– Да, мадам. – с радостным послушанием ответил Юэн.

Олдрижд поджала губы от предсказуемости. Она надеялась, что новенький, очередной практикант сможет ужиться с её строгостью и перестанет в конец то извинятся, то вежливо произносить слабое «да, мадам» – с другой стороны уверенность не покидала мнения, будто «Юэн-ёй» всё вытерпит, потому что обладал чертами угождать чужим ожиданиям и следовать правилам, а значит не возникнет никаких проблем…

Обиталище Юэна располагалось в Восточной башне – самой удачной и удобной. Мимо проносились целые корпуса с редколлегиями, творческими кружками, вроде музыкальных и театральных, которые пробуждали энтузиазм понаблюдать за командными процессами: спорами, выдумками, идеями и планами. Олдрижд успела вкратце поведать об активной жизни Ильверейн: она видела, как он хотел расспросить, но боялся задать вопрос не по деловому существу, и тоже считал её сугубо несговорчивой и отрешённой, однако это никак не задевало.

Выдержанный академический стиль гостиной общежития подражал атмосфере учёности и напоминал астрономическую обсерваторию. Они вошли в узкий проём и поднимались на верх башни. Директриса отвечала на приветствия студентов, которые выходили из комнат, чтобы помочь кому-нибудь разобрать чемоданы: многие удивлялись тому, что она провожала какого-то незнакомца. В конце последнего этажа появилась дверь. Олдрижд приложила специальную карточку-ключ и передала в руки Юэна.

– Это ваши апартаменты, так сказать… – вольно сказала она, взявшись за ручку и впустив нового жильца внутрь.

Неожиданно поприветствовал дружелюбный голос искусственного интеллекта:

– Приветствую вас, Юэн-ёй. Меня зовут Ингли. Рад познакомится с вами! Чем могу быть обязан?

Щёки мгновенно излучили пестрое смущение. Юэн давно не сталкивался с технологией умного дома. Он приложил палец к экрану на несколько секунд и начал осматриваться.

– Располагайтесь, и чувствуйте себя как дома. – Олдридж на короткое мгновение сменила официальный тон, и говорила так словно в её словах искрилось неравнодушие. Чувствовалось, что ей хотелось произвести хорошее впечатление. – А сейчас вынуждена вас покинуть – дела. – сказала она, и перед тем, как выйти вспомнила сделать приятное предложение, достойное любого гостеприимного хозяина. – Если вы заходите присутствовать на ежегодном праздновании нового учебного года, то буду только рада. Двери Ильверейн всегда открыты для вас…

Олдридж ушла. Юэн и его помощник остались вдвоём.

– Я вам все покажу и расскажу.

Виртуальный голос с первых минут понравился, ведь напоминал дройдов, которых однажды удалось повидать на школьной экскурсии во Флоренции. Пока Ингли лепетал, Юэн осмотрительно бродил и после этого немедленно приступил обустраиваться на новом месте.

Внушительная по площади комната на крыше башни располагала базовыми удобствами, и на удивление соответствовала тонкому вкусу нового жильца: самое приятное – обитый мягкий подоконник большого арочного окна уже считался идеальным уголком для задумчивого чтения с потрясающим морским видом; двуспальная кровать с занавесками, встроенные в стены книжные полки и шкафы не могли долго пустовать; каменный камин и рабочий столик дарили капельку идеализированного студенческого уюта.

После того, как Ингли показал спрятанный вход в душевую, Юэн хотел немного с ним поболтать. Это было как вчера.

– Ингли, а кто здесь раньше жил? – первое о чём захотелось спросить у искусственного интеллекта.

– Всякие, но вы, Юэн, первый в моей базе данных, – ответил Ингли.

– Небось тебе было одиноко? – Юэну стало жалко, что такому удивительному созданию приходилось находиться в долгой спячке.

– Иногда, но я не сержусь, Юэн-ёй.

– Почему ты называешь меня Юэн-ёй? – он думал будто искусственный интеллект использовал под значением «милорд» навык лести, но ощущал большую искренность в словах, чем от обычных людей.

– Это традиция Айседаля. Означает вежливое и почтительное отношение. «Юй» применяется к женщинам, «ай» к уважаемому магу – заявил уверенно Ингли, прочитав мысли нового постояльца.

– Ох, извини, я просто никогда о таком не слышал, – утешал он задетые чувства умного помощника.

– И вы меня. Предупрежу, что я умею расшифровывать ауру человека с помощью потока эллей из отпечатка пальцев. Мой создатель – мудрейший Олфрай научил меня всему. Я могу помочь, когда вам будет грустно?

– О, Ингли – ты удивительный! – поражался такой воспитанности и отзывчивости юноша, складывая одежду в шкаф.

– Благодарю….

Часы пронеслись со скоростью песчаной бури. Юэн надел поверх рубашки строгий чёрный китель, отряхнул свободного кроя штаны и натянул на маленькие ноги скромные ботинки. На редкость он переболтал с Ингли – слишком увлекся, и поэтому опаздывал на праздник. Коридоры и галереи уже пустовали, а наручные часы показывали четыре минуты девятого, вызывая точностью раздражение.

Высочайшие ставни Фартелла были настежь распахнуты, царила невероятная тишина, которая прекращалась с переменными приветственными аплодисментами. Нарушить торжественную атмосферу своим растерянным опозданием Юэн не хотел, и считал лишние телодвижения «негармоничным». Он отыскал альтернативу – на шестом этаже располагались укромные балконы, как в театрах, что затаивались в убранстве потолков. Поспешно поймав удачный ракурс, Юэн скрылся за шторами и наблюдал за происходящим с восприимчивой высоты.

Главный зал выглядел безупречным по сравнению с другими залами: громадная величина купола отображала вечернее сумеречное небо с пурпурными оттенками утонувшего солнца, а звёзды с каждой минутой увеличивались в числе. Столы протягивались вплоть до цоколя с центральной трибуной. Монолитная изогнутая панорама заливала зал драгоценным светом.

Внизу сидели оживленные студенты и перешептывались. Вышел седовласый и темнокожий старик в серо-голубой сутане: он брал студентов за руки, держал их несколько секунд и в конце что-то шептал на ухо. Это были Слова Завета. Церемония посвящения завершилась единой хоровой фразой:

– Илилирал!

Началась праздничная трапеза, а Юэн вместо того, чтобы присоединится к остальным, не переборов страха неловкости, придумал иное развлечение – исследовать коридоры замка, и заодно восполнить давно-опустошенное вдохновение его любопытства. Неизвестно сколько времени утекло, происки света в Ильверейн наполнились невидимой магией у Пересечения нитей, где пробудилось несусветное желание достичь самой высшей точки. Юэн напрочь отказался следовать карте, и не подразумевал, что этим испытывал на прочность суеверие Льёвана о лабиринте сплетенных переходов над глубокой пропастью: он немножко представил себя в роли воздушного гимнаста: пробегал одну мостовую ветвь, словно передвигался по тонкой натянутой нити, и, едва касаясь в неизвестном пути всего прекрасного, часто останавливался и вглядывался в зеркала стен, которые сменяли меланхоличные черты его возбуждения.

Несколько минут, и на пути показалась крутая винтовая лестница. Юэн ещё сильнее поразился красоте архитектурных сводов, запрокидывая голову до пика – он испытывал плохую координацию и чувствовал головокружение от взлетающих и падающих этажей над воронкой. В неизвестной части замка его нутро следовало проискам интуиции покорно достичь последней высоты и преодолеть страх перед ней где-то позади.

Как только загорелась искра в глазах, краешек левого глаза метко столкнулись с тем, кто уже спускался с непокорённой вершины – туманные глаза седовласого, свежего на вид мужчины с щетинистой бородой, в серой мантии, облегавшая стройное и вытянутое тело, бросились случайно, были пропитаны неистовым хладнокровием, колоссальным блеском неуязвимости; острый тонкий и прямой нос пронзал – заставлял отвести взгляд до состояния самозабвения. Друг перед другом, они перестали быть незнакомцами, когда чуть не соприкоснулись плечами. То прокатилось мгновение – странные мурашки и слабый ток. Юэн заметил замедленные шаги, но продолжил идти дальше, не оборачиваясь, мужчина поступил точно также – его спина не могла скрыть дыхание укромного замешательства. Почему симметричные морщины вызвали противоречивую вспышку стёртой мысли? Юэн так и не остановился, и отреагировал случайным недоумением. Что это всё значило? Вереницу…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.