Алексей Сафронов
Большая советская экономика: 1917–1991

Посвящается 100-летию образования Госплана и 30-летию распада СССР

© Алексей Сафронов, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum®

От автора

Блошиный рынок в Новоподрезкове занимал целое поле. Ряды прилавков, криво сбитых из досок, тянулись в морозную даль. На них вперемешку громоздились бюсты Ленина, керосиновые лампы, старые радиоприемники, солдатские шинели, автозапчасти, ящики с открытками, пластинками и книгами. Я заиндевевшими руками перелопачивал очередной такой ящик в надежде найти хоть что-нибудь по интересующей меня теме. Почти потеряв надежду, я спросил у продавца в ватнике, валенках и шапке-ушанке: «Есть ли у вас советские книги по экономике?» «А разве в СССР была экономика?» – с удивлением ответил он.

С тех пор это дикое представление об экономической системе Советского Союза я встречал неоднократно даже у вроде бы образованных людей, включая музейных работников. Историки с легкостью назовут десяток авторов, которые писали на эту тему, но проблема в том, что массовый читатель не только не знает их имен, но даже не в курсе, где узнать.

Много лет назад, получив диплом экономиста, я с удивлением понял, что за пять лет учебы мне ничего не рассказали о работе экономики моей страны в течение 70-летнего советского периода. Я подумал, что надо бы почитать какой-нибудь учебник по этой теме, но вскоре обнаружил, что такой книги в природе нет.

Мне хотелось бы объявить, что теперь такая книга есть и вы, дорогой читатель, держите ее в руках, но это было бы неправдой. Одну книгу, охватывающую всю советскую экономику от ее зарождения до гибели, написать невозможно. Моя цель – создать эскиз, который можно было бы охватить одним взглядом, чтобы, поняв общую композицию, потом сколь угодно долго прорисовывать детали, обращаясь к более специальной литературе. Если моя книга послужит путеводной нитью другим любознательным дилетантам, чтобы их дорога познания была легче моей, я буду считать свою задачу выполненной.

Вы держите в руках не вполне научную книгу: она написана по материалам множества других книг, которые мне случилось найти и прочесть, чтобы что-то понять. В ней не так много фактов, совершенно неизвестных миру. Но самые большие проблемы в советской истории связаны не с фактами, а с их объяснением. Историки могут буквально по дням рассказать, какие решения в управлении экономикой принимались в тот или иной период, но часто затрудняются объяснить, почему решения были именно такими.

Я хотел написать не книгу по экономической истории, где были бы математические модели роста ВВП, оценки факторной производительности и прочие индикаторы, с помощью которых экономисты по меркам наших дней судят об успешности обществ прошлого. Это книга по истории экономики – о причинах и последствиях тех или иных экономических решений и контексте, эти решения объясняющем. Основной вопрос, на который я стремился ответить: «Как именно это работало и почему оно работало именно так?» В этом смысле мой подход к советской экономике не вполне экономический – отчасти он тяготеет к исторической социологии, объясняющей сложные механизмы, скрытые за общеизвестными фактами.

Так что методологической основой книги является старый добрый принцип историзма: рассматривать любое явление в развитии и во взаимосвязи с порождающими его условиями.

Всегда можно упрекнуть автора в том, что он не рассмотрел какие-то специфические аспекты своей темы, не учел каких-то фактов, проигнорировал чьи-то статьи. Как-то раз на публичной лекции меня спросили, почему упали надои молока в Архангельской области в 1973 году. Когда я честно ответил, что не знаю, я был удостоен взгляда полного презрения. Поэтому если какие-то сюжеты в книге заинтересуют вас, но покажутся описанными слишком коротко, и вы захотите разобраться в них более основательно, я буду только рад.

Прежде чем мы перейдем к основной части книги, следует отдать должное обязательному для научных исследований ритуалу – обзору литературы по теме (список основных работ приведен в конце книги).

Одна из главных проблем экономической истории СССР заключается в том, что обобщающих работ на эту тему по-прежнему мало. На сегодняшний день существует по меньшей мере две попытки отечественных авторов вместить в одну объемную книгу экономическую историю всего советского периода: пятитомник Р. Белоусова [1–5] и четырехтомник Г. Ханина [6–9]. За рубежом основными книгами по теме считаются выдержавшая много изданий монография Грегори и Стюарта [10], почти неизвестная у нас, а также работы Алека Ноува [11]. Чуть лучше обстоит дело с книгами по отдельным периодам – например, есть широко известные работы по сталинской экономике, в первую очередь П. Грегори [12] и Р. Аллена [13]. Совсем недавно появилась объемная монография Н. Митрохина[1] по экономике брежневской эпохи [14, 15]. Но, учитывая масштаб темы, список обобщающих работ определенно невелик, особенно если учесть, что значительная их часть написана иностранными исследователями.

Работам указанных российских авторов присуща определенная специфика. В частности, Г. Ханин основной упор делает на статистику: если в какой-то период темпы экономического роста были высокими – значит, экономическая политика тогда была правильной, а если темпы роста упали – значит, сделали что-то не то. Мне же хотелось понять не итоговую эффективность, а мотивацию хозяйственников: почему они принимали определенные экономические решения, как они представляли себе работу тех экономических механизмов, которые они вводили? Кроме того, результаты экономической политики правильнее все-таки оценивать не столько по конкретным цифрам выплавки стали или урожая ржи, сколько по тому, удалось ли достичь поставленных в рамках этой политики целей.

Подход Р. Белоусова, напротив, выглядит слишком личностным. Экономист и позже экономический историк, начавший карьеру еще в 1960‑е годы, он на склоне лет стремился дать итоговую оценку тому периоду и в чем-то собственной жизни: хорошо это было или плохо? Кроме того, он почти обошел вниманием события 1960–70‑х годов, возможно, именно потому, что сам был их участником, знал их из собственной практики, а изучить хотел именно предшествующие периоды и перестройку.

Н. Митрохин своей книгой вроде бы заполнил пробел с 1965 года до перестройки, но она написана в основном на материалах мемуаров и интервью и поэтому представляет собой мозаику из мнений разных советских чиновников о происходивших процессах, и за деревьями не всегда виден лес.

Забегая вперед, укажу, что, на мой взгляд, основные предпосылки для краха сложились именно в 1960–70‑е годы, которые на фоне обилия работ об эпохе Сталина и перестройке остаются недоизученными, по крайней мере в экономическом аспекте. «Традиционные» историки предпочитают писать политические работы (кто в высшем руководстве СССР на кого влиял), а «новые» историки – работы по истории повседневности (в духе «повседневная жизнь советских коммуналок»). В обоих случаях экономика оказывается как бы фоном.

Одной из крайностей обобщений, касающихся советской экономики, является укладывание фактов в заранее выбранную теоретическую схему, в результате чего возникают герметичные конструкции, для которых факты уже не нужны. Хороший пример – концепция буржуазного перерождения советской номенклатуры в новый правящий класс. Она объясняет и изменения в политике после смерти Сталина («последнего верного ленинца»), и экономические трудности 1970‑х, и перестройку. Не объясняет только, почему это происходило именно так и можно ли было этого избежать, не говоря уже об объяснении конкретных механизмов. Те же проблемы, на мой взгляд, имеются у влиятельной монографии Е. Гайдара «Гибель империи», где предпринимается попытка снять с М. Горбачева и других «прорабов перестройки» ответственность за распад страны, якобы неизбежно вытекавший из снижения нефтяных цен и зависимости от зарубежных технологий, доставшейся им от предыдущих правителей [16].

Другая крайность – эмпиризм, «сборная солянка» фактов без внятного обобщения. Бывает промежуточный вариант, когда автор не хочет или не может предложить собственный взгляд, но понимает, что какую-то позицию занять все-таки нужно. В таком случае работа превращается в собрание ссылок на авторитеты.

Удалось ли мне избежать всех этих ошибок – судить читателю. Моя задача может быть сформулирована в духе Бенедикта Спинозы: «не плакать, не смеяться, не ненавидеть, но понимать». Считаю необходимым заранее сообщить, что я симпатизирую социалистической идее, считаю верными многие аспекты марксистского мировоззрения и даже думаю, что мог бы счастливо жить при коммунизме, если бы он все-таки наступил. Но именно из-за своих симпатий я считаю обязательным максимально беспристрастно и честно разобраться в том, почему советский проект переустройства мира в конечном счете потерпел поражение.

Заканчивая вступление, не могу не поблагодарить тех, без кого эта книга не появилась бы: Маргариту Викторовну Мельник, которая познакомила меня с миром советских экономистов, Галину Анатольевну Яременко, благодаря которой вышли в свет основные произведения Юрия Васильевича Яременко (я считаю его лучшим позднесоветским экономистом), Владимира Семеновича Фридмана, который когда-то убедил меня начать читать лекции о советской экономике, коллектив «Шанинки», в котором происходило мое развитие как историка, мою жену Полину и мою маму, поддержка которых помогла мне дописать книгу, и, конечно, издательство «Индивидуум», которое предложило мне за нее взяться. А также всех тех читателей и подписчиков, которые своим интересом не давали забросить работу.

Глава 1
«Домашние заготовки». С какими экономическими идеями большевики пришли к власти

«Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась», – этими словами В.И. Ленин 25 октября (7 ноября) 1917 года открыл экстренное заседание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, который после свержения Временного правительства (чему, собственно, и было посвящено заседание) стал верховной властью в стране.

В ночь с 24 на 25 октября созданный двумя неделями ранее (12 октября) Военно-революционный комитет при Петроградском совете взял под свой контроль все ключевые узлы Петрограда. Началась, как писали в советский период, новая историческая эпоха.

Первые задачи революции были оглашены в прокламации «К гражданам России!», разосланной по всей стране в 10 утра 25 октября. Между прочим, крейсер «Аврора» для большевиков был важен не только тем, что, «бахнув» из пушки, дал сигнал к штурму Зимнего дворца, но и наличием мощной радиостанции, посредством которой это воззвание и было передано [17].

В воззвании «К гражданам России!» объявлялось, что благодаря переходу власти в руки Петроградского совета «дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено». Те же задачи все предыдущие месяцы красовались на знаменах демонстрантов в виде лозунгов «Землю – крестьянам! Фабрики – рабочим! Мир – народам! Вся власть Советам!»

Экономическая программа большевиков, с которой они решились на вооруженное восстание, представляла собой смесь мероприятий, проистекавших из общих положений коммунистической доктрины, и мероприятий неотложного характера, проистекавших из ситуации, в которой Россия оказалась к концу 1917 года.

Очень кратко обозначим основные положения марксизма для тех, кто, как автор этих строк, уже не изучал его в школе. Не зная этих основных положений, понять устремления большевиков попросту невозможно.

Марксизм – целостное мировоззрение. Этот взгляд на мир в первую очередь подразумевает, что человеческое общество развивается, причем в соответствии с определенными закономерностями, то есть уместно говорить о более и менее развитых обществах, о прогрессе. «Развитость» общества определяется господствующим в нем способом производства, то есть тем, как много товаров и услуг общество способно произвести за определенный период времени.

Движущей силой развития человеческих обществ является стремление людей жить лучше. С древнейших времен самый надежный способ обеспечить себе лучшую жизнь – заставить других людей работать на себя. Чтобы этого добиться, люди объединяются в группы и уже группами борются друг с другом. «Классы – это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства»[2].

Открытое насилие постепенно уступает место экономическому принуждению – когда ты заставляешь других людей делать то, что тебе нужно, не прямыми угрозами, а захватывая какие-нибудь ресурсы, которые нужны им для существования.

В промышленно развитом обществе основным средством производства являются машины, механизмы и оборудование. Люди, владеющие ими, принадлежат к классу буржуазии, а не владеющие – к классу пролетариев (наемных работников). За право доступа к средствам производства пролетарии продают единственный ресурс, который у человека нельзя отобрать, – свою рабочую силу. Они используют средства производства, чтобы с их помощью производить все блага мира, включая сами эти средства производства. Бо́льшую часть результатов их труда буржуазия присваивает себе. Насколько большую – решается в борьбе между пролетариями и буржуазией, которая обычно выражается в торге о величине заработной платы, но может принимать и форму вооруженных протестов.

Взаимоотношения людей по вопросу производства, а главное – присвоения необходимых для жизни благ определяют все остальные стороны общественной жизни, утверждает марксистская доктрина. Политический строй, нормы морали, законы и даже культура в обществе в конечном счете определяются тем, какую форму принимают экономические отношения между классами, как распределяется общественное богатство. Следовательно, чтобы изменить общество, нужно изменить экономические отношения.

В «Манифесте Коммунистической партии» указывалось, что с развитием капитализма пролетарий работает все больше и больше и живет все беднее и беднее[3]. Поэтому пролетарии могут улучшить свою жизнь, только уничтожив нынешний (капиталистический) способ присвоения.

Для этого нужно, чтобы средства производства перешли в общественную собственность, то есть чтобы не было больше групп людей, которые бы могли навязывать всем остальным свои порядки относительно права доступа к машинам, оборудованию и технологиям. Поскольку нынешний господствующий класс, разумеется, будет сопротивляться такому переделу, чтобы не потерять свою власть и уровень жизни, и поскольку государство, его полицейский аппарат и его законы сформированы господствующим классом, мирно и законно уничтожить частную собственность на средства производства не получится.

Поэтому коммунисты (а коммунисты – самая решительная часть рабочих партий всех стран, «у них перед остальной массой пролетариата преимущество в понимании условий, хода и общих результатов пролетарского движения») ставят себе задачей «формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти» [19, C. 46].

Предвижу недоумение: зачем формировать пролетариат в класс, если он и так класс? Здесь имеется в виду осознание наемными работниками своего места в обществе и своих действительных экономических интересов, их сплочение для коллективных политических действий, то есть формирование у пролетариев классового сознания.

После завоевания политической власти «пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил» [19, C. 54].

В результате все производство (в идеале – все мировое производство) сосредоточится в руках «ассоциации индивидов», а если больше не будет классов (групп людей, обладающих властью присваивать результаты труда другой группы), то не станет ни государств, ни наций. Раз больше не будет возможности обогатиться за чужой счет, то значит, для повышения качества жизни любого человека нужно будет повысить качество жизни всех людей. В новом обществе «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех».

После 25 октября (7 ноября) 1917 года политическая власть пролетариатом (точнее, большевиками, которые считали, что действуют от имени пролетариата) была завоевана.

Настал момент, чтобы отобрать у буржуазии средства производства, централизовать их в руках государства и увеличить «сумму производительных сил».

Как именно большевики это собирались сделать, было описано Лениным в книге «Государство и революция». Он указывал, что государство является основным инструментом буржуазии по угнетению трудящихся, поэтому старый государственный аппарат обязательно надо сломать, разбить и заменить новым, состоящим из сознательных рабочих.

Когда сопротивление буржуазии будет подавлено, государство станет отмирать – но не в том смысле, что исчезнет всякая централизованная власть: исчезнут функции угнетения и принуждения, останутся только функции организации совместной деятельности. Чтобы новые госслужащие не обюрократились и не встали над обществом, необходимо, чтобы они были выборными, сменяемыми, подотчетными, а их зарплата не превышала зарплаты рабочего.

Общество, предполагал Ленин, будет представлять собой рабочую корпорацию, сеть производственных коммун, причем максимум государственных функций надо будет передать на места, развить в коммунах местное самоуправление, а государство (точнее, центральная власть) будет существовать только в качестве объединенного действия коммун в тех областях общественной жизни, где оно необходимо.

Правда, пока не будет достигнуто изобилие, придется вознаграждать граждан не по потребностям, а по труду, для чего необходимы учет и контроль за мерой труда и мерой потребления. Учет и контроль станут теми общественными функциями, которые будут выполняться большинством народа по очереди.

Ленин специально указывал, что в переходный период новое, состоящее из сознательных рабочих государство имеет право принуждать не только бывшие эксплуататорские классы, а вообще всех, вовлекая все общество в построение социализма. Это принуждение означает диктатуру пролетариата по отношению ко всем остальным классам и даже по отношению к «несознательным» пролетариям.

По мере изживания эксплуатации, нищеты и неграмотности все больше трудящихся будут хотеть и уметь участвовать в общественной жизни. Ленин считал, что возможен добровольный централизм, когда всякое принуждение станет излишним, так как сознательные граждане будут сами соглашаться с наиболее логичным решением.

Помимо этих «общекоммунистических» задач новому правительству во главе с В.И. Лениным, образованному Вторым всероссийским съездом советов 26 октября (8 ноября) 1917 года, предстояло решать и задачи, проистекающие из специфики той ситуации, в которой это новое правительство начало действовать.

Ситуацию эту хорошо описал сам Ленин в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной в сентябре 1917 года: «России грозит неминуемая катастрофа. Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается все больше. Железные дороги встанут. Прекратится подвоз сырых материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба… Катастрофа невиданных размеров и голод грозят неминуемо… Дошло до массовой безработицы… Мы приближаемся к краху все быстрее и быстрее, ибо война не ждет, и создаваемое ею расстройство всех сторон народной жизни все усиливается» [20, C. 155–156].

Такие оценки могут выглядеть политическим алармизмом, так что обратимся к объяснению механики развития разрухи, которое привел в своей книге «Послевоенные перспективы русской промышленности» директор Московского теплотехнического училища Василий Гриневецкий, написавший ее в 1919 году в Харькове, спасаясь от большевиков, и в симпатиях к ним обвинен быть не может. Большевики переиздали книгу Гриневецкого в 1922 году со всеми ругательствами в свой адрес, так как считали ее исключительно важной.

В этой работе Гриневецкий обобщил как причины поражения России в войне («Мы побеждены не силой оружия, не мощью врага, а собственной политической незрелостью, некультурностью и духовной слабостью» [21, C. 3]), так и ближайшие задачи восстановления и развития промышленности, большинство которых вошли в первую сталинскую пятилетку. Это не означает, конечно, что никто из большевиков и пошедших к ним на службу «буржуазных специалистов» не смог придумать ничего умнее, – основные направления реконструкции промышленности уже в период революции были понятны всем более или менее компетентным специалистам.

По оценке Гриневецкого, в 1908 году 58 % стоимости выпуска крупной промышленности приходилось на текстильные и пищевые производства. При совокупном выпуске промышленности в 3716 млн рублей (после исключения двойного счета) выпуск машин составлял в 1908 году всего 47 млн рублей. Нехватка оборудования покрывалась за счет импорта и усиления эксплуатации рабочих. Так, по числу хлопкопрядильных веретен на душу населения Россия отставала от Германии в 2,7 раза, а по выпрядке на веретено превосходила ее в 1,5 раза, и явно не из-за того, что в России были более автоматизированные хлопкопрядильные машины. Вообще, по душевой выработке на веретено Россия из рассматривавшихся в книге Гриневецкого стран отставала только от Японии и Индии, обгоняя все европейские страны. Иными словами, стратегией российского капиталиста было (при прочих равных) поставить поменьше веретен и посильнее прижать рабочих, чтобы имеющиеся веретена использовались максимально активно. Ввоз машин и точных изделий превосходил собственное производство более чем в два раза. С началом мировой войны этот канал покрытия потребности, разумеется, сократился, а нагрузки на оборудование возросли, что привело к быстрому износу основного капитала.

Второй составляющей грядущего кризиса стала странная динамика развития транспорта. По данным Гриневецкого, выпуск паровозов и подвижного состава с 1900 по 1912 год сократился на 15–20 %.

Добыча топливных полезных ископаемых (главным образом угля) развивалась достаточно бодро, увеличившись за пять лет, с 1908 по 1913 год, на 42 %, однако этого все равно не хватило для снабжения промышленности, что привело еще в 1913 году к топливному кризису и росту стоимости топлива на 75 % [21, C. 84]. Кроме того, в 1913 году 15 % потребности в топливе покрывалось за счет импорта. Еще столько же или чуть больше давал польский уголь. Рост добычи угля в основном был обеспечен развитием Донбасса, который увеличил свое производство с 1908 по 1913 год на 60 %.

Добыча прочего сырья также развивалась высокими темпами, однако все же отставала от потребностей промышленности. Выплавка чугуна выросла с 1900 по 1913 год на 60 %. Однако выплавка в Германии за тот же период времени выросла на 156 %, то есть в 2,5 раза. Верно, что в Российской империи перед мировой войной были высокие темпы роста, но также верно, что другие претенденты на мировое лидерство «бежали еще быстрее», из-за чего накапливалось относительное отставание.

Хлопчатобумажная промышленность до войны на 50 % работала на иностранном сырье. В военное время иностранные поставки упали, а в 1917 году рухнуло и отечественное хлопководство. При этом Гриневецкий отмечает, что до войны Россия тратила на иностранный хлопок до 17 % расходов на импорт, а теперь таким деньгам взяться неоткуда.

Таким образом, предпосылками кризиса стали несбалансированность между развитием промышленности и добычей топлива и сырья для нее, а также упор на развитие за счет роста интенсификации труда вместо роста его производительности (фондовооруженности).

В первые годы войны промышленность достаточно бодро перестроилась на выпуск вооружений, так же бодро поглощая уголь, нефть и металл. Из-за военных заказов производство подвижного состава для железных дорог сократилось еще больше. Иностранный и польский уголь «отвалились» почти сразу, а чуть погодя начались проблемы в Донбассе. Рост военных перевозок привел также к росту потребления топлива самим транспортом (с 1913 по 1915 год потребление выросло на 22 %). При этом добыча топлива (угля) с 1913 по 1915 год сократилась на тот же 21 %. Справедливости ради надо отметить, что эта величина все равно оказалась на 13 % больше добычи топлива в 1908 году, то есть это был именно относительный кризис, вызванный несбалансированностью производства и потребления.

Мобилизация рабочих и крестьян на фронт поставила ребром проблему рабочих рук. После Февральской революции рабочие в ультимативной форме добились повышения зарплаты и введения 8-часового рабочего дня. Это сократило размер выработки и доходы от производства в тех областях, где они еще были. Одновременно с сокращением рабочего дня на фоне революционных событий снизилась производительность труда. Заменить ручной труд оказалось нечем. У Гриневецкого приводятся данные, согласно которым к концу 1916 года контингент рабочих Донбасса вырос по сравнению с 1913 годом почти на 70 %, и только такой ценой удалось поднять добычу с довоенных 1,6 млрд пудов до 1,75 млрд пудов, причем производительность труда донецкого рабочего, несмотря на штурмовщину, была в три-четыре раза ниже американского и в 1,5 раза ниже германского или английского. После Февральской революции продолжать штурмовщину оказалось невозможным, многие свеженабранные работники разбежались по родным деревням, и добыча сразу рухнула.

Страна получила топливный и сырьевой кризис одновременно с изношенностью основного капитала транспорта и неспособностью машиностроения заменить падение интенсивности труда и производительности в промышленности. Отделение Польши (уголь, руда, шерсть) и оккупация части страны в Гражданскую войну довершили дело.

Война – это всегда дорого, очень дорого. Расстройство хозяйства снизило доходы бюджета, что вместе с ростом расходов привело к росту его дефицита: 39,1 % в 1914 году, 74,1 % в 1915‑м, 76 % в 1916‑м, 81,7 % в 1917‑м [22, C. 73]. Бюджет на новый 1917 год вообще не удалось утвердить. Царское правительство было вынуждено прибегнуть к эмиссии, то есть к печати денег, что вкупе с сокращением производства спровоцировало инфляцию. Фабрики не справлялись с заказами на печать новых денег, пришлось даже упростить технологию печати.

Со второго месяца после прихода к власти Временного правительства рост цен опережает рост эмиссии в два-три раза, а в июне – в четыре раза. В августе-сентябре в связи с реализацией урожая темп роста цен несколько отстает от темпа эмиссии, в октябре цены вновь поднялись в среднем на 37 %, эмиссия выросла на 11,4 % [23, C. 7].

Для защиты населения от роста цен еще царскому правительству пришлось ввести карточную систему, а чтобы было чем отоварить карточки – продуктовую разверстку, то есть принудительное изъятие определенных объемов хлеба. Правда, поначалу за изъятый хлеб платили «твердую» цену, однако инфляция делала денежную компенсацию все более и более бессмысленной.

1917 год добавил к этой картине политическую мобилизацию масс, которая не способствовала ни боевой, ни трудовой дисциплине. Кроме того, продолжалась война, а значит, все дисбалансы и дефициты усиливались.

Если подытожить, то экономика Российской империи к 1914 году была динамичной, но хрупкой и к тотальной многолетней войне определенно не готовой, а правительство не оказалось ни достаточно мудрым, чтобы избежать участия в ней, ни достаточно деятельным, чтобы преодолевать выявившиеся дисбалансы по ходу событий.

«Великая Октябрьская социалистическая революция» 1917 года и «революция Гайдара»[4] 1991–1992 годов (которую порой классифицируют как «пассивную» революцию) кое в чем похожи: и Ленин, и младореформаторы заявляли, что предыдущие правители поставили страну на грань голода, что как бы оправдывало самые резкие меры новых правительств: «Именно потому, что хлеба только на день, мы не можем ждать Учредительного собрания» [20, C. 397]. Но если Е. Гайдар считал первоочередным средством спасения «шоковую терапию», то Ленин в своей статье упирал на рабочий контроль.

Ленин перед революцией полагал, что разруху можно преодолеть за счет контроля со стороны государства над производством и распределением, то есть путем рационализации производства и потребления, что уже частично осуществлялось в воюющей Германии. Он считал, что технически для этого уже все готово, но такая рационализация сознательно саботируется капиталистами, которые хотят сохранить свои прибыли. Ленин акцентировал внимание на том, что речь идет не о бюрократическом контроле со стороны чиновничества, а о демократическом контроле, осуществляемом всеми рабочими и служащими. Рабочий контроль мыслился как первый шаг к социализму, а в качестве второго шага предполагался переход от контроля к рабочему регулированию производства [24, C. 185].

Первоочередными мерами по установлению рабочего контроля Ленин считал следующие:

1. Объединение всех банков в один и государственный контроль над его операциями (национализация банков).

2. Национализация синдикатов, то есть крупнейших монополистических союзов капиталистов (сахарный, нефтяной, угольный, металлургический синдикаты и так далее).

3. Отмена коммерческой тайны.

4. Принудительное синдицирование (то есть объединение в отраслевые союзы) промышленников и торговцев.

5. Принудительное объединение населения в потребительные общества или поощрение такого объединения и контроль над ним [20, C. 161].

При этом Ленин был уверен, что национализация банков не скажется на их работе, так как не нарушит ни технику их деятельности, ни собственность вкладчиков. А рабочее государство в лице своих представителей постепенно разберется в тонкостях работы национализированной банковской системы и крупнейших предприятий и уже потом начнет аккуратно перестраивать эту деятельность в интересах всех граждан. Любая представительная (от 1000 человек) группа граждан получит доступ к любым документам любого предприятия для контроля за ходом его работы. Интересно, что при условии надлежащего контроля и увеличения производства Ленин предлагал передавать определенную долю прибыли в руки рабочих и служащих, которые будут осуществлять этот контроль [20, C. 170].

При этом ни изымать вклады мелких вкладчиков, ни национализировать собственность крестьян и малых предпринимателей большевики не собирались.

Ленин рассчитывал, что крупные капиталисты согласятся работать по указке всевозможных отраслевых союзов под страхом тюремного заключения и конфискации имущества, а мелкие хозяева объединятся добровольно, так как это в их экономических интересах. Отсюда – одно из ленинских определений социализма: «Социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией» [20, C. 192].

В целом и подобные планы, и первые мероприятия советской власти показывают, что большевики вовсе не собирались строить «командно-административную» или «административно-командную» систему. Считалось (в полном соответствии с марксистской теорией), что отжившие производственные отношения (то есть отношения между участниками производства, например между рабочим и владельцем фабрики) тормозят развитие производительных сил и сам факт изменения этих производственных отношений уже ускорит прогресс.

Второй Всероссийский съезд советов, открывшийся вечером 25 октября (7 ноября), одобрил действия большевиков по захвату власти и образовал правительство – Совет народных комиссаров, или Совнарком (СНК). Между всероссийскими съездами советов рабочих, крестьянских и прочих депутатов высшей властью был Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) советов, в его составе функционировал экономический отдел. Каждый народный комиссар был обязан раз в неделю отчитываться перед ВЦИКом.

К тому моменту на многих предприятиях уже действовали фабрично-заводские комитеты (фабзавкомы), объединенным руководящим органом которых был Центральный совет фабрично-заводских комитетов. 26 или 27 октября Ленин подготовил проект положения о рабочем контроле, который после обсуждения с Центральным советом фабзавкомов и доработки в СНК был утвержден ВЦИК 14 (27) ноября. Рабочие получали право доступа к любой управленческой документации, решения выборных представителей рабочих становились обязательными для владельцев предприятий, которым запрещалось останавливать производство под страхом тюремного заключения.

Положением о рабочем контроле также утверждалось, что «впредь до съезда советов рабочего контроля учреждается в Петрограде Всероссийский совет рабочего контроля». Последний успел провести два заседания и 5 декабря вошел в состав вновь образованного Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) [25, C. 75]– органа для выработки общих норм и плана регулирования экономической жизни страны. Вопрос о его создании был поставлен одновременно с разработкой декрета о рабочем контроле, так как деятельность предприятий надо было не только контролировать, но и направлять. «ВСНХ наделялся правом конфискации, реквизиции, секвестра, принудительного синдицирования различных отраслей промышленности и торговли. Все учреждения, осуществляющие регулирование хозяйства, подчинялись ВСНХ. Согласно ленинскому проекту, ВСНХ должен был стать таким же боевым органом в борьбе с капиталистами и помещиками в экономике, как СНК в политике» [26, C. 26]. Председателем ВСНХ стал Ленин, с 1918 года его сменил А. Рыков, а с начала 1924 года Ф. Дзержинский.

Первоначально ВСНХ задумывался не как орган партийного диктата, а как медиатор, организатор согласованной деятельности советов народного хозяйства, которые должны были стать основными хозяйственными органами на определенной территории. Это выражалось в том числе в порядке утверждения президиума ВСНХ, который избирался съездом совнархозов по предложенному Всероссийским центральным советом профессиональных союзов (ВЦСПС) списку, а уже затем утверждался ВЦИК, получая тем самым права и функции государственной власти [27, C. 56].

Таким образом, рабочие, организованные в профсоюзы, должны были сначала наладить контроль за деятельностью своих предприятий, затем в территориальных советах народного хозяйства – совнархозах (экономических отделах местных советов) решить, как лучше перестроить деятельность предприятий на наиболее рациональных началах, и через своих представителей в президиуме ВСНХ согласовать эти планы, что стоит очень близко к анархо-синдикалистским идеям в области экономики. Выступая на Первом съезде совнархозов в мае 1918 года, Ленин говорил, что по мере того, как трудящиеся научатся сами организовывать социалистическое производство, чисто управленческий аппарат, представленный служащими государственных учреждений, будет отмирать за ненадобностью и рано или поздно вовсе исчезнет, а сохранится один только ВСНХ с сетью местных совнархозов [28, C. 377].

Что касается сельского хозяйства, то здесь первоначально планировалось применять те же методы, что и в передаче промышленных предприятий под контроль рабочих. 5 ноября 1917 года вышло разъяснение Ленина, что советы крестьянских депутатов являются высшей властью на местах, в их распоряжение поступают конфискуемые помещичьи земли, а как ими распорядиться – крестьяне пусть решают сами. Рабочие крестьян в случае чего поддержат, «наладят производство машин и орудий, просят крестьян помочь подвозом хлеба».

Первоначальный проект ВСНХ вообще не предполагал никаких хозяйственных наркоматов. ВСНХ должен был состоять из четырех советов: экономической политики, труда и производства, кооперации (обмена) и рабочего контроля – и быть единым (и единственным) хозяйственным центром. Само создание обособленных наркоматов уже было уступкой реальности, которая диктовала необходимость немедленного решения ряда особо острых вопросов, например вопроса продовольственного снабжения [29, C. 22].

Кроме того, если ВСНХ начал свою деятельность с конца 1917 года, то первый съезд совнархозов смог собраться только в мае 1918‑го, так что до «светлого будущего» президиуму ВСНХ надо было выполнять в первую очередь чисто управленческие, распорядительные, а не согласовательные функции. Помимо организационных трудностей, подобная система порождала определенный дуализм: руководство хозяйственных наркоматов (например, наркомата финансов) назначал СНК, а руководителей ВСНХ избирали съезды совнархозов по предложению профсоюзов. Дуализм этот ушел с началом НЭПа: основной задачей профсоюзов стала защита трудящихся, в том числе «защита труда против государственных хозяйственных органов», и право назначать руководство ВСНХ они потеряли [27, C. 56].

В действительности же ВСНХ оказался наркоматом промышленности, поскольку он был не в состоянии управлять всеми отраслями народного хозяйства, что привело к неизбежной специализации управления экономикой. Так появились – а точнее, были восстановлены по образцу прежних министерств – наркомат земледелия, наркомат путей сообщения и так далее. Взаимодействие между ВСНХ и наркоматами до образования Совета труда и обороны в 1920 году осуществлялось посредством межведомственных комиссий (всего их на начало 1920 года было «59 или больше») [27, C. 15].

В течение следующих двух десятилетий общая схема развития советских хозяйственных органов выглядела так: с развитием отраслей промышленности наркоматы специализируются и дробятся, их становится все больше и больше, а чтобы между ними сохранялось взаимодействие, создаются разнообразные межведомственные «мостики» в виде комиссий или совещаний. По мере дальнейшего дробления прежние «мостики» утрачивали свой межотраслевой статус, и над ними приходилось надстраивать новые, более широкие.

Доработка проекта положения о рабочем контроле в СНК была поручена двум весьма примечательным товарищам – Владимиру Милютину и Юрию Ларину [28, C. 447]. В. Милютин был по образованию юристом и «профессиональным большевиком». С ноября 1917 по март 1918 года он руководил экономическим отделом ВЦИК, с марта 1918 по май 1921 года был заместителем председателя (а одно время даже председателем) ВСНХ. С началом НЭПа Милютин резко потерял влияние, работал на малозначимых должностях до начала первой пятилетки, затем поднялся до заместителя председателя Госплана СССР (1929–1934), в годы репрессий был расстрелян.

Юрий Ларин (Михаил Залманович Лурье) – личность еще более выдающаяся. Он не был большевиком до осени 1917 года, однако именно ему было поручено доработать документ о рабочем контроле, а с созданием ВСНХ он стал членом его президиума и оставался им до 1921 года, то есть, опять-таки, до начала НЭПа. Не удовлетворившись этим, Ларин предложил свою кандидатуру от большевиков для выборов в Учредительное собрание, но получил отпор от Ленина: «Совершенно недопустимо также непомерное число кандидатов из малоиспытанных лиц, совсем недавно примкнувших к нашей партии (вроде Ларина)» [20, C. 344]. Как же вышло, что политически «малоиспытанного» человека сразу поставили на крайне ответственную экономическую позицию?

По словам племянника Ларина М. Рабиновича, «еще в эмиграции во время Германской войны он [Ларин] написал книгу о том, как капитализм создает в военных условиях такие формы управления хозяйством страны, которые могут быть использованы и пролетариатом, когда он возьмет власть и понадобится наладить хозяйство, одновременно ведя войну[5]. На эту брошюру обратил внимание Ленин. После революции он призвал Мику и сказал: “Ну, Ларин, теперь социализируйте!”» [30].

Только этим пренебрежением к делам экономическим во время политического шторма можно объяснить то, что Ленин «забраковал» кандидатуру Ларина для выборов в Учредительное собрание, но не был против, чтобы небольшевистский экономист-теоретик через два месяца после вхождения в партию начал «рулить» в хозорганах. Кадровый голод был такой, что «при учреждении в декабре 1917 года Высшего совета народного хозяйства в нем был всего один инженер – старый большевик тов. П.Г. Смидович» [31, C. 12].

Готовность Ларина к решительным действиям и ленинские симпатии к нему характеризует такой факт: в первые месяцы новой власти он регулярно сочинял законы и постановления Совнаркома, подписывал их именем Ленина и посылал председателю Петросовета Г. Зиновьеву в официальное издание СНК – газету «Известия», где тот их аккуратно публиковал. Ленин, таким образом, узнавал о ларинском «креативе» из печати. Более того, мы знаем об этом из книг самого Ларина, который считал это нормальным и хвастался этим спустя много лет [31, C. 8].

Уже 18 ноября 1917 года Ларин выступает в «Известиях» со своей экономической программой:

1. Принудительное трестирование (объединение) предприятий большинства отраслей промышленности.

2. Сосредоточение производства каждого вида продукции на небольшом числе наиболее крупных и технически совершенных заводов.

3. Конверсия, переход на выпуск мирной продукции.

4. Контроль над куплей-продажей акций сливаемых в трест предприятий, но с сохранением доходности для их нынешних владельцев.

5. Для проведения общегосударственного хозяйственного плана учредить рабочий контроль.

6. Местным властям объединить под своим началом (синдицировать) розничную торговлю, бытовые и жилищно-коммунальные услуги.

7. Земствам в каждой волости синдицировать (объединить) крестьян для организованной закупки у них государством сельскохозяйственных продуктов и для организованной закупки и распределения среди них сельхозорудий, мануфактуры и прочих промышленных товаров [32].

Из той программы в первые месяцы не удалось реализовать почти ничего, но «звездный час» Ларина был еще впереди.

Глава 2
1918: падение в военный коммунизм

Коллапс финансовой системы

Новой власти требовались деньги, но деньги были в банках, а банки ответили на революцию саботажем. Временный заместитель наркома финансов В. Менжинский пытался возвращать служащих госбанка к работе приказами, водил к ним солдат с музыкой, предъявлял мандаты на получение средств – все тщетно. Госбанк спешно выводил активы, перечислял средства Подпольному комитету, созданному из оставшихся на свободе членов Временного правительства, а большевикам денег не давал. Попытка договориться со старым Министерством финансов тоже оказалась тщетной.

11 (24) ноября СНК начинает увольнять саботажников из Госбанка и Минфина. Служащие в ответ заперли сейфы и скрылись с ключами и банковскими документами [23, C. 18]. Забастовку возглавил профсоюз банковских работников – Банксоюз. Ключи от сейфов пришлось захватывать силой. Только после этого 17 (30) ноября Совнарком наконец получил первые деньги.

Большевики старались опереться в борьбе со стачкой банкиров на низших служащих, предлагали им вернуться к работе с повышением, старались привлечь к работе ранее уволенных на пенсию и мобилизованных в армию работников. Это позволило с декабря постепенно начать восстановление ссудных операций, но снизило общий профессиональный уровень сотрудников Госбанка.

С частными банками большевики поначалу пытались договориться: весь ноябрь банки работали по часу-двум в день, так как население спешно снимало вклады, а пополнений не было. 1 (14) декабря была достигнута договоренность, что Госбанк выделяет частным банкам средства в обмен на предоставление отчетов по операциям. Соглашение продержалось всего две недели: частные банки предоставляли липовую отчетность, спонсировали контрреволюцию (например, антибольшевистский мятеж в Архангельске) [23, C. 25] и лихорадочно выводили активы из страны. Если на 1 октября в банковской системе было вкладов на 16 млрд рублей, то к 14 декабря – уже только на 6,5–7 млрд [23, C. 32]. Через две недели после упомянутого соглашения Совнарком признал, что договориться не получилось, и издал декрет о национализации частных банков.

«Захват частных банков, начавшийся в 7 часов утра 14 (27) декабря 1917 года, носил характер боевой операции. Вооруженные отряды оцепили банки. Телефонная связь между ними была прервана. К 12 часам все банки оказались в руках вооруженных красногвардейцев. В первую очередь большевики потребовали от членов правлений ключей от касс и кладовых. В случае сопротивления директоров и членов правлений арестовывали и доставляли в Смольный. 15 (28) декабря таким же образом были заняты частные банки в Москве. В провинции захват банков происходил в январе 1918 года» [23, C. 27].

В ответ к забастовке служащих Госбанка присоединились служащие коммерческих банков. Банковская система страны оказалась парализованной.

Часть служащих вернулась на работу в январе, но в целом забастовка продолжалась до конца апреля. Нечем было платить зарплату, некому было посылать наличность в регионы. Идея, что национализацию банков достаточно декретировать, а дальше служащие сами возьмут их под свой контроль, не ломая тонкий банковский аппарат, потерпела крах.

Уже известный нам Юрий Ларин, не видя другого способа решить проблему нехватки средств, весной 1918 года послал на места телеграммы, «в которых от имени общесоветского правительства предоставил право Уралу и Туркестану печатать собственные деньги» [31, C. 6]. В регионах России свои валюты стали появляться еще с декабря 1917 года, правда, поначалу «явочным порядком», из-за невозможности получить наличность из центра. 12 февраля 1918 года Совнарком скрепя сердце утвердил декрет о выпуске облигаций «Займа свободы» (выпущенного еще Временным правительством) в качестве платежного средства [23, C. 46].

29 января (3 февраля) вышел декрет ВЦИК об аннулировании всех займов, благодаря которому советское правительство освободилось от 60 млрд рублей долгов, в том числе 44 млрд внутренних и 16 млрд внешних [23, C. 39]. Эти меры снизили расходы, но не снимали проблему доходов бюджета. А налоговые доходы в бюджет поступать фактически перестали.

Рабочие и особенно крестьяне восприняли революцию очень просто: власть – наша, значит, мы ей ничего не должны. Крестьяне сразу перестали платить налоги, ибо «так они понимали свободу» [23, C. 43]. Ленин с ноября 1917 года обращался к народу, СНК выпускал декреты, в которых даже разрешал местным советам использовать для сбора налогов Красную гвардию и милицию, но все было тщетно [23, C. 42].

Совнарком дважды (в феврале и апреле 1918 года) пытался провести через ВЦИК декреты об увеличении налогообложения, но оба раза делегаты с возмущением эти идеи отклоняли. При этом местные советы заваливали центр паническими телеграммами о том, что рабочим нечем платить, нет средств на поддержание работы промышленности, без денег советская власть висит на волоске.

В такой ситуации правительству не оставалось ничего другого, кроме как разрешить местным советам самостоятельно проводить реквизиции у «имущих классов», то есть самим определять, сколько материальных ценностей можно изъять, и самим же проводить эти изъятия. Реквизиции позволили на какое-то время обеспечить приток средств на нужды местных советов, но вызвали огромный разнобой в тяжести обложения и волну протестов. Такой порядок вообще уничтожал само понятие налоговой политики. «Сколько брать», каждый совет решал самостоятельно. На 1 апреля 1918 года, по неполным данным, было взыскано 380 млн рублей [23, C. 53]. Изъятия средств проводились с привлечением сотрудников НКВД, а как-то урегулировать процесс старались сотрудники Наркомфина. В провинции сложилось два финансовых центра: «старые» финансовые учреждения были подчинены Наркомфину, а финансовые отделы советов – НКВД как основной ударной силе по выбиванию средств из «классово чуждых элементов». Из-за этого между двумя ведомствами началась борьба за влияние. Местные советы, разумеется, поддерживали НКВД и требовали у Совнаркома отменять распоряжения Наркомфина, который пытался ограничить самодеятельность советов в проведении реквизиций.

21 марта 1918 года Наркомфин разослал циркуляр о запрещении реквизиций, но уже 9 апреля президиум ВЦИК этот циркуляр отменил [23, C. 61]. До ноября местные советы самостоятельно добыли 816,5 млн рублей [23, C. 62], правда, уже с весны 1919 года этот источник стал иссякать.

Возможность иметь собственные источники дохода давала местным советам полную бесконтрольность в их использовании. Советы не отчитывались перед центром, сколько денег они собрали самостоятельно, только требовали присылки им все новых и новых сумм. Принцип «единства кассы», прописанный и в ныне действующем российском Бюджетном кодексе, появился именно тогда, по декрету от 2 мая 1918 года. Он обязывал местные советы хранить все денежные средства и ценности в отделениях Народного банка или Государственного казначейства, чтобы правительство имело представление, сколько средств есть на местах.

Как общий итог всех этих явлений, к составлению бюджета на первое полугодие 1918 года Совнарком приступил только в июне (!), а утвержден бюджет на первое полугодие был лишь 11 июля, то есть постфактум [33, C. 6]. Бюджетной системы как целого не существовало.

Авральная национализация

Паралич банковской и налоговой систем, развал денежного обращения и ничем не регулируемые реквизиции со стороны местных властей создавали ситуацию, в которой даже владельцы предприятий, не принадлежавшие к числу идейных противников советской власти, предпочитали их закрывать или останавливать. Еще в декрете о рабочем контроле было записано, что попытки остановить работу стратегических предприятий запрещаются, но не было указано, что делать, если такое происходит. На практике основным ответом на перебои в работе предприятий (в том числе вызванные объективными обстоятельствами) становилась национализация, которая, таким образом, носила не столько экономический, сколько карательный характер (70 % предприятий было национализировано из-за неисполнения владельцами декрета о рабочем контроле или их попыток закрыть предприятие [34, C. 88]). Поэтому с самого начала она стала более стремительной, чем предполагалось.

По данным В. Милютина, к 1 июня 1918 года было национализировано 521 предприятие, причем ВСНХ и СНК национализировали только 20 % из них, остальное было инициативой местных и областных организаций [34, C. 85]. Для управления предприятиями в ВСНХ создавались центральные органы регулирования и управления отдельными отраслями промышленности – главки.

После заключения Брестского мира с Германией в марте-апреле 1918 года Ленин в ряде работ ставит задачи по организации хозяйства и замедлению темпа национализации, чтобы наладить управление уже перешедшими в государственную собственность предприятиями.

С 26 мая по 4 июня 1918 года проходил первый Всероссийский съезд совнархозов, в постановлении которого было закреплено, что «проведеніе націонализаціи должно быть лишено случайнаго характера и можетъ проводиться исключительно или В.С. Н.X. или Сов. Нар. Ком. по заключенію Высш. Сов. Нар. Хоз.» [34, C. 87], но вместо замедления темпов национализации ради налаживания работы уже национализированных предприятий в реальности ситуация стала развиваться прямо противоположным образом. Причин этому было две: Юрий Ларин и Брестский мир.

Уже в январе 1918 года Ларин передал по прямому проводу в Харьков «огульное распоряжение национализировать горные предприятия Донбасса», чему решительно воспротивился президиум ВСНХ, в который он входил (из чего следует, что президиуму Ларин о своих намерениях не доложил) [31, C. 21].

Тактика «поставить всех перед фактом» была развита Лариным в Берлине, куда он отправился в июне 1918 года в составе делегации, в которую также входили Н. Бухарин и Г. Сокольников. Делегация должна была обсудить с немцами экономические условия Брестского мира.

В апреле 1918 года вышел декрет Совнаркома о регистрации ценных бумаг, включавший пункт о возмещении в конкретных случаях бывшим владельцам фабрик и заводов их стоимости в тех размерах и с теми условиями, которые определяются законом о национализации [2, C. 210]. Но выплачивать компенсации всем капиталистам советская власть была не готова. А по условиям Брестского мира германским гражданам, потерпевшим убытки вследствие отчуждения имущества, полагалась компенсация [35, C. 420]. Это касалось и закрытых царской, и национализированных советской властью немецких предприятий. В результате русские фабриканты стали продавать свои предприятия немцам, надеясь таким образом выручить за них хоть что-то, а немцы покупали их, рассчитывая на компенсацию в случае национализации, обещанную условиями мирного договора [36].

Советская делегация как раз и должна была прояснить эти болезненные вопросы. Ларин не подвел: «Приехав в июне 1918 года в составе советской делегации в Берлин для переговоров об отношениях после Брестского мира, на первый же вопрос немецкого представителя о наших намерениях я указал, что произойдет национализация всех акционерных промышленных предприятий. Это вызвало сразу конфликт внутри русской делегации, во-первых, и протест немцев, во-вторых. Немцы заявили, что они готовы терпеть национализацию лишь того, что конфисковано до сих пор, и то при условии вознаграждения владельцев, а всякая национализация после 1 июля (до которого оставалось несколько дней) ими отвергается, а тем паче общая национализация всех акционерных предприятий» [31, C. 30].

Полномочный представитель РСФСР в Германии Адольф Абрамович Иоффе послал Ленину телеграмму с просьбой дать ему полномочия отправить Ларина обратно в Москву, так как работать «с ним невозможно» [37, C. 431], но дело было сделано – ВСНХ был вынужден в авральном режиме за несколько дней подготовить декрет об общей национализации промышленности, с тем чтобы национализировать все, что можно, до 1 июля 1918 года. Именно в таких условиях и появился 28 июня декрет СНК о всеобщей национализации.

Проблемой национализированной (и совершенно расстроенной к лету 1918 года) промышленности было то, что теперь содержать ее нужно было государству, у которого совершенно не было на это средств. Очевидная невозможность для молодого государства наладить работу сотен национализированных предприятий привела к появлению летом 1918 года парадоксального постановления ВСНХ, которым предписывалось мелкие и средние национализированные предприятия «признавать находящимися в безвозмездном арендном пользовании прежних владельцев. Правление и бывшие собственники финансируются на прежних основаниях» [2, C. 211].

Очень многие экономические мероприятия советской власти и в начальный, и в последующие периоды ее существования во многом были ответом на складывающиеся обстоятельства и лишь отчасти – реализацией коммунистических идей. Так произошло и с переходом к нормированному распределению.

Нормирование производства и потребления

До войны основными центрами добычи угля для всей Российской империи были Польша и Донбасс. Там же находились крупнейшие промышленные центры. Потеря польского угля стала одной из основных причин экономических проблем России во время Первой мировой. Украинская Центральная рада не признала октябрьский переворот, и уже 7 (20) ноября 1917 года была провозглашена Украинская народная республика, которая 27 января (9 февраля) 1918 года подписала с Германией сепаратный мир. В соответствии с ним в обмен на военную помощь против советских войск Украина обязалась поставлять Германии сырье и продовольствие. По Брестскому миру РСФСР обязывалась вывести войска из Финляндии (которая получила независимость 31 декабря 1917 года, после чего там сразу же началась гражданская война) и Украины, а также отказаться от притязаний на Прибалтику. РСФСР теряла порядка 56 млн человек, треть пашенных земель, текстильной промышленности, 70 % металлургии и почти 90 % добычи угля.

В. Милютин, докладывая об этом делегатам Первого съезда совнархозов, утверждал, что оставшегося хватит для выживания при условии ликвидации всяких непроизводительных трат топлива, чугуна, стали и других видов сырья, что потребует сконцентрировать все ресурсы исключительно на производительных целях. Он указывал, что обеспечить такую концентрацию может только социалистическая система [34, C. 58]. Так складывались предпосылки для будущей централизации всей экономической жизни.

Первым шагом этой централизации стало постановление СНК от 29 декабря (11 января 1918 года) о разрешительном порядке ведения внешней торговли, которое 22 апреля 1918 года сменил декрет СНК о монополии внешней торговли.

Монополия преследовала несколько целей: пресечь вывоз дефицитных ресурсов за рубеж, сосредоточить доходы от продажи импортных товаров внутри страны в руках государства, усилить переговорные позиции советской стороны в торге с иностранцами за счет укрупнения заказов и ликвидации конкуренции со стороны других российских покупателей. Монополия продолжала курс, начатый еще царским правительством, которое в период войны сначала ввело лицензирование внешнеторговой деятельности, потом взяло импорт военного сырья в свои руки, а в 1916 году обязало экспортеров вносить свои валютные поступления на счета Министерства финансов [38, C. 55].

Для организации внешней торговли при Народном комиссариате торговли и промышленности создавался Совет внешней торговли из представителей наркоматов, главков, кооперативов, профсоюзов, торгово-промышленных организаций. Наркомторг должен был вырабатывать план товарообмена с заграницей, а Совет – реализовывать его, организуя, с одной стороны, закупку товаров за границей, а с другой – заготовку и закупку российских товаров через главки, кооперативы или собственных представителей [34, C. 81].

В «Очередных задачах советской власти» в апреле 1918 года Ленин пишет: «Социалистическое государство может возникнуть лишь как сеть производительно-потребительских коммун, добросовестно учитывающих свое производство и потребление, экономящих труд, повышающих неуклонно его производительность и достигающих этим возможности понижать рабочий день до семи, до шести часов в сутки и еще менее. Без того, чтобы наладить строжайший всенародный, всеобъемлющий учет и контроль хлеба и добычи хлеба (а затем и всех других необходимых продуктов), тут не обойтись… Каждая фабрика, каждая деревня является производительно-потребительской коммуной, имеющей право и обязанной… по-своему решать проблему учета производства и распределения продуктов… Образцовые коммуны должны служить и будут служить воспитателями, учителями, подтягивателями отсталых коммун» [39, C. 185, 191].

Таким образом, Ленин мыслит социализм как ассоциацию трудовых коллективов. Но поскольку для наилучшей организованности требуется согласованная работа десятков тысяч людей, неизбежно их «беспрекословное подчинение единой воле для успеха процессов работы, организованной по типу крупной машинной индустрии», подчинение «воли тысяч воле одного. Это подчинение может, при идеальной сознательности и дисциплинированности участников общей работы, напоминать больше мягкое руководство дирижера. Оно может принимать резкие формы диктаторства, – если нет идеальной дисциплинированности и сознательности» [39, C. 200]. Ленин призывает привлекать к управлению «буржуазных специалистов», платить им большие зарплаты – лишь бы скорее наладить «учет и контроль» производства и распределения. Также он ставит вопрос о трудовой повинности – в первую очередь для богатых – как способа контроля за источниками их дохода, а затем для всех – как способа установления трудовой дисциплины.

К сожалению для Ленина, в реалиях 1918 года народные массы были явно не настолько сознательны, чтобы централизация хозяйственной политики прошла в формах, напоминающих работу дирижера. Более того, несогласие с Брестским миром и с вопросом о дисциплине и централизации привело партию левых эсеров к разрыву с большевиками, которые с весны 1918 года становятся единственной правящей партией.

Двумя главными препятствиями к восстановлению промышленности (помимо укрепления дисциплины) были нехватка хлеба для рабочих и топлива для заводов (или, как тогда говорили, «хлеба для машин»). Принятый в день захвата власти Декрет о земле теоретически означал политическую победу крестьян в вековой битве за землю, но его реализация привела не только к упрочению позиций советской власти в деревне, но и к резкому падению объемов производства товарного хлеба. Крупные помещичьи и кулацкие хозяйства производили хлеб в основном на продажу. Раздел земли помещиков между крестьянами привел к незначительному увеличению крестьянских наделов, и почти вся эта небольшая прибавка пошла на улучшение питания крестьян. Во многом выигрыш был в буквальном смысле съеден беглецами из городов, которые увеличили численность сельского населения.

В целом же от уравнительного перераспределения техника обработки земли ухудшилась (самые передовые сельхозмашины были как раз у помещиков и кулаков) [40, C. 11]. Кроме того, резко сократились площади посева технических культур, например льна, чему также способствовало расстройство общего рынка хлеба: губернии, которые раньше сеяли в основном технические культуры и жили на привозном хлебе, теперь старались обеспечить им себя самостоятельно. Свой вклад внесла и дезорганизация вследствие войны и революции. В результате в 1918–1919 годах потребление крестьян составило 96 % от довоенного, а вот потребление горожан – всего 60 % [40, C. 25]. Очевидно, что призывы к дисциплине труда на голодающих рабочих действовали мало.

Проблема снабжения населения продовольствием встала во весь рост еще перед царским правительством. Министр земледелия А. Риттих 29 ноября 1916 года подписал постановление о хлебной разверстке, то есть о принудительном сборе определенных объемов хлеба с каждой губернии и каждого уезда. За собранный хлеб крестьянам платили, но цена была ниже рыночной. Временное правительство приняло закон о хлебной монополии, но оказалось не в состоянии воплотить его в жизнь. На второй день после Октябрьской революции был создан Народный комиссариат продовольствия (Наркомпрод), который должен был обеспечить снабжение крестьян промышленными товарами и снабжение горожан продовольствием.

Первоначально речь шла о добровольном товарообмене, организуемом государством. Идеи Ленина и других коммунистов (вспомним опубликованную в ноябре 1917 года программу Ларина) об объединении населения в производственно-потребительские коммуны начали реализовываться декретом СНК от 11 апреля 1918 года «О потребительских кооперативных организациях». Все торговые предприятия облагались пятипроцентным налогом с оборота, от которого были освобождены члены кооперативов (потребительских обществ), чтобы у населения появился экономический мотив в них вступать. По мере обеспечения кооперативов продуктами зарплата рабочих должна была заменяться карточками (свидетельствами) на получение в кооперативах определенных предметов потребления по нормам, устанавливаемым центральными или местными советами [41, C. 49–50]. Таким образом, в перспективе должна была возникнуть система распределителей, где прикрепленные к ним члены потребительских обществ получали бы разнообразные продукты за свой труд без купли-продажи. Эти же распределители привлекались бы центральными хозяйственными органами к закупке, заготовке, переработке и производству местных продуктов.

Опубликованный декрет был компромиссом, о чем потом с сожалением писал Ленин в «Очередных задачах советской власти». Первоначальный план был раскрыт в тезисах Ленина к проекту декрета: потребительское общество должно объединять на селе жителей волости, а в городах – квартала или части улицы. Купля-продажа продуктов допускалась бы только между потребительскими обществами, но не в индивидуальном порядке. Правление потребительских обществ образовывало бы снабженческо-сбытовой комитет (снабсбытком), который бы ведал не только закупкой и распределением продуктов для членов своего общества, но и сбытом местных продуктов. Все снабсбыткомы работали бы под контролем местных советов [42, C. 77–92]. Реализация декрета привела бы не только к уничтожению частной торговли, но и в перспективе к прямому продуктообмену между производственными коллективами.

За 1917–1918 хозяйственный год (он начинался 1 октября, то есть с условного момента завершения летних сельхозработ) Наркомпрод отправил крестьянам 35 тысяч вагонов промышленных грузов и смог получить 35 тысяч вагонов хлеба (и еще около 10 тысяч вагонов прочих сельхозпродуктов). Уже по этому соотношению заметно явление, которое позже получило название «ножниц цен»: поскольку горожане нуждались в хлебе больше, чем крестьяне в промышленных товарах (их хозяйство во многом продолжало оставаться натуральным), крестьяне взвинтили цены: за четыре вагона сельхозпродуктов им доставалось три вагона промышленных товаров, которые в «нормальной» ситуации должны были стоить гораздо дороже, «за каждый пуд сданного им государству хлеба [крестьянин] получил в среднем почти вдвое большее количество мануфактуры, чем получал за него в мирное время» [40, C. 20].

Получался «порочный круг»: чтобы восстановить производство промышленных товаров, на которые можно выменивать хлеб, надо накормить рабочих, а чтобы накормить рабочих, нужен хлеб. Наркомпрод обеспечивал заготовку от одной до двух третей необходимого горожанам продовольствия, остальное давали «мешочники», то есть мелкие торговцы и спекулянты, которые привозили припасы из деревень и продавали либо выменивали их на стихийных рынках. Не от хорошей жизни «мешочниками» становились сами рабочие.

В мае 1918 года под воздействием начавшегося голода в городах центр тяжести экономической политики смещается от мер добровольных (организации товарообмена) к мерам принудительным. 13 мая президиум ВЦИК принимает декрет «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими», в котором было записано: «Ни один пуд хлеба не должен оставаться в руках держателей за исключением количества, необходимого для обсеменения их полей и на продовольствие их семей для нового урожая» [41, C. 52]. Все, кто не вывозил излишки хлеба на ссыпные пункты, объявлялись врагами народа. За хлеб платили по твердым ценам, которые были ниже рыночных, да к тому же не успевали за инфляцией. Тем, кто доносил на укрывателей хлеба, выплачивалось вознаграждение в половину стоимости изъятого хлеба. Наркомпроду разрешалось применять вооруженную силу для изъятия излишков, а также привлекать к заготовкам хлеба городских рабочих и крестьян-бедняков.

27 мая в соответствии с новыми диктаторскими полномочиями и замыслом о превращении всей страны в сеть производственно-потребительских коммун Наркомпрод был реорганизован. Теперь он должен был отвечать за снабжение населения всеми предметами первой необходимости и продовольствия, организовать в государственном масштабе распределение этих товаров и тем самым подготовить национализацию торговли [42, C. 307]. Наркомпрод должен был снабжать местные потребительские общества (кооперативы), а они уже доводили продукцию до своих членов. В деле заготовки продовольствия он опирался на местные продовольственные комитеты, при которых «в целях организационных, инструкторских и агитационных» создавались отряды сознательных рабочих из губерний, потребляющих хлеб (то есть голодающих).

В начале июня в деревню направляются первые продотряды из числа рабочих. Тогда же ВЦИК делает ставку на разворачивание классовой борьбы в деревне, чтобы с помощью деревенских бедняков легче было изымать хлеб у зажиточных крестьян.

11 июня выходит декрет ВЦИК и СНК «Об организации и снабжении деревенской бедноты». Местным продовольственным органам предписывается организовывать комитеты деревенской бедноты (комбеды) для распределения между беднотой хлеба, предметов первой необходимости и сельхозорудий, а также для оказания содействия в изъятии хлебных излишков. У местных продовольственных органов формировались запасы хлеба и предметов первой необходимости для выдачи комбедам бесплатно или со скидкой. Нормы выдачи и размер скидки варьировались в зависимости от успешности изъятия комбедами хлеба у кулаков [42, C. 416–419]. Таким образом, чем активнее бедные крестьяне изымали хлеб у своих богатых соседей, тем сильнее они могли поправить собственное материальное положение. Кроме того, власти рассчитывали создать на базе комбедов сельскохозяйственные коммуны с коллективным использованием сельхозорудий (идея, легшая позднее в основу колхозов).

Часто в литературе встречается неточное утверждение, что создание комбедов и продотрядов означало начало продразверстки. Во-первых, разверстка была введена еще царским правительством в декабре 1916‑го. Сам термин «разверстка» отсылает к способу проведения этого мероприятия: общий требуемый объем хлеба разверстывался по губерниям, а те делали разверстку по уездам. Местные власти должны были убедить крестьян продать нужное количество хлеба по фиксированным (низким) ценам, что сделать не удалось.

В мае 1918 года большевики начали проводить политику изъятия излишков, то есть определяющим было не то, «сколько хлеба нужно государству», а «сколько можно взять сверх нужного крестьянину». Плачевное состояние сельскохозяйственного учета и стремление крестьян скрывать запасы привело к тому, что эта политика провалилась. Норматив-то советская власть установила, а вот вычислить, у кого хлеба больше, а у кого меньше норматива, не могла.

Поэтому в январе 1919 года был опубликован декрет о переходе от политики изъятия излишков к продразверстке. Теперь с крестьян брали не излишки хлеба, а фиксированный объем, необходимый для снабжения рабочих и армии, уже не заботясь о том, останется ли что-нибудь самим крестьянам. Это была одна из чрезвычайных мер, вызванных уже бушевавшей к тому времени гражданской войной.

Комбеды просуществовали до ноября 1918 года, их деятельность вызвала волну крестьянских восстаний, так как Наркомпрод установил неизымаемую норму хлеба в 12 пудов на человека в год, что, по оценке работника Центрального статистического управления (ЦСУ) СССР Л. Литошенко, было в полтора раза ниже, чем до Первой мировой [43, C. 228]. Надо было или становиться «врагом народа», или соглашаться затянуть пояса ради «товарищей-рабочих» и победы социализма.

Фактически же, по оценке Ю. Ларина, душевое потребление крестьян в 1918–1919 годах составило не 12, как предписывалось советской властью, а почти 17 пудов хлеба в производящих хлеб губерниях и 11 пудов в потребляющих [40, C. 24]. Крестьяне явно не были готовы делиться, а крупных хозяйств, производящих хлеб для продажи, благодаря уравнительному переделу земли стало меньше. Скудные запасы хлеба делали критически важной задачу его правильного распределения, тем более что создание комитетов бедноты совпало с восстанием Чехословацкого корпуса и началом полномасштабной гражданской войны.

Таким образом, новое правительство оказалось в ситуации острого фискального кризиса, усугублявшего деградацию государственных институтов на фоне признания большевиками поражения в мировой войне, которое оттолкнуло от них многих сторонников и «попутчиков», а также придало энергию нарождающемуся белому движению. В первые месяцы 1918 года в России окончательно сформировались те признаки революционной ситуации, которые выделяют современные западные исследователи революций, такие как Д. Голдстоун, Т. Скочпол, Р. Коллинз и другие: фискальный кризис, внешнеполитические неудачи, раскол элит – и, как следствие всего этого, распад государства. «Триумфальное шествие советской власти» конца 1917 – начала 1918 года быстро захлебнулось: страна стремительно сползала в анархию и войну всех против всех.

Политэкономическое резюме

Доктрина социализма исходно не включала в себя раздела о догоняющем развитии. Хотя в ХХ веке именно осуществляющие догоняющее развитие страны внедряли у себя те или иные элементы плановой экономики, первоначально концепция социализма разрабатывалась с расчетом на обеспечение экономического и политического равенства всех граждан. Ускорение развития должно было осуществляться не в ходе специальных, централизованно планируемых мероприятий, а благодаря снятию противоречий, которые раньше его тормозили.

Общество, по замыслу большевиков, должно было представлять собой сеть производственно-потребительских коммун размером примерно с городской квартал каждая, способных производить большинство видов необходимой их членам продукции самостоятельно. Внутри коммуны ее продукция не продавалась, а распределялась, что ограничивало сферу рыночного обмена отношениями между коммунами. Правление центральных хозяйственных органов избиралось бы местными совнархозами (экономическими отделами местных советов), а сами центральные хозяйственные органы лишь гармонизировали бы хозяйственную деятельность коммун. Поскольку большинство предметов должно было производиться и потребляться на месте, централизованному планированию оставалось иметь дело только с ограниченным числом объектов, что казалось как будто бы несложной задачей.

Первые же месяцы новой власти показали, что в существующих условиях переход к описанной системе был невозможен. Надежды на легкий переход к социализму базировались на вере в «сознательных рабочих», которых фабричное производство научило одновременно решительности, коллективизму, умению действовать сообща и жажде справедливости. Война, голод, контрреволюция, интервенция и сепаратизм окраин объективно снизили договороспособность российского общества, а сохранявшие «сознательность» рабочие терялись среди тех, кто свободу понимал в том смысле, что «государство теперь наше – значит, мы ему ничего не должны».

Очевиден парадокс: для «безболезненного» строительства социализма нужны высокоорганизованные структуры гражданского общества (неэксплуататорской части общества) и развитого местного самоуправления, но сама возможность захвата власти открывается только в результате масштабного кризиса с коллапсом прежнего государства, под тяжестью которого эти структуры распадаются и деградируют. Переход от идеи единого кооператива трудящихся к продотрядам, которые просто отбирают хлеб, так как не могут предложить ничего взамен, занял всего два месяца. Выяснилось, что для спасения революции приходится принимать срочные временные меры, которые скорее отдаляют экономическую систему от первоначального замысла, а позднее эти временные меры, как правило, становятся постоянными.

Глава 3
Военный коммунизм 1918–1921 годов

В начале июля 1918 года на V Всероссийском съезде советов Ленин крайне эмоционально убеждал левых эсеров, что в текущих условиях борьба за социализм и борьба с голодом суть одно и то же, что никакой возможности дожить до нового урожая и спасти от голода рабочих и сельскую бедноту, кроме как с помощью разверстки и комбедов, нет и что это не наступление на крестьян, а наступление на спекулянтов, которые готовы, пользуясь моментом, уморить голодом значительную часть населения.

В этот раз красноречия Ленину не хватило: на следующий день после его речи, 6 июля, левые эсеры убили германского посла Мирбаха с целью возобновить войну с Германией (и тем самым пересмотреть позорные итоги Брестского мира) и начали восстание в нескольких городах.

Восстание было подавлено, но 30 августа эсеры убили председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого и ранили Ленина (по одной из версий, атеросклероз, раньше времени сведший его в могилу, стал результатом повреждения пулей левой сонной артерии [44, C. 59]). В ответ большевики объявили о начале красного террора – взятии заложников из числа представителей имущих классов с расстрелом их в случае продолжения борьбы. Официально красный террор продолжался всего два месяца, но маховик гражданской войны неумолимо раскручивался дальше.

Декретом ВЦИК от 2 сентября 1918 года вся Советская Россия объявлялась военным лагерем, вся ее хозяйственная жизнь подчинялась требованию «Всё для фронта, всё для победы!»

Большевикам надо было экономически обеспечить ведение боевых действий, то есть вооружить, одеть и накормить Красную армию, в условиях, когда денежная система была развалена, рабочие голодали и разбегались из городов, основные запасы топлива и крупнейшие производственные районы были потеряны, а хлеб приходилось отбирать силой у деревни.

В таких явно ненормальных условиях и сформировался комплекс экономико-политических мер, названный военным коммунизмом. Последний решал, по существу, одну задачу – обеспечить победу большевиков в гражданской войне. При нехватке всех видов ресурсов для ее решения требовалась их максимальная централизация, чтобы они тратились только на самые неотложные нужды. Здесь авральная национализация оказалась полезной – запасы сырья и материалов со всех национализированных предприятий образовали единый фонд, за счет которого можно было маневрировать.

Органы управления периода военного коммунизма

Характер военного коммунизма иллюстрируется названием одного из основных хозяйственных органов этого периода – Комиссии использования. 13 июля 1918 года в связи с началом гражданской войны вышло постановление СНК об образовании Центральной междуведомственной комиссии по распределению эвакуированного, эвакуируемого, подлежащего эвакуации и демобилизованного имущества при Всероссийской чрезвычайной эвакуационной комиссии. Опыт по распределению пригодился быстро. 21 ноября был издан декрет СНК «Об организации снабжения населения всеми продуктами личного потребления и домашнего хозяйства», которым была запрещена частная торговля. Снабжение должно было производиться по единому плану использования всех производимых в стране и импортируемых продуктов [45, C. 36]. Для составления этого тотального плана и была создана Комиссия использования ВСНХ, которую возглавил Ларин, один из авторов-идеологов декрета «Об организации снабжения».

«Этот комитет устанавливает для каждого продукта, сколько его должно быть передано для Красной армии, сколько для распределения среди населения, сколько употреблено на премирование заготовок и рабочих, сколько на технические нужды, сколько передано в экспортный и сколько в резервный фонд; он рассматривает и утверждает материальные сметы, устанавливает порядок снабжения, численность различных категорий населения, нормы снабжения этих категорий (рабочих, крестьян и так далее), средние нормы натурального премирования заготовок и труда и так далее» [40, C. 137].

Ларин упоминает три других главных хозяйственных органа того периода:

• Центральная производственная комиссия при президиуме ВСНХ, проверяющая и устанавливающая производственные программы отдельных отраслей хозяйства.

• Главный топливный комитет при президиуме ВСНХ (Главтоп), определяющий размеры заготовки и снабжения топливом всех потребителей.

• Высший совет по перевозкам при СНК.

Поскольку речь шла о загрузке уже существующих предприятий, технический расчет расходования продукта или материала на единицу выработки на них уже был в общих чертах известен. Потребности в топливе, сырье, материалах конкретизировались и уточнялись Центральной производственной комиссией. Всеми ресурсами, кроме топлива, ведала Комиссия использования, поэтому лимиты сырья и материалов, а также лимиты топлива, выделяемые Главтопом, фактически и определяли производственную программу. Высший совет по перевозкам доставлял эти ресурсы на конкретный завод. Всем остальным органам управления оставалось только пустить их в производство. Начало этой практике было положено уже 27 августа 1918 года, когда вышел первый декрет о распределении металла.

Окончательную стройность система обрела в 1920 году, когда для руководства распределением рабочей силы был создан Главный комитет труда (Главкомтруд). Он среди прочего проводил принудительные мобилизации крестьян для строительных, лесозаготовительных и иных работ. Юридически деятельность Главкомтруда была обеспечена введением всеобщей трудовой повинности. Тогда же НКВД начал привлекать к трудовой деятельности заключенных в концентрационные лагеря, а Центральный комитет по оказанию помощи пленным и беженцам, соответственно, пленных и беженцев.

Теперь государство могло маневрировать всеми факторами производства по своему усмотрению.

Непосредственно за производство отвечали главные управления отраслей промышленности ВСНХ (главки), которые представляли собой окрепшие, оформившиеся и обособившиеся секции производственных отделов. Почти каждая отрасль национализированной промышленности имела свой главк, который ею и руководил. Главкам спускалась производственная программа, которую «их» заводы должны были выполнить. Весьма примечательно, что те работники ВСНХ, которые оставили книги о начальном периоде его работы (уже знакомый нам Ларин, а также Л. Крицман) затрудняются назвать точное число главков, указывая, что их было около пятидесяти. Названия этих главков навсегда вошли в золотой фонд русской словесности: Центрошифер, Центрошамот, Главфармазав, Центрощетина, Главжир, Чеквалап (чрезвычайная комиссия по заготовке валенок и лаптей) и другие.

Постепенно от Комиссии использования стали отпочковываться главки, ведавшие по аналогии с Главтопом распределением отдельных видов продукции: Продрасмет, Химснабжение и тому подобные. Многие виды продукции распределялись самими главками на основании поступающих заявок.

16 августа 1918 года при ВСНХ была создана чрезвычайная комиссия по производству предметов военного снаряжения во главе с Леонидом Красиным. Она положила начало созданию параллельной ВСНХ и аналогичной ему структуры, управляющей военными заводами.

В ноябре 1918 года был создан Совет обороны и входившие в него Главное управление продовольственным снабжением Красной армии при Народном комиссариате продовольствия (Главснабарм) и чрезвычайный уполномоченный Совета обороны по снабжению Красной армии (чусоснабарм, должность учреждена 9 июля 1919 года), отвечавший за поставки непродовольственной продукции (обмундирование, вооружение и тому подобное). Высшим хозяйственным органом в области производства вооружений стал Совет военной промышленности (Промвоенсовет), подчиненный чусоснабарму. Единство действий ВСНХ и Промвоенсовета одно время достигалось за счет того, что их возглавлял один и тот же человек – Алексей Рыков. В начале 1920 года после перелома в Гражданской войне Совет обороны был преобразован в Совет труда и обороны (СТО), который должен был стать новой инстанцией, стоящей над всеми уже существующими для согласования деятельности ВСНХ, Промвоенсовета и наркоматов (продовольствия, внешней торговли, финансов и др.).

В целом организационное строительство было одной из тех сфер, где теоретические установки большевиков сильнее всего расходились с практикой. При декларируемом и желаемом всеми единстве хозяйственного плана и хозяйственного центра в реальности органы управления все больше дробились, специализировались и обосабливались.

Руководство ВСНХ, губсовнархозов, районных, кустовых управлений и непосредственно предприятий назначалось по согласованию с профсоюзами, в которые весной 1918 года влились фабзавкомы. Это должно было обеспечивать участие рабочих в управлении. II Всероссийский съезд профсоюзов в начале 1919 года закрепил, что профсоюзы от отстаивания интересов рабочих переходят к управлению хозяйством [29, C. 20]. Если ранее профсоюз объединял работников определенной профессии (железнодорожников, банковских работников и так далее), то теперь – одного предприятия. Это делало отдельный профсоюз более похожим на прежнее правление или совет директоров предприятий, но одновременно объективно снижало его влияние как массовой организации с политическими задачами.

В новой программе РКП(б), принятой VIII съездом партии 22 марта 1919 года, профсоюзам отводилась роль «всего управления всем народным хозяйством как единым хозяйственным целым. Обеспечивая, таким образом, неразрывную связь между центральным государственным управлением, народным хозяйством и широкими массами трудящихся», большевики продолжали утверждать, что власть в государстве – это сами рабочие, и, главное, проводили этот принцип в жизнь.

Все национализированные предприятия делились на три группы. Самыми важными предприятиями (первой группы) главки управляли напрямую, а предприятиям второй группы устанавливали планы производства. Предприятиями третьей группы руководили местные совнархозы. Предприятий первой группы в 1920 году было 2910 единиц [29, C. 27]. Оперативное управление предприятиями второй и третьей группы осуществляли губернские совнархозы. Поскольку предприятий второй и третьей группы было много, для управления ими существовала еще одна промежуточная ступень – районные или кустовые управления, руководившие группами предприятий, либо расположенных на одной территории (районное управление), либо технологически связанных между собой (кустовые).

Предприятия были лишены хозяйственной самостоятельности в оперативной работе и числились на государственном бюджете. Их продукция не поставлялась на рынок, то есть не являлась товаром в классическом марксистском смысле, а поступала в ведение ВСНХ для распределения.

Половина из оставшихся частными предприятий (главным образом мелкие предприятия кустарной промышленности) были объединены единой системой государственных централизованных заказов (20 из 50 отраслей кустарной промышленности), получали от государства сырье и сдавали ему свои изделия. Ларин отмечал, что кустарная промышленность не конкурировала с фабрично-заводской, но дополняла ее, изготавливая такие предметы быта, которые на заводах не производились [40, C. 99]. Это означало, что при загрузке кустарей государственными заказами выпуск товаров ширпотреба сокращался и заменить его было нечем.

Принципы организации работы народного хозяйства во время военного коммунизма

Военный коммунизм был системой управления имеющимися ресурсами и мог существовать до тех пор, пока оставалось, что распределять. По всей стране проводилась инвентаризация; сырье и материалы, которые находились на складах любых ведомств, описывались и учитывались для централизованного распределения на наиболее неотложные нужды.

Такой подход практиковался во всем. Например, 11 июля 1918 года СНК принял декрет о пользовании московскими городскими телефонами. Там говорилось, что, поскольку на городской телефонной станции вышло из строя 50 % оборудования, а нового взять неоткуда, то до лучших времен надо обеспечить телефонной связью 15 тысяч самых важных пользователей, в первую очередь правительственные учреждения, а телефоны в частных домах становятся телефонами общего пользования [33, C. 7].

Можно выделить несколько приемов в управлении экономикой, которые позволили выполнить основную задачу данного этапа.

Маневрирование ресурсами

Это был основной принцип, частными проявлениями которого выступали остальные.

Россия до Первой мировой обеспечивала себя машинами и оборудованием только на 47 % [40, C. 32] (что и стало одной из причин разразившегося в 1917 году хозяйственного кризиса, о котором шла речь в первой главе). Чем дальше, тем больше одни машины служили донорами запчастей для других (так называемая каннибализация оборудования). Из-за нехватки сырья и топлива оборудование работало далеко не на полную мощность, поэтому изнашивалось и ломалось медленнее, чем при нормальной загрузке. Оборудование для двух новых электростанций в Подмосковье, Каширской и Шатурской, строительство которых началось в эти годы, удалось выделить с уже действовавших станций благодаря экономии от перераспределения и объединения. Таким же путем более рациональная организация работы действующих электростанций Московского узла после их национализации позволила усилить их мощность и выделить ресурсы для начала электрификации Брянского промышленного района [40, C. 74]. Когда понадобилось построить железную дорогу для вывоза нефти из района Эмбы, для нее сняли рельсы с нескольких менее важных железнодорожных магистралей [40, C. 59].

Как в военной сфере быстрая переброска армий с фронта на фронт по железной дороге, ядро сети которой осталось в управлении советской власти, обеспечивала красным ключевое тактическое преимущество, так и в промышленности маневрирование объединенными запасами и резервами позволяло при их общем сокращении не допускать обвала выпуска ключевых видов продукции.

Централизация

Все производство каждого вида продукции сосредотачивалось на нескольких наиболее крупных и технически передовых заводах. Другие заводы и фабрики служили донорами основных средств и запчастей, а также сырья и материалов. На данном этапе национализация становится способом обеспечения деятельности этих нескольких заводов: все новые и новые предприятия национализируются не для того, чтобы наладить их работу по единому плану, а чтобы использовать их ресурсы. Если Милютин в мае 1918 года говорил о 521 национализированном предприятии, то к августу 1920 года национализировано было уже 37 тысяч предприятий. По постановлению ВСНХ от 29 ноября 1920 года подлежали национализации все промышленные предприятия с числом рабочих свыше пяти при наличии механического двигателя и свыше десяти без него [46, C. 80]. Это означало, что к концу 1920 года ненационализированных предприятий, ресурсы которых еще можно было забрать и использовать (потому что прямо руководить из Москвы каждой фирмочкой с пятью работниками никто не собирался), почти не осталось.

Средняя численность работников одного фабрично-заводского предприятия благодаря централизации возросла с 67 человек в 1909 году до 194 человек в 1920 году [40, C. 85]. Кроме того, одним из принципов работы стала стандартизация выпуска.

Стандартизация

Каждое предприятие теперь специализировалось на выпуске небольшого количества видов продукции (в идеале – одного), с тем чтобы оптимизировать производственный процесс именно под них, упростить, удешевить и ускорить производство. К примеру, если до национализации на каждой мельнице мололи несколько сортов муки, то теперь каждая выполняла один вид помола. Как результат – «в первой половине 1919 года на мельницах, состоящих в управлении Главмуки, перемалывается в среднем по 4½ милл. пуд. в месяц, во второй половине 1919 года уже по 9½ милл. пуд., в первой половине 1920 года по 15 милл. пуд.» [40, C. 87] (муки от этого, конечно, больше не стало, речь лишь о загрузке мукомольного оборудования).

Экономия

До революции резиновая промышленность Российской империи работала исключительно на привозном сырье (натуральный каучук) и выпускала в основном галоши. Резиновые изделия для промышленности (ремни, рукава, шины, медицинские принадлежности и тому подобное) выпускались в небольшом объеме. При полной загрузке резиновым фабрикам требовалось бы 78 тысяч пудов каучука в месяц, и запасов сырья хватило бы всего на несколько месяцев. Но оказалось, что если запретить выпуск галош как таковой (выпуск галош сначала сократили, а с 1 января 1920 года вообще прекратили), то фабрикам на технические и медицинские изделия потребуется всего 4 тысячи пудов каучука и запасов его хватит на годы (на июль 1920 года оставалось еще 140 тысяч пудов, то есть на три года работы фабрик) [40, C. 89].

Почти 30 % металла уходило на нефабричное производство: продавалось крестьянским кузницам и шло на домостроительство. Когда из-за топливного кризиса и оккупации ряда районов производство металла резко упало, домостроение и продажа металла крестьянам были прекращены. Дефицит металла также означал сокращение снабжения деревни сельхозмашинами, что сказалось на падении урожайности.

В Петрограде к весне 1920 года из 1000 домов с центральным отоплением отапливалось всего 80 – топливо шло почти исключительно на промышленные предприятия [40, C. 62].

В целом режим экономии следовал четкому порядку приоритетов: сначала снабжение военных заводов, потом всех остальных; сначала снабжение рабочих, потом всех остальных.

Использование вторсырья и заменителей

В той же резиновой промышленности для производства новых изделий требовалось всего 25 % нового каучука, остальные 75 % исходного сырья получали за счет переработки старых резиновых изделий, запасы которых были огромны. Аналогичным образом бумажная промышленность в основном работала на макулатуре, причем в макулатуру списали все архивы нотариусов, все документы о правах на землю и иную недвижимость, архивы банков и прочие документы, утратившие смысл при новом строе [40, C. 90].

Запасы свинца и цинка к 1 января 1920 года составляли всего 1 млн пудов, но в стране было много лома цветмета, откуда эти металлы можно было извлекать еще долго [40, C. 63].

Нехватка топлива привела в 1919 году к появлению новой отрасли промышленности – добычи горючих сланцев. По тем же причинам в плане ГОЭЛРО, составленном в 1920 году, важное место занимало развитие торфодобычи: если угольный Донбасс был далеко и оказался разрушен в ходе боевых действий, то в большинстве промышленных районов европейской России (а в плане электрификации страны под Россией понималась только европейская часть) торф находится прямо под ногами. На дрова активно вырубались ближайшие к промышленным центрам леса, для вывоза дров строились временные ответвления от железнодорожных магистралей, уходившие на 20–30 верст в лес. За 1919–1920 годы было введено около 500 верст таких линий [40, C. 93]. В знаменитом романе Н. Островского «Как закалялась сталь» Павка Корчагин совершает свой трудовой подвиг именно на строительстве такой железнодорожной ветки, чтобы не дать Киеву замерзнуть зимой без дров.

Как только был освобожден нефтеносный район Эмбы к северу от Каспия, началось сооружение нефтепровода и железной дороги для вывоза нефти. При этом было допущено временное применение деревянных труб из-за нехватки железных [40, C. 59].

К лету 1918 года в стране иссякли запасы чая и кофе. Подвоз новых поначалу был невозможен из-за блокады, устроенной странами Антанты, а потом советское правительство решило, что есть более важные вещи, чтобы тратить на них валюту. Было начато производство «чайно-кофейного напитка» из цикория, в изобилии произраставшего в Ярославской области [40, C. 87].

Интенсификация

В частных руках любая фабрика работает не на 100 % своей мощности. Сама возможность рыночной конкуренции обусловлена тем, что совокупный выпуск продукции превышает потребительский спрос – иначе потребителю было бы не из чего выбирать. После национализации те фабрики, на которых было решено сосредоточить выпуск, стали работать с загрузкой, близкой к максимальной, – конечно, если для них успевали находить и подвозить топливо и сырье.

На 1 января 1918 года у Советской России было 14 525 «здоровых», то есть исправных паровозов. С потерей Украины и началом гражданской войны к 1 октября 1918 года на подконтрольной Советам территории осталось только 5037 исправных паровозов. Чинить паровозы не успевали, да зачастую было и нечем, и через год, к 1 декабря, в стране осталось 4140 рабочих паровозов – и это при том, что успехи Красной армии вели к расширению подконтрольной территории и, соответственно, увеличению длины железнодорожных линий, по которым можно было что-то перевозить. Если на 1 января 1918 года на тысячу верст сети приходилось 273 паровоза, то на 1 декабря 1919 года – только 88 [40, C. 33]. Чтобы при таком количестве паровозов все же обеспечивать потребности страны, пришлось значительно интенсифицировать работу транспорта: средний вес грузового поезда за год (с 1918 по 1919) вырос на 10 %, суточный пробег – на 14 %, продолжительность оборота вагона сократилась на 17 %. В первом полугодии 1919 года было перевезено на 24 % больше грузов, чем за первое полугодие 1918 года [40, C. 34].

Нормированное снабжение

Еда для рабочих была таким же фактором производства, как топливо и сырье для промышленности, и ее нехватка также лимитировала производство.

Галопирующая инфляция буквально уничтожала зарплату, распад денежной системы и ликвидация банковской системы приводили к натурализации обмена. За один год, с августа 1918 по июль 1919 года, потребительская инфляция в Москве составила 684 %, причем рост цен шел с ускорением: за три осенних месяца 1919 года они взлетели еще на 312 % [40, C. 49]. К 1 января 1920 года в сравнении с мирным временем цены в стране выросли в 750 раз, а в Москве в 3400 раз (!) [40, C. 51].

Для защиты рабочих от инфляции 1 июля 1918 года в Петрограде был введен так называемый классовый паек: карточное снабжение населения. Купить определенный продукт по фиксированной цене мог только обладатель специальной карточки, в которой делалась отметка о покупке. К концу июля карточки были введены во всех населенных пунктах городского типа. Карточки делились на четыре категории снабжения: рабочие, служащие, члены их семей, представители бывших господствующих классов. Проблема заключалась в том, где государству брать продукты для продажи по фиксированным ценам по карточкам.

Уже упоминавшийся декрет «Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления» устанавливал, что все предметы ширпотреба, изготовляемые национализированными заводами, поступают в распоряжение Наркомпрода и распределяются им по государственным и кооперативным лавкам, непосредственно распределением заведует Главпродукт (один из главков Наркомпрода). При этом каждый гражданин должен был быть приписан к какой-либо государственной либо кооперативной лавке. Фактически тем самым вводился не только запрет на свободную продажу, но и запрет на свободную покупку. Таким образом, частная торговля была объявлена вне закона – государство старалось извести мешочников и спекулянтов, – но заменить их разветвленным и налаженным аппаратом государственной торговли в тех условиях, конечно, не могло.

Завершился этот процесс 16 марта 1919 года, когда вышел декрет СНК «О потребительских коммунах». Этим декретом в каждом городе и в каждой сельской местности все кооперативы объединялись в единый распределительный орган – потребительскую коммуну. Все население конкретного города или сельской местности включалось в нее, а распределительные пункты (лавки) всех «старых» кооперативов теперь подчинялись единой коммуне данной местности. Смысл декрета состоял в ликвидации нескольких параллельных каналов снабжения (по линии Наркомпрода, рабочей кооперации, общегражданской кооперации).

В первую очередь режим экономии привел к сокращению производства товаров ширпотреба. Кроме того, после запрета частных лавок сама организация торговли стала хуже, государственная и кооперативная сеть не могли «в момент» заменить частника. С другой стороны, все излишки у крестьян изымались в порядке госзаготовок, жесткость которых все более усиливалась. Наркомпрод должен был централизованно получать на предприятиях определенный фонд промышленных товаров для обмена на хлеб. Но получать за предназначенные для обмена на хлеб промтовары удавалось стабильно меньше, чем планировалось.

Из-за этих проблем в январе 1919 года изъятие хлебных излишков заменяется разверсткой – теперь государство старается изъять у крестьян не все сверх необходимого минимума (потому что на практике определять размеры крестьянских запасов оказалось слишком трудно, что позволяло крестьянам обманывать заготовителей), а объем, необходимый государству, – уже не заботясь, останется крестьянам тот самый минимум для проживания или нет.

Государственная монополия на хлеб была расширена. С 1920 года она стала распространяться на картофель, скот, дичь, овощи, творог, молоко, мед и другие продукты. Все они теперь официально могли закупаться только органами Наркомпрода согласно разверстке. В случае несдачи установленных разверсткой количеств взыскание недоданного проводилось принудительно продотрядами. Крестьянские потребительские общества снабжались промтоварами только после выполнения обществом его доли разверстки.

В апреле 1919 года вводится бесплатное снабжение продовольствием детей всех рабочих и служащих в возрасте до 16 лет. На 1 января 1920 года снабжалось 3 млн детей.

Натурализация зарплаты расширялась. Летом 1919 года вводится запрет на повышение квартплаты сверх уровня, достигнутого на 1 июля, что в условиях гиперинфляции означало фактически ее упразднение. Также были заморожены цены на сахар, соль, спички для продажи по карточкам.

С декабря 1919 года рабочие бесплатно снабжались мылом, затем настала очередь спецодежды: было выделено 100 млн аршин сукна для пошива за счет государства рабочей одежды и отчасти нижнего белья для рабочих – по аналогии с тем, как это уже делалось для красноармейцев. Выдача одежды началась с января 1920 года.

Вокруг городов начинают создаваться подсобные хозяйства для прокорма работников, поставляющие продукты для заводских столовых. Такие хозяйства просуществовали весь период советской власти, являясь частью системы ОРСов – отделов рабочего снабжения. На станции метро «Арбатская» Филевской линии до сих пор для всех желающих работает столовая ОРСа Московского метрополитена, а подмосковный город Московский назван так потому, что расположен на землях бывшего совхоза Московский, принадлежавшего Московскому горсовету и снабжавшего Москву овощами. С марта 1920 года всем рабочим и служащим стали предоставляться бесплатные горячие обеды.

Не забывали и о нематериальных потребностях: местными советами начинают организовываться бесплатные театральные представления для рабочих [40, C. 50].

В середине 1920 года вышел декрет о едином трудовом пайке для всего трудоспособного населения. Паек должен был выдаваться только за фактически отработанные трудовые дни. Лозунг «кто не работает, тот не ест» стал реальностью.

По постановлению состоявшегося в апреле 1920 года IX съезда ВКП(б) стало развиваться натуральное премирование: сахаром, солью, тканями и тому подобными товарами. Система натурального премирования так же, как и подсобные овощные хозяйства, существовала довольно долго: и в 1930‑е, и даже в 1950‑е годы нередки были случаи премирования мотоциклами, сукном для пошива пальто и тому подобными дефицитными товарами, а «продуктовые наборы» ко всесоюзным и прочим праздникам выдавали гражданам СССР до конца 1980‑х годов.

Комиссия использования в основу исчисления потребностей гражданского населения (для Наркомпрода) и красноармейцев (для Главснабарма и Цусоснабарма) закладывала медицинские душевые нормы потребления, но обеспечить их всему населению не могла. В начале 1919 года потребление взрослого занятого ручным трудом рабочего в Москве составляло всего 78 % от нормы, а в Петрограде и вовсе только 53 % [40, C. 42]. Неудивительно, что рабочие бежали в деревню, где шансы раздобыть еду были выше. К этому времени относятся классические работы знаменитого советского экономиста и статистика С. Струмилина, который доказал, что производительность труда падает быстрее относительно падения калорийности пищи в сравнении с нормальным уровнем. Другими словами, один сытый человек работает лучше, чем два полуголодных. В результате при нехватке продовольствия государство пошло не по пути сокращения норм, а по пути сокращения количества людей, которым оно могло эту норму обеспечить.

Несмотря на все эти меры, в целом «средний» рабочий к 1920 году все же жил примерно на 30 % хуже, чем до войны (а без нормированного снабжения исходя из соотношения роста цен и роста зарплат он жил бы хуже на 80 %) [40, C. 54]. Органы снабжения обеспечивали только треть потребности горожан в продовольствии (а в деревне – вообще 11 %) [47, C. 139]. Свыше 60 % продуктов питания горожане покупали на нелегальных рынках, символом которых была Сухаревка (рынок близ Сухаревой башни в Москве). Во многом получаемые рабочими в счет натуральной оплаты труда промышленные товары предназначались для бартерного обмена на хлеб.

На 1 января 1917 года на территориях, которые к началу 1920 года были под контролем советской власти (без Дона, Украины, Кавказа, Сибири и Туркестана), насчитывалось 2,048 млн промышленных рабочих. На 1 августа 1918 года их осталось только 1,4 млн, к 1 марта 1919 года – 1,2 млн, а к 1 января 1920 года – только 1 млн человек [40, C. 39–41]. В целом количество работающих по найму за три года сократилось с 7,5 до 5 млн человек. Пролетарская партия рисковала остаться без класса, интересы которого она взялась отстаивать.

Нехватка рабочих рук привела к появлению «трудовых армий»: по мере улучшения ситуации на фронтах красноармейцев начинают привлекать к неквалифицированному труду без демобилизации. Постановление о первой революционной армии труда было подписано Лениным 15 января 1920 года, сразу же после победы над Деникиным, когда почти на всей европейской части страны гражданская война окончилась.

Для руководства распределением рабочей силы в том же 1920 году был создан Главный комитет труда. С его появлением система военного коммунизма обрела окончательную стройность. Теперь государство определяло, где и как должен был работать рабочий, что он за это получал, а вся произведенная им продукция поступала в распоряжение распределительных органов, члены которых решали, как ее использовать.

Сложившаяся система действительно кое-чем отдаленно напоминала ленинские теоретические конструкции времен «Очередных задач советской власти» (весна 1918 года) и дооктябрьского периода. Однако вместо добровольной ассоциации трудовых коллективов, которые делегируют своих представителей в ВСНХ, существующий для координации их деятельности и продуктообмена, система была построена «сверху» для борьбы с голодом и снабжения армии в условиях нехватки практически всех видов сырья, материалов, топлива и продовольствия. Вместо добровольного самоограничения коммунистически сознательных тружеников пришлось вводить нормированное снабжение. Вместо продуктообмена с деревней пришлось отбирать у крестьян хлеб силой: промышленность работала на армию и предложить крестьянам почти ничего не могла.

Наконец, социалистические методы хозяйствования (продуктообмен и централизованно составляемые планы) из-за гражданской войны пришлось распространить и на мелкую промышленность и индивидуальное крестьянство, которые экономически были к этому совершенно не готовы. Это не только привело к сбоям и бюрократизму, но сделало всю экономическую систему внутренне противоречивой: черный рынок и «мешочники» были ей столь же необходимы, сколь и противны.

Ликвидация финансовой системы и проблема учета при социализме

Замена продажи промышленной продукции ее распределением, гиперинфляция, натурализация зарплаты рабочих и продразверстка все более широкого круга сельхопродукции для крестьян приводили ко все большему сворачиванию товарно-денежных отношений. Расчеты между предприятиями производились в основном без физической пересылки денежных знаков, путем бухгалтерских записей в Государственном казначействе, которое стало единым расчетным аппаратом Советской республики.

Резолюция состоявшегося в декабре 1918 года II Всероссийского съезда совнархозов о финансовой политике требовала в конечном итоге устранить всякое влияние денег на соотношение хозяйственных элементов. Народному банку отводилась роль расчетно-кассового аппарата при ВСНХ. С 1 января 1919 года государственные предприятия освобождались от каких бы то ни было налогов и сборов. Денежные средства выдавались предприятиям главным образом для выплаты заработной платы.

4 марта 1919 года СНК принял декрет о финансировании промышленности, которым предприятия полностью лишались собственных средств. Все денежные поступления они были обязаны сдавать в казну. Ассигнования из бюджета становились единственным источником финансирования предприятий. Сметы предприятий утверждались главками (главными комитетами) ВСНХ, то есть его производственными отделами. У местных властей, таким образом, не оставалось никаких рычагов для влияния на экономическую политику.

В июне 1920 года ВЦИКом были отменены все денежные налоги и сборы (кроме налога на «самостоятельные частные хозяйства»), в июле отменены плата за проезд рабочих и служащих в общественном транспорте и оплата перевозки грузов государственных учреждений. Бесплатной стала и посылка писем.

Своеобразным пиком этой тенденции стала ликвидация летом 1920 года всех банков. Экономическая система царской России окончательно прекратила свое существование.

Новая, практически безденежная система хозяйствования сразу же поставила вопрос о том, как теперь измерять эффективность работы. Для действующих производств задача решалась сравнительно легко: были известны технологические нормы расхода сырья, материалов и топлива, а также необходимое количество рабочих каждой профессии. Надо было стремиться их соблюдать. Однако при проектировании новых производств вставал вопрос сопоставления вариантов, и было неясно, по каким критериям следует их отбирать. Один вариант требовал относительно больше одних ресурсов, другой – других. Прежде сравнение шло в деньгах, а теперь сравнивать стало не в чем.

Неслучайно именно к 1920 году относится появление знаменитой работы Людвига фон Мизеса «Экономический расчет в социалистическом обществе», в которой он впервые выдвигает так называемый «калькуляционный аргумент» о принципиальной невозможности социализма.

Калькуляционный аргумент постулирует, что на рынке постоянно происходит сравнение затрат на производство определенного товара и его полезности для потребителя. Товар, в который вложили слишком много труда и который из-за этого стоит чрезмерно дорого, просто не купят. Рынок, таким образом, позволяет сравнивать индивидуальные затраты со средними. Предприниматель, который научился делать товары быстрее и проще, а следовательно, дешевле, получает сверхприбыль, и это двигает вперед технический прогресс. Если рынка больше нет, то нет и денежной оценки товара, так что производитель просто не знает, хорошо он поработал или плохо, работает он лучше или хуже других производителей. Следовательно, исчезает объективная основа для составления любых планов, так как нет ориентиров, на которые следует опираться.

В ответ на «калькуляционный аргумент» социалисты, в первую очередь немецкий экономист Отто Лейхтер, указали, что раз цена является отражением общественно необходимых затрат труда, то результат работы отдельных производителей можно сравнивать без рынка и без денег – непосредственно через их затраты труда. Так или иначе существует тарифная сетка, через которую можно привести затраты труда квалифицированных рабочих к затратам труда неквалифицированных и выразить стоимость продукции в часах труда неквалифицированного рабочего.

Среди вариантов безденежного учета, выдвигавшихся в годы военного коммунизма, преобладали проекты организации прямого учета стоимости товаров в рабочем времени. Наиболее подробно система трудового учета была разработана С. Струмилиным, предложившим в качестве единицы учета тред – трудовую единицу: продукт одного часа труда рабочего первого разряда при выполнении нормы выработки на 100 %. Отдел фабрично-заводской статистики ВСНХ выработал систему показателей, характеризующих качественную сторону работы предприятий («показательные числа», или, по выражению экономиста А. Вайнштейна, «технические модули»). Этими показателями были трудоемкость и материалоемкость единицы продукции, расход топлива на единицу продукции и на одного работающего и другое.

Однако в конкретных условиях 1920‑х годов разработать такие ставки было крайне затруднительно. Пока речь шла о работе уже существующих производств, можно было ориентироваться на довоенные нормы выработки и расхода сырья в натуре, но вопрос неизбежно должен был обостриться с началом нового строительства.

Общие итоги военного коммунизма

И сейчас в исторической литературе нередко встречаются оценки, что военный коммунизм был не чрезвычайщиной, а реализацией изначального замысла большевиков, от которого они «открестились» лишь постфактум, когда довели своими утопическими идеями экономику страны до полного краха.

Однако даже Л. Крицман, который написал, наверное, самую восторженную книгу о военном коммунизме («Героический период Русской революции», первое издание вышло в 1925 году), признавал, что экономическое развитие страны было не подготовлено к коммунистическим методам хозяйствования, однако их пришлось вводить под воздействием гражданской войны, из-за чего эти тенденции «неизбежно должны были осуществиться не в чистом виде, а с известными извращениями» [47, C. 71]. Он прямо пишет, что с точки зрения развития производительных сил регрессом были как «социализация земли» по Декрету о земле, так и запрет частной торговли в ноябре 1918 года, но обе меры были абсолютно необходимы политически. Таким образом, уже в начале 1920‑х годов советскими экономистами было отрефлексировано то, что некоторые политически необходимые преобразования могут в кратко- или среднесрочной перспективе приводить к экономическому спаду, если в соответствии с условиями политического момента их приходится проводить без достаточной подготовки.

В следующий раз проблема выбора между политически необходимым и экономически целесообразным обострилась при принятии решения об ускоренной коллективизации. Тогда в среде экономистов развернулась большая дискуссия о принципах планирования (полемика между «генетиками» и «телеологами», речь о ней пойдет в следующих главах), где одним из аргументов «телеологов» был как раз тезис о том, что нужен не любой рост производительных сил, а только тот, который приближает советское общество к желаемой классовой структуре.

В третий раз проблема выбора между политической и экономической целесообразностью остро встала перед реформаторами уже в 1990‑е годы. А. Чубайс откровенно заявлял в своих интервью, что главная цель приватизации была политическая: сформировать класс крупных капиталистов, которые не допустят коммунистического реванша на выборах президента в 1996 году, и ради ее достижения он счел возможным поступиться экономической обоснованностью тех форм приватизации, которые были тогда выбраны.

Этот довольно подробный рассказ о принципах работы промышленности в 1918–1920 годах, надеюсь, достаточно убеждает, что военный коммунизм просто не мог быть сколько-нибудь долгосрочной экономической моделью, и руководители советского правительства понимали это не хуже нас. Главной интригой военного коммунизма был вопрос, что кончится быстрее: наличные ресурсы или гражданская война? В 1920 году в стране производилось на душу населения всего 8 кг угля, 1 кг чугуна, 300 г цемента [48, C. 48]. К моменту победы красных на Урале, где сохранялись с довоенных времен крупные запасы чугуна, в Центральной России чугуна оставалось всего 0,5 млн пудов (для сравнения, за один 1913 год было выплавлено 257 млн пудов) [40, C. 65]. Крупная промышленность сократилась по сравнению с довоенным уровнем больше, чем в 5,5 раза, а по товарам ширпотреба так и вообще в 7 раз; мелкая – в два с лишним раза [47, C. 57].

При этом главную стратегическую задачу военный коммунизм выполнил. Численность Красной армии на конец 1918 года составляла 400 тысяч бойцов, к середине 1919 года она возросла до полутора миллионов, а в 1920 году под ружьем состояло уже 5 млн человек [46, C. 77]. Вся эта армия была обеспечена патронами и винтовками лучше, чем царская армия времен Первой мировой войны. Производительность труда на военных заводах была в среднем такой же, как в мирное время. Месячное среднее производство патронов увеличилось в России с января 1919 по июнь 1920 года почти в четыре раза. За один 1919 год государство изготовило для армии 3 млн шинелей, 1,9 млн суконных и 1,75 млн теплых рубах, 6 млн пар обуви, 2 млн гимнастерок, 8 млн комплектов нижнего белья. [40, C. 76]. Это экономически обеспечило победу красных в гражданской войне.

Выше в разделе о нормированном снабжении речь шла исключительно о рабочих и служащих, число которых неуклонно сокращалось. Абсолютное большинство населения было предоставлено само себе и должно было выживать самостоятельно. Продразверстка лишала крестьян стимулов выращивать что-либо сверх необходимого им самим для пропитания объема. Нехватка продовольствия для рабочих ограничивала возможности производства предметов потребления, а сформированный из осколков кооперативной сети снабженческий аппарат даже предметы первой необходимости распределял со сбоями. Пока сохранялась опасность возвращения помещиков, крестьяне из «двух зол» (красные или белые) все же выбирали красных, но чем глуше становились выстрелы заканчивающейся гражданской войны, тем ярче вспыхивали огни крестьянских восстаний. Восстание моряков в Кронштадте, известное как Кронштадтский мятеж, в начале 1921 года и массовые крестьянские восстания в Черноземье показали совершенную политическую невозможность сохранения системы военного коммунизма.

Теперь было необходимо ответить на вопросы о направлениях восстановления и развития промышленности и об экономической системе, которая позволила бы это восстановление провести.

Политэкономическое резюме

Если идеи социалистов о «строе цивилизованных кооператоров» применить к экономике, испытывающей острую нехватку всех видов ресурсов, работа которой подчинена одной цели – победить в войне, цели, означающей, что основной объем промышленной продукции просто уничтожается на полях сражений, – то получится именно военный коммунизм 1918–1920 годов. Большевики столкнулись с ситуацией, когда военная и политическая необходимость диктуют меры, объективно усугубляющие экономический спад: неэквивалентное изъятие хлеба у крестьян; вознаграждение рабочих исходя из норм потребления, а не результатов работы; запрет частной торговли при неготовности государственного снабженческого аппарата ее заменить и тому подобное.

Необходимость централизации ресурсов диктовала необходимость централизации политической власти. Местные инициатива и самостоятельность, которые по первоначальному замыслу должны были выступать основой системы производственно-потребительских коммун, из которых состоит социалистическое общество, теперь подавлялись. Недостаток материального вознаграждения и политического участия компенсировался идеологической накачкой, пропаганда становилась самостоятельным элементом политики. Таким образом практически вынужденно формировалась централизованная система политической власти, которую потом так и не удалось децентрализовать.

Эта проблема так или иначе существовала весь период советской власти и сохраняется до сих пор: чрезмерная централизация ведет к бюрократизму и зажиму низовой инициативы; чрезмерная децентрализация ведет к распылению ресурсов, невозможности их концентрации на ключевых направлениях, местничеству вплоть до распада страны. По всей видимости, идеальный уровень централизма можно определить только эмпирическим путем.

Вероятно, наиболее неприятным «открытием» этого периода стала ведомственность. Оказалось, что ликвидация частной собственности сама по себе не приводит к тому, что работники начинают действовать исходя из общественного блага. Новые главки и наркоматы демонстрировали те же групповые – корпоративные – интересы, что и старые капиталистические фирмы. Проблема ликвидации товарного характера производства, то есть экономической обособленности производителей, чтобы они работали не на свое, а на общественное благо, оказалась для идеи советского социализма более фатальной, чем «калькуляционный аргумент» Мизеса.

Глава 4
ГОЭЛРО (план электрификации России) и создание Госплана

Дискуссия о едином плане

Стихийно сложившийся аппарат управления хозяйством периода военного коммунизма с самого начала подвергался критике за чрезмерный бюрократизм. Множественность центров принятия решений (ВЦИК; СНК; ВСНХ; СТО; Промвоенсовет; наркоматы), наличие на местах конкурирующих представителей большинства из них (местные советы; совнархозы; экономические совещания (ЭКОСО), состоявшие из уполномоченных наркоматов на местах; продовольственные комитеты Наркомпрода, Совтрудармы и так далее), сложная система снабжения главков сырьем, топливом и рабочей силой приводили к волоките, несогласованности, замыкании в себе и автономизации отдельных частей хозяйственного механизма.

Кроме того, единого хозяйственного плана просто не существовало. С одной стороны, у каждого главка был план – производственная программа. С другой, производственные программы главков не были увязаны друг с другом, возникающие дисбалансы снимались «по факту выявления». Множественность «частных» планов как раз и означала бесплановость хозяйства в целом.

Работник ВСНХ А. Кактынь писал, что органы, призванные проводить межведомственное урегулирование (комиссия использования, комиссии цен, топлива, производственная комиссия), в лучшем случае были равны по аппаратному весу согласуемым между собой инстанциям, что давало последним возможность делать все по-своему [29, C. 24].

Л. Крицман приводил не политическую, а военную причину неувязок: Брестский мир и гражданская война разрубили по-живому единый хозяйственный организм страны, к тому же размер контролируемой новой властью территории постоянно менялся, повинуясь победам и поражениям на фронтах, поэтому главки составляли и переделывали свои производственные программы ситуативно, исходя из контролируемых на настоящий момент ресурсов, а не какого-либо единого замысла.

К концу военного коммунизма явочным порядком сложились три группировки хозяйственных органов: производственная (ВСНХ, Наркомзем, отчасти НКПС и Наркомфин), потребительская (Наркомпрод, Наркомвнешторг, отдел местного хозяйства Наркомвнудела), трудовая (Наркомтруд, Наркомсобез, Наркомздрав) [29, C. 25]. Задача заключалась в том, чтобы заставить их работать согласованно. Обстановка с бюрократизацией аппарата была столь острой, что Ленин требовал тайно подготовить «террор» против расплодившихся бюрократов [49, C. 416]. Действительность входила в драматическое противоречие с его идеями периода «Государства и революции».

В апреле 1920 года состоялся IX съезд РКП(б). К съезду простой рядовой партиец С.И. Гусев выпустил брошюру, в которой сформулировал задачу догоняющего развития и принцип ведущего звена, которые съезд поддержал. Гусев писал, что для преодоления отсталости надо заимствовать и внедрять сразу самые передовые технологии, минуя промежуточные ступени, а для этого деятельность всех производств должна вестись на основе единого плана и подчиняться единой задаче. Передовой технологией тех лет была электрификация.

Съезд поручил перестроить взаимоотношения между хозяйственными органами «с целью обеспечения полного единства в проведении хозяйственного плана, утвержденного съездом партии» [50, C. 459]. Это решение дало начало дискуссии о принципах построения и реализации единого хозяйственного плана, которая шла больше года.

Со своими проектами организации управления экономикой выступили Л. Троцкий, Ю. Ларин, С. Гусев, Л. Крицман и другие политики и экономисты [51]. В основном их идеи вращались вокруг изобретения такой комбинации хозяйственных органов и такой схемы их взаимного подчинения, которые бы минимизировали бюрократизм и обеспечивали единство плановой работы. Самому характеру планов, принципам их составления уделялось относительно мало внимания. У Ленина было другое видение этого вопроса: сначала разработать хотя бы в общих чертах внутренне цельный план реконструкции хозяйства, а уже под него менять дизайн административных органов. При этом такой план должен был решить целый ряд проблем – не только хозяйственных, но и политических и идеологических. Все эти задачи с честью выполнил ГОсударственный план ЭЛектрификации РОссии, или план ГОЭЛРО.

Как план ГОЭЛРО повлиял на создание плановой экономики

Главную роль в разработке плана ГОЭЛРО сыграл Глеб Максимилианович Кржижановский, старейший соратник В.И. Ленина, с которым они начинали революционную агитацию среди рабочих Санкт-Петербурга еще до образования РСДРП. Вместе они были арестованы, вместе осуждены, вместе отбывали ссылку в Сибири, дружили домами. Кржижановский после поражения первой русской революции отошел на время от революционной деятельности (но не от большевистских взглядов) и, будучи грамотным инженером, сделал карьеру в электроэнергетике – был представителем немецкой фирмы «Сименс» в России и директором первой российской районной электростанции «Электропередача» в Москве. Кржижановский одновременно обладал знаниями в области энергетики и хозяйства страны, авторитетом в большевистской партии и уважением «старых» технических специалистов, многие из которых большевиков в целом недолюбливали.

В декабре 1919 года Ленин потребовал от Кржижановского написать статью о торфе как сырье для электростанций (Донецкий угольный бассейн и железнодорожный транспорт для доставки угля из Донбасса в Центральный промышленный район были разрушены гражданской войной) и уже 23 января, прочтя ее первый вариант, расширил задачу: теперь Кржижановскому нужно «дать сейчас» проект государственного плана электрификации. Спустя две недели, на сессии ВЦИК 2 февраля 1920 года, Ленин проводит решение о начале работ над таким планом. Для этого 11 февраля была образована Комиссия по электрификации, к работе которой Кржижановский привлек ведущие технические кадры страны.

22 декабря 1920 года в Большом театре открылся уже восьмой по счету Всероссийский съезд советов – формально высший орган власти в стране. В темном и холодном театре на сцене была установлена огромная карта России, на которой по ходу доклада Кржижановского о плане ГОЭЛРО загорались все новые и новые лампочки, так что лица делегатов, слушавших вдохновенный рассказ о преобразовании всей России на базе электрификации, в прямом смысле становились светлее и светлее, а к концу доклада буквально сияли. Съезд утвердил план ГОЭЛРО, а Ленин поставил делегатам, партии и хозяйственным органам задачу выполнить его «во что бы то ни стало».

План ГОЭЛРО стал первой в истории России долгосрочной программой социально-экономического развития страны в целом, а учитывая то, что передовые капиталистические страны на тот момент аналогичных документов по сути не имели, план ГОЭЛРО можно назвать знаковым событием и для всей глобальной экономики. Он и поныне остается самым успешным среди подобных документов, когда-либо принимавшихся в России. Все задачи, которые должен был решить ГОЭЛРО, были выполнены, большинство целевых показателей были достигнуты в срок или даже раньше срока.

В дальнейшем долгосрочные программы развития экономики СССР либо не доходили даже до стадии утверждения, либо имели «полуофициальный» статус, что позволяло их игнорировать. Успех ГОЭЛРО, особенно впечатляющий на фоне последующих попыток его повторить, связан с рядом эффективных организационных особенностей этого плана.

Во-первых, это деятельная поддержка фактического главы государства В.И. Ленина, который придал плану политическую значимость. Ленинская максима о том, что ГОЭЛРО является «второй программой партии», стала лозунгом, который тиражировался на протяжении всего советского периода (формулировка «коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны» оказалась одним из самых устойчивых советских мемов, надолго пережившим СССР), но чтобы по-настоящему ее оценить, необходимо учитывать контекст начала 1920‑х годов.

Большевики, решившись на захват власти в октябре 1917 года, рассчитывали на скорую мировую революцию, после которой страны объединились бы воедино, и более развитая часть нового бесклассового мира помогла бы экономическому развитию менее развитой, к которой относилась и Россия. Но уже к 1919 году после завершения мировой войны и краха проектов советских республик в Баварии, Венгрии и Финляндии выяснилось, что мировая революция как минимум откладывается, а гражданская война в России оказалась значительно более разрушительной, чем можно было надеяться в момент «триумфального шествия советской власти» на рубеже 1917/18 годов. Восстанавливать страну нужно было преимущественно собственными силами – к моменту завершения гражданской войны Советская Россия находилась в почти полной международной изоляции, будучи огромным «непризнанным государством». Марксисты (и большевики, и меньшевики) ясно видели в таком положении угрозу новой власти, так как политическая модель «диктатуры пролетариата» была навязана стране, по уровню экономического развития к ней не готовой. Именно поэтому основной замысел плана электрификации был сформулирован так: «выравнить (sic) фронт нашей экономики в уровень с достижениями нашего политического уклада» [52, C. 227].

Ленин, выступая в 1919 году на VIII съезде ВКП(б) и II конгрессе Коминтерна, указывал, что крестьян, в отличие от крупных капиталистов, не нужно экспроприировать – наоборот, им надо показывать преимущества кооперации и крупного производства, чтобы таким образом постепенно организовать превращение крестьян в сельскохозяйственных рабочих. Таким образом, вопрос электрификации рассматривался как вопрос политического союза рабочих и крестьян, а через него и как вопрос выживания новой власти, как необходимое условие для (будущего) построения коммунизма. На базе электрификации должна была возникнуть крупная машинная индустрия, благодаря которой на селе возникнут современные механизированные агрокомплексы, а крестьяне тоже превратятся в рабочих, только сельскохозяйственных.

Из-за этого плану электрификации придавалось совершенно исключительное значение. Достаточно отметить, что в ноябре 1920 года, за месяц до VIII Всероссийского съезда советов, на котором был утвержден план ГОЭЛРО, Ленин ездил на открытие сельской электростанции в деревню Кашино, а в октябре 1921 года счел необходимым лично присутствовать на испытании советского электроплуга как зримого воплощения идеи о развитии села посредством электрификации.

Таким образом, первым принципом советского планирования, выросшим из плана ГОЭЛРО, был упор на политические и социальные последствия технических преобразований. В послевоенные годы по мере ускорения темпов урбанизации и сокращения доли крестьян в населении СССР акцент на изменении социальной структуры в планах постепенно сошел на нет, так как, видимо, молчаливо подразумевалось, что структура советского общества уже оптимальна и специально менять ее не нужно.

Второй особенностью плана ГОЭЛРО, позднее перекочевавшей в советские пятилетки, был его явно выраженный пропагандистский характер. Ленин требовал от Кржижановского подготовить такое изложение плана, чтобы «увлечь массу рабочих и сознательных крестьян великой программой на 10–20 лет». VIII Всероссийский съезд советов, который в декабре 1920 года утвердил план ГОЭЛРО, в своем постановлении поручил правительству и профсоюзам «принять все меры к самой широкой пропаганде этого плана и к ознакомлению с ним самых широких масс города и деревни» [52, C. 216]. В дальнейшем каждая новая пятилетка также служила предметом массированной государственной пропаганды.

Третьей особенностью плана ГОЭЛРО был принцип «ведущего звена». Ленин потребовал разрабатывать не просто план электрификации, а план создания всей промышленности, необходимой для электрификации. Кржижановский на первом заседании комиссии ГОЭЛРО так пересказывал наказ Ленина: «…Он считает, что главнейшая задача – средства производства для средств производства. Нужно принять во внимание не просто само материальное оборудование, а обдумать, что необходимо иметь для его производства нам самим. Скажем так: в области торфяного производства мы закажем партию троса, одновременно мы должны подумать о заказе станков для производства троса. Просмотреть, что мешает поставить самостоятельное производство самих средств производства». План ГОЭЛРО превращался в задания для всех отраслей промышленности.

Создание Госплана

Четвертой особенностью плана ГОЭЛРО стало то, что его разработчики получили полномочия, чтобы самим его и реализовывать. Легендарный советский Госплан был образован в феврале 1921 года на основе комиссии ГОЭЛРО.

Руководители «старых» хозяйственных органов, осуществлявших экономическую политику в период «военного коммунизма», противились созданию нового органа. Они предлагали сохранить комиссию ГОЭЛРО только для дальнейшей разработки плана электрификации на основе единого общегосударственного плана (которого не существовало). Против выступили Ю. Ларин, представлявший интересы Комиссии использования, А. Рыков, возглавлявший ВСНХ, В. Милютин, зампред президиума ВСНХ и член СТО, Н. Осинский (В. Оболенский), член коллегии Наркомпрода [53, C. 135]. Однако Ленин «продавил» свое видение, настояв, что ГОЭЛРО и есть тот самый единый хозяйственный план, а все другие хозяйственные органы должны свою деятельность строить так, чтобы легче было его выполнить. Ленин же как председатель Совнаркома утвердил 22 февраля 1921 года первое Положение о Госплане.

Именно создание Госплана позволило плану ГОЭЛРО не остаться на бумаге, так как фактически вся структура управления экономикой была перестроена таким образом, чтобы дать его разработчикам рычаги для реализации плана. Руководитель комиссии Г. Кржижановский стал первым председателем Госплана и оставался им на протяжении еще десяти лет. Госплан должен был на основе ГОЭЛРО разработать единый народнохозяйственный план технической реконструкции страны, а также способы его осуществления. Кроме того, Госплан должен был рассматривать программы хозяйственных наркоматов на предмет их соответствия общегосударственному плану. Плановые органы наркоматов, соответственно, строились по принципу двойного подчинения – наркому (или его заместителю) и Госплану [54, C. 11]. Отсюда следовал важнейший принцип социалистического планирования – директивный (то есть обязательный к исполнению) характер единого общегосударственного плана.

В итоге Госплан просуществовал до 1991 года, разрабатывая все пятилетние и годовые планы развития народного хозяйства и оставаясь ядром плановой экономики вплоть до ее демонтажа.

Принцип ведущего звена сохранялся вплоть до шестидесятых годов. Каждая пятилетка имела главные цели. Задания всем остальным отраслям рассчитываются таким образом, чтобы обеспечить выполнение этих главных целей. Если, например, необходимо установить цель по мощности электростанций, то, зная необходимую мощность, можно рассчитать, сколько нужно генераторов и турбин, зданий и сооружений, а следовательно, можно рассчитать, сколько требуется металла, стройматериалов, руды, топлива, рабочих, а также еды и других товаров для стройки объекта.

В соответствии с этим принципом план ГОЭЛРО, помимо собственно электрификации, включал следующие разделы:

• топливоснабжение (с учетом потребного количества рабочих);

• водная энергия;

• сельское хозяйство;

• транспорт;

• промышленность [52, C. 227].

Эта цепочка взаимосвязей различных отраслей друг с другом выражалась в системе натуральных и стоимостных балансов («потребность в ресурсе – наличие ресурса»). В результате главнейшим методом планирования становится балансовый метод.

Поэтому не следует удивляться, что в ГОЭЛРО содержались задания не только по росту выработки электроэнергии, но и по важнейшим видам продукции, без которых электростанций было не построить (Таблица 1):

Таблица 1. Основные показатели плана ГОЭЛРО

* [6]

Чтобы «развернуть» план ГОЭЛРО в план для всех отраслей промышленности, Госплану потребовалось несколько лет, первая пятилетка (1928–1932) была не первой разработанной, но предыдущие варианты браковались правительством за недоделки.

Из принципа ведущего звена следовала еще одна особенность плана ГОЭЛРО – его межотраслевой характер. Это позволило исследователям постфактум считать план ГОЭЛРО первой комплексной целевой программой экономики СССР, хотя сам термин «программно-целевое планирование» появился только на рубеже 1970‑х годов. В свою очередь, балансовый метод и межотраслевой характер требовали как можно более полного учета текущего состояния дел как в экономике, так и в технике, что потребовало широкого развития статистических и технических исследований. Ядро комиссии ГОЭЛРО составляли инженеры-практики, многие из которых позднее перешли в Академию наук СССР (Г. Кржижановский в 1929 году стал ее вице-президентом) для того, чтобы придать работе академиков более практический характер. Опора на науку может считаться еще одной особенностью плана ГОЭЛРО, которая также сохранялась в последующей практике планирования, породив целый ряд работающих на Госплан научных организаций и коллективов.

Помимо отмеченных общих принципов составления, план ГОЭЛРО содержал и ряд частных находок, которые в дальнейшем также использовались в планировании. Так, им предусматривались программа-максимум и программа-минимум с плавающими сроками реализации (10–15 лет), что потом использовалось в плане первой пятилетки (основной и оптимальный варианты пятилетки, выполнение в пять лет или в четыре года). Поставленная задача оставалась неизменной, но сроки ее достижения зависели от того, насколько благоприятно складывались обстоятельства.

План ГОЭЛРО вводил и основы экономического районирования: страна была поделена на восемь экономических районов, в каждом из которых на базе районных электростанций должны были развиваться в первую очередь определенные отрасли промышленности для создания территориального разделения труда с учетом природных особенностей. Дальнейшее развитие этой идеи привело к появлению позднесоветской концепции территориально-производственных комплексов (ТПК), таких как сибирские Канско-Ачинский топливно-энергетический комплекс (КАТЭК) или Братско-Усть-Илимский ТПК, и комбинирования производств, когда на одной территории компактно размещалась вся производственная цепочка (например, электростанция, алюминиевый завод и машиностроительные предприятия, как это было сделано на базе Красноярской ГЭС).

Таким образом, в работе над планом ГОЭЛРО оформилась суть деятельности Госплана – ключевого органа экономической политики в советский период, а принципы составления плана ГОЭЛРО оказали значительное влияние на всю дальнейшую методологию плановой работы.

Политэкономическое резюме

На выходе из гражданской войны, в которой красные воевали ради будущего коммунизма, растущее недовольство в тылу и несогласованная работа советского административного аппарата ясно продемонстрировали лидерам партии, что страна к строительству коммунизма не готова ни технически, ни культурно. Для социализма и коммунизма требовались люди особого склада, сформироваться они должны были под воздействием определенных условий жизни и работы экономики, а условий этих не было. Кооперация, в которой Ленин видел зародыш будущей сети производственно-потребительских коммун, была огосударствлена и превращена в аппарат снабжения. Необходимая для экономии ресурсов централизация управления привела к бюрократизму в центре и пассивности на местах.

В этих условиях в течение 1920 года оформляется идея догоняющего развития: если условий для социализма нет, их надо создать искусственно, используя возможности государства. Именно догоняющее развитие обеспечило исключительно высокую роль государства в советской экономике. Оно требовало концентрации ресурсов на главных задачах. Концентрация ресурсов требовала централизованного аппарата управления. Таким аппаратом становился государственный аппарат. Государство, которое должно было превратиться в ассоциацию свободных производителей, вместо этого начинает диктовать производителям единый план, выполнение которого должно было изменить их самих.

ГОЭЛРО должен был не просто электрифицировать Россию, но создать условия для роста численности рабочего класса и перехода от крестьянского сельского хозяйства к промышленному.

Ленин в 1921 году распространяет идею Гусева о перепрыгивании через ступени технического прогресса на общество: «Если мы построим десятки районных электрических станций (мы знаем теперь, где и как их построить можно и должно), если мы проведем энергию от них в каждое село, если мы добудем достаточное количество электромоторов и других машин, тогда не потребуется переходных ступеней, посредствующих звеньев от патриархальщины к социализму или почти не потребуется».

Такие влиятельные исследователи, как Роберт Аллен или Стивен Коткин, рассматривают всю советскую систему как вариант догоняющей модернизации, способ вырвать страну из отсталости, обеспечить ей более привилегированное место в системе международного капитализма. Но амбиции большевиков не ограничивались желанием нарастить выпуск тех или иных видов продукции или освоить новые технологии. В ходе реализации этих планов должны были возникнуть новые люди и новые общественные отношения. Большевики не просто одними из первых начали управлять экономикой – только-только победив в войне, они поставили себе задачу управлять общественным развитием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Минюст РФ считает Николая Митрохина иностранным агентом

Вернуться

2

Вторая половина ленинского определения классов из статьи «Великий почин». Первая половина: «Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают» [18, C. 27].

Вернуться

3

Напомню, что «Манифест Коммунистической партии» был опубликован в 1848 году, когда ни о минимальной зарплате, ни о предельной продолжительности рабочего дня, ни об отпусках, ни о пособиях по безработице и речи не было.

Вернуться

4

«Революция Гайдара» (полное название «Революция Гайдара. История реформ 90‑х из первых рук») – книга П. Авена и А. Коха (оба – члены правительства младореформаторов). М.: Альпина Паблишер, 2013.

Вернуться

5

Позднее эти тексты были опубликованы: Ларин Ю. Государственный капитализм военного времени в Германии (1914–1918 гг.). – М.: ГИЗ, 1928.

Вернуться

6

1921 год. Источник: Белоусов Р.А. Исторический опыт планового управления экономикой СССР / Р.А. Белоусов, 2‑е, перер. и доп. – е изд., Москва: Мысль, 1987. Стр. 58.

Вернуться