Юлия Борисова
Не клянись – пей

Глава I – Там, где я склонила голову

…и если бы я ушла тогда, быть может, я всё ещё принадлежала бы себе.

Теперь я могу признаться: я осталась намеренно. Осталась, чтобы увидеть, как истончается моя воля. Мне следовало уйти раньше, когда ещё можно было притвориться, будто ничего не чувствую. Будто его молчание не поселилось в моей груди, не расползлось по ней, не заполнило собой щели между мыслями. Когда его глаза были всего лишь глазами, а не гибельным омутом, влекущим с той же настойчивостью, с какой мёртвых тянет к земле. Когда его голос ещё не звучал во мне даже в одиночестве. Когда его имя ничего не значило. Когда вино не было кровью, а кровь – вином.

Порой мой мысли возвращаются к тому вечеру. Он говорил долго – куда дольше обычного.

– Хотя… я соглашусь. После того, как прожил век за веком, начинаешь видеть, сколь жизнь поверхностна.

Его голос тогда звучал иначе. Не потому, что изменился тембр – нет. В нём появилось нечто едва уловимое. Будто он, вопреки себе, допустил откровенность. Или, быть может, выдал усталость – ту, что не касается тела.

– Много драмы, страсти, смятения чувств, – произнёс он негромко, слегка склонив голову. В его голосе не было ни усмешки, ни жалобы – только лёгкое сожаление. – Но всегда есть некая лёгкость, хрупкость, которая превращает всё в фейерверк.

Я помню, как его тонкие, бледные пальцы держали бокал небрежно, с каким-то изнурённым изяществом. Он вёл ими по стеклу – от узкого основания к широкому горлышку, медленно, почти дразняще. Как тот, кто знает: это прикосновение запомнится – как последнее. Бордовая жидкость внутри покорно колыхалась в такт его движениям. Я не знала, что кружит голову сильнее: этот жест или его голос.

Он сидел на софе, окружённый ворохом бархатных подушек. Его пальцы неторопливо перебирали мои волосы – небрежно, будто по привычке, не осознавая жеста. Как будто всё это имело значение когда-то, но теперь осталось лишь пустой формой. Не про нас. Не здесь.

Я устроилась на полу у его ног, прижавшись щекой к его коленям. Под ладонями – холодная, плотная ткань его брюк, гладкая, с едва уловимой фактурой. Я водила по ней пальцами почти бессознательно, будто ища позволения остаться. И в опреки всему, это казалось мне самым уютным на свете. Хотелось просто уснуть здесь, в этом мгновении, не задаваясь вопросами. Погрузиться в вечность.

– Как будто то же самое происходит с тобой снова и снова, – тихо сказал он, не глядя на меня. – Только с незначительными изменениями. Но всегда одинаково глупое. И бесцельное.

Мне было трудно подобрать слова. Всё, о чём он говорил, отзывалось во мне, как будто он зачитывал мои собственные мысли, которые я ещё не успела осознать. Будто мы и правда мчались в карете с бешеной скоростью по замкнутой дороге, и не было никакой возможности остановить этот бег. И единственное, что оставалось – это держаться крепче за ручки, до синяков на ладонях, до красных пальцев… и лишь надеяться, что рано или поздно колёса сорвутся в кювет. Но каждый новый виток оказывался лишь стремительнее и опаснее предыдущего.

Он откинулся на сливовые подушки и прикрыл глаза. И впервые в его лице проступило нечто иное – не просто усталость плоти, но тягучее истощение, впившееся в самые кости. Усталость души. Он медленно перевернул бокал вверх дном, позволяя последним каплям стекать в рот. Когда он запрокинул голову, я смотрела на его горло, на изящную гортань, на тонкую линию шеи – как будто заранее знала, что однажды буду жалеть о том, что не позволила себе прикоснуться.

И вдруг он открыл глаза. Его взгляд впился в меня с такой безмолвной сосредоточенностью, что я не смогла пошевелиться. Секунда, другая – он лишь смотрел. Молча. Пронзительно. Я знала: мне стоит что-то сказать. Но слова не шли – он был слишком близко. Слишком усталый. Слишком прекрасный.

Он легко кивнул в сторону моего почти полного бокала, стоявшего рядом.

– Может, поделишься? – в его голосе скользнуло что-то непривычное. Капризное.

Словно ребёнок выпрашивает сладость, а не бессмертный аристократ – свою долю вина. Непринуждённое заигрывание с тем, что и так ему принадлежало.

У меня не было причин отказывать. Я протянула ему бокал, позволив кончикам наших пальцев легонько соприкоснуться – почти случайно. Он взял его из моих рук, чуть наклонил голову, чтобы сделать глоток. Я не могла отвести взгляд от изгиба его тонкой шеи и нежных ключиц, чуть видневшихся из-под распахнутого воротника чёрной атласной сорочки.

На миг воздух между нами загустел до такой степени, что его можно было разрезать. Мы сидели слишком тихо. Слишком близко.

Мои пальцы дрогнули, когда я протянула руку, чтобы заправить за ухо упавшую прядь его волос. Они казались ещё темнее на фоне его нежно-бледного лица.

Я подумала: как же сложно не быть эгоистом, когда все желания исполнимы в один миг. И даже если мир полон интересных людей – трудно не быть самовлюблённым, когда знаешь, какое внимание приковывают твои собственные черты. Я не могла его судить.

– А я не хочу делиться. Ни с кем, – выдохнул он.

Его рука дрогнула, и бокал, наполовину наполненный вином, упал на пол, разлив жидкость по чёрному мрамору.

Невольно подумалось – не сделано ли это нарочно. Всё выглядело слишком искусно, чтобы быть результатом простой случайности.

– Твоя вина, – безмятежно констатировал он.

Он не шелохнулся. Лишь смотрел – пристально, выжидающе. И вдруг я поняла: он ждал моей реакции, но какой? Протеста, покорности, покаяния, крови? Раздражение от его слов растеклось внутри так же стремительно, как и красные разводы на полу. Откуда только успело появиться столько вина.

Глава II – Живой среди мертвецов

Я тоже носила маски. Некоторые – с детства: в голосе и манерах, в осанке. Другие – позже, по случаю, под ожидания, Я знала, каким взглядом оттолкнуть, каким словом убедить, что я здесь, даже если мыслями давно ушла прочь. Сменять маски стало привычкой, как по утрам затягивать корсет. Но кое что приросло ко мне намертво. Отражение в зеркале: с глазами, будто всё уже случилось, и ничего больше не будет, с вымученной улыбкой. Тогда – на том балу – я ещё носила её. Неподвижную, утомительную, такую безупречную, что хотелось выть. Тошнотворную.

День ничем не выделялся, но я устала ещё до того, как переступила порог поместья. Здесь моё имя звучало всё так же почтительно: леди Лилит Хейвуд. Последняя из вырождающегося рода, пережившего эпидемии, войны и тишину бесчисленных траурных залов. Я унаследовала лицо матери – строгое, с печатью глубокой тоски, – и молчание отца, что проросло во мне глубже любой привычки. Хейвуды славились непоколебимой честностью, строгостью нравов и пугающей отстранённостью. В нашем доме не было скандалов, не рождалось страстей – лишь ледяное достоинство, выведенное в заповедь. То, что другие называли благородством, для меня всегда было восковой маской. Бессмысленной. Навязанной.

Камердинер, как всегда, появился бесшумно. Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем следовало. Я не ответила. Между нами было молчаливое соглашение: он знал, когда молчать. И потому – был своим. Бледный, безмолвный, он подал мне перчатки. Я приняла их с той медленной, почти театральной грацией, что рождается из усталости – от самой себя. Я тянула время – вымученно, с досадой, не желая выходить в зал. Бордовый шёлк, обрамлённый чёрным кружевом, ласково скользнул по пальцам. Перчатки были вызывающе красивыми – с той изысканной дерзостью, что позволена лишь женщине, уверенной в себе. Или той, что отчаянно играет такую.

Под аккомпанемент мимолётных, холодных взглядов я шагнула в зал. Я видела, как мужчины смотрели – с балконов, из полутени, с усталой пытливостью. Я знала, что говорили за спиной: моя красота – как у застывшего портрета. Написанного с покойницы. Слишком точная, слишком отстранённая – будто живое напоминание о том, чего уже не существует. Мужчины смотрели, но не приближались. Не потому что не хотели, а потому что чувствовали: с этой женщиной нельзя говорить обычными словами.

Иногда, на полуспиртном шёпоте, кто-то произносил:

– У неё взгляд, будто она что-то знает.

И я действительно знала. Одиночество – это не выбор. Это судьба. Именно это знание делало моё одиночество невыносимым и неотвратимым. Вокруг же жизнь продолжалась – тусклая и фальшивая.

Зал жил своей умирающей мизансценой: воздух был густ от ароматов пудры, табака и вина. Звенел смех – звонкий, нарочито живой, отрепетированный. И любезности, заученные до механической точности. В центре – маскарад, самодовольные реплики, оживление. Но в углах, в полутени портьер, между вееров и тяжёлых ожерелий, звучало нечто иное: вязкий, почти непристойный шёпот. Там жили сплетни и желания, о которых не говорили вслух, но которые все понимали.

– Говорят, он вернулся, – прошептал кто-то, почти касаясь чужого уха.

– Кто?

– Лорд Орион.

Имя отозвалось внутри, как запретное пророчество, как соблазнительное обещание перемен, как томное предчувствие, от которого невозможно отмахнуться. Лорд Орион. Раз – и наступила тишина: тяжёлая, бархатная, сдерживаемая. Это имя.. Имя, звучащее как грех.

Он исчез с приёмов более десяти лет назад. Говорили – скандал. Говорили – болезнь. Говорили… кровь. Он принадлежал к тем, кого не называли вслух, но чьё присутствие ощущалось даже в их отсутствии.

Я видела его однажды. Ещё почти ребёнком – на балу, куда меня привели слишком рано. В платье, сшитом в спешке, с лентой, натиравшей шею. Я не умела держать бокал, не знала, куда смотреть. Мне следовало думать о кружевах, пирожных и фантиках, но я смотрела на него. И с пугающей ясностью понимала: этот человек разрушит чью-то жизнь. А, может быть, и не одну.

Тогда он стоял в полутени, у колонны. Не участник – наблюдатель. Не человек, а пророчество. Или проклятие, на мгновение принявшее облик мужчины. Взгляд – тяжёлый, медленно вбирающий, как небо перед грозой. Манеры – слишком безупречные, словно принадлежали не нашему времени. В нём было что-то неправильное – тревожное, как трещина в мраморной раме венецианского зеркала: красивая, но разрушительная.

Уже тогда с ним связывали исчезновения, внезапные болезни, кончины утончённых женщин – тех, на кого он смотрел чуть дольше, чем позволено. Конечно, всё это – слухи. Или почти всё. Ведь даже сейчас имя лорда Ориона не отпускало. Шуршащее, тревожное, оно скрежетало внутри, как стая саранчи.

Что-то изменилось. Ещё не произошло, но уже изменилось. Как будто в доме, полном зеркал, вмиг исчезли все отражения. Мысль об этом оборвалась резко. Почти грубо. Как щелчок пальцев в храме.

– Простите, леди Хейвуд?

Я обернулась. Голос – молодой, чистый, с хрипловатой нотой – принадлежал юному джентльмену, смущённому и слишком старательному. Он стоял, склонившись, с той наивной галантностью, которую, вероятно, часами репетировал перед зеркалом.

– Осмелюсь… попросить у вас танец?

Я смотрела на него. Долго.

Слишком долго. Не из вежливости – из любопытства. В его глазах зашевелилось беспокойство. Ему не объяснили: ко мне не подходили. Не потому что не смели. Потому что не умели. И всё же – он не отступил.

Во мне же что-то дрогнуло. Не симпатия, не интерес – скорее… усталость. Этот бал был вечным повтором: выученным, выдохшимся. И вдруг – хоть что-то непредусмотренное. Не по сценарию.

Я протянула ему руку.

– Будьте столь же дерзки в танце, – сказала я. – Иначе не стоило начинать.

Он коснулся моей руки осторожно, как прикасаются к фамильным реликвиям – с благоговением и страхом. Танец был выверен, шаг в шаг, поворот в поворот, как по нотам. Я не чувствовала ни музыки, ни пола под ногами. Всё было слишком отточено. Этот танец напоминал процессию – торжественную, но утомительную. Пустую.

Когда музыка стихла, я отвела руку. Пальцы дрожали от истощения. Не телесного – душевного. Светский вечер был затянут, как корсет: душный, тугой, искусственный. Я поклонилась – безупречно, как учила меня мать. С тем изяществом, которое оставляет после себя лишь пустоту. И исчезла. В полумрак. Прочь – от услужливых голосов, звона бокалов, отражений в стекле. Прочь – от самой себя. Я шла наугад, не оглядываясь. Просто прочь – через арку, за колоннаду, туда, где гас свет и начинался воздух. Платье, ещё пахнущее парфюмом, скользнуло по ступеням. Так я оказалась в саду.

Осенний воздух встретил меня прохладой, почти равнодушием. Как старый камердинер, давно утративший интерес к драмам своих господ. Сад раскинулся передо мной в строго выверенной симметрии: ухоженные изгибы аллей, аккуратно подстриженные шары самшита, струящиеся изгороди, мраморные вазы, полные увядающих листьев. Всё здесь дышало порядком. Всё, кроме ветра. Он шептал в ветвях платанов что-то своё. Как будто мир уже знал, что случится, и пытался предупредить.

Я шла, слегка касаясь рукой холодных изгородей. Острота воздуха в груди становилась почти болезненной. Где-то в глубине сада, за клумбами и изгибом колоннады, что-то двигалось. Или мне показалось.

Статуя. В тени меж двух кипарисов стояла фигура – изящная, безмолвная, идеально вписанная в архитектуру. Величественная. Мраморная. Я приближалась, завороженная, уверенная, что вижу произведение искусства. Возможно, греческого бога – Гермеса? Аполлона? Кто знает, каким был вкус прежнего владельца.

Но, подойдя ближе, я поняла: он дышит. Это был он. Орион. Неестественно неподвижный, словно слился с окружением. Как будто не просто стоял – ждал. Меня. Или ночь. И в тот миг всё, что я чувствовала в доме, стало лишь преддверием. Потому что именно там, в саду, я поняла: всё уже началось.

Глава III – Цвети, пока не завянул

Сначала я подумала, что он не заметил меня. Он стоял в тени, как будто был частью сада – не гость, не прохожий. Нечто более древнее, вписанное в ландшафт. Как изваяние, что укоренилось здесь задолго до появления самой усадьбы. Он не требовал позволения. Как не требуют его высшие силы или стихийные бедствия.

Я замерла, как случайная гостья, переступившая порог чужого дома. Чужого, хотя это был мой сад. Моё поместье. И всё же, что-то в его присутствии делало меня посторонней. Будто я пришла без приглашения. Или, что хуже, под чужим именем. Как если бы на балу я выдала себя за ту, кем не являюсь и в последний момент – маска треснула.

Мне следовало уйти. Прервать эту вязкую тишину, вернуться в дом – в зеркала, в шум, в безопасные роли. Но я осталась. Из упрямства? Или из желания наконец встретить что-то, что не укладывается в привычную ткань моего мира.

Он заговорил первым.

– Вы не похожи на тех, кто предпочитает балу сад, – голос был ровным, будто заранее взвешенным. Без угрозы, без лести.

– А вы не похожи на того, кто задаёт вопросы, – я произнесла это тихо. Без маски. Без выверенной интонации.

Он посмотрел чуть пристальнее. С вниманием, лишённым интереса, желания. Так смотрит тот, кто не нуждается в новых лицах, потому что каждое уже где-то видел. В этом взгляде не было ни игры, ни оценки. Ни намерения понравиться. И именно это настораживало.

Я выросла среди тех, кто всё время старается быть услышанным, замеченным, принятым. Среди людей, для которых даже молчание – это форма обольщения. Но Орион был другим. Он не старался. Он был. И в этом молчании скрывалась опасность. Потому что тот, кто не стремится остаться в памяти, остаётся в ней легче всего.

Он чуть наклонил голову, будто признавая попадание.

– Я и правда предпочитаю не задавать их, – он выдержал паузу. – Ответы редко бывают честными. Это не прозвучало ни скептично, ни обвиняюще. Скорее – устало.

– А вы, леди Хейвуд, – он произнёс мою фамилию мягко, почти пробуя на вкус, – кажетесь той, кто всё равно не сможет спрятаться. Ни от внимания, ни от времени.

Я не ответила. Лишь потому, что не знала, что здесь было чем: комплиментом, угрозой или правдой.

И в тот самый миг из тени аллеи донёсся голос:

– Леди Хейвуд?

Я обернулась. На границе света стоял мой камердинер – с той выученной деликатностью, которая никогда не нарушает пауз.

– Простите. Вас ожидает мадам Роулингс. Срочно, – голос его был спокоен, но в нём сквозила лёгкая настойчивость. Почти тревога.

Конечно. Мадам Роулингс. Подруга покойной матери. И, возможно, повод. Или предлог.

Я перевела взгляд на Ориона. Он не шелохнулся. Даже не смотрел в мою сторону – словно начинал исчезать в саду, как исчезают сны по пробуждению.

Я кивнула камердинеру. Медленно обернулась и направилась прочь, чувствуя на коже нечто неуловимое. Не взгляд – нет. Скорее – остаток. Как след от прикосновения, которого не было, но которое почему-то помнишь.

Внутри особняка воздух снова стал душным. Пахло пудрой, дорогим табаком и скукой, тщательно прикрытой шелком. Шаги гасли в коврах, а зеркала возвращали мне лицо, которое я больше не хотела видеть. Мадам Роулингс ждала в одной из гостиных. Её корсет сидел безупречно, манжеты были свежи, улыбка – тёплая, но с тем оттенком назидательности, который я помнила ещё с детства.

– Лилит, дитя моё.

Она поднялась, слегка коснулась моей руки и посмотрела тем особым взглядом, который предвещает не совет – упрёк. Разумный. Привычный.

– Ты выглядишь усталой. Вероятно, этот бал – не первая твоя светская нагрузка за последнее время?

Я кивнула, не пытаясь возразить.

– И как тебе юный мистер Хартвелл? – прозвучало слишком непринуждённо, чтобы быть случайным.

– Он был так любезен, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – А что особенно важно – искренне восхищён тобой. Совсем не смотрит по сторонам. Знаешь, сейчас это редкость…

Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях – манерно, почти как у дамы с портрета из другого века.

– Его мать умерла, когда он был ещё в колыбели. И я, хоть и не родная, но старалась… Понимаешь, Лилит, мы, женщины, должны смотреть вперёд. Ты одна, и, прости за прямоту, – слишком одна. Твоя мать… она бы беспокоилась. Как и я.

Я не отвечала. Не хотела тратить слова на ложь.

– Он может быть легкомысленным, да. Но это от возраста, – продолжила она, понизив голос. – Глубоко внутри он добрый. И с правильной женщиной… с женщиной вроде тебя… он бы расцвёл.

Расцвёл. Я почти видела, как она воображает нашу семейную прогулку под лондонским дождём: он держит меня под локоть, я – корзину с марлевой пелёнкой.

Я медленно повернулась к ней, чуть склонив голову – как будто размышляя всерьёз. Но на самом деле – с трудом сдерживая усталую усмешку.

– С таким пылом, мадам, я боюсь, он зацветёт раньше весны. И завянет к лету.

Мадам Роулингс улыбнулась – сдержанно, но глаза её округлились. Она поняла. Конечно, поняла.

– Ты всегда была с характером. Это… утомительно, Лилит. Но, надеюсь, не безнадёжно.

Я знала: подобные разговоры всегда заканчиваются кивками, вздохами и расшитыми платками, в которых прячут амбиции. Она не была злой женщиной, просто беспокоилась, как умела. Через вуаль сплетен и устаревших моральных соображений. А я… я слишком хорошо знала этот взгляд. Слишком тёплый, слишком правильный. Как свежие цветы в комнате больного – красивый жест с запахом беды.

Когда моё имя снова прозвучало – я перестала слушать. Отстранилась. Мысленно. Как всегда. Я медленно провела взглядом по залу – сквозь кружева, пудру и жемчуг – и встретилась глазами с ним. Камердинер. Почти растворённый в интерьере. Он не сделал ни шага – только еле заметно кивнул. Так, будто заранее знал, что его позовут. Я позволила себе чуть дольше задержать взгляд. Этого хватило.

– Простите, – обратилась я к спутнице, – кажется, меня ждут.

Она кивнула с натянутой теплотой – так, как, вероятно, кивала и моей матери, когда та ещё была жива и невыносима в своём безупречном спокойствии.

Я развернулась. Спокойно. Без спешки. И направилась к двери – туда, где уже растворялся мой камердинер. Молчаливый. Надёжный. Почти незаметный – как утренний холод, от которого, вопреки всему, легче дышать. Он не произнёс ни слова. И в этом не было нужды. Ноэль всегда знал, когда нужно появиться. Он знал это с нашей первой встречи.

Перед смертью мать, не из сентиментальности, а из чувства долга, позаботилась о том, чтобы я не осталась одна в пустом доме. Это было сделано не из заботы, скорее, чтобы меня не жалели. Чтобы даже после её смерти семья сохраняла лицо. Я помню: чай, соболезнования, список новых слуг. И его – в стороне. Без попыток понравиться. Без притворного участия. Последний, кого она успела выбрать.

«Рядом с Лилит должен быть тот, кому можно доверять. Кто выдержит её. Тень.» – сказала она однажды, глядя в окно.

Я запомнила эти слова как нечто, что не нуждалось в объяснениях. Как приговор. Или прощание.

Он остался. И я не стала его прогонять. Он не раздражал. Не поучал. Не интересовался. Он был. И этого оказалось достаточно. Про Ноэля говорили разное. Что он вырос в доме приходского священника. Что с детства был молчалив. Не из стеснительности – из упрямства. Не из тех, кого берут «по рекомендации». Скорее – по внутреннему ощущению. В нём было что-то странное. Слишком тихое, чтобы пугать. Слишком правильное, чтобы быть удобным. Утренние молитвы. Церковь по воскресеньям. Старые книги с полустёртыми золотыми буквами на переплётах. Всё это лежало за пределами моего мира, но не мешало. Как не мешает чья-то вера, если давно потеряла свою.

Светлые волосы, всегда слегка растрёпанные. Родинка чуть ниже уха – маленький знак, который я всегда находила неожиданно очаровательным. Глаза – голубые, прозрачные, как лёд, под которым скрыты ответы. Такие бывают у тех, кто много молчит – и, возможно, уже знает больше, чем ты готова услышать.

Я поравнялась с ним, и он без слова отступил в сторону, будто знал мой шаг заранее. Это движение было не выучено – он чутко чувствовал меня. Иногда казалось, что он понимает всё куда лучше меня самой.

Мир за моей спиной всё ещё играл свою роль: музыка, голоса, взгляды, поклоны. Но всё это перестало меня касаться. Я будто вышла за рамки – в промежуток между чем-то старым и тем, что только начиналось.

– Вы вовремя, – тихо сказала я.

Ноэль не ответил. И, в этом была его особая доброта: он никогда спрашивал, куда я хотела сбежать и по каким причинам.

Мы шли по коридору, и свет в настенных бра стал мягче, как будто в их пламени стало меньше притворства.

– Дайте мне хоть одну причину не утонуть в этом всём от скуки, – сказала я, не глядя на мужчину.

Он не шелохнулся. И всё же я чувствовала его внимание – сдержанное, почти невесомое, как рука, которую не положили на плечо. Но могли бы.

– Вы ведь видели его, – добавила я, почти шёпотом. – Там. В саду.

Он посмотрел на меня. Не удивлённо. Не выжидающе. Просто – внимательно. Как смотрят те, кто многое понял, но считает, что не всё стоит произносить.

– Его нельзя не узнать, – сказала я.

Он кивнул. Едва. И больше – ничего. И, странным образом, этого было достаточно. Порой молчание – единственное, что можно вынести вместе. Даже если впереди – то, от чего уже не спастись.

Глава IV – Зов слухов

Утро было тяжёлым, как предвестие беды. Слишком светлое для сожалений. Слишком пустое для воспоминаний. Я проснулась с ощущением, будто меня вырвали из сна, в котором хотелось остаться. Не разбудили – выдернули. Как если бы кто-то силой вернул меня в мир, где больше не осталось места для тихих желаний.

Где-то щёлкнули ставни. Скрипнули ступени. Послышались шаги – кто-то из слуг. День начинал свою привычную пытку. Но в комнате ощущалось нечто иное. Воздух был слишком плотным, как после чьего-то недавнего присутствия. Остался запах – не мой, не от роз в саду. Сладкий и чужой: виноград, воск, мускат. Словно от духов, слишком утончённых, чтобы принадлежать слуге. Даже не запах – отпечаток. Как если бы ночь обрела тело. И не успела исчезнуть до рассвета.

Я села на край кровати. Каменный пол под ногами был холоден. В этой прохладе было что-то отрезвляющее, почти ободряющее. Тело уже откликалось на движения. Мысли – ещё нет. В них всё ещё тлел вечер. Сад. И в нём – нечто неподвижное. Безмолвное. И всё же притягательное. Я не видела его. Не слышала. Но ощущение прикосновения осталось на коже – чужое, неуместное, слишком реальное.

Я поднялась. В теле ощущалась вялость прожитого дня, но теперь он казался чужим – будто случился не со мной. Зеркало я обошла стороной. Не хотела видеть в нём ничего лишнего. Рука сама распахнула балконную дверь. В лицо ударил утренний ветер – резкий, с запахом свежей травы и насыщенным ароматом кустовых роз. На листьях блестела роса. Ни звука. Ни птиц. Всё будто затаилось.

Камердинер стоял у кустов, чуть склонясь вперёд. Осторожный, собранный, как всегда. Пальцы в перчатках скользили по лепесткам, будто он читал по ним нечто ускользающее – чужую, забытую историю. Он не срывал и не подрезал. Только касался. Легко. Почти виновато.

Он знал, что я здесь. Но не обернулся. Его молчание не было покорным – скорее, соучастным. Мы оба что-то знали. И оба молчали. Мысли саднили изнутри, как шипы – острые, прячущиеся под кожей, как под лепестками.

Я стояла долго – босая, в тонкой рубашке, с ветром в волосах. Не из легкомыслия – из упрямства. Пока не сказала, спокойно, почти в пустоту:

– Прикажи оседлать Мальту.

Не громко. Но достаточно, чтобы он услышал. Он кивнул, не оборачиваясь. И ушёл – так, как уходят те, чьё присутствие никогда не бывает навязчивым.

Я вернулась в комнату. Казалось, стены стали теснее. Всё внутри требовало движения – любого, лишь бы не оставаться здесь: в неподвижности, в запахе духов, которых не должно было быть.

Я села за туалетный столик. Обычно меня причёсывали. Ловкие, бережные руки служанки умели распутывать волнистые пряди без боли. Но сегодня я не позвала никого – из спешки, из странного желания остаться незамеченной. Когда я закончила, собрала волосы в мягкие волны и перевязала их тёмной лентой. Только тогда подняла глаза. В отражении – взгляд зелёных глаз. Такой же, как у отца.

Он однажды заметил это мимоходом, будто сам с удивлением:

– В меня.

Не как комплимент – скорее как приговор. Как будто этого было достаточно, чтобы предрешить всё остальное. Это почти всё, что он оставил после себя. Теперь глаза в зеркале смотрели сдержанно. Спокойно, но не мягко. В них было больше, чем я готова вспомнить. Я узнала себя. Без радости, но узнала. И вышла из комнаты – быстро, не глядя по сторонам.

Коридор был пуст. Дом будто знал: мне не нужны свидетели. Никто не видел, как я шла – шаг за шагом, слишком уверенно для сомнений, слишком тихо, чтобы казаться бегством. А ведь именно бегством это и было. Не от кого-то – от мыслей. От себя, оставшейся там, перед зеркалом.

Я ступила с крыльца в тусклое, влажное утро. Воздух был плотным, как мягкое прикосновение – тёплая влага обнимала кожу, пахло сырой землёй, мокрой травой, древесной корой. Туман стелился низко, цеплялся за подол платья, но не пугал – напротив, в этой серости было что-то утешающее, моё. Я никогда не любила солнечные утра: в них всегда слишком много требований, слишком много глаз. А здесь – тишина, сдержанность, будто сам мир ещё не решился проснуться. Не нужно было быть кем-то. Можно было просто идти.

Я шагала медленно, позволяя плащу шуршать по кустам. Впервые за долгое время я не думала – только впитывала этот безымянный час, когда всё ещё не началось и ничто не проснулось во мне.

Туман разошёлся, и передо мной возникла конюшня – словно занавес поднялся, и начался акт, в котором мне отведена незавидная роль. Плотная пелена приглушала очертания, и крыша казалась ниже, чем обычно – будто само здание съёжилось под грузом чужого взгляда. Всё в нём выглядело неуютным, тревожно-знакомым, как в тех книгах, что я тайком читала в детстве – с домами, в которые не стоит открывать дверь. Но я открыла.

Лошади дремали. Несколько подняли головы, вяло, без интереса. Только одна насторожилась – Мальта. В дальнем стойле, как всегда. Чёрно-белая, как шахматная фигура, с широкой грудью и крепкими ногами. Её грива была чуть растрёпанной, на морде – пятно, будто кто-то в чёрной перчатке дотронулся до неё и оставил след.

Я подошла. Она узнала меня раньше, чем я открыла стойло.

– Здравствуй, девочка, – сказала я тихо.

Мальта склонила голову. Из ноздрей – тёплый пар. Касание к запястью – лёгкое, почти застенчивое. Я провела рукой по её шее. Шерсть прохладная и влажная, как после небольшого дождя. Она не отстранилась. Никогда не отстранялась. В этом было что-то пугающе постоянное.

Ноэль ждал у седла. Как всегда – молча, точно, сдержанно. Подал ремень, не глядя в глаза. Я затянула подпругу, проверила стремена. Чувствовала на себе его взгляд – не прямой, скорее, внимательный, тихий, почти невесомый. Обычно он не предлагал сопровождать меня – знал, что я предпочитаю одиночные поездки. Но сегодня колебался, задержался. Эта нерешительность не шла ему.

– Вы снова к старой церкви, мисс? – спросил негромко.

– Да, – так же тихо ответила я.

Он кивнул, но не отошёл.

– Если позволите… я мог бы сопроводить вас.

– Хорошо, – сказала я.

И удивилась тому, что согласилась. Это было на меня не похоже. Но сегодня что-то изменилось. Не страх. Скорее – глухое предчувствие.

Мальта стояла спокойно, будто ждала с самого рассвета.

Седло – тончайшая кожа, мягкая и дорогая, как перчатка, сшитая вручную. Оно знало меня. Запоминало посадку, вес, каждое привычное движение. Помнило дни, когда я была твёрдой, когда всё подчинялось одному жесту. И даже если я срывалась – это выглядело так, будто было частью замысла. В нём была не просто опора – в нём была грация. Даже в случае падения.

Я взяла поводья и села. Тело сразу вспомнило: как держаться, как двигаться, как быть выше любой неуверенности. В нём я снова становилась собранной, точной, почти прежней. Даже дыхание становилось выверенным – как шаг в нужном ритме.

Ноэль молча подождал, пока я устроюсь, и затем легко вскочил в седло своей лошади – угольно-серой, приземистой, с упрямым взглядом и крепкой шеей. Старая валлийская кобыла – не изящная, но выносливая. Таких выбирают те, кто не выставляет себя напоказ, но знает, как добраться до цели. Он не сдерживал животное, ехал чуть позади, не торопя меня, но и не отставая.

Дорога к церкви шла в сторону низины, через еле различимую в утреннем тумане проселочную тропу. Плетень, обвитый дикой ежевикой, медленно тянулся вдоль обочины, впитывая влагу. Колёса недавней телеги оставили борозды, наполненные тёмной водой. Земля хлюпала под копытами. Слева тянулись сырые заросли осоки, а изредка – бурые кусты вереска, подсвеченные редкими, блеклыми лучами.

Мы с Ноэлем ехали молча. Но у поворота к старой иве появился кто-то. Мужчина, простоволосый, с мешком через плечо. Он замер при виде нас, затем торопливо снял шляпу. Я разглядела в его лице черты старого слуги нашего рода, которого давно уже не видели.

Он остановился, узнав меня, и спокойно, без излишней фамильярности сказал:

– Мисс Хейвуд? Вы в церковь?

Я слегка натянула поводья, взгляд скользнул по его лицу.

– Нет, – ответила. – Мы едем мимо.

Он помедлил, глядя то на меня, то на туман, в котором угадывался силуэт церкви.

– Просто… странности там начались. Люди теперь стороной обходят. Не слышали?

– Какие ещё странности?

Он понизил голос:

– По ночам в окнах свечи горят. Я сам видел, дважды. А внутри – никого. Да и в деревне слышали: будто рояль играет. Словно кто-то учится, снова и снова – одну и ту же партию. А в церкви рояля сроду не было.

Я смотрела на него спокойно, выжидающе. Он смущённо опустил взгляд.

– Может, мыши, может, ветер. Но людям не по себе. Говорят, туда и мыши-то не ходят.

– Прелестно, – произнесла я, иронично.

Я тронула Мальту коленом, не прощаясь. Лошадь послушно пошла вперёд. Ноэль остался на мгновение позади, как будто смотрел на крестьянина дольше, чем требовалось, а затем догнал.

Церковь показалась за зарослями – старая, каменная, с тёмной крышей, словно припавшая к земле. Окна были чёрными, слепыми. Она казалась брошенной, и всё же – не совсем пустой. Воздух вокруг был тише обычного, даже птицы здесь умолкли.

Я не собиралась туда входить. Эти деревенские байки обычно не стоят даже ломанного пени. И всё же, я свернула.

– Хотите, я подожду снаружи? – тихо спросил Ноэль.

– Нет, – ответила я. – Пойдём вместе.

Глава V – Осквернение

Туман пятился, будто живое существо – отползая, оставляя за собой мутный, молочный рассвет.

Церковь, что я прежде видела лишь издали, теперь проступала во всей своей угрюмой, неподвижной простоте: серая, тяжёлая, будто вросшая в холм. Каменные стены покрывали пятна сырости. Одна из арок покосилась – словно здание устало держать форму. Крест на фронтоне потемнел, будто впитал в себя все грёзы, страхи и клятвы, некогда прозвучавшие здесь.

Окна-витражи – вытянутые, заострённые, как копья – когда-то, вероятно, были ослепительно прекрасны. Теперь стекло поблёкло, выцвело, утратило память. Один витраж был разбит – зияла тёмная прореха – шрам на безупречном теле.

Мы оба спешились у ограды. Ноэль ловко перекинул поводья через ржавый кованый столбик и засмотрелся на церковь. Не с тревогой – с тем вниманием, которое бросают случайному лицу, вдруг показавшемуся знакомым.

– Почему она закрыта? – спросила я.

Он задержался с ответом. Взгляд его скользнул по массивной двери, будто в памяти мелькнуло что-то недосказанное.

– Слухов ходило немало. Но в них не найти правды.

– Опять что-то утаиваете? – я склонила голову, вглядываясь в его лицо.

Он чуть качнул головой – почти незаметно:

– Не смею.

Дверь оказалась приоткрыта. Ровно на ширину ладони. Как будто кто-то только что вошёл. Внутри было темнее, чем казалось снаружи. Свод нависал низко, балки подгнили, скамьи скрывались в тени. Амвон стоял на своём месте, как немой свидетель – из чёрного дерева, с поблёкшей резьбой. Я сделала шаг, и каблуки глухо отозвались по камню. Пространство будто прислушивалось.

Ноэль не двинулся с места, задержавшись у порога. Его взгляд скользил по стенам, будто искал нечто незримое.

– Здесь… что-то не так, – прошептал он. – Будто место нехорошее.

В его голосе проскользнула почти незаметная тревога – и я улыбнулась, услышав то, что он старательно прятал.

– Это церковь, Ноэль. Не бал-маскарад. Мрачно, пусто, пахнет смертью – всё как положено.

Он не ответил. Только посмотрел на разбитый витраж. И я почувствовала, как в нём натянулась какая-то внутренняя струна – та, что обычно скрыта за его ухмылками, лёгкостью, привычкой отводить взгляд. Словно он видел в этом крошечном изъяне нечто большее, чем просто трещину в старом стекле.

Я наблюдала за ним – спокойно, почти лениво, как наблюдают за ложью, не торопясь разоблачать её. Ноэль редко позволял себе быть читаемым. Сейчас – позволял.

И вдруг – пронзительное, рвущее воздух ржание лошадей снаружи. Не испуг – тревога.

– Мы не одни. Посмотрите.

Он кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. Шаги Ноэля стихли, но пространство всё ещё хранило его присутствие. Я не двигалась: место держало – тишиной, запустением, чем-то неосязаемым и властным.

Прошлась вдоль скамей. Пыль оседала слоями, но не везде: где-то виднелись следы. Будто совсем недавно кто-то сидел, опирался, стоял на коленях. Даже запах был особый – как тление живого, что никак не хотело становиться мёртвым.

Я не знала, зачем стою здесь. Слишком долго. Слишком спокойно. Возможно, лишь проверяла: кто я. Женщина, способная смотреть в темноту или та, кто крестится вслед за мышами?

Казалось, что эти стены слышали больше, чем любой священник. И теперь, когда внутри давно уже не служили, тишина стала не священной – проклятой. И в этой неподвижности – звук. Сухой, почти неслышимый. Не ветер. Не шаг. Не мышь. Ближе к шелесту – как если бы ветер поднял сухую листву.

Я замерла от неожиданности. Сердце сбилось с ритма. Повернулась – всем телом, резко. И всё же – опоздала. Боковое зрение выхватило лишь силуэт. Вытянутый. Неестественно высокий. Он стоял у разбитого витража. Словно тень, не имеющая источника. Я не знала, дышу ли. Воздуха стало слишком много – и одновременно слишком мало.

И тут – холодное прикосновение к плечу. Я дёрнулась, резко обернулась. Сердце грохотало, будто собиралось вырваться из груди. Это был Орион. Он стоял совсем близко. Слишком близко.

– Прошу прощения, – сказал он почти ласково. – Не хотел напугать.

Я смотрела на него, как на того, чьё лицо вдруг перестаёт быть знакомым. Безупречно спокойно – ни изъяна, ни напряжения. Только глаза. Тёмные, без блика. Смотрели не на меня – в ту самую точку, где я видела нечто необъяснимое.

– Вы… ничего не слышали? – мой голос прозвучал чужим, словно после долгого молчания.

– Слышал только вас. И вашего камердинера.

– Нет. Здесь был кто-то. Я видела…

– Видения здесь случаются нередко, – перебил он мягко. – Место многое помнит. Хотя, думаю, вы знаете это лучше меня.

Он едва улыбнулся. Уголки губ дрогнули – больше насмешкой, чем радостью. Но не надо мной. Над пространством, временем, памятью. Над всем, что было здесь до нас и будет после.

Я отступила на шаг. Не от него – от собственного предположения. Он был здесь раньше. Или всё это время – рядом.

Я бросила взгляд на распахнутую дверь. Свет там дрожал, как свеча на исповеди.

– Как вы…

– Вошёл, когда вы смотрели на витраж. Снаружи остановилась карета. Вы слышали лошадей.

Он говорил так, будто уже знал, что я собиралась спросить. И я почувствовала – он наблюдает. Не просто смотрит – изучает. Сопоставляет меня – ту, что была на балу – рассеянную, холодную, скучающую – с той, что стоит здесь теперь, в тени, среди пыли и чужих молитв.

– Вы исчезли, мисс Хейвуд, – сказал он тихо.

Я посмотрела ему в глаза.

– В тот вечер. Ускользнули. Когда все ждали, что вы станете его хозяйкой – не только по имени.

– Я предпочитаю, чтобы ожидания держали при себе, – сказала я. Спокойно, словно отрезала нить.

Я сделала паузу – короткую, намеренную.

– А вы, лорд Орион? Вы тоже ускользнули. Говорят, на целое десятилетие.

– Иногда это – единственный способ остаться собой.

– И всё же вы вернулись.

Он медлил. Но потом, как будто уступая:

– Мне пришлось уйти, чтобы кое-что… остановить. Или хотя бы отсрочить.

Его голос не дрогнул. Но я уловила в нём то же, что в его взгляде: усталость, собранную в комок и обёрнутую в форму достоинства. Как в траурную ленту.

Бестактные вопросы остались на языке. Его исчезновение стало частью легенды. Кто я такая, чтобы требовать у неё объяснений?

Он продолжал смотреть. Спокойно, без нажима – но с такой пристальностью, что казалось, он слышит даже мысли. Будто мои ответы уже прозвучали – только не вслух.

– Вы изменились, – сказал он. Тихо.

Я чуть усмехнулась. Вчера. Он видел меня всего один вечер назад. Что же должно было измениться – за одну ночь?

И всё же – отчасти он был прав. Тогда, в саду, я пряталась. От всех, от себя. От пустоты, в которой не осталось ничего, кроме скуки. Сегодня… было иначе. Живость, как после долгого сна, когда воздух режет ноздри, и хочется дышать глубже, чем позволено.

– У вас цепкий взгляд, милорд. И слишком хорошая память – для одного дня.

Он улыбнулся. Так, словно знал, что я скажу именно это.

– Иногда одного дня достаточно.

Его взгляд задержался – чуть дольше, чем следовало. Словно хотел сказать что-то важное. И передумал.

– Я должен идти, – произнёс он. – Но уверен, мы ещё встретимся, мисс Хейвуд.

Он поклонился – по-старому, с лёгкой насмешкой, словно танец начался, но не будет доведён до конца. И шагнул в темноту. Церковь приняла его – без звука, как принимает своих.

Я осталась стоять неподвижно. Сердце билось неровно – от послевкусия. Оттого, что в этом прощании не было ничего окончательного.

Молчание снова наполнило всё. Я почти поверила, что одна. И тут – скрип. На пороге – Ноэль, с тем же отстранённым и настороженным взглядом. Он ничего не сказал. Только кивнул в сторону выхода. Я ответила тем же – почти машинально, но прежде чем отвернуться, задержала взгляд.

Раньше не замечала, насколько странно красив этот холод. Как будто в его глазах – ледники, застывшие в вечном безмолвии.

Мы вышли вместе.

– У алтаря кто-то стоял, – сказала я. – В тени. Очень… неподвижно.

Я скользнула взглядом по его лицу. Почти невзначай. Он не ответил – ни удивления, ни вопроса. Лицо оставалось спокойным, закрытым. И всё же – лёгкий поворот головы. Едва заметный.

– Или мне показалось, – добавила я. – Но стало любопытно: вы… испугались бы?

Он чуть сжал пальцы. Перчатки натянулись на костяшках.

– Страх – удел грешников. Я стараюсь держать душу в мире и покое.

Я посмотрела на него чуть дольше, чем следовало. Эта фраза прозвучала так бесхитростно, что могла бы показаться детской – если бы не была сказана с полной убеждённостью. Он не раздумывал. Он верил. Как верят в восход солнца или в смерть.

– Мир и покой, – повторила я с мягкой иронией. – Какая прелесть. Уверена, вы единственный человек, кто произносит это всерьёз.

Я чуть усмехнулась:

– Даже страшно представить, каково вам рядом с кем-то вроде меня.

Это был не вопрос – скорее ленивое касание, ироничный выпад. Но он ответил – с дерзостью, неожиданной для его положения.

– Ложь – тоже грех, – сказал он спокойно. – Но, по крайней мере, вы не врёте себе.

Он не посмотрел на меня – и в этом было больше искренности, чем в сотне признаний.

Я смотрела на него – чуть пристальнее, чем позволительно. Словно пытаясь прочесть между строк, понять, что скрывается за маской. На ту сосредоточенность, что не оставляла ни одного движения случайным. На пальцы, обтянутые перчатками, – и думала о том, как беззвучно и искусно он растворяется в комнате, в роли, в тени… И как неожиданно остро ощущается теперь его присутствие… Он не стал ближе – и всё же раскрылся. Как тонкая трещина во льду дозволенного – и оттуда, тёплый, безмятежный свет: простая вера, покой, тишина.

Мы пошли обратно. Воздух стал теплее, небо – чуть посветлело. Ни к чему не обязывающая перемена. Или, быть может, так казалось, потому что что-то изменилось не во внешнем. Я поняла это не сразу. Но по дороге – между шагом – пришло осознание: это утро не прошло бесследно.

Глава VI – Предел доверия

Когда я вошла, Ноэль уже стоял у двери. Он закрыл её за мной и, не говоря ни слова, протянул письмо. Будто ждал не самой доставки, а того единственного момента, ради которого всё и происходило. Словно это касалось чего-то личного. Почти интимного.

– Прибыла корреспонденция, – сказал он сдержанно. – Мне показалось, она заслуживает вашего внимания.

Бумага была плотная, шероховатая. От неё тянуло дымом, лавандой и чем-то пряным, терпким – камфорой и бальзамом. Сургуч не был ни гербовым, ни церковным. Темно-лиловый, с тиснённым созвездием и двумя буквами внизу:

O. G.

– Созвездие Ориона, – заметил Ноэль. – Инициалы…

Он не договорил. Я смотрела на печать, не прикасаясь. Увидеть его на балу, затем в церкви. Уже этого было достаточно, чтобы заподозрить нелепое совпадение. Но письмо спустя два часа – это уже не знак внимания. Это одержимость.

– Любопытно, – сказала я, медленно разжимая пальцы. – Он не тратит времени на приличия.

Я медленно сняла перчатки.

– Возьмите, – обратилась к Ноэлю и протянула их.

Он молча принял. Я сломала сургуч. Бумага хрустнула под пальцами. Чернила были тёмные, но не совсем чёрные. С глубоким, почти кровяным отливом. Цвет засохшей крови на подоле.

– Очаровательно, – сказала я. – У него дурной вкус. Похоже на кровь.

Ноэль не ответил. По крайней мере, один из нас умел держать язык за зубами.

«Мисс Хейвуд,

Вы ушли слишком быстро, чтобы счесть это случайностью.

Словно испугались того, что уже успели услышать.

Мне не по душе, что между нами осталась только репутация и пара невнятных взглядов в полутени.

Я не склонен к драме, но если она всё же случается – предпочитаю быть её автором, а не слухом.

Мне есть что сказать. Даже объяснить, если пожелаете.

Но не на пороге, не в церкви и не на балу.

Если у вас найдётся несколько часов и капля доверия – карета будет ждать у поворота к Хейвуд-Менору.

Сегодня, в четвёртом часу.

Я никого не уговариваю.

Но надеюсь.

О. Г.»

Я дочитала и замерла. Письмо в ладони ощущалось как оружие. Тонкое. Личное. С намёком на дуэль. Если уж взяла – не опускай.

– Как думаете, Ноэль, – сказала я, не отрывая взгляда от строк, – визит к мужчине подобного рода всё ещё считают легкомыслием для женщины?

Он выдержал паузу. Не столько колеблясь, сколько взвешивая – стоит ли говорить вслух очевидное.

– Зависит, мисс, от того… к какому мужчине.

Я усмехнулась. Без веселья. И задумалась: а каким мужчиной был Орион? Чуждым всему привычному. Нарушением предсказуемости, которое притягивало. Не страхом, не болью, не памятью, а чем-то безымянным. И оттого —единственно настоящим.

Я поднялась к себе. Не спеша. Обычно я выбирала наряды, которые ничего не значили. Сегодня наоборот. Я хотела, чтобы ткань говорила за меня. Платье из угольно-серого муара. Тусклый блеск, как лунный свет. Рукава узкие, застёгивались до самых запястий. Ворот высокий, почти церковный. Почти – потому что быть святой я не собиралась.

В зеркале привычное лицо. И всё же… В нём что-то изменилось. Чуть больше тепла. Чуть меньше усталости. Как будто он уже был здесь. Где-то близко. Прошёл мимо и не обратил внимания. Но всё внутри дрогнуло.

На туалетном столике – флакон, почти забытый. Запах густой, смолистый. Ладан. Полынь. Тень мускуса. Я коснулась ключицы. Один вдох. Достаточно.

Когда я спустилась, Ноэль уже ждал. Он ничего не спрашивал, не говорил, но было видно: он собирается меня сопровождать.

Я остановилась на последней ступени. Мне вдруг пришло в голову, что за эти два года он ни разу не позволил себе исчезнуть. Не потребовал, не усомнился, не отстранился. Он просто был, неизменно, как тень при свете свечи. А я… я никогда не благодарила.

Я смотрела на него и не могла вспомнить, когда в последний раз видела его лицо не как лицо камердинера, а как человека. Меня пробрала странная тоска то ли по нему, то ли по самой способности признавать это.

Прежде чем заговорить, я протянула руку и коснулась его плеча. Легко, почти по ошибке. Почти извиняясь. Он вздрогнул, медленно обернулся. Голубые глаза, всегда спокойные, дрогнули от непонимания. И в этом заключалась и его безупречность, и его тихая трагедия.

– Не нужно, – сказала я, застёгивая перчатки.

Он не возразил, но в его взгляде было ожидание, будто он хотел, чтобы я повторила очевидное вслух.

– Я поеду одна.

– Мисс, позвольте… – начал он.

Я подняла руку.

– Я знаю, что делаю.

Он не спорил, лишь чуть склонил голову, как перед неизбежным. Я видела, что это далось ему нелегко, но верность его всегда заключалась в одном: с безусловным доверием принимать мой выбор, каким бы он ни был.

Я вышла в серый полдень. Карета ждала не у парадного входа, а за изгородью, где начинались поля. Лакированная, без герба. Лошади – чёрные, как беззвёздная ночь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.