# Ведьма на курсе личностного роста

Элга Росьяр

Что делать, если магия — это не просто слово из сказок, а полноценный хаос в твоей жизни? Мира — молодая ведьма, устала от взрывов, ливней, необъяснимых совпадений и кота, который выражает недоумение на каждый её вздох. Тогда она натыкается на курс личностного роста «Перезагрузка жизни», где люди пытаются «самосовершенствоваться», а она пытается не устроить магический апокалипсис прямо на занятии.

Мама-ведьма, конечно, вмешивается, потому что «ну кто, если не я?», а Мира постепенно понимает: магия вовсе не её проблема — настоящая сложность в жизни с любовью, друзьями и дозой хаоса, который даже самый терпеливый кот не всегда одобряет.

Для тех, кто верит в чудеса повседневности и любит, когда любовь, друзья и магия идут рука об руку.

## Глава 1: Перезагрузка началась

Утро в кафе «Мёд и мята» начиналось с ритуала, почти такого же древнего и важного, как любое заклинание в гримуаре Мириной бабки. Только вместо магических компонентов здесь были аромат свежемолотого кофе, шелест бумажных фильтров и мягкий стук кружки о столешницу. Мира стояла за барной стойкой, вдыхая этот знакомый, успокаивающий коктейль запахов. Солнечный луч, пробившийся сквозь витрину, играл в пылинках, превращая их в золотую пыль. На мгновение ей показалось, что это и есть настоящая магия – тишина, порядок, предсказуемость. То, к чему она так отчаянно стремилась.

Она налила себе маленькую чашечку эспрессо, черного, как ночь в новолуние. Никакого сахара, никаких специй, никаких дополнительных эффектов. Просто кофе. Сегодня был День Ноль. День, когда все должно было измениться.

«Перезагрузка», – мысленно повторила она название курса, на который записалась вчера вечером, почти в отчаянии. «Курс личностного роста для тех, кто чувствует себя сломанным». Подходяще. Иногда ей казалось, что внутри нее не душа, а хрупкий фарфоровый сервиз, который вот-вот рассыплется от любого неосторожного движения или слишком сильного чувства. И виной тому была не только обычная человеческая тревожность. Виной тому была она. Магия. Тот самый семейный «подарок», который больше походил на неудобный, вечно мешающийся под ногами багаж.

Мира вздохнула, отпила глоток горьковатой жидкости и поставила чашку. Надо было готовиться к открытию. Она потянулась к пакету с зернами для помола, и тут… случилось.

Пакет буквально выпрыгнул у нее из рук. Не упал, а именно выпрыгнул, как живой, и шлепнулся на пол, рассыпая драгоценные коричневые зерна по свежевымытому кафелю с веселым, предательским шелестом.

– Серьезно? – Мира замерла, сжав кулаки. В груди кольнуло знакомое, неприятное тепло. Паника. – Спокойно, – прошептала она себе. – Просто неловкость. С кем не бывает. Никакой магии. Просто… неуклюжесть.

Она нагнулась, стараясь дышать ровно, и начала собирать зерна. Каждое движение было осторожным, осознанным, как будто она разминировала бомбу. Никаких эмоций. Никаких мыслей о том, как это раздражает. Просто уборка.

Но магия, особенно подавленная, имеет свойство прорываться в самых неожиданных местах. Пока Мира сосредоточенно подбирала рассыпанное, кофе в ее забытой на стойке чашке… зашевелился. Маленькие пузырьки начали подниматься к поверхности быстрее, образуя странное, почти жидкое завихрение. Парок над чашкой сгустился на мгновение в причудливую форму, напоминающую вопросительный знак, и тут же рассеялся. Мира этого не видела. Она видела только зерна на полу и свою собственную тень, согнувшуюся в унизительной позе.

– Опять? – раздался голос с порога подсобки. Оттуда вышел Барсик, огромный рыжий кот, главный дегустатор и бездельник заведения. Он зевнул, обнажив острые клыки, и лениво облизнулся, глядя на рассыпанные зерна с видом знатока. – Опять твои нервы, хозяйка? Или зерна просто решили устроить побег? Хорошая попытка, но у меня лапы быстрее.

Мира фыркнула, не оглядываясь. Барсик был ее единственным «сотрудником», который знал правду. И, возможно, единственным, кто относился к ее магии с философским спокойствием, граничащим с пофигизмом. Для него магическая вспышка – это либо интересное шоу, либо возможность украсть что-нибудь вкусное в суматохе.

– Не твоя забота, пушистый саботажник, – проворчала она, сметая последние зерна в совок. – Просто случайность. И никаких нервов. Сегодня у нас новый день. День без сюрпризов.

Барсик прошелся по барной стойке, грациозно переступая через сахарницу, и уставился на нее своими янтарными глазами.

– «Без сюрпризов», – повторил он с явной иронией в голосе. Мира давно научилась читать его интонации. – Как же. А что это тогда? – Он ткнул носом в сторону входной двери, где только что появилась тень.

Дверной колокольчик мелодично звякнул. Мира вздрогнула, роняя совок. В дверях стоял курьер, держа в руках довольно крупную картонную коробку.

– Здрасьте! Для Миры Арсеньевой? – парень улыбнулся. – Подписать, пожалуйста.

– Да, это я, – Мира поспешила к нему, стараясь не выглядеть виноватой из-за рассыпанных зерен. Она подписала планшет, взяв коробку. Она была легче, чем казалось. – Спасибо.

– Не за что! Хорошего дня! – Курьер исчез так же быстро, как и появился.

Мира поставила коробку на свободный столик. Отправитель? Мама. Конечно. Кто же еще мог прислать что-то неожиданное и потенциально взрывоопасное в ее День Ноль? Мира осторожно разрезала скотч ножницами для пакетов (магические ножницы для ритуалов лежали далеко в шкафу, под замком, вместе с остальным «наследием»). Из коробки, упакованной в мириады пузырчатых пленок, выглянуло… зеркало.

Не простое зеркало. Старинное, в тяжелой раме из темного дерева, с причудливой резьбой, изображающей виноградные лозы и каких-то хитрых птичек. Оно выглядело так, словно его только что вытащили из бабушкиного чердака, где оно десятилетиями впитывало пыль, тайны и, возможно, потенциально, пару-тройку призраков. На стекле лежала записка, написанная маминым размашистым почерком: «Доченька! Нашла эту прелесть у старьевщика. Чувствую – тебе нужно! Поможет взглянуть на себя по-новому. Не благодари! Целую, мама. P.S. Не забудь активировать!»

Мира застонала. «Активировать». Это был мамин эвфемизм для «насытить магией». Зеркало явно было не просто зеркалом. Оно было… особенным. Возможно, говорящим. Возможно, всевидящим. Возможно, просто очень капризным. Точно не тем, что нужно в день, когда ты поклялся себе жить как обычный человек.

– Агата не сдается, – констатировал Барсик, подойдя и понюхав раму. – Пахнет старой магией и… лавандой? Сильно.

– Мама считает, что я просто «зажата», – вздохнула Мира, осторожно вынимая зеркало из коробки. Оно было холодным на ощупь. – Что мне нужно «раскрыться», «принять свой дар». Она не понимает…

Она не договорила. Не стала говорить коту о том страхе, который жил в ней с тех пор, как она поняла силу своих эмоций. О том шторме, который она нечаянно вызвала в четырнадцать лет, когда узнала, что парень, который ей нравился, смеялся над ней с друзьями. О том, как старый дуб во дворе их дачи с грохотом рухнул на забор, едва не придавив соседского мальчишку. Она до сих пор помнила его испуганное лицо, помнила леденящий ужас от осознания, что она это сделала. Что ее боль, ее обида, ее ярость могли убить. С тех пор магия для нее была не даром, а бомбой замедленного действия. Подавлять, контролировать, скрывать – вот ее девиз. И кафе «Мёд и мята» должно было стать ее крепостью, ее нормальным, спокойным миром без волшебства.

– Она не понимает, что я не хочу больше быть причиной хаоса, – закончила она тихо, больше для себя. – Даже маленького. Особенно маленького. Потому что из маленького может вырасти большое.

Она поставила зеркало на подоконник, подальше от глаз посетителей, и накрыла его случайно подвернувшейся под руку кухонной салфеткой с вышитыми пчелками. Пусть пока постоит так. Может, «активировать» его не обязательно? Может, оно просто… постоит?

Первый посетитель – пожилая учительница из соседней школы – спасла ее от дальнейших размышлений о зеркале. Начался рабочий день: взбивать молочную пену, варить какао, размораживать круассаны, улыбаться, принимать оплату. Ритм, знакомый до боли. Мира погрузилась в него, как в теплую ванну. Здесь она была просто Мирой, хозяйкой уютного кафе. Не Мирой-ведьмой, не дочерью Агаты Арсеньевой, знаменитой в узких (очень узких) кругах целительницы и мастерицы любовных зелий. Здесь она была в безопасности. От себя самой.

Она ловко управлялась с кофемашиной, кипятила воду в обычном электрочайнике (старый медный, который грел воду по велению хозяйки, был упрятан в ту же кладовку, что и ритуальные ножницы), перекидывалась парой слов с постоянными гостями. Все шло по плану. Даже Барсик вел себя прилично, улегшись на своем любимом стуле у окна и лишь изредка воровато поглядывая на витрину с пирожными.

И тут зазвонил ее старый, видавший виды телефон. На экране – имя «Мама» и ее фотография, на которой Агата сияла во весь рот, держа в руках букет подозрительно ярких и крупных подсолнухов, явно выросших не без магического вмешательства.

Мира на мгновение замерла. Игнорировать? Но это только разозлит Агату и спровоцирует ее на что-нибудь более радикальное, вроде внезапного визита. С глубоким вдохом, как перед прыжком в холодную воду, она нажала на зеленую кнопку и поднесла телефон к уху.

– Алло, мам?

– Мирочка, солнышко! – Голос Агаты прозвучал так, будто она звонила не из своей квартиры, а со сцены Большого театра. Громко, жизнерадостно, с богатой вибрацией. – Ну как, получила мой подарок? Я в восторге от него! Настоящая находка! Чувствуешь энергию?

Мира украдкой взглянула на зеркало, скромно прикрытое пчелиной салфеткой. Оно мирно стояло на подоконнике, не проявляя никаких признаков «энергии».

– Получила, мам, спасибо, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и нейтрально. – Очень… неожиданно. Зачем оно мне?

– Зачем? – Агата фыркнула в трубку. – Дочка, ты посмотри на себя! Весь день в этом своем сером свитере, лицо – как у затюканной совы! Тебе нужно встряхнуться! Посмотреть на себя свежим взглядом! Это зеркало – семейное, между прочим. Говорят, прабабка Арина сама его зачаровала. Оно покажет тебя настоящую!

– Мам, мне нравятся мои серые свитера, – парировала Мира, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Зачаровала». Вот оно. – И я и так знаю, какая я настоящая. Обычная. Без сюрпризов.

– Обычная? – Агата рассмеялась. – Милая моя, в тебе течет кровь ведьм в пяти поколениях! Ты – как нераспустившийся бутон волшебной розы! Просто ты так зажала свою силу, что у тебя даже чайник отказывается кипеть без розетки! Это же смешно! И грустно.

Мира стиснула телефон. Вот оно, привычное чувство – смесь вины и раздражения. Мама никогда не понимала ее страха. Для Агаты магия была воздухом, которым она дышала, краской, которой раскрашивала мир. А Мира… Мира хотела просто дышать, не вызывая бурю, и видеть мир в естественных, пусть и не таких ярких, красках.

– Мне так комфортнее, мам, – твердо сказала она. – Без… фейерверков. Я хочу спокойной жизни. Вот, кстати, я записалась на курсы.

– На курсы? – Голос Агаты мгновенно сменился с театрального на настороженный. – На какие курсы? Вязания? Кулинарии? Не говори, что опять на эти ваши компьютерные!

– На курс личностного роста, – пояснила Мира, чувствуя странное удовлетворение от того, что смогла удивить мать. – «Перезагрузка». Для тех, кто хочет навести порядок в голове. Научиться контролировать эмоции, стресс… – Она чуть не добавила «магию», но вовремя остановилась.

На другом конце провода повисла пауза. Густая, тяжелая.

– «Личностный рост»? – наконец произнесла Агата, и ее голос звучал так, будто Мира только что сообщила, что записалась в секту поклонников картофельного пюре. – Это что, вместо того, чтобы просто… ну, знаешь… раскрыться? Поговорить с зеркалом? Сделать пару простых упражнений на энергетику? Я тебе вышлю ссылку на прекрасного мага-терапевта…

– Мам, нет! – Мира почти вскрикнула, привлекая любопытный взгляд женщины, доедавшей эклер. Она понизила голос. – Мне нужен… обычный способ. Без магии. Я хочу научиться жить здесь, в реальном мире. Без риска что-нибудь сломать или напугать.

– Ты напугана сама, дочка, – голос Агаты внезапно стал мягче, почти печальным. – И это меня пугает. Подавленная сила – это как паровой котел без клапана. Рано или поздно…

– Мам, у меня клиент! – поспешно перебила ее Мира, увидев в дверях знакомую фигуру. – Перезвони позже? И… спасибо за зеркало. Оно… очень красивое.

Она почти физически ощутила недовольное фырканье матери сквозь десятки километров.

– Ладно, ладно, не дергайся. Занимайся своей «перезагрузкой». Но зеркало активируй! Оно заскучает! Пока!

Щелчок. Мира опустила телефон, чувствуя себя так, будто только что отбилась от орды особенно назойливых фей. Она глубоко вдохнула, выдохнула, стараясь выпустить напряжение. Никакой магии. Просто дыхание. Как учат на йоге для начинающих.

– Сложный диалог? – раздался спокойный голос у стойки.

Мира вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стоял Рома. Он был постоянным посетителем последние пару месяцев, приходил почти каждый день, всегда в одно и то же время, всегда заказывал черный кофе и брауни. Если оно было. Он был тихим, немного замкнутым, с лицом, на котором печаль оставила свои неизгладимые тени, но в глазах иногда мелькал острый, наблюдательный ум и даже намек на сухой юмор. Сегодня на нем был темно-синий свитер, делающий его стройную мускулистую фигуру еще более заметной.

– О! Роман, здравствуйте, – Мира поспешно улыбнулась, отгоняя мысли о матери и зеркале. – Да ничего, обычные материнские… беспокойства. Ваш обычный? Черный кофе?

– Да, пожалуйста, – он кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, будто читая остаточное напряжение. – И… брауни, если осталось.

– Как раз последний кусочек, – Мира повернулась к кофемашине, радуясь возможности сосредоточиться на простых действиях: смолоть свежие зерна (те, что не сбежали утром), утрамбовать кофе, поставить чашку. – Сегодня особенно хмурое утро, вам не кажется? Кофе должен помочь.

– Кажется, – согласился Рома. Его голос был тихим, но приятным тембром. – Хотя… иногда хмурость бывает обманчива. Под ней может прятаться что-то… интересное.

Мира невольно взглянула на него, удивленная неожиданным замечанием. Он смотрел не на нее, а в окно, на серые облака, но в его словах было что-то такое, что заставило ее сердце едва заметно дрогнуть. Опасное чувство. Эмоция. Она резко отвернулась, сосредоточившись на струйке темного кофе, наполняющей белую фарфоровую чашку.

Спокойно. Никаких всплесков. Просто кофе. Просто клиент.

Она поставила чашку и тарелку с брауни перед ним.

– Вот, пожалуйста. Наслаждайтесь.

– Спасибо, – он взял чашку. Их пальцы чуть не коснулись. Мира отдернула руку, как от огня. Слишком близко. Слишком… лично.

Она занялась протиранием уже идеально чистой стойки, стараясь не смотреть в его сторону, но периферийным зрением отмечая его спокойные, неторопливые движения. Он пил кофе маленькими глотками, словно смакуя не только вкус, но и момент. Брауни он ел аккуратно, крошки смахивал салфеткой. В нем была какая-то… осторожная точность человека, привыкшего к порядку и не желающего лишнего беспорядка. Мире это было понятно. Она ценила порядок.

Он допил кофе, доел брауни и встал.

– Спасибо, как всегда, великолепно, – он улыбнулся ей, легкой, едва заметной улыбкой, которая на секунду осветила его лицо. – Удачи с… перезагрузкой.

Мира замерла. Он подслушал? Или просто уловил обрывки разговора с мамой?

– С-спасибо, – пробормотала она, чувствуя, как теплая волна смущения поднимается к щекам.

Он кивнул и направился к выходу. Дверной колокольчик звякнул еще раз.

Мира прислонилась к стойке, закрыв глаза. Глубокий вдох. Выдох. Он просто вежливый. Ничего особенного. Никаких эмоций. Спокойствие. Только спокойствие.

Она открыла глаза и взглянула на зеркало, все еще скрытое салфеткой. И тут случилось то, чего она боялась больше всего. Не от нее. От зеркала.

Салфетка с пчелками вдруг… сползла. Сама. Плавно, как по невидимой наклонной плоскости, она съехала с рамы и упала на подоконник. Зеркало оказалось открытым. Его поверхность, вместо того чтобы отражать кусочек стены и витрину с круассанами, вдруг заволоклась серебристым туманом. Туман рассеялся, и в зеркале возникло… не ее отражение.

Там была группа людей, сидящих в кругу в каком-то уютном, но явно казенном помещении. Мира узнала это место по фото на сайте курсов – комната для занятий «Перезагрузки». В зеркале мелькнуло лицо тренера – женщина лет сорока с добрыми, но очень внимательными глазами. Потом зеркало показало девушку с ярко-розовыми волосами и серьгой в носу (Маруся?), потом – парня в мешковатом худи, нервно теребящего шнурок (Кирилл?), потом – женщину с строгой прической и острым взглядом (Лена?). Зеркало будто сканировало группу, готовясь к вечеру.

И тут его «взгляд» упал на мужчину, сидевшего чуть в стороне. Рома. Он сидел, слегка ссутулившись, руки сложены на коленях, взгляд устремлен в пол. В зеркале он выглядел еще более одиноким и отстраненным, чем в жизни.

Щелк. Зеркало издало едва слышный звук, будто делая мысленный снимок. И затем, громко и отчетливо, раздался голос. Негромкий, но удивительно внятный, с легкой старинной хрипотцой, как у радио времен войны:

– Хм-м… Субъект номер… семь. Глубокий траурный оттенок ауры. Энергетический потенциал… подавлен, но стабилен. Одежда: свитер «Анти-радость», джинсы «Незаметность». Прическа… «Мне все равно, пока не упало на глаза». Вердикт: проект «Оттаивание». Требует деликатного подхода и… возможно, двойной порции брауни.

Мира остолбенела. Кровь отхлынула от лица. Она оглянулась – в кафе, к счастью, никого не было, кроме Барсика, который умывал лапу на своем стуле, но его уши были навострены в сторону зеркала.

– Что… что это было? – прошептала она, глядя на артефакт с ужасом.

Зеркало снова заволоклось туманом, а когда он рассеялся, в нем отражалась обычная витрина с круассанами и ее собственное, бледное и перекошенное от ужаса лицо. Оно молчало.

Но урон был нанесен. Мира стояла, прислонившись к стойке, чувствуя, как дрожат ее руки. Мамин «подарок» только что продемонстрировал ей всю тщетность ее планов. Оно знало про Рому. Знало про группу. Оно… комментировало!

Это катастрофа, – пронеслось в голове. Оно придет со мной на курс? Оно будет вслух комментировать одежду и ауру участников? Оно назовет меня ведьмой перед всеми?

Паника, холодная и липкая, начала сжимать горло. Она чувствовала, как знакомое тепло разливается по груди, предвестник сбоя. Лампочка над стойкой едва заметно мигнула. Кофемашина тихо зашипела безо всякой причины.

– Нет! – Мира стиснула зубы, впиваясь ногтями в ладони. Боль, острая и реальная, помогла отогнать накатывающую волну страха. – Нет! Только не сейчас! Не сегодня!

Она глубоко, с усилием вдохнула, задержала воздух и медленно выдохнула, представляя, как выпускает из себя всю накопившуюся энергию, весь страх, все напряжение. Как учили в одном из бесчисленных видео про медитацию, которые она смотрела в надежде обуздать себя. Я – камень. Я – лед. Я – пустота.

Лампочка перестала мигать. Кофемашина замолчала. Тепло в груди пошло на спад, сменившись леденящей усталостью. Она справилась. На этот раз справилась. Но ценой огромных усилий.

Мира подошла к зеркалу. Оно безмятежно отражало ее усталое лицо. Она взяла салфетку с пчелками и накрыла его снова, на этот раз плотно, заправив края за раму.

– Никаких комментариев, – строго сказала она ему. – Никаких «активаций». Ты – предмет интерьера. Молчаливый. Понял?

Зеркало молчало. Но Мире показалось, что в его глубине мелькнул огонек едва уловимого… любопытства? Или насмешки?

Вечером, после закрытия кафе, Мира убиралась. Мытье полов было ее финальным ритуалом, символом завершения дня, смывания всех неудач и тревог. Она налила в ведро теплую воду с обычным моющим средством (никаких волшебных эссенций для блеска!), взяла самую обычную пластиковую швабру и начала водить ею по кафельному полу. Ритмичные движения успокаивали. Шуршание мокрой тряпки, запах чистящего средства – все было нормально, предсказуемо.

Она подошла к тому месту, где утром рассыпались кофейные зерна. Напряжение дня, страх перед зеркалом, неловкость из-за Ромы, разговор с матерью, ожидание вечерней группы – все это клокотало внутри, как подспудный вулкан. Она давила его изо всех сил, сосредоточившись на монотонной работе. Шик-шик. Шик-шик.

И тут ее взгляд упал на старую деревянную метлу, прислоненную в углу у входа. Она была почти реликвией, оставшейся от прежних хозяев помещения, но Мира иногда использовала ее, чтобы подмести коврик у двери или убрать паутину. Метла выглядела вполне невинно.

Хватит на сегодня, – подумала Мира, выжимая тряпку. Надо выключить свет, проверить замки и… отправиться на перезагрузку.

Она поставила ведро в подсобку, выключила основную люстру, оставив только маленькую лампочку-ночник у входа. И тут она увидела движение.

Метла. Она стояла не в углу, а посреди небольшого коридорчика, ведущего к туалету. Мира нахмурилась. Она точно не ставила ее туда. Барсик? Но кот давно ушел на свои ночные дела.

Мира сделала шаг к метле, чтобы убрать ее на место. И в этот момент метла… дернулась. Сначала чуть-чуть, как будто ее толкнули. Потом еще раз. И вдруг она резко наклонилась вперед и… поехала. Не упала, а именно поехала по полу, как будто ее невидимая хозяйка решила подмести именно этот участок. Она проехала сантиметров тридцать, оставив на влажном кафеле четкий след от щетины.

Мира застыла, не веря своим глазам. Тепло страха и паники снова ударило в грудь. Нет. Не может быть. Я устала. Мне показалось.

Но метла не была галлюцинацией. Она снова дернулась, развернулась на месте и поехала в другую сторону, к витрине, энергично ворочая своими прутьями, хотя на полу не было ни соринки.

– Стой! – вырвалось у Миры. – Прекрати!

Метла замерла на мгновение, как бы прислушиваясь. Потом… она резко рванула в сторону кухни! Мира инстинктивно отпрыгнула. Метла пронеслась мимо нее с легким свистом, задела ножку стула, опрокинула его с грохотом и врезалась в дверцу шкафа под раковиной. Дверца захлопалась.

В кафе воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и учащенным дыханием Миры. Она стояла, прижав руку ко рту, глядя на поверженный стул и метлу, которая теперь лежала на боку, безвольно раскинув свои прутья, как поверженный гладиатор.

Это была она. Ее страх. Ее подавленные эмоции. Ее ненавистная магия, вырвавшаяся наружу в самом нелепом и унизительном виде – в виде взбесившейся метлы. Бабушка Арина, наверное, перевернулась бы в гробу от такого использования силы.

По щеке Миры скатилась слеза. Не от страха теперь. От отчаяния. От чувства полной беспомощности и собственной несостоятельности. Она не могла контролировать даже это! Какой уж тут «личностный рост»? Какая «перезагрузка»? Она – ходячая катастрофа.

Она медленно подошла к метле, подняла ее. Дерево было холодным и безжизненным. Просто кусок дерева и прутья. Никакой магии. Только следы на полу и опрокинутый стул – немые свидетели ее провала.

Мира поставила стул на место. Взяла швабру и затерла следы от метлы. Движения были механическими. Мысли метались: Не ходить. Отменить. Сказать, что заболела. Спрятаться здесь, в кафе, навсегда.

Она подошла к зеркалу, все еще накрытому салфеткой. Рука сама потянулась сорвать покрывало, заглянуть в него, спросить: «Ну что? Доволен? Видел, на что я способна?»

Но она не сделала этого. Вместо этого она глубоко вдохнула. Воздух пахнет моющим средством, кофейной гущей и… собственным страхом. Она выпрямила плечи.

Нет. Она пойдет. Именно потому, что метла взбесилась. Именно потому, что она боится. Потому что иначе этот страх, эта магия, этот хаос сожрут ее изнутри. Курс – ее последняя надежда. Надежда научиться жить. Без взбесившихся метел. Без говорящих зеркал. Без непроизвольных штормов.

Она потушила ночник, взяла сумку и вышла, плотно закрыв за собой дверь. На замок щелкнуло с окончательностью приговора. В темноте кафе, на подоконнике, под салфеткой с пчелками, старинное зеркало тихонько хихикнуло. Или это просто скрипнул старый дом? Мира не стала оглядываться. Она шагала по вечерней улице, направляясь к зданию, где размещался Центр Развития «Новый Взгляд». На ее первую группу. На ее «Перезагрузку».

День Ноль закончился. Начинался День Первый. С опрокинутым стулом, следами метлы на полу и крошечной искоркой отчаянной надежды где-то глубоко внутри, которую даже магия пока не смогла потушить.


## Глава 2: Кафе по расписанию

Стук каблуков Миры по вечернему асфальту отдавался в ее же висках глухим эхом, в такт учащенному сердцебиению. Воздух был прохладным, прозрачным, пахнущим осенней сыростью и имел малоприятный привкус дыма. Совершенно обычный городской вечер. Но внутри у Миры бушевал тихий ураган. Образы из зеркала – лица незнакомых людей, сидящих в кругу, и особенно Рома, такой отстраненный и печальный – накладывались на ощущение собственной нелепости. Ведьма, которую напугала собственная метла. Бабушка Арина определенно крутилась в гробу. То есть крутилась бы, не пожелай старуха быть развеянной по ветру будто поэт какой, чтобы остаться навсегда частичкой этого света.

Она остановилась перед невзрачным зданием «Центра Развития «Новый Взгляд»». Окна первого этажа светились желтым, безликим светом. Там они. Субъекты.

Мысль о том, что зеркало могло показать правду, заставило ее сглотнуть комок в горле. Не то чтобы она верила в абсолютную прозорливость прабабкиного хлама, но совпадение с сайтом было… жутковатым. Рома там был. Значит, он тоже записался на этот курс спасения для «сломанных»? Откуда у него, такого… собранного, пусть и печального, взялось чувство «сломанности»? Зеркало твердило о «траурной ауре» и «проекте Оттаивание».Мира резко тряхнула головой. Хватит. Никаких зеркальных диагнозов. Сегодня ты здесь, чтобы научиться жить без всего этого.

Она толкнула тяжелую дверь. Внутри пахло дезинфекцией, дешевым кофе и… ожиданием. Оно словно висело в воздухе.

Небольшой холл был пуст, лишь за стойкой администратора сидела девушка с наушником, увлеченно щелкая мышкой глядя в экран монитора. - Косынку что ли раскладывает…

На стене висела табличка со стрелкой: «Группа «Перезагрузка» ->Зал 3».

Мира направилась по указателю. Шла медленно, стараясь дышать ровно, как перед сложным заказом у барной стойки. Я – камень. Я – лед. Я – просто женщина, которая хочет меньше тревожиться. За дверью зала номер 3 слышались приглушенные голоса. Она взялась за ручку. Холодный металл. Реальность. Перезагрузка началась. И хотелось бы без метел.

Открыв дверь, Мира замерла на пороге. Комната была именно такой, как на сайте и… в зеркале. Небольшая, с панельными стенами цвета «унылый беж», линолеумом на полу и пластиковыми стульями, расставленными в небрежный круг. В центре – низкий столик с бумажными стаканчиками, термосом и пачкой салфеток. И люди. Те самые люди.

Ее взгляд, словно ведомый невидимой нитью, сразу нашел Рому. Он сидел чуть в стороне от основного круга, почти в той же позе, что и в зеркале: слегка ссутулившись, руки на коленях, взгляд устремлен куда-то в пространство между своими ботинками. Темно-синий свитер. «Анти-радость», – ехидно прошептал в памяти голос зеркала. Мира отвела глаза, чувствуя прилив неловкости.

Остальные участники выглядели так же узнаваемо, как на картинке с сайта или в зеркальном видении. Девушка с розовыми прядями в черных волосах и серебристой серьгой в носу (Маруся?) оживленно что-то рассказывала соседке. Парень в сером мешковатом худи (Кирилл?) нервно теребил шнурок кроссовка, его взгляд блуждал по потолку. Женщина с безупречной каре и в строгом костюме (Лена?) смотрела на часы с выражением легкого нетерпения. А у окна, опершись на подоконник, стоял мужчина постарше (Илья?), с живыми глазами и улыбкой, готовой сорваться в шутку. Тренер – женщина лет сорока с добрым, но очень внимательным взглядом и блокнотом в руках – мягко улыбнулась Мире.

– Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, – ее голос был спокойным, обволакивающим. – Мы только начинаем. Вы в группе? «Перезагрузка»?

– Да, – Мира кивнула, заставляя себя сделать шаг вперед. Все взгляды, кроме Роминого, устремились на нее. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не волноваться. Никаких всплесков. – Я Мира. Арсеньева.

– Очень приятно, Мира. Я Елена Петровна, буду вести нашу группу, – тренер жестом указала на свободный стул. Как раз напротив Ромы. Мира осторожно опустилась на жесткий пластик, стараясь не смотреть в его сторону. Субъект номер семь. Проект «Оттаивание». Мысль вызвала невольную улыбку. Зеркало было чертовски точным в своих саркастичных оценках.

– Отлично, мы все в сборе, – Елена Петровна сверилась со списком и оглядела круг. – Добрый вечер еще раз всем. Для начала давайте просто познакомимся. Не нужно рассказывать всю свою жизнь, – она улыбнулась, – просто имя и… ну, скажем, одно слово, которое описывает ваше состояние прямо сейчас. Начнем с Кирилла?

Парень в худи вздрогнул, словно его ткнули булавкой.

– Эм… Кирилл. Состояние?.. – Он покрутил пальцем у виска. – «Перезагрузка», наверное? Шучу. «Загруженный». Или «зависший». Одно слово сложно.

– «Зависший» – хорошее слово, – кивнула тренер. – Спасибо. Лена?

Женщина в костюме выпрямилась.

– Лена. Состояние – «целеустремленное». Я здесь, чтобы понять механизмы и исправить неэффективные паттерны.

– Прагматично, – заметила Елена Петровна без тени иронии. – Маруся?

Девушка с розовыми прядями сияла.

– Я Маруся! И я чувствую… «предвкушение»! Как будто что-то волшебное должно случиться! – Она радостно хлопнула в ладоши. Кирилл фыркнул, но тут же сделал вид, что поправляет шнурок.

– Замечательно, Маруся. Илья?

Мужчина у окна широко улыбнулся.

– Илья. Состояние? «Оптимистичное». Жизнь – театр, а мы в нем актеры, даже если автобусы водим. Главное – играть с душой!

– Философски, – улыбнулась тренер. – Роман?

Рома медленно поднял глаза. Они встретились взглядом с Мирой на долю секунды – темные, глубокие, с тенью усталости. Он отвел взгляд.

– Рома. Состояние… «Тишина».

В комнате повисла пауза. Слово прозвучало не как покой, а как опустошение. Даже Лена на мгновение смягчила взгляд. Мира почувствовала странный укол – не страха, а чего-то похожего на понимание. Она сама часто чувствовала эту гулкую тишину внутри, когда пыталась заглушить свою сущность.

– Спасибо, Рома, – мягко сказала Елена Петровна. – И, наконец, Мира?

Все снова посмотрели на нее. Она ощутила знакомое тепло в груди – предупреждение. Спокойно. Она вдохнула, представив, как это тепло стекает вниз, в землю, сквозь этажи центра.

– Мира. Состояние… – Она искала слово. «Напуганная»? Нет. «Осторожная»? Ближе.– «Внимательная». Я здесь, чтобы… научиться быть внимательной к себе. Без лишнего шума.

Она произнесла это почти шепотом, но в комнате было так тихо, что слышно было даже дыхание. Елена Петровна кивнула с одобрением.

– «Внимательная» – прекрасное начало, Мира. Спасибо всем. Вот мы и познакомились. Сегодня наша задача – просто почувствовать атмосферу группы, понять, комфортно ли вам здесь. Мы поговорим о том, что такое стресс в нашем понимании, и попробуем несколько простых дыхательных техник, чтобы немного… – она взглянула на Кирилла, – разгрузиться.

Занятие потекло размеренно. Елена Петровна говорила о стресореакциях, о важности осознанности, о физиологии тревоги. Мира слушала, стараясь впитывать каждое слово, как губка. Это было понятно. Логично. Без всякой эзотерики и упоминаний о «чакрах» или «энергетике». Про мозг, гормоны, дыхание. Это был язык, на котором она хотела говорить о своих проблемах.

Они делали простое упражнение: пять секунд вдох, пауза, семь секунд выдох. Мира сосредоточилась на счете, на движении грудной клетки, на прохладном воздухе, входящем в ноздри. И – о чудо! – никаких искр, никаких мигающих лампочек. Только тишина в голове и легкое расслабление в плечах. Она украдкой взглянула на Рому. Он тоже выполнял упражнение, его лицо казалось чуть менее напряженным. «Тишина», – вспомнила она его слово. Возможно, это упражнение помогало и ему.

Потом было короткое обсуждение. Лена говорила о стрессе как о «неоптимизированном ресурсе», Кирилл пошутил, что его главный стрессор – это будильник. Илья рассказал, как однажды забыл текст прямо на сцене («Вот это был адреналин, дети мои!»), а Маруся с жаром заговорила о «негативных вибрациях города». Рома молчал. Мира тоже промолчала, не зная, как вписать в этот разговор свои «магические сбои». Но она слушала. И чувствовала… неловкость, да, но и странное облегчение. Она была не одна в своем ощущении «сломанности». У каждого здесь был свой груз.

Когда занятие подошло к концу, Елена Петровна попросила каждого назвать одно ощущение от встречи. Кирилл сказал «Не так страшно», Лена – «Информативно», Маруся – «Вдохновляюще», Илья – «Душевно», Рома снова – «Тишина». Мира, подумав, сказала:

– «Возможность».

Они выходили из зала. Мира задержалась, поправляя шарф. Рома вышел одним из первых. В холле он остановился, словно не решаясь идти сразу в темноту осеннего вечера. Мира, выходя, невольно оказалась рядом.

– Доброй ночи, – тихо сказал он, заметив ее.

– И вам, – кивнула Мира. Пауза. Она вспомнила его утренний визит, его «Удачи с перезагрузкой». И зеркало. И метлу. – Вы… далеко? – спросила она неожиданно для себя самой.

Он посмотрел на нее, чуть удивленно.

– Нет, не очень. В район типографии, за площадью.

– Я тоже в ту сторону, – сказала Мира. – Если… если не против, могу пройти часть пути. Вечером как-то спокойнее не одной.

Она тут же пожалела о своих словах. Слишком навязчиво. Слишком… странно? Но он не отказался. Просто кивнул.

– Пожалуйста.

Они вышли на улицу. Воздух стал еще холоднее. Шли молча, поначалу на почтительном расстоянии друг от друга. Тишина между ними не была неловкой, скорее… созвучной тому состоянию «тишины», о котором он говорил. Городской шум – гул машин, далекие гудки, чьи-то шаги – создавал нейтральный фон.

– Ваше кафе… «Мед и мята»? – неожиданно спросил Рома, глядя прямо перед собой.

– Да, – удивилась Мира. – Что думаете?

– Проходил мимо. Уютное название. И запах… – он слегка повел носом, будто ловя воспоминание. – Запах хороший. Настоящий.

– Спасибо, – Мира почувствовала теплую волну удовольствия. Лучшая похвала для ее маленького детища. – Стараемся. Хотя сегодня утром… – она запнулась, вспомнив рассыпанные зерна.

– Бывает, – он просто сказал. Как будто понимал, что за этим «хотя» может стоять что угодно, и это нормально. Они дошли до перекрестка. Его путь лежал прямо, ее – налево.

– Мне сюда, – указала Мира.

Рома остановился.

– Тогда… до завтра. На группе. Или… в кафе, – он чуть смутился, поймав себя на последних словах.

– Приходите, – улыбнулась Мира. – Брауни постараюсь припасти.

Он кивнул, едва заметная улыбка тронула его губы.

– Постараюсь. Спокойной ночи, Мира.

– Спокойной ночи, Рома.


Она пошла своей дорогой, ощущая странную смесь усталости и легкого возбуждения. Занятие прошло без происшествий. Разговор с Ромой – тоже. Никакой магии, кроме магии обычного человеческого контакта. Может, «Перезагрузка» и правда сработает? Может, она сможет?


Утро началось снова с ритуала. Но сегодня Мира была начеку. Она входила в кафе, остро осознавая каждую деталь: скрип двери, запах вчерашнего кофе, прохладу плитки под ногами. Барсик, как всегда, вышел из подсобки с видом голодного льва, увидевшего антилопу.

– Опоздала! – заявил он, тычась мордой в ее ногу. – Мир у ног твоих трепещет, а ты… прохлаждалась!

– Мир трепещет от твоего голода, пушистый террорист, – парировала Мира, направляясь к кухне за кормом. Она старалась двигаться плавно, осознанно, как учили вчера на дыхании. Никакой спешки. Никаких резких движений. Внимательная.

Насыпав коту еды, она приступила к приготовлению кофе. Зерна мололись в обычной мельнице. Вода кипела в электрическом чайнике. Все под контролем. Она украдкой взглянула на зеркало. Оно мирно стояло под салфеткой на подоконнике. Безмолвно. Мира позволила себе выдохнуть.

Первые клиенты – пара студентов, заказавших капучино и два круассана – не принесли сюрпризов. Мира работала на автомате, наслаждаясь рутиной. Потом пришла пожилая пара, постоянные клиенты, любители крепкого эспрессо и долгих разговоров у окна. Потом – молодой человек в деловом костюме, нервно проверяющий телефон. Все как обычно.

И вот тогда он появился. Странный покупатель. Мира не заметила, как он вошел. Он просто… возник у стойки, словно материализовался из воздуха. Высокий, очень худой, в длинном, темном, слегка потрепанном пальто, которое казалось не по сезону. Лицо было бледным, почти восковым, с глубоко посаженными глазами неопределенного цвета. Он не смотрел на меню, не смотрел на Миру. Его взгляд скользил по стенам кафе, по полкам, по Барсику, дремавшему на стуле, с каким-то нездоровым, ненасытным любопытством.

– Здравствуйте, – осторожно сказала Мира. – Что для вас приготовить?

Он медленно повернул к ней голову. Его глаза остановились на ней. Взгляд был пустым, как у куклы, и в то же время… пронизывающим. Мира почувствовала холодок по спине. Не страх, нет. Скорее, инстинктивное ощущение чужого. Не того «чужого», как обычный незнакомец, а чего-то… иного.

– Кофе, – произнес он. Голос был сухим, без интонации, словно скрип несмазанной двери. – Черный. Самый черный.

Мира кивнула, стараясь сохранять спокойствие. Просто эксцентричный клиент. Бывает. Она повернулась к кофемашине. Пока она готовила эспрессо, она чувствовала его взгляд у себя за спиной. Тяжелый, неотрывный. Она поставила маленькую чашку с темной, почти непрозрачной жидкостью перед ним.

– Пожалуйста. С сахаром? Сиропом?

Он не ответил. Протянул длинную, бледную руку с неестественно тонкими пальцами, взял чашку. Поднес к лицу, но не пил. Вдруг понюхал кофе. Глубоко, с каким-то странным, почти болезненным наслаждением. Потом… улыбнулся. Улыбка была широкой, неестественной, обнажающей слишком ровные, слишком белые зубы.

– Аромат… жизни, – прошипел он. И сделал крошечный глоток.

И тут Мира заметила нечто. Воздух вокруг него… мерцал. Словно легкая дымка, едва уловимое искажение пространства, как над раскаленным асфальтом летом. Она протерла глаза. Искажение осталось. И вдруг… его пальцы, держащие чашку, на секунду показались ей полупрозрачными. Сквозь них просвечивала темная ткань его пальто.

Мира резко отвела взгляд, сердце бешено заколотилось. Рецидив? Галлюцинация? Переутомление? Она судорожно сжала край стойки, стараясь дышать. Пять секунд вдох… пауза… семь секунд выдох. Я – камень. Я – лед. Она рискнула снова взглянуть.

Странный покупатель стоял на месте. Но воздух вокруг него больше не мерцал. Пальцы были плотными, непрозрачными. Он допивал кофе одним долгим глотком. Поставил пустую чашку на стойку с легким звяком.

– Благодарю, – его голос все так же скрипел. Он повернулся и направился к выходу. Не к двери, а прямо к… стене? Мира замерла. Он сделал шаг – и растворился. Не в дверном проеме. Просто… исчез. Словно его и не было. Только легкий запах озона и холодка остался в воздухе на месте его стояния.

Мира стояла, уставившись на то место, где он только что был. Чашка стояла на стойке. Пустая. Доказательство. Барсик поднял голову, зевнул и потянулся.

– Гостя невидимого привечала? – спросил он лениво. – Пахло… электричеством. И тоской. Сильно.

– Ты… ты видел? – прошептала Мира.

– Видел мужчину? Видел. Ушел? Ушел. Что тут особенного? – Кот снова уложил голову на лапы. – Людей странных полно. И котов тоже.

Мира глубоко вдохнула. Не магия. Не моя магия. Это было что-то другое. Что-то… внешнее. Непредсказуемое. Как и весь этот мир, в котором магия была лишь одним из многих странных, скрытых слоев. Она подошла, взяла пустую чашку. Она была холодной. Как лед. Она поставила ее в раковину. Просто работа. Просто кафе. Просто странный клиент. Но тень тревоги легла на ее настроение.

Позже, когда поток клиентов ненадолго спал, Мира решила подмести небольшой коврик у входа. Она взяла старую деревянную метлу. Только взяла в руки, как вспомнила вчерашний вечер, и дикий танец той. Она замерла, сжимая древко. Спокойно. Вчера был срыв. Сегодня все иначе. Я внимательная.

Она начала мести. Обычными, размеренными движениями. Щетка мягко шуршала по коврику, сгоняя пыль и песок. Все было нормально. Мира начала расслабляться. Вот видишь? Просто метла. Просто уборка. Она подмела коврик, сгребла мусор на совок и высыпала в ведро. Теперь нужно было просто поставить метлу обратно в угол.

Она повернулась, держа метлу вертикально. И в этот момент метла… дернулась в ее руках. Легко, почти неощутимо. Мира замерла. Нет. Она крепче сжала древко. Метла снова дернулась, сильнее. Потом… она резко наклонилась вперед, потянув Миру за собой! Мира едва удержала равновесие.

– Стой! – прошипела она, пытаясь поставить метлу на пол. Но метла упрямилась. Она вырвалась из ее ослабевших от неожиданности пальцев и… поехала по полу обратно к стойке! Не упала, а именно поехала, как на невидимых колесиках, энергично виляя пучком прутьев.

– Эй! – вскрикнула Мира, бросившись за ней. – Вернись!

Метла проигнорировала. Она лихо объехала ножку стула и помчалась прямо к кухне. Барсик, до сих пор довольно флегматичный, вскочил, распушив хвост.

– Диверсия?! – заорал он.

Метла, словно услышав вызов, резко сменила курс и помчалась прямо на кота! Барсик метнулся в сторону с неожиданной для его размеров ловкостью.

– Ты! Деревянный ублюдок! – зашипел он, шарахаясь от нового захода метлы. – Я тебе покажу! Я тебя в щепки!

Началась сюрреалистичная погоня. Метла носилась по кафе, преследуя вопящего Барсика, который отчаянно уворачивался, опрокидывая стулья и сбивая салфетницы. Мира пыталась перехватить метлу, но та была удивительно проворной. Она заскакивала под столы, огибала стойку, гонялась за котом вокруг витрины с пирожными.

– Прекрати! Немедленно! – кричала Мира, чувствуя, как смех и паника борются внутри нее. Это было ужасно… и чертовски смешно. Взорвавшийся чайник – это одно. А вот метла, устроившая охоту на кота в твоем же кафе…

Клиентка – та самая пожилая учительница – застыла у стойки с подносом, наблюдая за происходящим с открытым ртом. Кирилл, который только что зашел и собирался сделать заказ, замер в дверях, ухмыляясь.

– У вас тут… интерактив? – спросил он, снимая на телефон.

Мира, наконец, удалось загнать Барсика в угол за барной стойкой. Метла, лишившись цели, закружилась на месте, как собака, ловящая свой хвост, а потом… замерла. Прутья бессильно опустились на пол. Она снова была просто куском дерева и веревок.

Мира, тяжело дыша, подошла и осторожно подняла ее. Метла висела в ее руках безжизненно. Барсик выглядывал из-за стойки.

– Победа? – спросил он подозрительно.

– Пока что, – выдохнула Мира. Она повернулась к изумленной учительнице и ухмыляющемуся Кириллу. – Простите… это… новый автоматический уборщик. Бета-тест. Очевидно, с багами. Кофе в подарок.

Учительница медленно кивнула, явно не веря. Кирилл рассмеялся.

– Круто! А он может еще что-нибудь? Полы помыть? Посуду? Мне вот капучино нужно…

– Только подметать. И то… избирательно, – с натянутой улыбкой сказала Мира, унося метлу в подсобку и запирая дверь на щеколду. Она прислонилась к двери, закрыв глаза. Стыд, раздражение и дикое желание рассмеяться душили ее. Автоматический уборщик. Боже. Она снова не справилась. Магия прорвалась в самом идиотском виде. Но… никто не пострадал. Барсик был цел. Клиенты… вроде купились. Или сделали вид.

Она вышла обратно, стараясь выглядеть спокойной. Кирилл уже сидел за столиком.

– Итак, ваш самоходный веник утомился? – спросил он с ехидцей. – Тогда мне капучино, пожалуйста. И… дайте угадаю, без спецэффектов?

– Обычный капучино, – пообещала Мира, приступая к работе. Она сосредоточилась на процессе: молоть кофе, взбивать молоко. Рутина. Порядок. Контроль. Она налила молочную пену в чашку с эспрессо. Все шло гладко. Она поставила чашку перед Кириллом.

– Вот, пожалуйста.

– О, спасибо! – он взял чашку. И замер, уставившись на пенку. – Ого. Это… это кто?

Мира наклонилась. На нежной молочной пенке, как на холсте, проступил… портрет. Не абстрактное сердечко или листик. А четкое, детализированное лицо молодого мужчины с хитрой улыбкой и ямочкой на подбородке. Лицо, которое Мира никогда не видела. Но Кирилл, судя по его ошеломленному выражению, видел. И очень хорошо знал.

– Это же… Сашка?! – выдохнул он. – Мой бывший сосед по общаге! Но… как?! Откуда?!

Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не я. Я не делала этого сознательно. Она вспомнила зеркало. Странного покупателя. Его слова: «Аромат… жизни». Может, он что-то наделал? Или это был какой-то отложенный эффект от ее собственного стресса во время погони метлы?

– Э-это… – она искала слова. – Вы шутите? Случайность. Узоры в пенке… они иногда…

– Случайность? – Кирилл не сводил глаз с портрета. – Да это же он! Точь-в-точь! С его дурацкой ямочкой! Он мне должен три тысячи еще с третьего курса! – Он вдруг расхохотался. – Вот это да! «Капучино с портретом должника»! Это же шедевр! Можно сфоткать?

Мира, все еще в шоке, кивнула. Кирилл с энтузиазмом снимал капучино, громко комментируя сходство. Мира машинально убирала за учительницей, мыла кружку, чувствуя себя абсолютно потерянной. Магия снова вмешалась. Непредсказуемо. Странно. Но на этот раз… смешно? Кирилл явно не был напуган. Он был в восторге.

Дверной колокольчик звякнул. На пороге стоял Рома. Он оглядел кафе – опрокинутый стул, улыбающегося Кирилла с телефоном, Миру с тряпкой в руках и выражением человека, только что пережившего небольшое землетрясение.

– Утро бодрое? – спросил он, подходя к стойке. В его глазах мелькнул знакомый острый огонек – намек на юмор.

Мира вздохнула. Глубоко.

– Вы не поверите, – сказала она. – Но у нас тут… небольшой хаос. И автоматический уборщик на тестировании. И капучино с портретом. Ваш обычный?

Рома посмотрел на Кирилла, который показывал ему фото на телефоне: «Видал? Сашка! В долгу! В моем кофе!», потом на опрокинутый стул, потом на Миру. Его губы дрогнули.

– Похоже, у вас тут дурная аура, – произнес он совершенно серьезно. И добавил, уже с едва заметной улыбкой: – Но кофе, пожалуйста. Черный. И, если можно… без портретов моих бывших знакомых. Хах.

Мира встретила его взгляд. В его темных глазах не было ни насмешки, ни осуждения. Было… понимание? Принятие какого-то абсурда, в котором они оба, казалось, оказались? Она почувствовала, как внутри что-то отпустило. Напряжение, стыд, страх перед очередным сбоем. Она улыбнулась ему в ответ. Настоящей, чуть усталой, но теплой улыбкой.

– Обещаю. Самый обычный черный кофе. Без сюрпризов.


## Глава 3: Аромапалочки и блоки

Неделя «Перезагрузки» пролетела как странный, слегка размытый сон. Четыре встречи группы. Четыре вечера, наполненных разговорами о тревоге, границах, прокрастинации и – в случае Ильи – о вечной красоте Чехова. Мира чувствовала себя как новичок на катке: то обретала равновесие, чувствуя, как дыхательные практики Елены Петровны действительно приглушают внутреннюю дрожь, то снова поскальзывалась на льду собственных мыслей, особенно когда речь заходила о «принятии себя».

Как принимать то, что лучше держать под семью замками?

Кафе «Мед и мята» стало ее тренировочным полигоном. Каждое утро – ритуал спокойствия. Молоть кофе – осознанно. Взбивать молоко – с концентрацией на текстуре. Даже разговор с вечно недовольным клиентом превращался в упражнение: «Вдох… Пауза… Вежливый ответ… Выдох».

Барсик, наблюдавший за этими метаморфозами, фыркал: «Ты стала похожа на монаха, которому принесли плохой чай». Но Мира упорствовала. Никаких больше взбесившихся метел. Никаких портретов в пенке. Зеркало под салфеткой молчало, как партизан. Казалось, система работала.

Рома стал постоянным гостем не только кафе, но и их тихих прогулок после группы. Они шли рядом, не всегда разговаривая, но их молчание уже не было неловким. Это было скорее… перемирие двух осторожных душ. Иногда он спрашивал о кафе, о Барсике («Ваш рыжий диктатор сегодня милостив?»). Иногда она ловила себя на том, что рассказывает ему о какой-нибудь смешной ситуации с клиентом, опуская, конечно, магические нюансы. Он слушал внимательно, его темные глаза иногда смягчались почти улыбкой. Она узнала, что он работает в типографии, верстает что-то там. Что его сестра живет в другом городе и очень настойчива («Она купила мне этот сертификат на курс, иначе грозилась приехать и устроить сцену»). Что он любит старые черно-белые фильмы и терпеть не может репчатый лук. Маленькие, обычные детали. Кирпичики нормальности, из которых Мира пыталась построить свою крепость.

Сегодняшняя группа должна была быть особенной. «Практика осознанности и глубокого расслабления», – объявила Елена Петровна в конце прошлой встречи. Мира чувствовала легкое беспокойство. Расслабляться? При всех? Когда любая потеря контроля чревата… последствиями? Она закуталась плотнее в свой любимый синий шарф – как в кольчугу – и шагала к «Новому Взгляду», стараясь дышать ровно. Вечер был прохладным, ветер гнал по асфальту первые опавшие листья, шуршащие как шепотки.

В холле центра ее ждал сюрприз. Не Рома, который обычно приходил позже. А Маруся, сияющая, как новогодняя гирлянда. Рядом с ней на стуле лежала большая плетеная сумка, из которой торчали пучки сухих трав, деревянные шкатулки и выглядывало что-то, напоминающее миниатюрного деревянного идола.

– Мира! Привет! – Маруся буквально вспорхнула. – Я так ждала сегодня! Думала, может, опоздаешь? Как раз успею настроить пространство!

– Настроить… пространство? – осторожно переспросила Мира, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок. «Энергетика», «вибрации», «пространство» – слова из лексикона ее матери, которые всегда предвещали что-то непредсказуемое.

– Ну да! – Маруся с энтузиазмом раскрыла сумку. – Сегодня же медитация! А какая медитация без правильной атмосферы? Я принесла кристаллы для гармонии – вот этот розовый кварц просто ангельский! И шунгит для защиты от негатива – город же, понимаешь? Электромагнитные смоги! И главное… – она торжествующе достала длинную тонкую коробочку, – аромапалочки! Настоящие, гималайские! Сандал, лаванда и немного пачули – идеально для успокоения и открытия третьего глаза!

Мира смотрела на коробочку, как кролик на удава. Аромапалочки. Огонь. Дым. В замкнутом пространстве. Рядом с ее нестабильной магией. Это был рецепт катастрофы, приправленный сандалом.

– Марусь, это… очень мило, – начала Мира, подбирая слова с осторожностью сапера. – Но Елена Петровна, кажется, предпочитает более… нейтральную обстановку. Без… э-э… внешних стимуляторов.

– Ой, да ладно тебе! – Маруся махнула рукой. – Елена Петровна – душевный человек! Она поймет! Это ж не наркотики, а чистые природные вибрации! Представь, как приятно будет погружаться в медитацию под этот аромат, в потоке гармоничной энергии! Это же как… как волшебство!

Вот именно, – мрачно подумала Мира. Как волшебство. Которое я не контролирую. Она попыталась отговорить Марусю, но та была непреклонна, как жрица перед алтарем. В голове у Миры застучал тревожный барабанчик: Пожар. Удушье. Или что похуже.

Войдя в зал, Мира увидела, что Елена Петровна уже расставляла стулья в круг. Илья напевал что-то под нос. Кирилл ковырял в телефоне. Лена смотрела на Марусю и ее сумку с выражением человека, увидевшего таракана на торте. А Рома сидел на своем месте, его взгляд скользнул по Мире, задержался на ее напряженном лице, но он лишь молча кивнул.

– О, Маруся! Что это у вас? – спросила Елена Петровна, заметив сумку.

– Это для атмосферы, Елена Петровна! – восторженно воскликнула Маруся. – Кристаллы гармонии, защитные камни и аромапалочки! Чтобы наша медитация прошла на высших вибрациях!

Елена Петровна на мгновение замерла. Ее добрый взгляд стал… оценивающим.

– Маруся, я ценю ваше стремление создать комфортную обстановку, – начала она осторожно. – Но у нас в центре строгие правила пожарной безопасности. Открытый огонь, даже от аромапалочки, запрещен. И некоторые ароматы могут вызывать аллергию или головную боль у участников. Давайте обойдемся без них сегодня? Мы создадим атмосферу внутри себя, с помощью дыхания и внимания.

Мира чуть не выдохнула с облегчением. Спасение! Но Маруся не сдавалась.

– Ой, ну пожалуйста! Они совсем безопасные! Я их в специальную подставку поставлю, подальше от всего! И запах очень легкий, ненавязчивый! Проверено! Прям чуть-чуть? Для настроения? – Она смотрела на тренера такими умоляющими глазами, что даже Лена на секунду смягчила каменное выражение лица.

Елена Петровна вздохнула. Мира почувствовала, как ее собственная надежда тает.

– Ладно, – уступила тренер. – Но одну. И только если никто не против? И строго в подставку, на подоконник, под присмотром. И если хоть один человек пожалуется на запах или почувствует дискомфорт – тушим немедленно. Договорились?

– Конечно! Ура! – Маруся уже лихорадочно завозилась у подоконника, доставая из сумки керамическую подставку в виде лотоса и тонкую коричневую палочку.

Мира сжала руки на коленях до побеления костяшек. Одна палочка. На подоконнике. Далеко. Все будет хорошо. Дыши. Вдох… Пауза… Выдох. Она попыталась поймать взгляд Ромы, ища хоть какого-то отвлечения, но он смотрел в окно, на темнеющее небо. Кирилл наблюдал за действиями Маруси с ехидным любопытством, Лена – с явным скепсисом. Илья улыбался, видимо, развлеченный происходящим.

Занятие началось. Елена Петровна говорила о том, как хронический стресс создает «блоки» в теле и сознании, мешая чувствовать себя свободно и радостно. Она предложила простую медитативную практику для снятия напряжения: сосредоточиться на дыхании, последовательно расслабляя части тела, представляя, как тепло и тяжесть растекаются от макушки к стопам. «Отпускайте контроль, доверьтесь процессу, позвольте себе просто… быть».

Мира старалась изо всех сил. Она удобно устроилась на стуле, закрыла глаза. Вдох… Пауза… Выдох… Она начала «сканировать» тело, как учили: макушка… лоб… глаза… щеки… челюсть. Там, где обычно сидела привычная тревога, сегодня гнездился особый, острый страх. Страх перед аромапалочкой. Она пыталась представить тепло, но вместо него чувствовала лишь холодный комок в животе. Расслабь челюсть… Ее зубы были стиснуты. Отпусти плечи… Они были каменными. Господи боже мой, проклятый Мерфи! Если гадость должна случиться, она же точно случится! Спокойствие, только спокойствие. Вдох… Выдох… Помогало с переменным успехом.

И тут до нее донесся первый, тонкий шлейф дыма. Сандал. Тяжелый, сладковатый, чуть удушливый. Лаванда. Знакомая, но сегодня ее запах казался назойливым, режущим. Пачули… земляной, терпкий, как напоминание о чем-то древнем и неподвластном. Аромат заполнял комнату медленно, но неотвратимо. Мира почувствовала, как ее дыхание сбивается. Не вдыхай глубоко. Дыши поверхностно. Спокойно.

Она пыталась вернуться к инструкции. Тепло в руках… тепло в груди… Но вместо тепла по коже бежали мурашки. Внутри зашевелилось знакомое, опасное тепло. Небольшое пока. Как тлеющий уголек. Нет. Не сейчас. Потуши. Она сжала кулаки под шарфом, впиваясь ногтями в ладони. Боль. Реальная боль. Помогает. Уголек будто притушился.

– …представьте, как тяжелеют ваши ноги, – мягко вела Елена Петровна. – Как они наполняются приятной теплой тяжестью… Ступни… пальцы ног… Полное расслабление…

Тяжесть. Да. Тяжесть – это хорошо. Мира попыталась сосредоточиться на ощущении своих ног. Но дым сандала и пачули висел в воздухе плотной пеленой. Он проникал в нос, в горло, обволакивал сознание. Ей стало душно. Очень душно. Комната казалась вдруг маленькой, тесной. Она вспомнила давний страх замкнутого пространства, усугубленный мыслью о том, что она заперта здесь с потенциальной магической катастрофой, спровоцированной гималайскими вонючками.

Тлеющий уголек внутри вспыхнул ярче. Паника, липкая и холодная, сжала горло. Нельзя! Мысль была отчаянной. Дыши! Вдох… Она судорожно втянула воздух, и в легкие ворвалась новая волна терпкого дыма. Голова закружилась. Тепло в груди превратилось в жар. Оно рвалось наружу, ища выход. Она чувствовала его, как физический напор под кожей.

– …и теперь позвольте этому состоянию покоя и расслабления наполнить все ваше существо… – голос Елены Петровны звучал где-то очень далеко.

Надо выйти. Срочно. Мира открыла глаза, готовая вскочить. И в этот момент она увидела лампочку. Обычную лампочку под потолком, в простом белом плафоне. Она светила ровным желтым светом. Но Мира чувствовала ее. Чувствовала хрупкое стекло, накаленную нить, поток электронов. И чувствовала свое собственное внутреннее напряжение, растущее как волна. Жар в груди встретился с образом лампочки в ее паникующем мозгу.

ПОП!

Звук был негромким, но отчетливым в тишине медитативной паузы. Как лопнувший мыльный пузырь. Желтый свет погас, и комната погрузилась в полумрак, подсвеченный только слабым светом из окна и тлеющим кончиком аромапалочки на подоконнике.

Все вздрогнули и открыли глаза. В полумраке лица выглядели растерянными.

– Что это? – спросил Илья, моргая.

– Лампочка перегорела, – констатировал Кирилл, тыча пальцем в потолок. – Напряжение скачет, наверное. Или срок вышел.

– Перегорела? – воскликнула Маруся, вскакивая. Ее глаза сияли в полутьме не испугом, а восторгом. – Да вы что! Это не просто перегорела! Это же очевидно!

Все уставились на нее.

– Что очевидно? – спросила Лена, раздраженно поправляя очки. – Что лампочки имеют свойство перегорать? Да, Маруся, это фундаментальное свойство материи.

– Нет! – Маруся была непреклонна. Она указала пальцем не на плафон, а… в пространство перед Мирой. Мира съежилась на стуле, стараясь стать невидимой. – Это был энергетический выброс! Мощный! Чувствуете? Воздух до сих пор вибрирует! Очевидно, что во время медитации коллективное поле группы достигло такой интенсивности, что материализовалось в физическом воздействии на хрупкий источник искусственного света! Особенно после активации пространства ароматами! Это же чудо! Сандал и пачули – сильные катализаторы!

Лена закатила глаза так выразительно, что это было видно даже в полумраке.

– Маруся, это не чудо, это элементарная физика и некачественные лампочки. И этот ваш дым… – она сморщила нос, – он не катализатор, он просто воняет. У меня уже голова болит. И, кстати, вы обещали потушить при первом же дискомфорте? Мой дискомфорт достиг критической массы.

Мира сидела, не шевелясь, уткнув взгляд в пол. Жар в груди сменился ледяным стыдом. Энергетический выброс. Маруся была чертовски близка к истине, сама того не зная. И этот «выброс» сидел здесь, дрожа, и молясь, чтобы ее не разоблачили.

Она почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняла глаза. Рома смотрел на нее. Не на плафон, не на Марусю. На нее. Его взгляд был… задумчивым. Настороженным? Или просто таким же растерянным, как у всех? Он быстро отвел глаза, когда их взгляды встретились.

– Лена права, Маруся, – мягко, но твердо вмешалась Елена Петровна. Она уже встала и подошла к выключателю, щелкнула – другие лампочки в плафоне (их было три) загорелись, заливая комнату менее романтичным, но надежным светом. – Потушите, пожалуйста, палочку. И откройте окно для проветривания. Спасибо. А лампочку мы заменим. Прошу прощения за помеху. Давайте попробуем завершить практику без… внешних стимуляторов. Просто дыхание. Просто тишина.

Маруся с неохотой затушила палочку в подставке, бормоча что-то о «неподготовленности коллектива к высоким вибрациям». Лена победно хмыкнула. Кирилл ухмыльнулся. Илья задумчиво потер подбородок. Рома снова смотрел в окно. Мира пыталась дышать, но ее легкие сжимались. Стыд и остаточный страх сковали ее. Она больше не слышала инструкций Елены Петровны. Она слышала только гул в ушах и собственное бешено колотящееся сердце. Они почти догадались. Маруся почувствовала. Рома видел. Я не контролирую это. Я никогда не смогу контролировать.

Оставшееся время группы прошло для Миры как в тумане. Она механически выполняла дыхательные упражнения, кивала, когда требовалось, но ее мысли были далеко. Она ловила себя на том, что постоянно сжимает руки, будто пытаясь удержать что-то внутри. Когда Елена Петровна попросила каждого назвать ощущение от практики (несмотря на помеху), Мира выдавила: «Напряженно». Лена фыркнула: «Подходяще».

Выйдя из центра, Мира почувствовала, как дрожь в руках немного утихла от свежего воздуха. Рома, как обычно, оказался рядом. Они зашагали в тишине. Обычно она была комфортной. Сегодня же - висела между ними тяжелым, неловким грузом.

– Ты в порядке? – наконец спросил Рома. Его голос был тихим, без давления. – Ты выглядела… не очень после случая с лампочкой.

Мира закусила губу. Он заметил. Конечно, заметил.

– Просто… дым, – пробормотала она. – Мне тоже стало дурно от него. И этот хлопок… неожиданно. Испугалась немного. Глупо, да?

Она рискнула взглянуть на него. Он смотрел прямо перед собой, его профиль в свете уличных фонарей казался резким.

– Не глупо, – сказал он после паузы. – Неожиданные громкие звуки… они могут выбить из колеи. Особенно когда пытаешься расслабиться. – Он помолчал. – Маруся, конечно, выдала… оригинальную версию.

Мира фальшиво рассмеялась.

– Да уж. «Энергетический выброс». Как в фантастике. Она у нас главный специалист по… вибрациям.

– Вибрациям, – он кивнул, и в его голосе послышалась легкая усмешка. – Главное, что никто не пострадал. Кроме лампочки. И нервов Лены.

Мира снова почувствовала смешанное чувство облегчения и вины. Он не подозревал. Он списал ее реакцию на испуг и дым. Он не знает, что это была я. Что я – эта самая непредсказуемая «энергия».

– Главное, – согласилась она тихо.

Они дошли до ее поворота. Прощаясь, Рома вдруг сказал:

– Зайду завтра в кафе? Если, конечно, там не будет энергетических выбросов в виде летающих кружек.

Мира улыбнулась, на этот раз искренне.

– Постараюсь обеспечить спокойную атмосферу. Без вибраций. Только кофе.

– Договорились, – он кивнул и пошел своей дорогой, растворившись в вечерней темноте.

Мира стояла на углу, глядя ему вслед. Легкая улыбка еще играла на ее губах, но внутри все еще клокотал остаточный страх и стыд. Она снова не справилась. Магия прорвалась. На людях. Пусть ее и списали на скачок напряжения и Марусины фантазии, но факт оставался фактом. Контроль был иллюзией. Хрупкой, как та лампочка.

Она повернула за угол, и улыбка мгновенно исчезла. На крыльце ее подъезда, ярко освещенная уличным фонарем, сидела женщина. Высокая, статная, в пальто с меховым воротником, которое выглядело слишком шикарно для этого двора. Ярко-рыжие волосы были уложены в сложную прическу. В руках она держала огромный пакет с логотисом дорогого гастронома. Мама. Агата Арсеньева.

Имя прозвучало в голове Миры предвестником похоронного марша. Все ее попытки «перезагрузки», все надежды на спокойную жизнь без магии – все это разбивалось о непробиваемую скалу материнской «заботы». Агата подняла голову, увидела дочь, и ее лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.

– Мирочка, солнышко! Наконец-то! Я замерзла тут как суслик в степи! – Агата вскочила, грациозно встряхнувшись. – Где ты шлялась? На свидании с этим своим… кладбищенским котом из типографии? Небось, чаи распивали? Ужас! Я принесла гостинец! И важные новости! Открывай быстрее, а то икра остынет!

Мира машинально полезла в карман за ключами, чувствуя, как только что утихшая после группы тревога накрывает ее с новой, и с удвоенной силой. Визит матери. С икрой. И «важными новостями». Это был не просто вечер. Это была мина замедленного действия, подложенная под ее хрупкий мир спокойствия.

И Мира с ужасом понимала, что ее внутренняя «лампочка» уже начала раскаляться.

## Глава 4: Свидание без намерения

Дверь захлопнулась за спиной, отрезав прохладную ночь, но не сумев отсечь маму. Агата Арсеньева, как ураган в норковом манто, мгновенно заполнила крохотную прихожую Мирыной квартиры. Запах ее духов – смесь лаванды, пачули и театральной драмы – вытеснил привычные ароматы дома, даже стойкий приятный запах кофе.

– Ну, солнышко, где тут у тебя свет цивилизации? – Агата щелкнула выключателем, и свет лампочки (обычной, не волшебной, Мира мысленно похвалила себя) выхватил из полумрака ее недовольную гримасу. – Боже, Мирочка, ну как можно жить в такой… берлоге? Тут же пауки скоро заведутся! И энергетика застоявшаяся, прямо чувствую! – Она сбросила пальто на вешалку, под которой тут же образовалась лужица, удвоенная водой от подошв ее изящных, но абсолютно непрактичных сапожек на каблуке-шпильке. В руках поблескивал зловещий пакет из гастронома "Золотой улей".

Мира молча подставила тазик под капающую воду, чувствуя, как привычная тревога, едва утихшая после группы и встречи с Ромой, снова поднимает голову. "Берлога" была ее крепостью, местом, где можно спрятаться от мира и от себя самой. И вот эту крепость штурмует генерал Агата.

– Мам, я устала, – попыталась она вставить слово, но Агата уже парировала, проносясь мимо, в гостиную- она же спальня - она же кухня.

– Устала? От чего? От того, что ходишь в этом сером… мешке? – Она ткнула отманикюренным пальцем цвета спелой вишни в Мирин любимый потертый свитер овсяного цвета. – И волосы! Совсем не уложены! Мира, ну как можно? Ты же молодая женщина, цветок жизни! А выглядишь как… как затюканная сова! – Агата поставила пакет на стол (заваленный счетами и блокнотом с рецептами) с таким видом, будто привезла Святой Грааль. – Ладно, сейчас исправим. Я привезла икры "Царской", осетринки слабого посола, хрустящих булочек из пекарни Степаныча… и бутылочку отличного киндзмараули. Поднимать настроение и тонус! Разливай-ка по рюмочкам, пока я осмотрю хозяйство.

Мира, как загипнотизированная, полезла в буфет за хрустальными рюмками (подарок бабушки, которые Агата считала "единственным достойным сосудом для благородных напитков"), пока мать носилась по комнате. Поправляла диванные подушки, приговаривая в пол голоса: "Ужас! Совсем форму потеряли! Выглядят как побежденные гладиаторы! Смахивала пыль с комода тыльной стороной ладони, бормоча: "Ты хоть раз в неделю влажной тряпкой проходишься? Или ждешь, пока сама свалится художественным слоем?" И заглядывала в мойку: "Посуда! Мира! Это же рассадник микробов и застойной энергии! Прямо вижу черные сгустки!".

– Мам, все нормально, – попробовала защититься Мира, расставляя рюмки с легким дрожанием рук. – У меня работа, кафе, группа…

– Группа! – Агата фыркнула, доставая из пакета банку черной икры с золотистой этикеткой. – Эти ваши "группы взаимного нытья". Сидят, сопли жуют. Тебе бы практику, дочка! Зеркало активировать! Силу чувствовать! А не воздух сотрясать разговорами о… о чем вы там? О прокрастинации? – Она произнесла слово так, будто это было название редкой болезни, подхваченной от бездомных котов.

– О личностном росте, мам. О контроле. О спокойствии, – процедила Мира, откупоривая вино. Терпкий аромат винограда смешался с мамиными духами, создавая дурманящую смесь.

– Спокойствие? – Агата расставила на столе закуски с театральным размахом. – Спокойствие – это для кладбища, солнышко! Жизнь – это движение, энергия, страсть! Вот, например, этот твой… тип. Грустный мужчина. Рассказывай!

– Кто?! Мам, о ком ты?Мира чуть не выронила бутылку. Пробка со звоном ударилась о край раковины.

– О ком, о ком! – Агата махнула ножом для икры (настоящим серебряным, который почему-то всегда возила с собой в сумочке просто "на всякий случай"). – О том, с кем ты "чаи распивала"! Ты думаешь, я слепая? Я почувствовала мужскую энергию еще на лестнице! Несильную, приглушенную, но… присутствует! И пахнет… типографской краской и печалью. Кто он? Откуда? Чем занимается? Как зовут?

Мира почувствовала, как кровь приливает к лицу. Барсик, привлеченный запахом рыбы, беспечно выскочил из-под дивана и уселся у ног Агаты, мурлыча и благосклонно наблюдая за процессом допроса, как рыжий следователь.

– Мам, это просто… знакомый. С группы. Рома. И мы не чаи распивали, мы… просто шли домой вместе. После занятий. Это не свидание.

– "Просто шли"? "С группы"? "Рома"? – Агата прищурилась, намазывая икру толстым слоем на хрустящую корочку булочки. – Имя хорошее. Солидное. А фамилия? Возраст? Почему такая… тяжеля аура? Как у моего кота Валеры после того, как его кастрировали. Вечность в глазах.

Мира села напротив, взяв свою рюмку, но не делая глотка. Вино пахло терпко, обещая головную боль и ту степень откровенности, на которую она не была уверена, что соглашалась.

– Мам, пожалуйста… Он просто человек. Немного… замкнутый. Ему тяжело. И не лезь, пожалуйста. Ему и так непросто. – Она осторожно опустила рюмку, боясь, что дрожь в руках выдаст ее.

Агата отставила бутерброд, ее глаза загорелись азартом знахарки, нашедшей сложный случай. Она пристально посмотрела на дочь, потом медленно обвела взглядом комнату, будто выискивая следы незримого гостя. Ее взгляд остановился на шарфе Миры, небрежно брошенном на спинку стула.

– Тяжело… – протянула она многозначительно. – Ого-го. Чувствуется. Глубокая рана. Не зажившая. – Она отпила вина, причмокнув. – И ты к нему… что? Тянет магнитом? Чувствуешь его боль? Как лучик света в его темное царстве?

– Мам! – Мира вскочила, рюмка задрожала в ее руке. – Нет! Ничего я не чувствую! Мы просто… иногда идем вместе. И все! Потому что по пути. Никакого "магнита"! Никакого "темного царства"! И пожалуйста, не надо тут ничего… активировать! Я прошу тебя! – Голос ее сорвался. Она боялась не столько вмешательства матери в личную жизнь, сколько того, что Агата может нечаянно спровоцировать ее собственную магию. Или, что еще хуже, открыть Роме правду. Мысль о том, что мать может "случайно" навестить кафе, заставила похолодеть даже пальцы ног.

Агата смотрела на нее оценивающе, как опытный диагност. Потом медленно отпила вина, оставив на хрустале след помады цвета спелой вишни.

– Мирочка, солнышко, – голос ее внезапно стал мягче, но не менее проницательным. – Ты вся… дрожишь. Как осиновый лист на ветру. И не от холода. Ты боишься. Чего? Его? Или того, что в тебе самой просыпается? Чувства? Сила? – Она наклонилась через стол, ее серьги-подвески закачались, отбрасывая блики. – Этот Рома… он тебе нравится. Чувствую кожей. Твоя аура вокруг него… розовеет. А ты боишься самого этого слова «нравиться». Боишься, что твоя сила снова вырвется и все испортит. Как тогда, с дубом.

Мира отвернулась, глотая комок в горле. Мама, как всегда, била в самое больное место. Точно. Образ поваленного дерева, крик соседского мальчишка – все это всплыло перед глазами с пугающей четкостью.

– Я не боюсь чувств, – солгала она, уставившись в трещинку на столешнице. – Я боюсь… не справиться. Снова. И причинить боль. Ему… или кому-то еще. – Она не добавила "как тогда". Не было необходимости.

Агата вздохнула, шумно, по театральному, как героиня мелодрамы.

– Дочка, подавленная сила – хуже выпущенной. Она гложет изнутри. Как ржавчина по железу. Ты хочешь спокойствия? Так вот оно – самое настоящее беспокойство! Этот страх! Он тебя съест раньше, чем твоя магия кого-то заденет. – Она отрезала еще кусок булки и оставила на столе.

– А насчет этого твоего Ромы… Ладно. Не полезу. Пока. Но смотри! Если он тебе действительно интересен… не отталкивай. И себя не отталкивай. Ты – не бомба. Ты – Мира. Моя дочь. И ведьма. И это нормально. Теперь ешь икру. Дорогая. И не кисни. И наливай!

Остаток вечера прошел под аккомпанемент маминых рассказов: о соседке-гадалке, у которой кот научился таскать карты Таро. "Настоящий магический феномен, Мира!" О новом любовном зелье из бузины и лепестков розы. "Для вялых мужчин, знаешь, таких... как твой бывший!" О том, как она "случайно" заставила цвести кактус у начальницы мужа. "Бедняга цвел как сумасшедший три месяца, потом скончался. Но начальница была счастлива!".

Мира слушала вполуха, ковыряя вилкой икру на тарелке, превращая ее в кашицу. Слова матери о страхе и подавленной силе засели в голове, как заноза. Когда Агата наконец, собралась уходить, закутанная в мех и чувство собственного достоинства, она обняла Миру на прощанье – крепко, по-матерински. Воздух наполнился запахом дорогого парфюмом, икры и безапелляционности.

– Думай, солнышко. И не бойся жить. А то икра пропадет. И молодость. И этот типографский кот. – И скрылась в лифте, оставив после себя запах духов, пустые банки из-под икры, крошки на столе и тяжелый груз нерешенных вопросов.

Утро после визита Агаты началось для Миры с ощущения, будто ее квартиру посетил ураган в норковом манто и на каблуках. Мира убирала, движения ее были механическими. Протереть стол, вымыть хрустальные рюмки, выбросить пакет из "Золотого улья". Хотелось заглушить эхо вчерашних разговоров. Слова матери – "розовеющая аура", "не отталкивай", "ты – не бомба" – звенели в ушах, смешиваясь с тревогой и каким-то странным, смутным ожиданием.

В кафе "Мед и мята" она пришла раньше обычного. Ритуал открытия – помол зерен, включение кофемашины, проверка витрины – сегодня был спасительной рутиной. Она расставляла свежие круассаны в вазочке, стараясь думать только о текстуре теста, о запахе сливочного масла. Барсик, величественно восседавший на "своем" стуле у окна, наблюдал за ней прищуренным глазом.

– Утро после бури? – спросил он лениво, вылизывая лапу. – Пахнет... драмой и рыбьей икрой. Довольно сильно.

– Тише, пушистый провокатор, – буркнула Мира, поправляя баночку с медом. – Сегодня нам нужна тишина. И порядок. Абсолютный.

Дверной колокольчик звякнул резко, не в такт ее мыслям. Мира обернулась, ожидая увидеть первого сонного клиента. Вместо этого в дверь ворвался... фейерверк в человеческом обличье.

Агата Арсеньева стояла на пороге, заливая крохотное пространство кафе волной лаванды, драмы и абсолютной уверенности в своей необходимости здесь и сейчас. На ней был леопардовый пиджак, невероятно обтягивающие черные брюки и новые, невероятно высокие каблуки, на которых она балансировала с грацией канатоходца. Ее волосы, ярко-рыжие, были уложены в сложную башню локонов, а макияж подчеркивал эффектные глаза. Она выглядела так, будто собиралась не на утренний кофе к дочери, а на вручение "Оскара". Ее взгляд мгновенно просканировал помещение, задержавшись на Мире, потом на Барсике, потом на банке с чем-то янтарным у стойки.

– Я решила, что утро – лучшее время для дополнительного материнского контроля, – объявила Агата, шагая внутрь так, будто выходила на сцену. Ее голос звенел, заполняя все уголки. Она указала наманикюренным пальцем цвета спелой вишни на банку. – А что это у тебя тут? Варенье? Какой тоскливый цвет? Выглядит приторно.

Мира замерла с круассаном в руке, чувствуя, как по спине бегут мурашки паники. Дверь позади скрипнула, впуская первых настоящих посетителей. Краем глаза, Мира увидела вошедшего Рому.

– Мам, – начала она, стараясь звучать спокойно, но голос дал легкую трещину. – Ты не можешь просто… так рано… без предупреждения…

– Конечно, могу! – Агата махнула рукой, браслеты звякнули. Она подошла к стойке, ее духи вступили в бой с ароматом свежей выпечки. – Это моё лицо на твоей магической метрике, дорогуша! Если ты снова начнёшь подавлять силу – у тебя опять посуда будет нервничать. – Она сделала драматическую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Ее взгляд скользнул мимо Миры и прилип к окну. К тому самому столику у окна, где сидел Рома. Он сидел с головой уткнувшись в книгу, и явно пытался стать невидимкой. Но стать невидимым для Агаты Арсеньевой было невозможно. Ее глаза сузились, как у хищницы, учуявшей интересную добычу. – Кстати, – голос Агаты стал громче, театрально заинтересованным, – кто этот мужчина у окна? Такой весь в... глубокой задумчивости. Но с харизмой мрачного кота. Очень атмосферно.

Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног. Кровь прилила к лицу. Она видела, как Рома медленно поднял голову от книги, услышав мамин голос. Его взгляд встретился с Мириным – растерянным и полным немой мольбы.

– Мам… – прошептала Мира, бессильно сжимая круассан. Крошки посыпались на пол.

Но Агата уже развернулась и делала уверенные шаги к столику Ромы. Мира бросилась следом, как на абордаж, но было поздно. Агата остановилась у стола, сияя во весь рот.

– Ну что, как вас зовут, будем знакомы? – спросила она громко, весело и абсолютно беззастенчиво. – Или вы тут постоянный элемент интерьера? Очень гармоничный, надо сказать. Вносит нотку... трагического романтизма.

Рома медленно закрыл книгу. Его лицо было невозмутимым, но в глазах Мира уловила смесь крайнего удивления и... привычной усталой смиренности перед абсурдом жизни. Он посмотрел на Агату, потом на Миру, которая стояла в двух шагах, готовая провалиться сквозь пол.

– Роман, – ответил он тихо, но четко. Его пальцы лежали на обложке книги. – Я... посетитель. И знакомый Миры. По группе личностного роста. А вы, мадам?

– Роман! – Довольная подтверждением своей догадки, Агата протянула руку для рукопожатия, сверкая кольцами. – Агата Арсеньева. Мама этой скромницы. Очень приятно! Я чувствую в вас... сильную энергетику. Загнанную в угол, но сильную! Как у загнанного, но гордого волка. Или того самого кота. – Она улыбнулась еще шире. – Вы часто тут бываете, Роман? Пьете кофе с моей Мирочкой? Разговариваете по душам? Она у меня девушка сложная, замкнутая, как ракушка, но внутри – жемчужина! Нужно только уметь раскрыть!

Мира схватила мать за рукав пиджака.

– Мам! Пожалуйста! Роман... он просто хочет спокойно выпить кофе перед работой. – Ее голос дрожал. Она молилась, чтобы земля разверзлась под ногами ее нескромной родительницы.

Агата посмотрела на нее, потом на Рому, который смотрел на эту сцену с тем же выражением, с каким, наверное, наблюдал за неожиданным градом.

– Ах, да! Простите, Роман! – воскликнула она без тени раскаяния. – Я же вас отвлекаю от важных мыслей и кофе! Мира, солнышко, срочно черного кофе для Романа! Самого крепкого! Чтобы проснулся и засиял! А я... я пока присяду. Устала с дороги. И энергетику помещения поизучаю. – И она, не дожидаясь приглашения, опустилась на стул за соседним столиком, устроившись как зритель в первом ряду.

Мира, пунцовая от стыда, кивнула Роме и бросилась за стойку. Она чувствовала его взгляд на своей спине, слышала, как Агата громко вздыхает, "изучая энергетику". Приготовление кофе стало для нее испытанием на прочность. Руки дрожали, когда она ставила чашку перед Ромой.

– Простите. Это… за счет заведения, – прошептала она, не глядя на него. – Она... она всегда такая.

Рома взял чашку. Его пальцы были спокойны.

– Ничего страшного, – сказал он тихо. В его голосе не было раздражения. Была... усталая терпимость. – Яркая личность. Как... фейерверк. В замкнутом пространстве.

Мира фыркнула, невольно расслабляясь.

– Да уж. Ослепляет. И есть риск получить ожог. – Она рискнула взглянуть на него. Он смотрел на нее, и в его темных глазах мелькнуло что-то похожее на... понимание? Или ей показалось? Он допил кофе быстрее обычного, оставил деньги на столе.

– Спасибо. До вечера. На группе. – И ушел, кивнув на прощание Агате, которая помахала ему вслед, как старой знакомой.

Агата наблюдала за его уходом с видом знатока.

– Интересный экземпляр, – констатировала она, когда дверь закрылась. – Тихий. Но не пустой. Глубина чувствуется. И боль. Большая. Замороженная. – Она повернулась к Мире. – Но ты, солнышко, явно его размораживаешь! Я вижу! Его аура вокруг тебя... оттаивает! По капельке! Очень трогательно!

– Мам! – Мира застонала. – Пожалуйста, хватит! Он просто человек, который приходит выпить кофе! И я не хочу его "размораживать"! Я хочу спокойно работать!

– Спокойно? – Агата фыркнула. – С твоей-то подавленной силой? Дорогуша, скоро не только посуда занервничает, но и кофемашина запоет арии! Ладно, ладно, не дергайся. Я пошла. Дела. Ритуалы. Знакомые люди неискушенные ждут совета. – Она встала, поправила пиджак. – Но запомни: этот "мрачный кот" – твой шанс. И его тоже. Не упусти. И активируй зеркало в конце концов! Оно заскучало! Пока!

С этим она вышла так же стремительно, как и вошла, оставив после себя облако духов, чувство полного разорения и крошечный, назойливый росток надежды в Мириной душе.

Может, мама в своем безумии... не столь уж и не права?

Вечерняя группа в "Новом Взгляде" была посвящена доверию и уязвимости. Елена Петровна говорила о том, как страшно открываться другим, но как это необходимо для настоящей близости и избавления от одиночества. Она предлагала поделиться тем, что для каждого является самым сложным в доверии. Комната была освещена ровным светом (лампочки все на месте, никаких "энергетических выбросов" – Мира отметила это с облегчением).

Лена говорила о страхе быть непонятой, о том, что ее перфекционизм – это щит от насмешек. Кирилл с шутками признался, что боится показаться глупым или недостаточно крутым, особенно перед девчонками. Маруся, к удивлению многих, заплакала, рассказывая, как боится, что ее считают пустышкой из-за любви к "всякой мистике", хотя она просто верит в добро. Илья поведал о страхе сцены, который преследовал его даже после ухода из театра, о том, как он боится "казаться странным". Мира деликатно рассказала о страхе причинить боль близким своими неконтролируемыми реакциями ("я иногда слишком остро реагирую"), опустив, конечно, магическую подоплеку. Все говорили по очереди. Кроме Ромы.

Он сидел, сжав руки на коленях, его лицо было каменной маской. Когда очередь дошла до него, он лишь покачал головой. Его скулы резче выделялись в свете ламп.

– Не готов, – прошептал он так тихо, что услышали только ближайшие соседи. – Простите.

Елена Петровна мягко кивнула, не настаивая.

– Доверие – это шаг. Иногда самый сложный. И каждый делает его в своем темпе. Главное – не замуровывать дверь наглухо. Позвольте себе хотя бы окошко. Даже форточку.

Мира смотрела на Рому, на его ссутуленные плечи, на тень в глазах, которую не мог рассеять даже ровный свет ламп. Она вспомнила мамины слова: "Подавленная сила – хуже выпущенной. Она гложет изнутри". Было ли его горе такой же подавленной силой? Грызущей его изнутри тишиной? Она вдруг остро почувствовала его боль. И свое желание… не обязательно что-то сказать. Просто быть рядом. Не прогонять этот "дурной глаз". Не бояться его тишины.

После занятия они вышли из "Нового Взгляда" почти одновременно. Стояла тихая, промозглая ноябрьская ночь. На небе ни звезд, лишь отблески городских огней на низких облаках, как грязное зеркало. Воздух пах прелыми листьями и грядущим снегом.

– Вам… налево? – негромко спросил Рома, застегивая темную практичную куртку без лишних деталей. Мира кивнула, поправляя синий шарф.

– Да. А вам?..

– Прямо. Но… – он сделал паузу, глядя куда-то в темноту за фонарями. – Если не против… могу проводить до вашего поворота. Так… спокойнее. Вечером.

Мира почувствовала, как что-то теплое и тревожное кольнуло в груди. Мамин голос в голове настойчиво скандировал: "Не отталкивай".

– Я… не против. Спасибо.

Они зашагали рядом. По тротуару, мимо сонных витрин магазинов с опущенными роллерами, под скупым светом уличных фонарей, рисующих желтые круги на асфальте. Сначала молча. Тишина была не гулкой, как в первые их прогулки, а какой-то… ожидающей. Напряженной в своей мягкости. Кто начнет первый? Шуршание их шагов по опавшим влажным листьям было единственным звуком.

– Ваша мама… – начал вдруг Рома, и Мира вздрогнула. – Она… переживает о вас. Это чувствуется даже просто… из ее поведения. Личность она, конечно, не стандартная, но за вас беспокоится. Это видно.

Мира усмехнулась.

– О да. Беспокоится – это ее второе имя. Первое – Контроль. Иногда они меняются местами. Как погода.

– Это… нормально, – он сказал это так, словно взвешивал каждое слово. – Когда есть о ком беспокоиться. И кто беспокоится о тебе. Знак… что ты не один.

Мира посмотрела на него. Его профиль в полутьме казался резче, грустнее. Воротник куртки был поднят, пряча шею.

– А у вас? Я так понимаю, точно есть сестра? Вы упомянули…

– Да. Живет далеко. Звонит. Пишет. Присылает… сертификаты. – Он произнес последнее слово с легкой, едва уловимой иронией. – Говорит, надо "двигаться дальше". Как будто это… маршрут. С четким указанием поворотов. "Поверни налево на Прошлое, потом направо на Новую Жизнь".

Они свернули на более тихую улицу, застроенную старыми двухэтажками. Старые липы, посаженные вдоль тротуара, сбрасывали последние листья. Фонари здесь были реже и старее, их свет создавал островки желтого света в темноте, между которыми тянулись провалы черноты.

– А как… – Мира осторожно подбирала слова, боясь наступить на минное поле. – Как это было? Двигаться… без поворотов? Когда… все изменилось?

Рома молчал так долго, что Мира уже пожалела о своем вопросе. Готова была извиниться, заговорить о том, как Барсик сегодня утром пытался стащить брауни… О чем угодно. Но он заговорил. Тихо. Голос его был ровным, но в нем слышалась глубина, как в колодце, куда давно не опускали ведро.

– Таня. Моя жена… – Он произнес имя так, будто оно было сделано из тончайшего стекла. – Она… обожала старые комедии. Чарли Чаплина, Бастера Китона. Могла смотреть "Огни большого города" десятый раз и рыдать над финалом. И… ненавидела репчатый лук. Говорила, он преступно пахнет и портит все блюда. Выковыривала каждую луковинку из супа с видом следователя. – Он тряхнул головой. Этакий короткий, нервный жест. – Глупости, да? Запоминать такое.

– Нет, – прошептала Мира. Это были не глупости. Это были лучики света из ушедшего мира, щепотки соли, без которых жизнь казалась пресной.

– Она рисовала, – продолжал он, словно не слыша ее. Смотрел не на Миру, а куда-то в темноту между фонарями. – Не как художник. Просто… для души. Акварельки. Пейзажи за окном. Наш кот… старый Кекс. Ею же и назван, кстати. – Он кивнул в пустоту, как будто кот шел рядом, невидимый. – У нее были руки… теплые. Всегда. Даже зимой. Как будто внутри маленькое солнышко. Для меня так и было, наверное, – Он замолчал, глотая воздух. – А потом… ее не стало. И эти руки… этот смех… эти дурацкие акварельки с кривыми домами… Все превратилось в тишину. Такую громкую. Вот в эту. – Он махнул рукой вокруг, в темноту между фонарями. – И двигаться "дальше"… это как идти сквозь эту тишину. Без карты. Без поворотов. Просто… вперед. В никуда. Потому что назад – нельзя. Там… пусто.

Мира слушала, затаив дыхание. Каждое его слово било прямо в сердце. Она чувствовала его боль – острую, живую, несмотря на прошедшие годы. Чувствовала его одиночество в этой "громкой тишине". Чувствовала нежность к этому замкнутому, сломленному горем человеку, который впервые открыл ей кусочек своей души. И еще она чувствовала что-то другое. Сильное, теплое, щемящее. Симпатию? Да. Но больше. Глубокое сострадание. И зарождающееся… чувство. Трепетное и пугающее. Оно накатывало волной, согревая изнутри, растворяя лед ее собственных страхов. Этот тихий рассказ о теплых руках и ненависти к луку был самым сильным заклинанием, которое она когда-либо слышала.

И вот тогда это случилось. То, чего она так боялась. Волна эмоций – сочувствия, нежности, внезапной близости – ударила в грудь с такой силой, что она физически шатнулась. Внутри что-то рванулось, сорвалось с цепи. Не гнев, не страх. А чистый, неконтролируемый поток чувства. Как будто плотину прорвало.

Фц-ц-цк!

Фонарь над их головами яростно мигнул, как ток к нему подавали волнами. Погас на секунду. Вспыхнул снова, заискрился. Потом погас следующий фонарь, метров на десять впереди. Вспыхнул. Потом следующий. И еще один. Цепочка хаотичных вспышек побежала по улице, как огни на гирлянде с плохим контактом. Темнота – свет – темнота – свет. В ритме бешеного стука Мириного сердца, которое колотилось где-то в горле. Мигание было не просто хаотичным – оно пульсировало, как будто фонари дышали неровно, в такт ее перехваченному дыханию.

Она замерла, в ужасе уставившись на мигающие фонари. Нет. Нет-нет-нет! Только не сейчас! Не при нем! Она пыталась вдохнуть, поймать контроль, сжать кулаки – но было поздно. Волна уже вырвалась, и теперь пляска света выдавала ее с головой.

Рома остановился. Он смотрел то на мигающий фонарь над головой (который на секунду погас, осыпав их тьмой, потом вспыхнул с удвоенной силой), то на следующий в цепочке, то на Миру. Его лицо в прыгающем свете было непостижимым. Не испуганным. Не злым. Скорее… озадаченным. И… устало-смиренным. Как будто он ожидал от мира очередной странности. Как будто мигающие фонари были частью того же абсурда, что и громкая тишина его горя.

Он вздохнул. Глубоко. И вдруг произнес, глядя прямо на прыгающий свет над ними, своим ровным, суховатым тоном:

– Похоже, у нас дурная аура, ага?

Его слова, такие неожиданные, такие… обыденные посреди этого магического хаоса, сработали как щелчок выключателя. Мира фыркнула. Потом рассмеялась. Коротко, нервно, но это был смех. Облегчения? Неловкости? Неважно. Он разрядил ужас, как громоотвод.

– С-старые провода, – выдавила она, чувствуя, как пылают щеки. С чего она решила, что он подумает о ней то, что было правдой? Кто в здравом уме объясняет мигающие лампы магией? Разве что Маруся. – И… сырость. Вечно так. Городские службы… экономят. На всем. – Ложь была топорной, но реалистичной, и она цеплялась за нее, как за спасательный круг. Она судорожно сжала края шарфа.

Рома посмотрел на нее. В его глазах, подсвеченных очередной вспышкой фонаря, ослепительно яркой, как вспышка фотоаппарата, мелькнуло что-то… теплое? Понимающее? Или ей просто очень хотелось это увидеть?

– Да уж, – просто сказал он. – Экономят. Знатно. На лампах. На дорогах. На… картах. – Последнее слово он произнес чуть тише.

Они стояли под мигающим фонарем еще пару мгновений. Потом вспышки стали реже. Фонарь над ними загорелся ровным, устойчивым светом и больше не гас. Цепочка погасших огней дальше по улице тоже зажглась, как ни в чем не бывало. Осталась только легкая рябь в глазах, жгучий стыд Миры и тишина, нарушаемая лишь их дыханием – ее неровным, его спокойным.

– Вот мы и пришли, – Рома кивнул на знакомый поворот, освещенный теперь ровным светом уцелевшего фонаря. Его голос был спокойным. Никаких вопросов. Никаких упоминаний об "ауре". Только легкая усталость в глазах.

– Да, – Мира кивнула, не зная, куда девать глаза. Стыд гнал ее прочь. Она понимала, что ничего особенного не произошло, но внутренний конфликт, рожденный еще далеко в прошлом, каждый раз напоминал о себе, – Спасибо… что проводили. И… за рассказ. О Тане.

– Пожалуйста. Хотя, это скорее вам спасибо. Я, пожалуй, впервые говорю о ней с кем-то… другим. – он сделал паузу. – Спокойной ночи, Мира.

– Спокойной ночи, Рома.

Она быстро свернула на свою улицу, не оглядываясь. Шла быстро, почти бежала, чувствуя, как холодный ветер обжигает горячие щеки. Она понимала, что опять начинает себя накручивать.

Стыд, неловкость, страх – все смешалось внутри. Она снова не справилась. Он видел этот дурацкий световой сбой! И он… пошутил. Он и не понял? Не убежал. Уж точно не смотрел на нее, как на сумасшедшую. Просто… "дурная аура". И "экономят". А потом он сказал "спасибо за рассказ". Как будто в ее словах было нечто важное.

Дома, в темноте прихожей, прислонившись спиной к двери, Мира вдруг осознала, что помимо страха и стыда, в ней живет еще одно чувство. Крошечное, хрупкое, как первый ледок на луже. Надежда. Он рассказал ей о Тане. О прошлом. О громкой тишине. Он сделал шаг. Сквозь свою тишину. И даже ее неуклюжесть не заставила его отшатнуться. Наоборот. Он пошутил. Он остался.

Может быть… может быть, не все потеряно? Может, ее магия – не всегда катастрофа? А "двигаться дальше"… оно касалось не только него. Но и ее саму. Замершей в страхе от собственной силы. Может, и для нее настало время сделать шаг? Пусть даже в темноте, без четкой карты, с мигающими фонарями над головой?

В кухне Барсик громко мяукнул, требуя ужин и явно намекая, что "его величество" заслужил как минимум двойную порцию. Мира вздохнула, оттолкнулась от двери и пошла на кухню.

Жизнь продолжалась, наполненная мамой, икрой, говорящими зеркалами, метлами-хулиганами и вдовцами с "дурной аурой". И, возможно, именно в этом было свое, очень неуклюжее, но настоящее волшебство.

## Глава 5: Когда кекс не поднимается

Утро после импровизированного светового концерта городских фонарей началось для Миры с миссией: идеальные кексы. Не просто сладкая выпечка, а символ порядка, торжество кулинарии над хаосом. Без единого намека на магию. Только мука, масло, сахар и железная воля.

В предрассветной тишине "Меда и мяты", пропитанной ароматом вчерашнего кофе, Мира включила приглушенный свет над стойкой. Барсик, сонно потягиваясь на своем троне у окна, наблюдал за ней с аристократическим снисхождением.

– Опять алхимия? – проворчал он, вылизывая лапу. – Надеюсь, обойдется без летающей утвари и портретов в пенке? Мои нервы и так как оголенные провода.

– Молчи и следи за периметром, пушистый диверсант. Ты мог бы лежать поменьше. Наберешь лишн… юю харизму. А начнешь двигаться и тебя никакая утварь не догонит, – отбрила Мира, яростно взбивая масло с сахаром до кремовой пены. Каждое движение было выверено: ингредиенты – по весу. Мука – просеяна трижды. Сода – отмерена с аптекарской точностью. Тесто замешивалось плавно, без резких движений, как будто она обезвреживала бомбу.

Контроль. Только контроль.

Ароматная масса легла в бумажные формочки на противне, расставленные с геометрической точностью. Островки спокойствия в бурном море возможного безумия.

– Вперед, солдаты, – прошептала она, отправляя противень в жерло предварительно разогретой духовки. Уселась на табурет, уставившись на матовое стекло, как на экран жизненно важного монитора. Первые минуты – критичны. Тесто должно подниматься плавно, предсказуемо, подчиняясь законам термодинамики, а не капризам ее подсознания. Она дышала методично: вдох через нос, выдох через рот, представляя, как тепло мягко обволакивает формочки, а пузырьки воздуха послушно расширяются.

Первые пять минут вселяли надежду. Нежные купола начали приподниматься над краями формочек. Мира выдохнула. Хороший старт.Она встала, чтобы заняться кофемашиной, бросив на духовку ободряющий взгляд. И замерла.

Кексы поднимались. Но не просто поднимались. Они... выстраивались в шеренгу. Крайний слева слегка вытянулся выше соседа. Тот, не желая отставать, надулся чуть больше, сравнявшись. Потом центральный вдруг рванул вверх, грозя вылезти из формочки. Его левый сосед тут же подтянулся. Это напоминало не выпечку, а... состязание. Тихую, упорную борьбу за звание "Самого Пышного". Формочки даже слегка сдвигались на раскаленном металле от этих подрагивающих усилий.

Черт-черт-черт! – мысленно выругалась Мира, прилипая лбом к горячему стеклу. – Успокойтесь, балбесы! Просто пекитесь! Без соревнований!

Но "балбесы" игнорировали мольбы. Гонка набирала обороты. Правый кекс, видимо, решил, что серебро – не его вариант, и рванул к потолку духовки, его верхушка уже касалась верхнего тэна.

Центральный, не желая уступать, тоже рванул вверх. А левый, отчаявшись догнать лидеров, вдруг... пополз. Не упал. А именно пополз по противню, как маленький бронированный танк, пытаясь занять стратегическую позицию! Он толкнул соседа, тот качнулся, и в этот момент центральный кекс, достигнув пика славы, с глухим ПФФ! вывалился из формочки прямо на раскаленный металл, как победитель, падающий грудью на финишную ленту.

Мира отпрыгнула от духовки, мысленно посылая в ад всю кулинарную магию. Ну вот опять!В голове пронесся вихрь самых сочных ругательств. Она метнулась к ручке духовки, но дверь кафе уже распахнулась с жизнерадостным звоном.

– Привет, босс! Кофеина, как можно скорее... – на пороге застыл Кирилл, помятый, в мешковатой худи, с ноутбуком под мышкой. Его взгляд скользнул с Миры, застывшей в позе готовности к прыжку, к матовому стеклу духовки. Брови взлетели к линии волос. – Эээ... У тебя там... кексы проводят парад планет? Или один уже дезертировал? – Он ткнул пальцем в сторону "финишера", нелепо распластавшегося на противне.

Мира выпрямилась, пытаясь изобразить спокойствие профессионала, для которого бунтующая выпечка – рутина.

– Тесто... сегодня с характером, – выдавила она, распахивая дверцу духовки. Волна сладкого, ванильного жара окутала ее. – Видимо, очень амбициозное. Мечтало о золоте в номинации "Подъем". – Щипцами она водрузила беглеца обратно в формочку. Остальные кексы мгновенно "успокоились", скромно топорщась. – Новый разрыхлитель. Гиперактивный. На стадии тестирования. – Она вытащила противень, избегая взгляда Кирилла. Господи, дай мне сил не превратить его в мелкого геккона.

Кирилл подкатил к стойке, ухмыляясь.

– "С характером" – это эвфемизм века. У меня впечатление, что они там чуть не подрались за место под лампой накаливания. – Он плюхнулся на стул. – Ладно, дезертира пропустим. Давай мой стандартный. Капучино. И... кусочек того, что остался в строю? Для бодрости перед утренней казнью... то есть, планеркой.

Мира кивнула, с облегчением повернувшись к кофемашине. Отломила кусочек от "чемпиона" – внутри он был идеален: пропечен, пышен, источал аромат. Ну хоть вкус в норме,– подумала она с горьковатым удовлетворением. Поставила чашку капучино перед Кириллом, положив рядом ломтик кекса.

– На, для страдальца. За стойкость перед... эээ... рутиной.

– Сенкс, – Кирилл взял кусочек и отправил в рот. Прожевал пару раз, лицо выражало одобрение. – О, ничего себ... – Он хотел сказать "себе", но из горла вырвался чистый, мощный, баритональный рокот, достойный оперной сцены: "О-о-о-о, ничего себе-е-е-е-е!"

Кирилл замер, кусок кекса застрял у него во рту. Глаза стали круглыми, как блюдца. Мира остолбенела. Барсик фыркнул с подоконника.

– Что... что это было? – проскрипел Кирилл своим обычным голосом, но тут же запел колоратурным сопрано: "Что это было-е-е-е?!"

Звук был громким, чистым и абсолютно неуправляемым. Любая попытка речи превращалась в арию. "Мой голос-о-о-о-ос!" – завопил он тенором, хватаясь за горло. "Что ты-ы наделала-а-а-а?!" – обвинил он Миру глубоким басом, тыча в нее пальцем.

Мира схватилась за лоб. Вот же чертово везение.Она вспомнила свою ярость на строптивые кексы, мысль "лишь бы не в жабу". Подсознание явно решило проявить креатив. Или "чемпион" поделился духом соревнования?

– К-кажется, этот разрыхлитель... – начала она, но Кирилл перебил ее виртуозным "Ля-ля-ля-ля-ля!", тестируя неожиданные вокальные данные. Он выглядел потрясенным, но и слегка очарованным.

– Кирилл! – Мира перекрыла его пение. – Спокойно! Это... реакция! На компоненты разрыхлителя! Осиплость! Редкий побочный эффект! – Она лихорадочно сочиняла. – Пройдет минут через десять! Гарантирую! Производитель предупреждал, что могут быть уникальные… последствия, – сочиняла она на ходу.

Кирилл замолчал, уставившись. "Десять минут-у-у-ут?!" – спросил он басом-профундо. "Я не могу-у-у-у на митинг-г-г!"

– Можешь! – уверяла Мира. – Шепчи! Или пиши! Или молчи! Это же айтишники, они в наушниках! Никто не заметит! – Сунула ему бумажный стакан с капучино. – Бери. В подарок. И кекс. Спокойный. Марш. И рот на замок!

Кирилл, издавая тихое мычание-распевку, с видом полного недоумения взял угощение и попятился к двери. На пороге обернулся, открыл рот... Мира отчаянно замахала руками: "Не надо! Иди!" Он кивнул (басовито мыкнув "М-м-м!") и исчез.

Мира прислонилась к стойке, переводя дух. Оперный дуэт с самим собой. Хорошо, что не жаба. Хотя, жабе бы не пришлось ничего объяснять. Она посмотрела на оставшиеся кексы. Довольны? Устроили концерт? Кексы безмолвствовали. Барсик громко урчал.

– Следующее представление – в семь? – поинтересовался он. – Анонсировать заранее?

– Молчи, рыжий провокатор, – буркнула Мира, снимая фартук. Пора открываться. И надеяться, что Кирилл не приведет хор коллег.


Утро продолжилось в обычном ритме. Зашел Рома, другие люди. Клиенты пили кофе, хвалили кексы, ничего не подозревая об утреннем вокальном перформансе. Мира тщательно выбирала "тихие" экземпляры, вертя их в руках то влево, то вправо, прежде чем отдать удивленным посетителям.

Она понемногу успокаивалась. Мысли о вчерашнем вечере с Ромой, его рассказе о Тане, мигающих фонарях и его странном спокойствии – все отступило перед абсурдом утра. Жизнь – цирк, а я – главный клоун на арене,– подумала она с усмешкой, вытирая столик.

И тут дверь распахнулась с привычным уже размахом. В платье цвета морской волны с золотыми абстракциями, в бусах из янтаря и с сумочкой-арт-объектом, на пороге, подобно паруснику, входящему в гавань, стояла Агата Арсеньева. Она сияла, как драгоценность, и пахла дорогими духами с ноткой цитруса.

– Мирочка, солнышко! Не могла мимо пройти! – возвестила она, окидывая кафе царственным взором. Ее радар мгновенно засек цель: Рома за его столиком у окна, допивающий кофе с книгой. Он поднял голову, услышав ее голос, и смотрел на Агату с уже привычной смесью вежливой отстраненности и готовности к неожиданностям. – А, и наш философ из типографии здесь! Роман, привет! Как самочувствие? Аура прояснилась, как считаете? – Она направилась к нему, сверкая улыбкой.

Мира почувствовала ледяные мурашки. Снова?! Мама, даже для мамы, ведет себя странно. И зачастила в гости не на шутку…Она бросилась наперерез, но Агата была уже на месте.

– Мам, Рома как раз собрался... – начала Мира, пытаясь создать буфер.

– Собрался? В типографию? Какое совпадение! Я как раз хочу новые визитки! С золотым тиснением! – Агата опустилась на свободный стул без приглашения. – Но сначала кофе, родная! Капучино! С сердечком! А мы тут с Романом... потолкуем. По-мужски. – Она подмигнула Мире, стоявшей как истукан, сжимая тряпку до побеления костяшек. Чтоб тебя… - Давай дорогая, у меня нет целого дня на один напиток. Как у тебя еще посетители сохранились с таким сервисом?

Рома медленно закрыл книгу. Посмотрел на Агату, потом на Миру – пунцовую от ярости и смущения, – потом снова на Агату. На его лице не было ни страха, ни досады. Лишь усталая готовность к очередному акту спектакля под названием "Агата".

– Елена Петровна ждет, мам, – попыталась соврать Мира.

– Подождет! Жизнь важнее! – отмахнулась Агата.

Мира, стиснув зубы (и мысленно отправляя мать кататься на той самой метле по самым жарким уголкам преисподней), развернулась к стойке. Включила кофемашину так резко, что та взвыла протестующе. Ладно. Пусть. Посмотрим, как Рома выдержит мамин "мужской разговор" под соусом золотых визиток.Она украдкой наблюдала, взбивая молоко с таким напором, что пенка грозила вырваться наружу.

Агата жестикулировала, сверкая бусами, что-то оживленно рассказывая. Рома сидел спокойно, изредка кивая или вставляя короткую реплику. Его лицо было сосредоточенным, внимательным. Он не порывался уйти. Не отворачивался. Как антрополог, изучающий племя с необычными ритуалами. Мира поставила капучино перед матерью. "Сердечко" вышло кривобоким. Судьба-ирония.

– Держи, мам. Горячо.

– Спасибо, родная! – Агата отхлебнула, не обращая внимания на температуру. – М-м-м, божественно! Как всегда! У тебя руки – волшебные! – Она многозначительно подмигнула в сторону Ромы. – И не только для кофе!

Мира не выдержала. Ей требовалась передышка. Она схватила пустую корзину для посуды.

– Я... схожу в подсобку. За чистыми кружками. – И скрылась за дверью, в прохладную полутьму кладовки. Прислонилась к стене, закрыла глаза, вдыхая запах моющих средств и кофейных зерен, пытаясь заглушить гул крови в ушах. Пусть болтает. Рома взрослый. Он видел "дурную ауру". Переживет и "волшебные руки".

Через пару минут, чуть успокоившись, Мира вернулась. И замерла. Агата допивала кофе. Рома стоял рядом с ее столиком уже в куртке, сумка через плечо. Видимо, прощался. Агата поднялась, смотря на него снизу вверх с прищуром, как гроссмейстер перед решающим ходом. Рома смотрел на нее спокойно, с едва заметной усталой усмешкой в уголках губ.

Агата поставила пустую чашку. Театральность на мгновение спала, взгляд стал острым, проницающим, почти рентгеновским.– ...так что я, пожалуй, пойду, – донесся его ровный голос. – Приятно было поговорить, Агата Арсеньевна.

– Вы вдовец, – заявила она негромко, но так, что слова легли между ними тяжелым камнем. Констатация. Не вопрос.

Рома не дрогнул. Лицо осталось непроницаемой маской, лишь в глубине глаз мелькнула знакомая тень боли.

– Да, – подтвердил он просто. Без подробностей. Без оправданий.

Агата кивнула, будто получила ожидаемый ответ. Ее взгляд скользнул по его лицу, задержался на ссутуленных плечах.

– У вас грустная походка, – продолжила она, голос стал тише, почти мягким, лишенным привычного пафоса. – И взгляд... человека, который разговаривает с тенями. Или с фотографиями. По вечерам. В пустом доме.

Рома замер. Его челюсть слегка напряглась. Пауза повисла густая, звонкая, нарушаемая только шипением кофемашины. Потом он медленно кивнул, глядя куда-то мимо Агаты, в окно, на серое небо.

– Иногда, – признал он тихо. Одно слово. Бездна.

Агата выдержала паузу. Потом наклонилась чуть ближе, понизив голос до интимного, заговорщицкого шепота, но так, что Мира у стойки отчетливо слышала каждое слово:

– А моя дочь... – она кивнула в сторону Миры, и в ее голосе впервые прозвучала не театральность, а что-то глубинное, почти трепетное, – она... особенная. Очень. У нее... необычный дар. Сильная, но пока спящая энергия. – Агата сделала паузу, ее взгляд стал еще более пронзительным. – Ты чувствуешь это, Роман? Как все вокруг нее... оживает? Даже самые обычные вещи? Даже ты сам рядом с ней?

Рома медленно перевел взгляд на Агату. Его темные глаза встретились с ее пристальным, почти гипнотическим взглядом. На его лице не отразилось ни недоверия, ни насмешки. Было... внимательное размышление. Как будто он сопоставлял ее слова с тем, что видел сам. Уголки его губ дрогнули в легкой, сухой усмешке.

– Оживает? – он произнес слово задумчиво. – Можно сказать и так. – Он кивнул в сторону улицы. – Вчерашние фонари, например, устроили целое представление. – Его взгляд скользнул по кафе. – И тут... метла, которая явно имела собственное мнение о порядке. Кофе, рисующий неожиданные портреты... – Он посмотрел на остывающие кексы на решетке. – Даже выпечка у нее, кажется, обладает бойцовским характером. – Он снова посмотрел на Агату, и в его глазах мелькнул огонек того самого, редкого, сухого юмора. – "Необычный дар" к созданию... запоминающихся ситуаций? Возможно. Очень оживляет рутину. И да, – он добавил тише, его взгляд на секунду задержался на Мире, – рядом с ней... действительно не соскучишься. В хорошем смысле.

Сердце Миры екнуло и учащенно забилось. Агата замерла. Ее глаза, всегда такие выразительные, стали еще больше. Она явно ожидала чего угодно – смеха, отрицания, вопросов, – но не такого спокойного, аналитичного, слегка ироничного согласия с фактом странностей, пусть и без признания их мистической природы.

– И ты... не сбежал? – выдохнула она, забыв о "вы". – Не испугался, что это... слишком? Необычно?

Рома слегка пожал плечами. Едва заметное движение.

– Нет. – Его взгляд был спокоен. – Жизнь и так слишком серая порой. Немного... оживления – только на пользу. Как неожиданный солнечный луч. Или интересный сюжетный поворот. – Он почти улыбнулся. – Главное, что метла не покусала всерьез, а кофе был отличным.

Агата смотрела на него несколько долгих секунд. Потом ее лицо озарилось самой широкой, самой искренней и теплой улыбкой, которую Мира видела у нее давно. Она протянула руку и похлопала Рому по плечу – не театрально, а искренне, по-матерински.

– Хорошо, – сказала она твердо, и в ее голосе звучало глубокое одобрение. – Значит, ты можешь остаться. – Театральность вернулась мгновенно, но теперь она была светлой. Она пригрозила пальцем с безупречным вишневым маникюром. – Но запомни, Роман: шутки шутками, а если сердце моей особенной девочки разобьешь... – она подчеркнула слово, – я найду тебя. И превращу в ту самую метлу. И ты будешь пылесосить самые пыльные углы этого заведения. Без выходных. Без отпуска. Навечно. Договорились?

Рома посмотрел на ее грозный палец, потом поднял взгляд на ее сияющее лицо. На его губах дрогнула та самая, редкая, легкая улыбка. В глазах – смесь понимания и юмора.

– Договорились, – ответил он с подчеркнутой серьезностью, хотя в уголках глаз читались искорки. – Условия ясны. Карьера профессионального подметальщика – не в моих планах. Постараюсь не дать повода.

Агата рассмеялась – громко, раскатисто, от души.

– Умница! Рада слышать! Ну, я полетела! Визитки мои не забудь! Золотое тиснение – обязательно! – Она повернулась к Мире, подмигнула ей так, будто они только что вместе выиграли Троянскую войну, и выпорхнула из кафе, оставив за собой облако духов и ощущение только что миновавшего циклона.

Рома и Мира остались вдвоем. Тишина после маминого урагана была оглушительной. Рома стоял у столика, Мира – за стойкой. Между ними висело невысказанное, как густой пар от только что сваренного кофе.

Мира первой нарушила молчание. Голос чуть дрожал.

– Ты же... не воспринял всерьез все эти... мамины фантазии? – выпалила она, чувствуя, как горят щеки. – Она всегда так... приукрашивает. Наделяет всех мистическими свойствами. Особенно меня. Это ее... способ заботы. Странный. – Она старалась звучать легковесно, но внутри все сжалось.

Рома посмотрел на нее. Его темные глаза были спокойными, глубокими. В них не было ни насмешки, ни сомнения. Было... что-то невероятно теплое и устойчивое. Принятие. Не магии, а ее странного мира, в котором матери говорят загадками, а метлы и кексы ведут себя непредсказуемо.

– Конечно, – сказал он просто. Его голос был якорем. – Она... уникальная. И явно тебя очень любит. – Он сделал шаг к выходу, потом задержался. – А насчет мистики... – В его глазах мелькнула знакомая искорка. – Может, она и права. Рядом с тобой и правда скучно не бывает. Вчерашние фонари – тому доказательство. До вечера, Мира. На группе. Или... – он чуть улыбнулся, – раньше, если метла вдруг потребует бонусы за сверхурочную работу. Или кексы объявят забастовку.

Он вышел. Мира осталась стоять, глядя на закрытую дверь. В груди бушевал вихрь: остатки паники, дикое облегчение, потрясение и... что-то новое, теплое и щемящее, пугающее и манящее одновременно. Он видел странности. Он слышал мамины намеки. Да что там! – он пережил саму маму! Еще и с достоинством! И не убежал. Не испугался. Он пошутил. Он принял этот хаос как часть ее мира. И он сказал: "Рядом с тобой... скучно не бывает." И даже: "Может, она и права..."

Мира подошла к подоконнику, к зеркалу, накрытому салфеткой. Она сдернула ткань. В старинном стекле отразилось ее лицо – смущенное, с алым румянцем, но с новым, неуверенным, но уже не испуганным светом в глазах. В них читалось потрясение, но и зарождающаяся надежда.

– Ну что, провидец? – прошептала она. – Твой "Проект Оттаивание"...

Зеркало молчало. Но в его глубине, или, может, это был блик от солнца, пробившегося сквозь облака, мелькнуло что-то похожее на тихий, одобрительный смех.

## Глава 6: Семейные Узы и Групповое Помешательство

Сегодня должен был быть интересный день. Первая половина дня прошла без инцидентов и в этом уже было своего рода чудо. Однако, где-то сразу после обеда раздался звонок. И Мира, как назло, подняла трубку. Звонила ее мама, кто же еще? Складывалось впечатление, что той вдруг совсем стало нечего делать.

И вот теперь, уже вечер близился, и в кафе "Мед и мята" пахло, не только кофе и свежей выпечкой, но и... предчувствием катастрофы. Мира пыталась сосредоточиться на счетах, но цифры плясали перед глазами, как подвыпившие гномы. Барсик, свернувшись калачиком на кассовом аппарате, презрительно фыркал.

"Она опоздает. Она обязательно опоздает. Или вообще не придет. Или придет в костюме феи-крестной..." – Мира мысленно перебирала сценарии, пытаясь найти наименее ужасный. Сегодня вечером – группа. И Агата Арсеньева, по невероятному стечению обстоятельств (но вероятнее - по ее собственной воле), выразила "горячее желание" посетить сеанс. "Просто послушать, солнышко! Посмотреть, как ты там... исцеляешься разговорами!"– голос матери звенел в голове Миры, как треснувший колокольчик.

Дверь звякнула с такой силой, что Барсик чуть не свалился. На пороге стояла Агата. Не просто стояла. Она будто парила, как бы не странно это не звучало. В платье из струящегося изумрудного шелка, с шалью цвета заката, перекинутой через плечо, и в шляпке, украшенной чем-то, отдаленно напоминавшим павлинье перо, но явно инопланетного происхождения. Она была похожа на экзотическую птицу, случайно залетевшую в булочную.

– Мирочка! Солнышко! – голос Агаты заполнил все пространство кафе, вытесняя даже запах корицы. – Я не опоздала? Нет, конечно, опоздала! Но это вина таксиста! Мужчина утверждал, что Марс в ретроградном движении влияет на его навигатор! Я ему поверила, он был так искренне растерян! – Она устремилась к стойке, оставляя за собой шлейф духов – смесь жасмина, пачули и чего-то явно электризующего.

Мира почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. "Марс... Ретроградный... Таксист... Боже, она уже начала".

– Мам, ты же обещала... вести себя... сдержанно? – Мира понизила голос до шепота, наклоняясь к матери через стойку. – Группа – это не цирк. Там люди... уязвимые.

Агата отмахнулась, как от назойливой мухи, сверкая перстнями.

– Сдержанно? Я? Солнышко, сдержанность – это для библиотек и похорон! А тут – исцеление! Энергетический обмен! Я буду как мышка! Тише воды! Ниже травы! Просто... понаблюдаю за аурой группы. – Она многозначительно подмигнула. – Особенно за аурой того вашего... грустного художника. Он сегодня будет?

– Рома? – Мира почувствовала, как кровь приливает к лицу. – Мам, пожалуйста! Не надо! Он... он обычный человек. Не надо ему твоих... ауральных диагнозов!

– Обычный? – Агата фыркнула. – В этом-то и проблема! Рядом с тобой "обычный" – это как свечка рядом с прожектором! Он просто не осознает своего потенциала! Забит, как старый сундук с сокровищами! Я просто... помогу ему осознать! Энергетически! Ненавязчиво!

"Ненавязчиво, как слон в посудной лавке",– подумала Мира с ужасом. Она уже видела, как "ненавязчиво" Агата "помогала" соседке выбрать мужа, используя карты Таро и ритуал с куриной лапкой. Результат был... неоднозначным.

– Мам, я тебя умоляю... – начала Мира, но Агата уже заметила Рому, который как раз входил в кафе, прячась от накрапывающего дождя под капюшоном.

– А вот и он! Наш загадочный странник типографских пустынь! – Агата ринулась навстречу, шаль развевалась, как боевое знамя. – Роман! Здравствуйте! Вы просто сияете сегодня! Видимо, вчерашняя медитация на восходящую Венеру подействовала! Или это Мирочкины булочки? Они обладают магией уюта, согласны?

Рома замер, снимая капюшон. Его взгляд скользнул с сияющей Агаты на Миру, которая стояла за стойкой, делая вид, что усердно протирает и без того сверкающую кофемашину, и попытался скрыть легкую панику. В его глазах читалось уже знакомое "О, боже, опять это".

– Здравствуйте, Агата Арсеньевна, – произнес он ровно, с легким кивком. – Булочки... да, очень вкусные. Как всегда. – Он попытался пройти к своему столику, но Агата преградила ему путь.

– А я тут размышляла, Роман, – начала она конспираторским тоном, наклоняясь ближе. Мира напряглась, готовая в любой момент броситься между ними. – О вашем... творческом кризисе. В типографии – это же сплошная рутина! Чернила, бумага, станки... Это гасит искру! Вам нужен толчок! Энергетический пинок! Знаете, что я вам посоветую?

Рома молчал, смотря на нее с вежливым, но отстраненным интересом, как на редкий экземпляр бабочки.

– Вам нужно рисовать! – объявила Агата торжественно. – Не на заказ! Для души! Позвольте энергии течь через кончики пальцев! Представьте, что краски – это сгустки ваших невысказанных эмоций! Выплесните их на холст! И увидите – мир вокруг заиграет новыми красками! Даже серость типографии! Это будет... магия преображения!

Мира зажмурилась. "Магия преображения". Фраза висела в воздухе, как неразорвавшаяся бомба. Рома медленно перевел взгляд на Миру, потом снова на Агату. В его глазах мелькнуло что-то – понимание? Ирония? Просто усталость?

– Спасибо за совет, Агата Арсеньевна, – сказал он наконец, с легкой, едва заметной усмешкой в уголках губ. – Я... подумаю над энергетическим пинком. И над красками. А сейчас мне нужно... подготовиться к группе. Мысленно.

Он ловко обошел Агату и направился к своему столику. Агата смотрела ему вслед с видом удовлетворенной ведьмы, только что совершившей важный ритуал.

– Видишь, Мирочка? – прошептала она, подходя к стойке. – Зерно упало на благодатную почву! Он задумался! Скоро увидишь – он возьмется за кисти! Я это чувствую кожей! Как вибрацию!

Мира простонала.

– Мам, он вдовец. У него горе. Он не про "вибрации" и "энергетические пинки". Он про то, чтобы просто... жить дальше. Без кистей и красок, если ему так удобнее.

– Горе? – Агата махнула рукой. – Горе – это застывшая энергия! Ее нужно растопить! Превратить во что-то светлое! Искусство – идеальный проводник! Ты сама могла бы... – она многозначительно посмотрела на дочь, – ...помочь ему в этом. Ваши энергии удивительно... созвучны. Как две ноты в идеальном аккорде. Чувствуешь?

Мира чувствовала только нарастающую головную боль и желание провалиться сквозь землю. "Идеальный аккорд" вот-вот должен был превратиться в какофонию на группе.

Комната "Нового Взгляда" казалась Мире сегодня особенно тесной. Воздух был наэлектризован не только привычным напряжением откровений, но и присутствием Агаты Арсеньевны. Она устроилась на стуле позади всех, как почетный гость на спектакле, но ее энергия заполняла все пространство. Она сидела невероятно прямо, ее изумрудное платье и инопланетная шляпка выделялись ярким пятном на фоне нейтральных стен. Она внимательно, почти хищно, рассматривала каждого участника, время от времени что-то записывая в крошечную бархатную книжечку, которая внезапно появилась у нее в руках.

Елена Петровна, ведущая, пыталась сохранять профессиональное спокойствие, но ее взгляд тревожно скользил в сторону нового "наблюдателя".

– Итак, друзья, – начала Елена Петровна, стараясь вернуть внимание группы к теме. – Сегодня мы продолжаем говорить о принятии. Принятии себя. Принятии своих особенностей. О том, что делает нас уникальными, и как перестать бояться этой уникальности, а научиться... ценить ее. Даже если она кажется нам странной или неудобной. Кто хочет поделиться?

Тишина. Обычное для начала дело. Кирилл ковырял дырку на колене своих джинсов. Лена критически оглядывала маникюр. Маруся перебирала браслеты на руке, шепча что-то про "энергетические блоки". Илья смотрел в окно, напевая под нос. Рома сидел, сцепив руки на коленях, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя. Мира просто молилась, чтобы сам пол поглотил ее и ей не пришлось становиться свидетелем неминуемого апокалипсиса.

Илья, как всегда, спас положение.

– Ну, раз молчим, начну я! – он встал, принял театральную позу. – Принимаю я в себе... свою любовь к старым добрым мюзиклам! Да-да! Пусть меня считают ретроградом! Пусть говорят, что "Вестсайдская история" – это не про современные реалии! Я обожаю! И знаете что? Когда я пою "Марию" в душе, мой автобус потом едет как по маслу! Вот вам и принятие! – Он сел под одобрительный смех группы.

– Отлично, Илья! – улыбнулась Елена Петровна. – Принятие своей страсти, даже если они не в тренде. Кто следующий?

– Я! – неожиданно подняла руку Маруся. – Я... принимаю то, что я... немножко не от мира сего. Ну, знаете... кристаллы, аромапалочки, карты... Многие думают, что я глупая. Или что я притворяюсь. Но я... я просто верю, что мир больше, чем мы видим. Что есть невидимые ниточки... энергии... которые все связывают. И я не боюсь в это верить, даже если меня не понимают. – Она покраснела, но смотрела уверенно.

– Замечательно, Маруся! – Елена Петровна кивнула. – Принятие своей веры, своего уникального взгляда на мир. Это требует смелости.

– Смелости? – раздался голос Лены. Она сидела, скрестив руки. – Смелости верить в какую-то... эзотерическую чушь? Извини, Маруся, но это не смелость. Это... наивность. Мир держится на фактах, логике, законах. А не на "невидимых ниточках". Принимать нужно реальность, а не иллюзии.

Маруся сжалась. Кирилл фыркнул.

– О, великая жрица логики изрекла! Лена, может, ты примешь в себе свою неистребимую потребность всех поучать и ставить на место? Вот это было бы реальным прорывом!

– Я не поучаю, я констатирую факты! – парировала Лена, загораясь. – И да, Кирилл, я с радостью приму в себе этот "факт", если ты примешь свою потребность прятаться за сарказмом, как за щитом, потому что боишься показать, что тебе что-то небезразлично!

– Ого! Психоанализ в прямом эфире! – Кирилл откинулся на стуле, но Мира заметила, как он слегка напрягся. – Ты хоть диплом успела получить, пока всех нас разоблачала?

Трения между Леной и Кириллом были привычным фоном группы, но сегодня они накалились быстрее обычного. Возможно, виной тому была аура Агаты, вибрирующая на заднем плане. Елена Петровна уже открыла рот, чтобы вмешаться, но ее опередили. Мира обреченно закрыла глаза.

– Прекрасно! Просто восхитительно! – Голос Агаты прозвучал громко и звонко, как удар гонга. Все, включая спорящих, резко обернулись. Агата встала, ее шаль эффектно спадала с плеч. – Вот она – живая энергия конфликта! Полярные вибрации! Огонь и... эээ... очень упорядоченный камень! – Она указала на Лену и Кирилла.

В комнате повисло ошеломленное молчание. Елена Петровна замерла с открытым ртом. Мира почувствовала, как ее лицо горит.

– Эм... Агата Арсеньевна, мы ценим ваш интерес, – осторожно начала Елена Петровна, – но сейчас идет процесс группового обсуждения...

– О, я вижу! И он потрясающе динамичен! – Агата парировала, делая шаг вперед, к центру круга. Мира бессильно опустила голову. – Вы, молодой человек, – она указала на Кирилла, – вы – чистый огонь! Остроумие – ваша защита! Но внутри – море незадействованного творческого потенциала! Заблокированного... здесь! – Она хлопнула себя по солнечному сплетению. Кирилл уставился на нее, как на говорящего кота.

– А вы, – Агата повернулась к Лене, – вы – кристалл! Четкий, холодный, прекрасно ограненный! Но слишком жесткий! Вам не хватает... текучести! Энергии воды! Чтобы смягчить острые углы вашей безупречной логики! – Лена открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова, видимо, застряли.

– И вы, милая, – Агата мягко коснулась плеча Маруси, та вздрогнула. – Не глупая! Кто вам это сказал? У вас энергия... солнечного зайчика! Игривая, светлая, но пока мечется! Вам нужен фокус! Точка приложения вашей прекрасной веры в невидимое! Не распыляйтесь на все ниточки сразу! Найдите свою! – Маруся смотрела на Агату с растущим обожанием.

– А вы... – Агата остановила взгляд на Илье. – Вы – дуб! Мощный, жизнелюбивый! Ваше пение – это корни, уходящие в землю! Не стесняйтесь своей силы! Качайте ветвями!

Илья расцвел.

– Спасибо! Я... стараюсь!

– А этот молодой человек... – взгляд Агаты наконец упал на Рому. Мира сжала кулаки. – У вас... глубокая тишина. Как в старом лесу. Но в ней скрыты целые миры. Не бойтесь их показать. Красками. Звуками. Чем угодно! Замкнутость – это ржавчина на вратах сокровищницы!

Рома молчал. Он смотрел на Агату не со страхом или раздражением, а с каким-то странным, глубоким интересом. Как будто слушал музыку на незнакомом языке, но угадывал в ней знакомые ноты.

– И моя доченька... – Агата повернулась к Мире. Глаза ее светились странной смесью любви и одержимости. – Она... солнце в пасмурный день. Источник тепла и... невероятного потенциала. Но она боится своего собственного света! Подавляет его! Думает, что может кого-то... обжечь. – Агата сделала паузу, ее голос стал тише, но не менее проникновенным. – Мирочка, солнышко, твоя уникальность – это не угроза. Это дар. Прими его. Перестань прятать свою... истинную яркость за серыми шарфиками. Позволь ей светить. И тогда все вокруг... расцветет. По-настоящему.

Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Лена не нашлась, что сказать. Все смотрели то на Агату, то на Миру, которая сидела, опустив голову, чувствуя на себе тяжесть этих взглядов и маминых слов. "Истинная яркость". "Потенциал". "Позволь светить". Это было слишком близко к правде. Слишком опасно.

Елена Петровна наконец пришла в себя.

– Агата Арсеньевна, это... очень образно и... эмоционально. Но наша группа – это пространство для самоисследования участников. Мы же с вами договаривались… Ваши... метафоры, безусловно, ярки, но могут быть не совсем уместны...

– Метафоры? – Агата улыбнулась загадочно. – Дорогая ведущая, это не метафоры. Это... карта энергетического ландшафта группы! Вы все – уникальные источники силы! Но некоторые, – она многозначительно посмотрела на Миру, – обладают особенно... редкой частотой вибраций. Игнорировать это – все равно что пытаться лечить солнечный ожог разговорами о погоде! Вам всем, – она обвела взглядом группу, – нужна не только психотерапия, но и... энергетическая гигиена! Очищение каналов! Балансировка чакр! Я знаю прекрасную женщину, она делает массаж камнями...

– Мам! – Мира вскочила. Голос ее дрожал, но звучал резко. – Хватит! Пожалуйста! Мы... мы выйдем на минутку. Нам нужно... чаю. Срочно. – Она схватила мать за руку и почти потащила к двери, не глядя на остальных.

Агата позволила себя увести, но на пороге обернулась, сияя.

– Подумайте над моими словами! И помните – ваша уникальность – это ключ! Не теряйте его! До скорого!

Дверь закрылась за ними. В комнате повисла гробовая тишина. Потом Кирилл медленно выдохнул:

– Вау. Это было... интенсивно. Кто-нибудь понял хоть половину? Особенно про "частоту вибраций" и "ржавчину на вратах"?

– Она сказала, что у Миры "редкая частота", – тихо проговорила Маруся, ее глаза горели. – И что она источник света! Я всегда это чувствовала! В Мире есть что-то... особенное! Не просто уют! Что-то... большее!

– Особенное? – фыркнула Лена, но без привычной едкости. Она выглядела озадаченной. – Она эксцентричная дама, это да. Но "редкая частота"? "Истинная яркость"? Это про Миру? Ту, что заваривает нам кофе и боится сказать "нет"? – В ее голосе прозвучало сомнение, а не насмешка.

– А про меня она сказала "солнечный зайчик"! – восторженно добавила Маруся. – И что я не глупа! Я так рада, что кто-то смотрит глубже внешности!

– А я – дуб! – хохотнул Илья. – С корнями и ветвями! Мне нравится!

Рома молчал. Он смотрел на закрытую дверь, за которой исчезли Мира и ее мать. Его лицо было задумчивым. "Глубокая тишина... Миры скрыты... Не бойтесь их показать". Слова Агаты, странные и наполненные непонятной уверенностью, отозвались в нем глухим эхом. И еще... "Источник света". Он посмотрел на пустой стул Миры. Да. Что-то в этом было. Что-то неуловимое, но настоящее. Что-то, из-за чего фонари начинали мигать, а кексы – бунтовать.

В крошечной кухне "Нового Взгляда" Мира стояла, прислонившись к холодильнику, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось как бешеное. Агата наливала кипяток в два стаканчика с пакетиками дешевого чая.

– Ну, солнышко, завариваем! – объявила она бодро, как будто только что не устроила цирк в психотерапевтической группе. – Прямо чувствую, тебе нужен успокоительный сбор! Но сойдет и "Липтон". Главное – намерение!

– Мам! – Мира выдохнула, глядя на мать с отчаянием. – Что ты наделала?! "Редкая частота"? "Истинная яркость"? "Источник света"? Ты же почти... почти сказала!

– Сказала? – Агата сделала большие глаза, полные невинности. – Я? Ничего такого! Я говорила о твоем внутреннем потенциале! О твоей душевной теплоте! О том, как ты заботишься о других! Разве это не яркость? Разве это не свет? – Она сунула Мире стаканчик. – Пей, дорогая. Успокой нервы. Зацикливаешься сильно. Ты вся дрожишь, как осиновый лист. И зря! Видела, как они смотрели? Особенно этот Роман! Он задумался! Серьезно задумался! Я видела это в его глазах! Не страх, а... интерес. Понимание, что рядом что-то необычное. Что-то настоящее.

– Он подумает, что я сумасшедшая! Или что ты сумасшедшая! Или что мы обе! – Мира сжала стаканчик так, что чай чуть не расплескался. – Мам, они обычные люди! Они не живут в мире "вибраций" и "энергетических карт"! Для них "редкая частота" – это либо диагноз, либо шутка!

– Обычные? – Агата усмехнулась, отхлебывая чай. – Мирочка, посмотри на них! Юрист, которая боится быть мягкой! Айтишник, который прячется за шутками! Бывший актер, который поет в душе! Девушка, которая верит в кристаллы и прошлые жизни! И мужчина, который носит в себе целую вселенную тишины и горя! Какие они "обычные"? Они все – сплошные уникальности! Запертые в клетках своих страхов и условностей! Я просто... указала на дверцы клеток! А ключи – у них самих. И у тебя. – Она посмотрела на дочь серьезно. – И твой ключ... он особенный. Не бойся его использовать. Хотя бы иногда.

Мира молчала, глядя на пар от чая. Мама была не права. Она была безумна, эксцентрична, невыносима... но в ее безумии иногда была какая-то пугающая правота. Они все были странными. Каждый по-своему. И она сама – самая странная из всех. И Рома... он посмотрел не так, как другие. Не с насмешкой. С... интересом. С тем самым "пониманием, что рядом что-то необычное".

– Ладно, – вздохнула Мира, ставя недопитый чай на стол. – Пошли назад. И помни: "мышка". "Тише воды". Ты обещала. Никаких "чакр", "вибраций" и "энергетических пинков". Сможешь?

Агата надула губы.

– Обещаю. Буду как рыба. Немая и загадочная. Хотя это противоестественно для моего темперамента. Но для тебя, солнышко... – Она вздохнула театрально. – Потерплю. Но только до конца занятия! Потом я обязательно поговорю с Марусей про ее "солнечного зайчика"! У нее огромный потенциал!

Мира просто покачала головой и потянула мать обратно в группу. Катастрофа случилась. Теперь нужно было жить с последствиями. И с тем фактом, что Лена теперь смотрела на нее с подозрительным прищуром, Кирилл – с любопытством, Маруся – с благоговением, Илья – с одобрением, а Рома... Рома смотрел так, будто пытался разгадать сложный, но очень интересный ребус. И Мира вдруг поняла, что боится этого взгляда гораздо больше, чем любых маминых "частот вибраций". Потому что в нем была не просто странность. В нем была... возможность. Опасная, пугающая, но настоящая. Как ее собственная магия.

## Глава 7: