Алексей Зазнайкин
Охотник на хищников (расширенная версия)

Глава 1: Слабый мальчик

Я никогда не понимал, почему природа так жестоко пошутила надо мной.

В детстве, глядя на себя в зеркало, я видел девочку – симпатичную, нежную, с большими глазами и тонкими чертами лица. Мягкие кудрявые волосы обрамляли лицо, которое скорее подошло бы для рекламы детской косметики, чем для мальчишеских игр во дворе.

Но самое жестокое заключалось не в этом. Жестоким было то, что при такой внешности во мне горел огонь справедливости, который мог бы стать украшением любого средневекового рыцаря.

Представьте себе картину: худенький мальчик восьми лет, которого можно сдуть с места одним порывом ветра, стоит посреди школьного двора и кипит от ярости, наблюдая, как трое старшеклассников издеваются над первоклашкой. Малыш плачет, его портфель валяется в луже, а обидчики смеются и пинают его вещи.

И вот этот слабый мальчик – я – готов броситься на троих здоровых парней, забыв о собственной безопасности.

Но тело предавало меня каждый раз. Руки дрожали не от страха, а от бешенства. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. А мышцы… мышцы оставались такими же слабыми, как у больного котёнка.

Максимум, на что я был способен – подойти к обидчикам и заикающимся голосом попросить их прекратить. Иногда они удивлялись моей наглости и отпускали жертву. Чаще – смеялись надо мной и продолжали своё чёрное дело.

Помню один случай, когда мне было девять. Во дворе нашего дома компания подростков лет четырнадцати мучила бездомного щенка. Они привязали его к забору и бросали в него камни, наслаждаясь его скулежом.

Я наблюдал это из окна нашей квартиры на втором этаже – и что-то внутри меня сломалось.

Не помню, как оказался во дворе. Помню только, как стоял перед этими парнями, заслоняя собой щенка, и кричал что-то о справедливости, о том, что так нельзя поступать с беззащитными.

Они посмотрели на меня как на сумасшедшего. Один из них, самый высокий, подошёл ко мне и легонько толкнул в грудь. Я упал как подкошенный.

Они захохотали и ушли, бросив щенка.

А я лежал на асфальте и плакал – не от боли, от злости на собственное бессилие.

Щенка я забрал домой, родители разрешили его оставить. Он прожил с нами десять лет и умер от старости, но тот день навсегда остался в моей памяти как символ моей никчемности.

В школе ситуация повторялась снова и снова. Я был как камертон несправедливости – стоило где-то рядом обидеть слабого, как во мне начинало всё кипеть. Но каждый раз, когда я пытался вмешаться, моё тело напоминало мне о реальности.

Я мог только наблюдать, как сильные издеваются над слабыми, и потом бежать домой, где рыдал в подушку от бессилия.

Странно, но сам я буллингу не подвергался. Может быть, моя девчачья внешность вызывала у одноклассников скорее недоумение, чем агрессию. А может, мой взгляд – я всегда смотрел очень серьёзно, изучающе – отпугивал потенциальных обидчиков. Или же дело было в том, что я держался особняком, не выделяясь и не привлекая к себе внимания.

Но отсутствие личных обид только усиливало мою фрустрацию.

Если бы меня били – я мог бы винить конкретных людей, злиться на них персонально.

Вместо этого я злился на весь мир, на всю несправедливость, которая меня окружала.

Я ненавидел каждого, кто использовал свою силу против слабых.

И эта ненависть росла во мне, как раковая опухоль.

К тринадцати годам я превратился в замкнутого подростка с нездоровым интересом к тёмным сторонам человеческой натуры. Пока сверстники играли в компьютерные игры или гоняли мяч, я читал криминальные сводки в интернете.

Меня завораживали истории о том, как справедливость настигала злодеев. Особенно те редкие случаи, когда это происходило не в зале суда, а в тёмном переулке.

Я помню, как прочитал новость о том, что известного в городе рэкетира нашли мёртвым в его же машине. Следов насилия не было – сердце просто остановилось. Полиция списала это на стресс и алкоголь. А я лежал ночью в кровати и представлял, что это я каким-то чудесным образом стал причиной его смерти.

Что я, наконец, смог покарать одного из тех, кто всю жизнь безнаказанно творил зло.

Эти фантазии становились всё ярче и детальнее. Я представлял себя невидимым ангелом мести, который приходит к преступникам в темноте и вершит справедливый суд.

Но каждое утро зеркало напоминало мне о реальности: передо мной стоял всё тот же слабый мальчик с девчачьим лицом, который не может даже отжаться от пола десять раз.

Родители не понимали моего внутреннего конфликта. Для них я был просто тихим, послушным сыном, который не доставляет проблем.

Мама иногда беспокоилась, что я слишком мало общаюсь со сверстниками, но не настаивала.

Папа был погружён в свою работу и вообще мало интересовался моими внутренними переживаниями.

Я часто думал о том, что было бы, если бы я родился сильным.

Если бы у меня были мускулы, быстрые рефлексы… если бы я мог постоять не только за себя, но и за других.

Сколько несправедливости я смог бы предотвратить! Сколько слабых – защитить!

Но это были лишь мечты слабого мальчика, который мог только наблюдать, как мир погружается во тьму.

К шестнадцати годам я научился скрывать свои эмоции. Внешне я выглядел спокойным, даже равнодушным. Но внутри меня бушевал ураган.

Каждая несправедливость, свидетелем которой я становился, добавляла масла в огонь моей ненависти.

Я начал понимать: проблема не только в моей физической слабости. Проблема в том, что весь мир устроен неправильно. Что зло торжествует, а добро остаётся бессильным.

И тогда я начал изучать зло.

Если я не могу его победить – подумал я, – то хотя бы пойму его природу.

Так началась моя одержимость тёмной стороной человеческой души, которая в конечном итоге привела меня туда, где я нахожусь сейчас.

Глава 2: Одержимость тьмой

Когда мне исполнилось шестнадцать, я открыл для себя мир, который навсегда изменил мое сознание. Это произошло случайно – листая интернет в поисках ответов на собственные внутренние терзания, я наткнулся на статью о Чикатило. Не знаю, что именно зацепило меня в этой истории, но я читал весь вечер, потом всю ночь, а утром понял: мир гораздо страшнее, чем я думал.

Андрей Чикатило стал первым в моей коллекции монстров. Я изучал каждую деталь его биографии: детство в голодающей семье, сексуальные расстройства, неудачную карьеру учителя. Меня поражало, как обычный человек может превратиться в машину убийства. Но еще больше – то, как долго он оставался незамеченным. Пятьдесят три жертвы за двенадцать лет. Система просто не работала.

После Чикатило пришел черед Пичушкина. Александр Пичушкин с его шахматной доской и мечтой заполнить все 64 клетки человеческими жизнями. Его холодная расчетливость завораживала и ужасала одновременно. Он убивал не от страсти или ненависти – он убивал от скуки. Люди были для него не более чем фигурами в его извращенной игре.

Постепенно моя одержимость росла. Я создал папку на компьютере под названием «Исследования». Родители думали, что я готовлюсь к поступлению на психологический факультет. В какой-то степени – так и было.

Джеффри Дамер открыл для меня американскую школу серийных убийств. Его история поражала своей извращенностью – некрофилия, каннибализм, попытки создать живых зомби. Но интересовало меня не это. Как он всё скрывал? Соседи чувствовали запах разлагающихся тел, но никто не вызывал полицию. Общество предпочитало не замечать очевидного.

Тед Банди научил меня понимать маску обаятельности. Красивый, образованный мужчина, который соблазнял, а потом зверски убивал. Он работал на горячей линии помощи суицидальным людям, а в перерывах – планировал убийства. Дьявол с лицом ангела.

Каждое новое дело добавляло кусочек в мозаику. Я изучал не только американских и российских маньяков, но и европейских, азиатских:

Гарольд Шипман – британский врач, убивший более 200 пациентов.

Ю Ён-чхоль – кореец с ненавистью к женщинам и старикам.

Педро Лопес, «монстр Анд» – признался в убийстве более 300 женщин.

Со временем я начал замечать закономерности.

Большинство убийц имели травматичное детство, но не каждый травмированный ребенок становится маньяком. Часто проявлялись:

мучение животных;

пиромания;

энурез в подростковом возрасте.

Это – триада Макдональда.

Но были и исключения. Например:

BTK – Деннис Рейдер: женатый семьянин, чиновник, прихожанин. А по ночам – насильник и убийца.

Я делил убийц на:

визионеров (убийства по «голосам»);

миссионеров (очищают мир от «грязи»);

гедонистов (ищут удовольствие);

жаждущих власти (контроль, страх, господство).

Отдельный интерес – медики-убийцы: Шипман, Пуэнте, Эллитт. Люди, которым доверяли жизни, обращали лечение в смерть.

Я начал наблюдать за окружающими. Особенно за Витей Кормилиным из моей школы. Его поведение вызывало тревогу:

Отношение к животным – мертвый хомяк, принесённый в школу.

Социальная изоляция – избегал людей, радовался чужим неудачам.

Фантазии о контроле – мечты о мести были слишком детализированы.

Я разработал систему оценки потенциальной угрозы. Каждый человек рассматривался как потенциальный убийца.

Я не мог просто идти по улице – анализировал всех:

Мужчина с мозолями и костюмом – компенсирует бедное детство?

Женщина с идеальным макияжем и тревожным взглядом – жертва или хищница?

Подросток с опущенными глазами – будущий стрелок?

Моя комната была завалена: статьями, картами преступлений, схемами.

Я мечтал стать криминальным психологом, консультировать полицию, ловить убийц…

Но внутри росло и другое желание – действовать.

Я знал: зло процветает, система – гнила. А я обладал знанием. Почему бы не использовать его?

Я фантазировал: как выискиваю новых Чикатил; как наказываю их их же методами; как становлюсь охотником на охотников.

Иногда в зеркале я видел тот же блеск, что и у потенциальных убийц. Я говорил себе:

“Это другое. Я не убиваю невинных. Я наказываю убийц.”

Но… где граница между исследователем и тем, кто вглядывается в бездну слишком долго?

К восемнадцати годам в моей «коллекции» было более 300 дел. Я знал их лучше, чем свою семью. Но всё, что я мог – анализировать.

А действовать?..

Нет. Я оставался тем же слабым мальчиком.

И это убивало меня медленно, но наверняка.

Глава 3: Диагноз

Я помню тот день до мельчайших подробностей. Каждый звук, каждый запах, каждое слово доктора Марченко врезались в мою память с такой силой, будто кто-то выжег их раскалённым железом прямо в мозгу. 23 октября, вторник. Дождь стучал по окнам неврологического отделения, а я сидел на белой кушетке, обтянутой холодной клеёнкой, и слушал, как рушится моя жизнь.

– Боковой амиотрофический склероз, – произнёс доктор Петров, не поднимая глаз от толстой папки с моими анализами. – БАС. Редкое заболевание, поражает двигательные нейроны спинного и головного мозга.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые и неотвратимые, как приговор. Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Где-то в глубине сознания всплывали обрывки информации из медицинских сайтов, которые я листал последние месяцы, пытаясь понять, что происходит с моим телом.

– Сколько? – хрипло спросил я, хотя и боялся ответа.

Доктор Марченко наконец поднял глаза. Усталые, карие глаза врача, который за свою практику уже не раз становился вестником плохих новостей. В них читалось профессиональное сочувствие, смешанное с неловкостью.

– В среднем… от года до трёх лет. В твоём случае, учитывая скорость прогрессирования… – он помолчал. – Год, может чуть больше.

Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Я автоматически начал считать в уме, будто цифры могли как-то изменить реальность. В двадцать три года мне оставалось жить меньше, чем я потратил на изучение психологии серийных убийц.

– Болезнь будет прогрессировать, – продолжал доктор, и его голос звучал откуда-то издалека. – Сначала усилится слабость в руках и ногах, затем начнутся проблемы с речью, глотанием. В конце концов…

Он не договорил. Но мне и не нужно было слышать подробности – я и так знал. БАС – это медленная, мучительная смерть, когда сознание остаётся ясным до самого конца, а тело постепенно превращается в тюрьму. Стивен Хокинг прожил с этим диагнозом десятилетия, но он был исключением. Обычно всё заканчивается гораздо быстрее и печальнее.

Я вышел из больницы словно в тумане. Осенний московский воздух казался особенно свежим и острым – может быть, потому что я впервые по-настоящему осознал его ценность. Каждый вдох был драгоценным. Каждый шаг – подарком, которого у меня оставалось не так много.

Дома я никому ничего не сказал. Мать суетилась на кухне, готовя ужин, отец смотрел новости. Обычный вечер в обычной семье, которая ещё не знала, что один из её членов уже мёртв. Просто ещё дышит.

Я заперся в своей комнате и сел за компьютер. Пальцы дрожали – то ли от болезни, то ли от нервов – когда я набирал в поисковике знакомые теперь буквы: «БАС». Сайты открывались один за другим, рассказывая мне то, что я уже знал. Статистика. Симптомы. Стадии. Лечение (которого, по сути, не существовало).

На одном из форумов я наткнулся на пост мужчины средних лет:

«Мне поставили диагноз три года назад. Врачи обещали год, максимум полтора. А я всё ещё здесь. Всё ещё борюсь. Да, стало тяжелее ходить, руки слабеют – но я не сдаюсь. Каждый день – это маленькая победа. Не верьте в приговоры, ребята. Боритесь.»

Я прочитал этот пост раз десять, цепляясь за каждое слово надежды. Но глубоко внутри знал – мой случай другой. Симптомы нарастали с пугающей скоростью. То, что у других развивалось месяцами, у меня происходило за недели.

Ещё месяц назад я мог поднять штангу. Сейчас с трудом открывал банку с газировкой. Ещё месяц назад – пробежать километр. Сейчас подъем на второй этаж оставлял меня без дыхания.

В последующие дни я превратился в тень самого себя. Не физически – физически это происходило давно. Морально. Я перестал выходить из дома без крайней необходимости, избегал встреч, проводил дни за компьютером, углубляясь в свои исследования маньяков.

Теперь это было не просто хобби. Это стало способом забыться. Когда я изучал портрет очередного серийного убийцы, анализировал его мотивы и методы, время замирало. Болезнь отступала.

Я систематизировал их всех: от Чикатило до Теда Банди, от Сливко до Джона Гейси. У каждого – своя папка, файл, анализ. Я знал о них больше, чем некоторые криминалисты.

Особенно меня завораживал Пичушкин – «Битцевский маньяк». Возможно, потому что он был наш. Или потому что его методы казались «логичными»: не насиловал, не пытал – просто убивал. Играл.

«Убийство – как наркотик. Чем больше убиваешь, тем больше хочется», – говорил он на следствии.

Я читал эти слова и чувствовал странное понимание. Не того, что он делал – отвращение было. Но понимал жажду. Потребность в чём-то большем, чем просто жить. У него – это убийства. У меня – мечты о мести таким, как он.

Иногда я представлял, как встречаюсь с Пичушкиным в темном переулке. В фантазиях я был сильным, быстрым. Я мог дать отпор. Мог заставить его чувствовать. Но потом смотрел на свои дрожащие руки – и понимал всю абсурдность.

Прошло два месяца. Я едва мог держать чашку. Шаркающие шаги, как у старика. Мать начала замечать. Спрашивала. Предлагала врачей. Я отмахивался. Она не настаивала. Боялась, как и я.

Отец ничего не замечал. Для него я всегда был «слабым». Я сейчас – ничем не отличался в его глазах от «обычного меня».

Я начал составлять списки. То, что хотел, но не успею. Люди, которым хотел что-то сказать.

Места, которые не увижу. Списки были короткими и печальными. А потом – другой список.

Тех, кого хотел бы наказать. Он получился длинным. Очень длинным. Там были не только маньяки. Коррупционеры. Наркодилеры. Педофилы. Насильники. Убийцы. Грабители.

Все те, кто делает этот мир хуже. Я понимал, как это звучит. Умирающий, слабый человек – мстит миру. Но именно эти мысли держали меня в живых.

Однажды вечером я увидел, как подростки во дворе избивают бездомного. Я вспыхнул. Хотел броситься вниз. Но… Я не мог. Я стоял у окна, сжимая зубы от бессилия. Старик ушёл. Я так и не пошевелился.

Ночью не спал. Думал о том, как несправедлив этот мир. Утром мать зашла в комнату:

– Сходи в магазин за хлебом. Тебе полезно. Прогулка, свежий воздух…

Я хотел сказать ей всё. Но просто кивнул. Возможно, это последний раз, когда я могу дойти до магазина сам. Одеваясь, посмотрел в зеркало. Бледное лицо. Трясущиеся руки. Сгорбленная спина. Я уже не был собой.

«Ну и пусть, – подумал я. – Всё равно времени осталось немного. Хотя бы доползу до магазина.»

Я не знал, что этот поход всё изменит.

Что через полчаса моя болезнь и будущее пойдут по другому пути.

Что встреча у магазина станет началом новой истории.

Пока что я просто шёл – борясь с каждым шагом – и думал:

Справедливость в этом мире – такая же редкость, как и чудеса.

Глава 4: Встреча

– Сходи за хлебом, – сказала мать, протягивая мне помятую двухсотку. – Может, хоть прогулка тебе поможет.

Я посмотрел на нее с усталостью, которая за последние недели стала моим постоянным спутником. Она до сих пор не знала о моем диагнозе. Да если бы и знала, для нее БАС оставался бы чем-то абстрактным, чем-то, что можно было победить правильным питанием, прогулками и позитивным мышлением. Иногда я ловил себя на мысли, что завидую ее способности к самообману.

– Ладно, – выдохнул я, поднимаясь с дивана.

Каждое движение давалось с трудом. Ноги подкашивались, словно были сделаны из ваты, а руки дрожали так, что пришлось несколько раз перехватывать деньги, чтобы не уронить. Я натянул куртку – процесс, который раньше занимал секунды, теперь растягивался на мучительные минуты.

Выйдя на улицу, я почувствовал, как осенний ветер пронизывает до костей. Октябрь в этом году выдался особенно холодным, и мое истощенное тело остро реагировало на каждый порыв. Дорога до магазина, которую я раньше пробегал за пять минут, теперь превратилась в испытание на выносливость.

Я шел медленно, неуверенно, держась за ограждения и стены домов. Прохожие косились на меня – молодой парень, передвигающийся как старик, вызывал недоумение. Некоторые даже останавливались, словно хотели предложить помощь, но я отворачивался и продолжал свой путь. Гордость – пожалуй, единственное, что у меня еще оставалось.

Магазин был уже в двадцати метрах, когда это случилось.

Сначала я услышал звук – шаги, быстрые, почти бегущие, приближающиеся сзади. Потом чей-то крик, женский, испуганный. Я обернулся, но не успел ничего понять. Что-то тяжёлое врезалось в меня с такой силой, что я потерял ориентацию в пространстве.

Удар был невероятно мощным. Я полетел в сторону, ощущая, как мир переворачивается, а тротуар стремительно приближается к моему лицу. Приземление было болезненным – локоть ободрало об асфальт, коленка треснула о бордюр. Но это было ничто по сравнению с тем, что я увидел, когда поднял голову.

Парень, который меня сбил, лежал рядом. На первый взгляд он выглядел обычно – среднего роста, спортивного телосложения, в тёмной куртке и джинсах. Но было в нём что-то… неправильное. Что-то, что заставляло каждую клеточку моего тела кричать об опасности.

Он поднялся быстро, слишком быстро для человека, который только что упал. Движения были плавными, почти кошачьими, без малейшего признака дискомфорта или боли. И когда он повернулся ко мне, я увидел его лицо.

Или то, что должно было быть лицом.

Черты постоянно менялись, словно я смотрел на них через воду. То казалось, что передо мной молодой человек лет двадцати пяти, то вдруг лицо старело, морщинилось, становилось измождённым. Глаза меняли цвет – от карих к зелёным, от зелёных к серым, от серых к чёрным. Нос то сужался, то расширялся. Губы то становились тонкими, то наливались полнотой.

Я лежал на асфальте, не в силах пошевелиться, и смотрел на это невозможное зрелище. Мой разум отказывался принимать увиденное, пытаясь найти рациональное объяснение. Может быть, удар был слишком сильным? Может быть, это галлюцинация от лекарств? Или болезнь наконец добралась до мозга?

Но когда он протянул руку, чтобы помочь мне подняться, все сомнения исчезли.

Его рука была холодной. Не просто прохладной – ледяной, как будто он только что держал её в морозильнике. Холод проникал сквозь ткань куртки, обжигал кожу. Но самое ужасающее – это была не человеческая холодность. В ней чувствовалось что-то неживое, что-то, что никогда не знало тепла.

– Вставай, – сказал он, и голос его был таким же странным, как лицо. Он словно звучал из глубины колодца, с эхом и искажениями, хотя мы стояли посреди открытой улицы.

Я попытался сопротивляться, но он поднял меня без усилий, одной рукой, словно я был ребёнком. Сила его была нечеловеческой – с моим весом в шестьдесят килограммов любой нормальный человек приложил бы хотя бы минимальное усилие. Этот даже не напрягся.

– Пойдём, – сказал он, и я понял, что это не просьба.

Его рука сжимала моё запястье, и я чувствовал, как холод распространяется по руке, поднимается выше, достигает плеча. Он потянул меня в сторону от магазина, во двор между домами. Я пытался сопротивляться, но мои ослабленные мышцы не могли противостоять его силе.

– Отпустите! – закричал я, но голос звучал слабо, хрипло. – Помогите!

Вокруг были люди, но они словно не замечали нас. Женщина с коляской прошла в двух метрах, даже не взглянув в нашу сторону. Мужчина в деловом костюме говорил по телефону, стоя у входа в магазин, но его взгляд скользил мимо, словно мы были невидимы.

Двор был пустым и мрачным. Старые панельные дома образовывали каре, в центре которого росли чахлые тополя. Земля была усыпана опавшими листьями, мусором и осколками стекла. Место, где никто не задерживался, где никто не искал.

Он затащил меня к дальней стене, в угол, скрытый от глаз случайных прохожих. Там он наконец отпустил мою руку, и я почувствовал, как кровь медленно возвращается в онемевшие пальцы.

– Кто вы? – прошептал я. – Чего вы хотите?

Он не ответил. Просто стоял и смотрел на меня своими постоянно меняющимися глазами. В них не было ни злости, ни жалости, ни любых других человеческих эмоций. Только холодное, отстранённое изучение, словно он рассматривал интересный экспонат.

– Ты долго ждал, – сказал он наконец. – Твоя ненависть позвала меня.

– Я не понимаю…

– Ты понимаешь. – Он сделал шаг ближе. – Ты знаешь, кто я. Ты звал меня каждую ночь, когда мечтал о мести. Каждый раз, когда твоё сердце горело от бессилия.

Это было правдой, и я это знал. Сколько ночей я проводил в кровати, представляя, как расправляюсь с теми, кто причиняет боль невинным? Сколько раз я мысленно взывал к высшим силам, прося дать мне возможность покарать зло?

– Ты готов? – спросил он.

– К чему?

– К тому, чего ты всегда хотел. К силе. К возможности стать тем, кем ты должен быть.

Я хотел спросить о цене, о последствиях, обо всём, что должен был спросить разумный человек. Но слова застряли в горле. Потому что я понял – передо мной стоял ответ на все мои молитвы и проклятия.

Он поднял руку и медленно приблизил её к моему лицу. Я видел, как его ладонь меняется – то она была нормальной человеческой рукой, то покрывалась странными символами, то становилась полупрозрачной.

– Не бойся, – сказал он. – Боль будет недолгой.

Его ладонь коснулась моего лба.

И мир взорвался.

Я почувствовал, как что-то вливается в меня, что-то древнее и мощное, что-то, что никогда не принадлежало человеку. Это было похоже на удар электрическим током, но в тысячу раз сильнее. Каждая клетка моего тела горела, перестраивалась, менялась.

Я кричал, но не слышал своего голоса. Видел вспышки света, цвета, которых не существует в природе. Чувствовал, как моя болезнь растворяется, как мышцы наливаются силой, как кости становятся крепче стали.

И в то же время я видел образы – лица, места, события. Тысячи и тысячи преступников, их жертвы, их преступления. Вся тьма человеческой природы проносилась перед моими глазами со скоростью света.

Последнее, что я помню, – это его голос, теперь звучавший изнутри моей головы:

– Теперь ты знаешь, что делать.

И потом – темнота.

Глава 5: Перерождение

Доктор Марченко смотрел на результаты анализов так, будто они были написаны на древнем языке. Его седые брови сдвинулись к переносице, а привычно спокойные руки слегка дрожали, перелистывая страницы медицинской карты.

– Этого не может быть, – пробормотал он, снимая очки и протирая их уже в третий раз за последние пять минут. – Просто не может быть…

Я сидел напротив него в том же кабинете, где несколько месяцев назад услышал свой смертный приговор. Те же выцветшие обои, тот же запах антисептика, та же скрипучая кушетка в углу. Но сегодня всё было по-другому.

Я больше не сутулился, не держался за подлокотники кресла, опасаясь упасть от слабости. Наоборот – я сидел прямо, и в теле бурлила такая энергия, что хотелось встать и пробежать марафон.

– Доктор, – произнес я спокойно, хотя внутри всё кипело от нетерпения. – Объясните мне, что происходит.

Марченко поднял на меня взгляд. В его глазах читалось не только удивление, но и что-то похожее на страх.

– Алексей, я занимаюсь медициной уже тридцать семь лет. Видел многое. Но такого… – он покачал головой. – Боковой амиотрофический склероз не лечится. Не останавливается. И уж точно не исчезает бесследно за несколько месяцев.

– Но он исчез?

– По всем показателям – да. – Доктор снова взял в руки результаты. – Мышечная активность в норме. Более того – показатели выше среднестатистических. Нервная проводимость идеальная. Рефлексы…

– Что с рефлексами?

– Они слишком быстрые. Неестественно быстрые. – Он откинулся в кресле. – Алексей, я должен спросить: вы принимаете какие-то препараты? Экспериментальные лекарства? Участвуете в каких-то исследованиях?

Я покачал головой. Как объяснить ему про того странного человека во дворе? Про ледяные руки и меняющееся лицо? Доктор и так едва сдерживался, чтобы не отправить меня к психиатру.

– Нет, ничего не принимаю.

– Тогда это… – он развёл руками. – Чудо. Иначе не назовёшь.

Выйдя из больницы, я почувствовал, как мир буквально заиграл новыми красками. Всё стало ярче, чётче, насыщеннее. Я слышал каждую мелочь с кристальной ясностью – от шелеста листьев до далёкого скрипа тормозов.

Но самым поразительным было то, что происходило с моим телом. Каждый день приносил новые открытия.

Сначала – сила. Я случайно понял это, когда переставлял шкаф. То, что раньше требовало троих, я поднял одной рукой, без усилий.

Потом – координация. Я ловил падающие предметы, не думая. Уклонялся от прохожих, словно знал заранее, куда они пойдут.

А потом – исцеление. Порез на пальце затянулся за два часа. Ушиб исчез к вечеру. Я начал проверять себя – нож, неглубокий надрез. Рана зажила прямо на глазах. К утру не осталось и следа.

Перед зеркалом я видел нового себя. Черты лица стали выразительнее. Глаза – ярче. Походка – уверенная, хищная.

Но важнее всего было то, что изменилось внутри.

Теперь я чувствовал зло.

Я мог определить его. Словно аура висела над каждым, кто замышлял недоброе. И я знал – безошибочно.

Парень у остановки – зависимый, готовый на всё ради дозы. Мужчина в костюме – хищник, прячущий грязные желания за вежливой улыбкой. Агрессивный подросток – будущий насильник.

Раньше я только догадывался. Теперь – знал.

И вместе с этим знанием пришло понимание: я должен действовать.

По вечерам я изучал карты города. Улицы, где чаще всего случались нападения. Районы с повышенной преступностью. Я планировал. Готовился. Ждал.

Месяц назад я умирал. Теперь во мне жила сила – неведомая, древняя, могущественная. И я знал, зачем она мне дана.

Однажды ночью я вышел на балкон. Подо мной раскинулся город – спящий, спокойный, обманчивый. В его тени скрывались монстры. Но теперь у тьмы появился враг.

Я сжал кулаки и почувствовал: сила внутри готова к действию.

Завтра начнётся новая жизнь.

Я стану тем, кем должен был быть.

Час икс настал. И я был готов.

Глава 6: Первая охота

В кармане лежал листок с семнадцатью именами.

Семнадцать человек, которые прямо сейчас, возможно, планировали новые преступления против детей. Семнадцать монстров в человеческом обличье, которые считали себя неуязвимыми, скрытыми за анонимностью интернета и равнодушием общества.

Но теперь появился охотник.

Я остановился у небольшого сквера недалеко от дома и присел на скамейку.

Рассвет окрашивал небо в нежные розовые тона, но эта красота контрастировала с тем мраком, который я только что оставил позади. В памяти всё ещё стояли детские лица с фотографий, всё ещё звучали последние слова Александра Корнева:

– Нас тысячи. Десятки тысяч.

Убийство Корнева пошло с самого начала не по плану. Совершить первое убийство даже при наличии такой силы оказалось не таким простым действием. Но злоба копившаяся внутри не дала дрогнуть и я довел дело до конца. Он пытался сопротивляться, но куда ему… и перед смертью он сдал всех своих «друзей и коллег» не моргнув глазом.

Однако он был прав. Один мёртвый педофил ничего не изменит в масштабах планеты.

Но это изменит хоть что-то в жизни тех детей, которые могли стать его будущими жертвами. И это уже немало.

Я достал листок, перечитал имена.

Некоторые из них жили в нашем городе, другие – в соседних областях, третьи – в других регионах. Но расстояние больше не было проблемой. Моя новая природа позволяла мне двигаться быстрее любого транспорта, быть невидимым для камер наблюдения, проходить сквозь самые сложные системы безопасности.

Первым в списке стоял Алексей Владимирович Зотов, 38 лет, учитель начальных классов.

Он жил всего в двух районах от меня. По переписке было ясно, что он использовал своё положение для доступа к детям, фотографировал их в раздевалках, принуждал к “особым занятиям” после уроков.

Вторым – Михаил Петрович Садовский, 45 лет, детский врач.

Он работал в городской поликлинике и имел доступ к сотням маленьких пациентов каждый день. В его сообщениях описывались такие подробности, что мне пришлось зажмуриться, чтобы не видеть текст.

Третьим – Роман Игоревич Белов, 29 лет, тренер в спортивной секции для детей 6–12 лет.

Молодой, спортивный, пользующийся доверием родителей. И использующий это доверие самым отвратительным образом.

Я сложил листок и спрятал обратно в карман.

План созревал в моей голове сам собой, словно кто-то подсказывал мне каждый шаг. Возможно, это было частью трансформации – не только физические способности, но и знание, как их применять.

Зотов – первый. Сегодня вечером.

Остаток дня я провёл дома, делая вид, что радуюсь выздоровлению.

Мать не отходила от меня ни на шаг, готовила мои любимые блюда, рассказывала, как молилась за моё здоровье. Отец несколько раз обнимал меня – неловко, по-мужски, но с такой нежностью, которую я от него не ожидал.

– Мы так боялись потерять тебя, – сказала мать вечером, когда мы сидели за ужином. – Когда ты признался про этот БАС… Я не знала, как дальше жить.

– Всё позади, мам, – ответил я, сжимая её руку. – Теперь всё будет хорошо.

И это была правда.

Для моей семьи всё действительно будет хорошо. А для тех, кто причиняет боль невинным… для них ничего больше хорошего не будет.

В половине одиннадцатого я лёг спать, попрощался с родителями, заперся в комнате.

Дождался тишины и выбрался через окно. Благодаря новым способностям это было легче, чем спуститься по лестнице.

Дом Зотова находился в старом районе – многоэтажки и частные дома.

Сам он жил в двухэтажном коттедже с небольшим садом – видимо, зарплата учителя была не единственным источником дохода.

Около полуночи.

Свет горел в одном из окон второго этажа. Силуэт за занавеской – он сидел за компьютером. Работал над своими мерзкими делами.

Забор высокий, с колючей проволокой. Не проблема.

Один прыжок – и я уже в ухоженном дворе. Клумбы, газон, детские качели…

Детские качели.

У этого монстра были собственные дети.

Я подошёл к дому. Окно первого этажа – приоткрыто. Легко.

Я внутри – в гостиной. Телевизор, книжные полки, семейные фото на стенах. Зотов с женой и двумя детьми – девочкой и мальчиком.

Идеальная семья.

Если бы они знали, кто на самом деле их отец и муж.

Со второго этажа – звуки. Щелчки мыши, бормотание.

Я поднялся по лестнице. Дверь в кабинет приоткрыта. Он за компьютером, на экране – мессенджер, тот самый.

Я толкнул дверь. Скрип. Он обернулся.

– Кто…

– Алексей Владимирович Зотов, – сказал я. – Учитель. Женат. Двое детей. Катя и Максим.

Он побледнел. Попытался встать – не смог.

– Откуда вы… кто вы такой?

– А ещё ты – педофил, – продолжал я. – Используешь своё положение. Фотографируешь детей. Принуждаешь…

Он стал серым.

– Я не знаю, о чём вы говорите…

– Знаешь. Вот твоя переписка с Корневым. Помнишь его? Виктор Михайлович?

– Корнев? Он вчера пропал…

– Корнев мёртв. Я его убил.

Он дернулся, хотел закричать – я быстрее.

Моя рука – его рот. Другая – на горло.

– Тише. Не буди детей. Они не должны знать, кем был их папа.

– Да что вы?

Он хрипит, не может говорить.

– За семь лет работы… десятки? сотни?

– Я… я их не трогал… только фотографировал…

– Лжёшь.

Я коснулся его лба.

Видения. Детские лица. Слёзы. Ужас. Угрозы. Оценки.

– Двадцать три ребёнка, – сказал я. – За семь лет.

Он плакал.

– Я больше не буду… клянусь…

– Поздно.

Я посмотрел на фото на столе.

– А своих детей ты трогал?

Он мотал головой.

– Нет! Я их люблю!

– Но чужих можно было ломать?

– Это болезнь!

– Нет. Это выбор. Ты выбирал причинять боль. Каждый раз.

Я подошёл к окну.

– У тебя есть дети. Я не хочу делать их сиротами.

Надежда во взгляде.

– Поэтому ты сделаешь это сам.

Надежда исчезла.

– Я не могу…

– Сможешь. Или я сделаю это. И расскажу им всё.

Он зарыдал.

– Представь, как они будут жить с правдой. Или – с трагедией. Герой, несчастный случай…

Он долго молчал. Потом поднялся.

– Обещаете? Моя семья не узнает?

– Обещаю.

Он открыл окно. Посмотрел вниз.

– Мне страшно…

– Должно быть. Ты почувствуешь то же, что чувствовали они.

Он обернулся.

– А если передумаю?

– Не получится.

Он кивнул. Закрыл глаза. Перекрестился. Шаг вперёд.

Глухой удар.

Я посмотрел вниз.

Алексей Владимирович Зотов больше никому не причинит вреда.

Через пару минут – свет в доме. Жена проснулась. Потом дети. Я ушёл.

Дорога домой – полчаса.

Я шёл медленно. Обдумывая. Два имени вычеркнуты. Осталось пятнадцать.

Но что-то изменилось.

С Корневым – было просто.

Ярость. Месть. Возмездие.

С Зотовым – сложнее.

Он был отцом. Я отобрал его у его детей.

Правильно ли это?

Вопрос остался в воздухе. Без ответа.

Но завтра – доктор Садовский.

У него нет семьи. Только извращённое хобби.

Время спать закончилось. Время охоты только началось.

Глава 7: Сеть

Две недели прошло с той ночи. Две недели, в течение которых я изучал список из семнадцати имен, составленный по переписке Корнева. Каждое имя открывало передо мной новую бездну человеческой низости, новую историю искалеченных детских судеб.

Алексей Романович Белов, 38 лет, учитель физкультуры в средней школе. На первый взгляд – образцовый педагог, которого уважают коллеги и любят ученики. В реальности – хищник, который использовал свое положение для доступа к детям. За три года работы в школе через его руки прошли двенадцать жертв, самой младшей из которых было всего восемь лет.

Игорь Валентинович Мишин, 45 лет, детский врач-педиатр в районной поликлинике. Родители приводили к нему своих детей, доверяя самое дорогое, что у них было. А он превращал медицинские осмотры в кошмар, фотографировал детей в раздетом виде под предлогом “медицинской документации”, принуждал к интимной близости, угрожая рассказать родителям о “серьезных заболеваниях”.

Дмитрий Сергеевич Ковалев, 52 года, директор детского дома. Самый изощренный из всех. Он превратил государственное учреждение в личный бордель, где беззащитные сироты становились товаром для состоятельных извращенцев. Дети исчезали из детдома под видом “усыновления” состоятельными семьями, а на самом деле попадали в руки покупателей, готовых платить за возможность причинять боль.

Каждая история была болезненнее предыдущей. Каждое новое имя добавляло огня в костер ярости, который горел у меня в груди. Но самое страшное было не в отдельных преступлениях. Самое страшное – это была именно сеть, организованная структура, где каждый знал свое место и выполнял свою роль.

Белов поставлял “материал” – находил подходящих детей, обрабатывал их психологически, подготавливал к передаче дальше по цепочке. Мишин обеспечивал медицинское прикрытие – справки о здоровье, липовые диагнозы, которые объясняли странное поведение травмированных детей. Ковалев организовывал логистику – перевозку, размещение, контакты с покупателями.

А над всеми ними стоял координатор, человек, которого в переписке называли просто “Куратор”. Настоящего имени я не знал, но знал главное – он был мозгом всей операции, тем, кто превратил разрозненных извращенцев в эффективно работающую машину по уничтожению детских жизней.

Именно с него я решил начать после Садовского.

Но сначала мне нужно было больше информации. И я знал, где ее взять.

Алексей Белов жил в типовой двушке на окраине города. Квартира в панельном доме, неприметная, ничем не выделяющаяся среди сотен таких же. Идеальное место для человека, который не хочет привлекать к себе внимание.

Я наблюдал за ним три дня. Изучал распорядок, привычки, слабые места. Белов был осторожен – никогда не приводил детей домой, всегда встречался с ними в “безопасных” местах: заброшенных зданиях, лесопарках, съемных квартирах. Но у каждого есть слабости, и я нашел его.

Каждый вечер в одиннадцать он выходил выгуливать собаку – старого ротвейлера по кличке Рекс. Маршрут был неизменным: вокруг дома, через небольшой сквер, обратно. Двадцать минут в полном одиночестве, вдали от свидетелей.

В четверг вечером я ждал его в сквере.

Белов появился точно в одиннадцать, как всегда. Рекс бежал впереди, принюхиваясь к знакомым запахам. Я наблюдал за ними из-за деревьев, дожидаясь подходящего момента.

Момент наступил у старой детской площадки. Белов остановился, доставая сигареты, а Рекс побежал исследовать кусты. Я вышел из тени.

– Алексей Романович, – позвал я.

Он обернулся, вглядываясь в темноту. При виде меня на его лице появилось недоумение.

– Простите, мы знакомы?

– Не лично, – ответил я, подходя ближе. – Но я знаю о вас очень многое.

Что-то в моем тоне заставило его насторожиться. Рука потянулась к телефону.

– Я бы не стал, – сказал я. – Рекс, ко мне.

Собака, которая только что радостно обнюхивала кусты, вдруг остановилась и медленно подошла ко мне. Белов смотрел на это с изумлением – его пес, который никого не слушался кроме хозяина, беспрекословно выполнял команды незнакомца.

– Хороший мальчик, – погладил я Рекса. – Теперь спи.

Собака легла на землю и закрыла глаза. Не умерла – просто заснула глубоким сном. Проснется утром, но не раньше.

– Что за черт…

– Садись, Алексей, – приказал я, указывая на скамейку. – Нам нужно поговорить.

Он попытался бежать. Сделал три шага и замер. Я просто посмотрел на него, и его ноги перестали слушаться. Новые способности открывались во мне каждый день, и контроль над слабыми умами была одной из них.

– Садись, – повторил я.

Он сел, борясь с собственным телом, но безуспешно.

– Знаешь, Алеша, – начал я, присаживаясь рядом, – я долго думал, с чего начать разговор. Можно поговорить о Лене Соколовой, восемь лет, которая до сих пор просыпается в холодном поту, вспоминая твои “дополнительные занятия”. Можно о Мише Петрове, девять лет, который после твоего “воспитания” перестал разговаривать на три месяца.

Лицо Белова побледнело.

– Я не знаю, о чем вы…

– Не ври, – перебил я. – Я знаю все. Каждое имя, каждую дату, каждую деталь. Видишь ли, у меня есть доступ к переписке покойного Сашки Корнева.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.