Альбер Робида
Необычайные путешествия Сатюрнена Фарандуля в 5 или 6 частей света и во все страны, известные и даже неизвестные господину Жюлю Верну

Albert Robida

VOYAGES TRÈS EXTRAORDINAIRES DE SATURNIN FARANDOUL DANS LES 5 OU 6 PARTIES DU MONDE ET DANS TOUS LES PAYS CONNUS ET MÊME INCONNUS DE M. JULES VERNE

© Л. С. Самуйлов, перевод, 2018, 2025

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Часть первая
В Океании. Король обезьян

Глава I

Как Сатюрнен Фарандуль, четырех месяцев и семи дней от роду, встал на путь приключений. – Приемная семья принимает его за неполноценную обезьяну

Находка

Это случилось у 10-й параллели северной широты и 150-го градуса западной долготы, неподалеку от островов Помоту, что в Полинезии, посреди столь щедрого на бури Тихого океана, который в тот день в еще большей мере не оправдывал своего названия!

Далеко на горизонте, со скоростью неизвестно сколько узлов, по беспокойному небу бежали черно-фиолетовые тучи. На неведомые в наших жалких европейских морях высоты поднимались волны; с ревом и завыванием они устремлялись одна за другой и одна на другую, словно штурмуя это разбушевавшееся небо, прорываемое ужасными смерчами, под весом которых самые высокие из волн с грохотом разбивались в водоворотах пены.

Отдельные фрагменты мачт, обшивные доски кораблей и бочки, всплывая то здесь, то там, указывали – увы! – на то, что злой гений бурь вернулся в свои глубокие пещеры с богатым уловом.

Среди обломков, однако же – то взлетая на гребень вала, то, напротив, исчезая во впадинах между чудовищными волнами, – раз за разом возникал один необычный предмет.

Предмет этот был всего-навсего люлькой – люлькой, содержавшей хорошо запеленатого и надежно закрепленного ребенка.

Дитя безмятежно спало, похоже не находя разницы между тем, как убаюкивает океан и его собственная кормилица.

* * *

Проходили часы… люлька, каким-то чудом так и не уйдя ко дну, по-прежнему раскачивалась на волнах.

Буря утихла, небо, постепенно проясняясь, уже позволяло различить длинную линию скал, возникающую на горизонте. Хрупкое суденышко, очевидно подхваченное течением, направлялось к неожиданному порту!

Мало-помалу все более и более различимым становился берег, где под скалами укрывались небольшие бухточки, в коих течение было уже совсем спокойным, но, чтобы добраться до них, нужно еще было преодолеть, не разбившись об оные, линию мадрепоровых рифов, на которых пенились водовороты волн.

Наконец люлька миновала их и, все так же сопровождаемая фрагментами мачт, поплыла к берегу; последняя волна забросила ее достаточно высоко на песок, оставив на мели, и… мальчуган, внезапно разбуженный этим резким прекращением движения, впервые закричал во все горло.

Вечерело; солнце, не появлявшееся на протяжении всего дня, наконец показалось и, завершая свой путь, вознамерилось протянуть длинные желтовато-оранжевые лучи к водам открытого моря.

Решив воспользоваться этим часом восхитительного покоя после бурного дня и немного размяться после вечерней трапезы, достопочтенное семейство обезьян вышло на променад и теперь прогуливалось по влажному пляжу, любуясь благолепием заката.

Казалось, им принадлежала вся природа; они выглядели спокойными, ничего не опасающимися хозяевами живописного ландшафта, где, словно в некой волшебной среде, распускаются все красоты тропической зоны, все те яркие цветы, прелестные растения, гигантские деревья и многие тысячи раз переплетенные между собой лианы, что цветут под солнцем экватора!

Четыре небольшие обезьянки различных размеров резвились в траве, мимоходом повисали на ниспадающих лианах и гонялись друг за дружкой по кокосовым пальмам под покровительственным взором родителей, особ весьма степенных, которые выказывали свою радость по случаю возвращения хорошей погоды лишь тем, что покачивали с видом совершенного спокойствия колышущимися плюмажами своих мягких мест.

Это еще что за невиданная зверушка?

Мать, красивая обезьяна изящных пропорций и грациозных форм, держала на руках пятого отпрыска, которого она кормила грудью, вышагивая с простодушием и безмятежностью, достойными того, чтобы быть увековеченными резцом Праксителя.

Внезапно это спокойствие было нарушено!.. Отец, при виде лежащего на пляже предмета, сделал два или три кульбита через голову, что у обезьян этих отдаленных краев означает грандиознейшее изумление; мать, не выпуская младенца, а вслед за ней и все их детеныши также совершили с полдюжины оборотов и, почти испуганные, упали на все четыре конечности!

Дело в том, что замеченный обезьяной предмет шевелился и барахтался, отчаянно перебирая ручками и ножками, как это делают крабы, когда их, шутки ради, укладывают на спину.

То был наш недавний знакомый, потерпевший кораблекрушение, забавный мальчуган, который пробудился, оказавшись на твердой земле, и теперь выражал неведомо какие чувства.

Демонстрация властям

Папа-орангутан, так как представленное нами читателям семейство было семейством орангутанов, осмотрительно обошел вызвавший тревогу предмет кругом, прежде чем позволить своим родным к нему приблизиться, затем, вероятно сочтя его не представляющим опасности, жестом подозвал мать и, со смущенным видом почесывая нос, указал ей на люльку.

Что это могло быть за неизвестное животное, которого море выбросило таким образом на песчаный берег? Именно этим вопросом, похоже, задавалась вся семья, окружившая люльку, дабы держать совет. Крайне изумленные малыши вовсе ни о чем не думали, но пытались угадать по лицу родителей результат этих размышлений.

Наконец отец, приняв всевозможные меры предосторожности, чтобы не оказаться укушенным, осторожно вытащил продолжавшего жестикулировать потерпевшего кораблекрушение младенца из люльки за ногу и передал обезьяне; та смерила дитя долгим взглядом, определила рядом со своим младшеньким, сравнила, как следует поразмыслила и, многозначительно покачав головой, дала понять, что она находит эту новую расу обезьян значительно уступающей в красоте форм семейству орангутанов.

Потерпевший кораблекрушение младенец орал не переставая, несмотря на заигрывания молодых обезьян, которые, уже совершенно успокоившись, судя по всему, были не прочь познакомиться поближе с этим новым товарищем.

Обезьяна поняла причину этих криков; передав своего грудного ребенка отцу, она взяла малыша на руки и в славном порыве материнской доброты щедро позволила ему пососать грудь.

Какая то была радость для несчастного мальчугана! Столько часов он скитался без пищи по высоким волнам – и вот наконец смог насытиться!

Он сосал молоко до тех пор, пока, абсолютно умиротворенный, не уснул на груди своей странной кормилицы.

За это время маленькие обезьянки перерыли всю люльку, чтобы убедиться, что в ней не содержится второй экземпляр этого необычного существа.

Они обнаружили лишь какой-то мешочек, перехваченный кожаной тесьмой; сначала этот мешочек их чрезвычайно заинтриговал, но, когда старшая из обезьянок вытащила из него некую бумагу, они и вовсе пришли в безграничное недоумение.

Несколько минут они тщетно крутили этот лист бумаги в руках, а затем в отчаянии передали отцу, который также после тщательного, с четверть часа, его изучения, похоже, ничего не понял в странных знаках, коими он был покрыт.

Все, однако же, обстояло очень просто: скажем лишь, что найденный в люльке мешок представлял собой обычный кисет, вероятно отцовский, который, перед тем как утонуть, несчастные родители доверили вместе с младенцем случайностям бури.

Что до покрытого знаками листа бумаги, столь глубоко заинтриговавшего наивных орангутанов, то он проливал свет на гражданское состояние потерпевшего кораблекрушение младенца, так как то было всего-навсего его свидетельство о рождении, составленное в правильной и надлежащей форме.

Младенец был мальчиком и звался Фортюне-Грасьё-Сатюрнен Фарандуль!

Вследствие того что имена родителей и свидетелей бесполезны для нашего рассказа, мы их спокойно опустим, но должны заметить, что из данного документа следовало также:

1) что Сатюрнен Фарандуль являлся гражданином Франции;

2) что ему было всего лишь четыре месяца и семь дней от роду.

Как видим, в своей карьере потерпевшего кораблекрушение он дебютировал в весьма юном возрасте!

По зрелом размышлении папа-орангутан, судя по всему, принял в отношении найденного малыша важное решение; он сделал многозначительный жест, означавший: «Пятеро или шестеро – невелика разница», и поднялся на ноги.

Ребенок был усыновлен; увеличившееся таким образом семейство направилось к своему жилищу.

Ночь выдалась тихой и безмятежной. Луна в тропическом лесу освещала спокойный сон нашего героя в лоне приемной семьи.

Солнце, поднявшись, обнаружило Фарандуля совершенно уже приспособившимся к своему новому гражданскому состоянию, а его приемных родителей – вполне довольными своей находкой.

В хворостяной хижине, покрытой срезанными листьями бананового дерева, славная обезьяна наблюдала за тем, как ее младенец задорно предается пиршеству, предложенному его устам благодетельной природой.

Помимо небольших обезьянок, с виду живо интересовавшихся этим новым компаньоном, в хижину набилась целая толпа взрослых, в которой преобладали орангутаны женского пола.

Сколько удивления на всех лицах! С каким любопытством собравшиеся следили за малейшими движениями Фарандуля! Молодые обезьяны сначала даже норовили в испуге отпрянуть, когда приемная мать в шутку подносила малыша им прямо к лицу, но вскоре приветливость Фарандуля завоевала все сердца, и присутствовавшие принялись наперебой нежить его и лелеять.

Хижина не пустела ни на минуту; обезьяны обоих полов прибывали из соседних лесов, принося младенцу фрукты и кокосовые орехи, которые тот отталкивал ручками и ножками, дабы снова припасть к квазиматеринской груди.

Снаружи, в кругу стариков-орангутанов с седыми бородами, приемный отец Фарандуля рассказывал о своей находке. Возможно, он давал показания властям, и во всех случаях – что было видно по их доброжелательным жестам – эти почтенные старики одобряли его поведение и, похоже, единодушно его хвалили.

Мало-помалу смятение, вызванное появлением младенца, улеглось, и жизнь снова пошла обычным ходом.

Будь Фарандуль чуть старше, возможно, он пришел бы в восторг от того патриархального существования, какое вели обезьяны. И действительно, счастливые популяции этого блаженного острова, затерянного на бескрайних просторах Тихого океана, вдали от обычных морских путей, все еще жили в золотом веке! Остров был чрезвычайно плодородным, все фрукты Земли произрастали здесь в изобилии и, естественно, совершенно не нуждаясь в окультуривании; никакие опасные хищники не наводняли леса, в которых в полной безопасности обитали самые безобидные виды.

Фарандуль цеплялся за шерсть матери

Обезьяний род стоял на самом верху лестницы существ и доминировал благодаря своей смышлености над всей живой природой острова; человек был здесь неизвестен и потому не угнетал эту самую природу своим варварством или извращенностью, подобно тому как он испортил множество видов падших и предающихся различным низостям обезьян, которым предстоит вечно влачить жалкое существование в местах обитания людей, если только какой-нибудь гениальной обезьяне не удастся в один прекрасный день вновь обратить их к чистой жизни древних времен в недоступной человеку глуши.

Эти обезьяны представляли собой переходный вид между орангутанами и понго; объединенные в трибы, они счастливо жили в своеобразных деревнях, состоявших примерно из пятидесяти хворостяных хижин каждая.

Каждое семейство пользовалось полнейшей свободой в частной жизни, а что до проблем общего характера, то ими, судя по всему, занимались старейшины, довольно часто собиравшиеся на совет под сенью гигантского эвкалипта, в листве которого, не принимая участия в дискуссии, резвилась молодежь.

Следует сказать, что все были преисполнены уважения к этим достопочтенным прародителям и что никогда проворные молодые обезьяны не позволяли себе прыгать им на спину или дергать их мимоходом за хвост без предварительного на то разрешения.

Фарандуль вот уже с год как находился в семье.

Он охотно катался по траве со своими молочными братьями, регулярно играл с ними во все милые игры молодых обезьян, но, к величайшему изумлению своих родителей, так еще и не овладел в совершенстве искусством прыжков и решительно отказывался взбираться на кокосовые пальмы.

Такая робость у мальчугана полутора лет от роду чрезвычайно беспокоила славных обезьян. Тщетно братья пытались показать ему пример, совершая самые отважные восхождения и делая самые воздушные кульбиты, – Фарандуль подобной гимнастикой не интересовался.

Он вырос и быстро превратился в крепкого и выносливого паренька, но вместе с тем усилилось и беспокойство его родителей. Оно стало настоящей печалью, едва они поняли, что он решительно за ними не поспевает, когда во время вылазок на природу все семейство, ища развлечений, принималось лазать по деревьям и заниматься веселой эквилибристикой среди кокосовых пальм, этих приятных качелей, дарованных самой природой.

Братья Фарандуля устраивали ему всевозможные проказы и скрывались в листве деревьев лишь затем, чтобы побудить его подняться туда вслед за ними, но он оставался внизу, совершенно опечаленный и удивленный своей неспособностью подражать им.

Славная кормилица Фарандуля, любившая его не меньше, чем других своих детенышей (а возможно, даже и больше, так как он, бесспорно, был из них самым слабым), не знала, что и делать, дабы развить в нем качества профессионального гимнаста, которые, как она полагала, должны были наличествовать у него в той же мере, что и у всех обезьян.

То, зацепившись хвостом за нижние ветки какого-нибудь дерева, она начинала раскачиваться, призывая Сатюрнена укоризненными криками; то делала тысячи кульбитов, прохаживалась на руках, забрасывала его себе на спину и вместе с ним взбиралась на дерево; но в первом случае Сатюрнен Фарандуль оставался на земле, словно вовсе не слыша ее призывов, а во втором в испуге цеплялся за шерсть матери и ни за что не желал ее, эту шерсть, отпустить. Как тут не взволноваться славным орангутанам!

В семье

Вскоре эта их озабоченность переросла в ежеминутную тревогу. Фарандуль рос, не становясь более ловким. Его приемный отец, который со дня находки сделался одной из самых уважаемых обезьян острова, часто беседовал со старейшинами, почтенными орангутанами, которые, как мы говорили, собирались под большим деревенским эвкалиптом. Было очевидно, что темой этих разговоров является Сатюрнен Фарандуль.

Нередко некоторые из этих обезьян приводили его на собрания, гладили по голове, внимательно рассматривали, просили пройтись, пробежаться, советовались между собой, чесали свои носы и качали головой, судя по всему, ничего не понимая в данной ситуации.

В один из дней Фарандуль с удивлением увидел, что его отец возвращается после довольно долгой прогулки с очень старой обезьяной, прежде пареньком никогда не виданной. Обезьяна эта была дряхлая, морщинистая, местами плешивая; длинная белая борода обрамляла ее величественное чело, смешиваясь затем с также уже заметно поседевшей шерстью.

Этот старец, вероятно давно уже разменявший вторую сотню лет, явился из отдаленной части острова, куда приемный отец ходил проконсультироваться с ним. Очевидно, он пользовался репутацией величайшего мудреца, так как тут же сбежавшиеся из окрестных деревень орангутаны принялись всячески оказывать дряблому старцу почтение и все как один пытались помочь ему доковылять до места назначения, в то время как обезьяны издали показывали его своему потомству.

Встреченный старейшинами у входа в деревню старик-орангутан уселся под эвкалиптом, посреди огромного стечения уже знакомых Фарандулю обезьян.

Судя по всему, именно Сатюрнен Фарандуль являлся, наряду со старцем, предметом всеобщего внимания, так как приемный отец разыскал его среди катавшейся по траве малышни, дабы отвести к мудрецу.

Последний долго рассматривал паренька со всех сторон, усадил себе на колени, затем снова поставил на ноги и поочередно проверил все сочленения рук и ног.

Все они функционировали наилучшим образом, что, похоже, удивило старика-орангутана, так как он повторил свою проверку с тем же результатом, после чего погрузился в долгое раздумье, из которого вышел лишь для того, чтобы возобновить осмотр.

Спустя минуту-другую он хлопнул себя ладонью по лбу – с таким видом, будто только что мысленно произнес триумфальное: «Эврика!», – подозвал к себе одного из братьев Фарандуля, поставил его и Сатюрнена рядом друг с другом, спиной к собранию, и указал на то, что зад маленькой обезьянки располагает восхитительным хвостовым придатком, сверкающим плюмажем, столь необходимым для воздушной гимнастики, пятой рукой, которой дивная природа щедро наделила этот вид, тогда как бедняга Фарандуль мог предъявить лишь самую малюсенькую ее видимость.

Невинные игры

Совет

Тут уж все воздели руки к небу; сидевшие подальше (и потому ничего не видевшие) поступили так же и шумно приблизились, дабы узнать причину этих выразительных жестов.

Почтенные старейшины трибы восстановили надлежащий порядок, поспорили немного, изумленно размахивая руками, после чего все обезьяны продефилировали процессией позади маленького Фарандуля, останавливаясь один за другим рядом с мальчуганом, дабы осмотреть его внимательно и убедиться в фатальном упущении природы.

Некоторые делились между собой наблюдениями и, похоже, задавались вопросом, не поправимо ли дело, на что старая седая обезьяна отвечала, что даже малейшая надежда не может основываться на самой незначительной вероятности.

Тем не менее по приказу, который она отдала по новом размышлении, некоторые обезьяны направились к скалам, пока все прочие с нетерпением ожидали. По прошествии нескольких минут посланники вернулись с пучком трав, которые затем вместе с крупными улитками и слизнями, были измельчены между двумя камнями.

Одна весьма ловкая обезьяна изготовила из всего этого компресс и живо наложила на отсутствующую часть удивленного Фарандуля. Несмотря на его гневные крики, компресс как следует закрепили, дабы бедный малыш, с коим обошлись столь жестоко, не испытывал от его ношения неприятных ощущений.

Достопочтенной обезьяне принесли легкое угощение, но та согласилась принять лишь с полдюжины кокосовых орехов. Передохнув часок под эвкалиптом (за это время ему пришлось дать еще кое-какие советы родителям мучившихся от прорезывания зубов малышей), старый орангутан вместе с приемным отцом Фарандуля двинулся в обратный путь.

Все разошлись, вернувшись к своим обычным занятиям.

Лишь тогда, впервые за долгие часы, Фарандуль нашел уединение и принялся прогуливаться по песчаному берегу – все так же в компрессе, причинявшем пареньку ощутимую боль.

Вследствие того что назначенное лекарство не принесло сколь-либо заметных изменений, уже через неделю менять компрессы перестали. Несчастная обезьяна, приемная мать Сатюрнена Фарандуля, какое-то время пыталась тайком втирать ему мазь, преподнесенную знакомыми кумушками, но и это лечебное средство помогло не больше.

Бежали месяцы и сезоны, но неполноценность Сатюрнена Фарандуля лишь усиливалась! Это, однако же, был высокий и сильный парень, хорошо сложенный, ловкий, проворный, умелый во всех физических упражнениях, такой, который без труда бы разобрался с четырьмя самыми крепкими мальчуганами его возраста, но рядом с его молочными братьями эти преимущества исчезали, и Фарандуль вынужден был признавать себя побежденным.

Иногда братья, спрятавшись в листве деревьев, подстерегали его во время прогулок, и в тот момент, когда бедняга Сатюрнен Фарандуль проходил, посасывая сахарный тростник и не думая ни о чем дурном, игривая ватага составляла цепь, самый сильный цеплялся хвостом за какую-нибудь высокую ветку, остальные повисали на нем, и последний неожиданно подхватывал Фарандуля под мышки и поднимал вместе с собой. Затем его подбрасывали в воздух (не обращая особого внимания на пинки, которые он раздавал направо и налево) до тех пор, пока вся шайка не решала наконец упасть в траву.

Мало-помалу эти шутки закончились сами собой.

С годами его братья-орангутаны поняли, что не слишком-то великодушно злоупотреблять своим физическим преимуществом, постоянно напоминая младшенькому о его неполноценности, и даже напротив, теперь, прибегая к всевозможным предосторожностям и оказывая братские знаки внимания, они старались заставить его забыть о ней напрочь.

Но было уже слишком поздно! Не по годам смышленый, Фарандуль понял причину этой внезапной обходительности и оттого испытал еще большее унижение.

Впрочем, он и сам прекрасно видел, что вся триба смотрит на него со снисходительным состраданием. Во всех обращенных на него взглядах отчетливо читалось нежное сочувствие. Славная обезьяна, приемная мать, любила его с тем большей нежностью, что полагала обреченным влачить существование несчастное и, быть может, одинокое!

Размышляя о будущем, она всерьез опасалась за грядущее устройство им своей личной жизни. Удастся ли ему когда-нибудь жениться? Как примут его молодые деревенские обезьяны, когда он начнет о них думать?

Ох, если бы его сердце могло говорить!.. Что, если его возлюбленная откажется выйти за него, а потом когда-нибудь он увидит ее в объятиях другого? Как он перенесет такие страдания?.. Ах, сколько печалей ждет его в будущем!.. А возможно, и драм!..

Все эти мысли омрачали жизнь родителям Сатюрнена Фарандуля.

Но подобные опасения рождались не только в мозгу славных обезьян – терзался ими и сам Фарандуль.

Сатюрнен прекрасно осознавал, сколь сильно он отличается от своих братьев или других молодых обезьян трибы. Тщетно он вертел шеей, пытаясь рассмотреть себя сзади, или разглядывал свое отражение в чистой воде источников – он ничего не замечал. Ничего такого, что могло зародить в нем хотя бы слабую надежду на то, что когда-нибудь и у него появится такой же хвост трубой, какие были у тех, кого он полагал своими родными братьями. В конце концов бедный Сатюрнен Фарандуль счел себя увечным калекой и с этого самого дня помышлял лишь о том, как бы бежать, покинуть родину, дабы скрыть свою боль и унижение вдали от тех, кто был дорог его сердцу.

Кокосовая пальма отдалилась от берега

Долгими неделями и месяцами он бродил по берегу, смутно надеясь найти способ претворить свой план в жизнь. Наконец как-то утром, после урагана, он обнаружил на пляже большую кокосовую пальму, вырванную с корнем, – способ был найден! Спустя сутки, ни свет ни заря, обняв добрых и нежных приемных родителей, столько лет относившихся к нему как к родному сыну, Сатюрнен Фарандуль вместе с пятью братьями направился к берегу, где лежала пальма.

Он попросил их, вроде как забавы ради, спустить дерево на воду; когда дело было сделано, Фарандуль, решившись, нежно, но быстро обнял братьев и прыгнул на удалявшуюся от берега кокосовую пальму.

Пятеро братьев издали пять воплей испуга и в отчаянии вскинули вверх пять пар рук! Он был уже слишком далеко, бедные обезьянки это понимали; пока они метались словно обезумевшие по берегу, на их крики сбежались другие орангутаны. Фарандуль, глубоко тронутый их горем, узнал родителей; зарыдав, он отвернулся лицом к открытому морю и с помощью ветки ловко провел кокосовую пальму через рифы, избежав кораблекрушения. Крики несчастных обезьян уже едва были слышны; поднявшийся бриз дул в листву дерева, унося его все дальше и дальше.

Спустя несколько часов Обезьяний остров исчез из виду и пальма оказалась посреди Тихого океана.

Сатюрнен Фарандуль, спокойно сидевший на перекрестье двух веток, был счастлив: в нем просыпались инстинкты мореплавателя! Его запасы состояли из нескольких десятков кокосовых орехов, все еще висевших на дереве, и солнце метало лучи на его совершенно голую спину; проведя всю жизнь среди обезьян, сам себя полагая обезьяной, он и не мог знать, что такое одежда.

На шее у него – со дня прибытия на остров – болтался кисет, в котором находилось его свидетельство о рождении; приемные родители, уж и не знаю зачем, повесили этот мешочек малышу на шею, и Фарандуль так и носил его с тех пор, не снимая.

Глава II

Мы знакомимся с «Прекрасной Леокадией». – Общество «Бора-Бора и Ко», пиратствующее в Зондских морях. – Шрапнельный кабан

Капитан Ластик и старший помощник Мандибюль

– Капитан Ластик, видите эту точку на юго-юго-востоке?

– Онфлёрские[1] громы! Да именно на нее-то, старший помощник Мандибюль, я и смотрю вот уже с четверть часа в мою подзорную чушку!

– И что вы о ней думаете?

– Да разразит меня онфлёрская молния, старший помощник Мандибюль, если это не обломок какого-то потерпевшего кораблекрушение судна!

– Но там что-то шевелится, капитан Ластик!

– Онфлёрские громы! Да это же дерево, старший помощник Мандибюль, и на нем кто-то есть!

Этот короткий диалог произошел на полуюте «Прекрасной Леокадии», чудесной трехмачтовой шхуны из Гавра, между капитаном и старпомом этого судна. «Прекрасная Леокадия» доставила груз фортепияно, платьев и конфекций для молодых мисс Окленда, крупнейшего города английской колонии Новая Зеландия, и теперь на всех парусах летела в свой порт приписки с грузом новозеландских шкур.

Капитан Ластик быстро принимал решения; две минуты спустя, передав зрительную трубу старшему помощнику Мандибюлю, он приказал лечь в дрейф, и к косовой пальме нашего героя Сатюрнена Фарандуля направилась весельная шлюпка.

При виде корабля, который издали он принял за ужасающего монстра, у Сатюрнена округлились глаза, тем не менее он даже не попытался удариться в бегство, решив дождаться развития событий. Шлюпка подошла к нему уже через полчаса; облик находившихся в ней людей поверг Фарандуля в ступор. Они имели лишь весьма отдаленное сходство с обезьянами его острова, и их лица отнюдь не носили отпечаток тех же моральных качеств. Сатюрнен встревожился, но стоически встретил этих новых для него обезьян с широкой улыбкой.

– Как ты здесь оказался, разрази тебя онфлёрский гром? – вопросил сидевший в лодке старший помощник Мандибюль, который полагал необходимым для поддержания своего авторитета использовать излюбленные бранные словечки капитана, когда командовал вместо него. Сатюрнен никогда не слышал человеческого голоса, а посему ничего из этих аккордов не понял и нашел их менее гармоничными, нежели возгласы обезьян своего семейства.

– Ты что, глухой? – переспросил старший помощник.

Сатюрнен снова не ответил, но, приняв реплику за приглашение, перескочил в шлюпку в один большой прыжок, несказанно удививший матросов.

Лодка переменила галс и взяла курс на корабль. Других вопросов старший помощник юному Сатюрнену не задавал, – в конце концов, то было дело капитана.

На «Прекрасной Леокадии» все взгляды были устремлены на шлюпку; капитан Ластик не отрывался от подзорной трубы до тех пор, пока лодка не оказалась в паре кабельтовых от судна.

По знаку старшего помощника Сатюрнен – опять же, в один скачок – первым забрался на палубу, едва не сбив с ног не ожидавшего от него подобной ловкости капитана.

– Онфлёрские громы! Ах ты, свинка морская!.. Вижу, вежливость тебе неведома! Да я – капитан Ластик!

Сатюрнен уже карабкался по рангоуту

Мальчуган в ответ лишь улыбнулся. Его уже окружили матросы, и старший помощник Мандибюль поведал капитану, что не смог вытащить из потерпевшего кораблекрушение паренька ни единого слова. Охваченный глубочайшим оцепенением, Сатюрнен таращил глаза. Внезапно он подскочил к капитану и обошел того кругом; затем то же самое проделал со старшим помощником, потом – с каждым из членов судовой команды. Один из матросов находился на рангоуте; Сатюрнен без малейших колебаний ухватился за канат и в мгновение ока забрался на фор-марсель фок-мачты. Марсовой взирал на него сверху и ничего не мог понять в этом стремительном подъеме совершенно голого паренька. Сатюрнен обошел его кругом, как до этого всех прочих, громко вскрикнул и проворно спустился на палубу. «О радость! О счастье! – думал он. – Этот новый вид обезьян имеет почти такое же сложение, как и я сам! Вот и пришел конец моим унижениям, моему позору!» Вне себя от радости, Сатюрнен сделал несколько кругов по палубе, то и дело совершая кульбиты и иные прыжки; последний он проделал прямо перед ошеломленными матросами, приземлившись на ноги рядом с капитаном, вокруг которого – для пущей уверенности! – покрутился еще немного.

– Это еще что такое, разрази меня онфлёрская молния! – вскричал капитан.

Сатюрнен, пребывая на седьмом небе от счастья, разумеется, ничего не отвечал.

– Ну так как, онфлёрские громы, – продолжал капитан, – скажешь ты нам, кто ты такой?

– Возможно, эта морская свинка не понимает по-французски, – заметил старший помощник.

– Попробуем по-английски, – сказал капитан, беря Сатюрнена за руку.

– What is your name?..

Никакого ответа.

– Was ist ihre name?..

– Siete Italiano?..

– Habla usted Espanol?..

– He хочешь отвечать – ну и ладно!.. Вот только тогда мотай отсюда, и да разразит тебя онфлёрская молния! – выругался капитан, исчерпав весь свой лингвистический запас. – Не с луны же ты свалился?..

Сатюрнен Фарандуль пытался понять все эти новые для него звуки, но, насколько ему помнилось, человеческий голос никогда не доносился до его ушей – обезьяний язык был единственным, который он понимал.

– Смотрите-ка, капитан, – вмешался старший помощник. – У него на шее какой-то кисет…

Капитан, до сих пор не обращавший на кисет внимания, снял мешочек с шеи мальчугана.

– У него здесь с собой документы, – сказал он. – Посмотрим, что они нам скажут… Ага! Он – француз, родом из Бордо.

Капитан остановился.

– Миллиард онфлёрских громов! – воскликнул он, хватая паренька за руку. – Тебя зовут Сатюрнен Фарандуль, мой мальчик, и ты сын бедняги Барнабе Фарандуля, который был, как и я, капитаном и лет десять тому назад сгинул где-то в этих морях!

– Быть того не может! – изумился старший помощник.

– Да посмотрите сами, Мандибюль: вот свидетельство о рождении этой морской свинки, сейчас ей одиннадцать с половиной лет.

– Я бы ей дал все пятнадцать, капитан.

– Я бы тоже; видно, она не страдала от отсутствия корма, разрази меня онфлёрская молния! Из этого пацаненка выйдет отличный марсовой!.. Я усыновляю тебя, мой мальчик!

И Сатюрнен Фарандуль – а нам теперь известен его точный возраст – вошел в новую фазу своей жизни.

Как ему удалось при помощи живой и выразительной пантомимы рассказать капитану Ластику свою историю, мы объяснить не в силах; однако же это случилось, и вскоре капитан уже был в курсе мельчайших деталей сей восхитительной жизни, омраченной для бедняги Фарандуля разве что констатацией унизительной неполноценности.

На борту «Прекрасной Леокадии» обнаружилось несколько книг. В одном из рассказов об океанийских путешествиях некоторые гравюры представляли обезьян, которых Фарандуль, когда ему их показали, покрыл нежными поцелуями.

– Пóлно, мой мальчик, будь мужчиной! Позднее как-нибудь мы еще с ними повидаемся, разрази меня онфлёрская молния!

Тут славный капитан вырезал обезьянок и собственноручно наклеил на стену в выделенной Фарандулю небольшой каюте, располагавшейся неподалеку от его собственной. Так наш герой получил возможность постоянно иметь перед глазами изображения родственников, которые на их песчаном берегу, возможно, все еще оплакивали несчастного беглеца.

К одежде цивилизованных людей Фарандуль привыкал долго и мучительно. В первые дни, когда он надевал куртку вместо брюк и брюки вместо куртки, его костюм был далек от элегантности; тем не менее, желая во что бы то ни стало понравиться капитану Ластику, вскоре он все же научился придавать себе вполне презентабельный вид.

Вследствие же того, что на борту находились матросы всех национальностей, он быстро преуспел и в изучении языков. Фарандуль одновременно выучил французский, английский, испанский, малайский и китайский, а также кельтское наречие, на котором говорят в Бретани.

Капитан Ластик не переставал расхваливать новичка старшему помощнику Мандибюлю:

– Онфлёрские громы, Мандибюль! Какой марсовой!.. Наша морская свинка превратилась в очаровательного юношу! Да он в два счета спускается с перекладин бом-брамселя до грот-брамселя, давая десять очков вперед самому сноровистому марсовому торгового флота! За этого парня, Мандибюль, мне определенно не будет стыдно!

И действительно, если на Обезьяньем острове Фарандуль вынужден был пасовать перед ловкостью своих молочных братьев, то на борту «Прекрасной Леокадии», напротив, проявилось его полное превосходство над матросами. Никто не мог сравниться с ним в безрассудных кульбитах, которые он исполнял на марселях.

Ливерпульское дело

Мачты напоминали ему родные или почти родные кокосовые пальмы, и величайшим счастьем для него было пораскачиваться в легкий бриз на клотике грот-мачты.

Тот, кто увидел бы Сатюрнена Фарандуля через пять лет после этих событий, не узнал бы воспитанника обезьян в молодом человеке с изящными усами, умным лицом и энергичными жестами, который прогуливался по полуюту «Прекрасной Леокадии» в компании слегка уже постаревших капитана Ластика и старшего помощника Мандибюля.

О блага воспитания! Цивилизация превратила некогда бездарную обезьяну в превосходного человека! Конечно, изредка Сатюрнен еще вспоминал с некоторым умилением свою приемную семью, но теперь все его мысли занимали судоходство и торговля.

Вот уже пять лет как он путешествовал с «Прекрасной Леокадией», доставлявшей стенные и настольные часы, кожаные перчатки и кринолины на Сандвичевы острова, шампанское и зонтики от солнца – в Индию, обувь, галантерею и парфюмерию – в Чили, возвращавшейся с кампешем для виноделов из Бордо, грузами тикового, палисандрового, эбенового дерева и т. п. Он, который в ранней молодости полагал мир ограниченным горизонтами своего острова с обезьянами в качестве всего человечества, находил теперь не очень большой всю вселенную.

Он уже избороздил моря пяти частей земного шара, побывал на всех континентах, посетил множество островов, но капитан Ластик все никак не мог на него нарадоваться. Фарандуль ни разу еще не доставлял ему даже малейшего огорчения. Конечно, однажды ему пришлось вызволять юношу из ливерпульской тюрьмы, куда того завела минутная забывчивость, но этот мелкий проступок, напротив, лишь грел капитану сердце; все произошло в ливерпульском музее естествознания, где Сатюрнен Фарандуль при виде чучела обезьяны не смог сдержать своей боли и негодования. Он набросился на испуганных смотрителей с такой яростью, что, прежде чем их вырвали из его рук, уже успел их порядком поколотить.

В настоящее время «Прекрасная Леокадия», идущая из Сайгона с грузом для Нового Южного Уэльса, находилась у входа в Целебесское море, неподалеку от островов архипелага Сулу. Капитан Ластик выглядел совершенно спокойным. Ничто не предвещало угрозы со стороны стихии; лазурное небо и безмятежное море обещали успешное плавание. Поговаривали, что в этих краях полно пиратов, но капитан Ластик, никогда с ними не встречавшийся, не верил ни единому слову из этих историй о морских разбойниках.

– Пираты, разрази их онфлёрские громы! Да последнего из них вздернули лет пятьдесят назад! И потом, если они еще и остались, Мандибюль, я буду только рад увидеть их лично, – нередко повторял капитан Ластик.

Увы! Этому пожеланию суждено было осуществиться гораздо раньше, чем на то надеялся бедный капитан! В ту же ночь, воспользовавшись безлунным небом, без малейшего шума или даже плеска, которые могли бы стать предупреждением для матросов «Прекрасной Леокадии», судно взяли на абордаж малайские пироги. Спали ли вахтенные или же были погружены в пленительные воспоминания о недавней поездке на Таити, но они так и не пробудились, и малайские крисы сделали свое грязное дело.

Все так же без малейшего шума пираты наводнили корабль. Капитан Ластик проснулся, но лишь для того, чтобы увидеть себя – с величайшим изумлением – в руках малайцев, крепко-накрепко связанным.

Судно взяли на абордаж малайские пироги

Старший помощник Мандибюль, Сатюрнен Фарандуль и еще с полтора десятка членов экипажа также были обвязаны бечевкой, будто обычные свертки.

То был печальный момент.

По палубе рыскали пираты. В каюте капитана два или три главаря с чрезвычайно неприветливыми лицами обсуждали, что делать дальше. Бедный капитан Ластик, немного владевший малайским языком, более или менее понимал, что пираты пытаются определиться: истребить экипаж незамедлительно или же на следующий день, уже на суше. Понял он и то, что малайцы ведут корабль к самому северному из центральных островов архипелага Сулу – острову Басилан, до которого было всего несколько лье.

К Басилану подошли с рассветом; будучи весьма посредственными матросами, пираты бросили якорь в песчаное дно в паре-тройке кабельтовых от скалистого и неспокойного берега. На корабле тотчас же поднялась невообразимая суматоха; примерно пять десятков разбойников со зловещими физиономиями принялись разгружать «Прекрасную Леокадию» и перевозить добычу на остров.

Внутренняя часть острова, очень лесистого и оживленного, выглядела потрясающе красивой. Тем не менее Сатюрнен даже не помышлял о том, чтобы полюбоваться пейзажем; пираты разместили своих пленников на утесе, с вершины которого те могли наблюдать за разграблением корабля.

Поднимающееся над горизонтом солнце напомнило корсарам, что приближается час завтрака. Впрочем, трюм, в котором хранились запасы спиртного капитана Ластика, утонченного гурмана, и так уже предоставил им возможность промочить горло.

В последний рейс к берегу каждый из пиратов прихватил столько бутылок, сколько смог унести, и – к безмерному отчаянию капитана Ластика – началась оргия.

– Да и пусть себе пьют, – успокаивал капитана Сатюрнен Фарандуль. – Быть может, в этом и кроется наше спасение!

– Онфлёрские громы! Как подумаю, сколько там превосходнейшего коньяку было, – сердце на части разрывается!

Видели бы вы, что за типы были эти пираты! Бороды всех цветов и оттенков, брови всех степеней косматости, носы всевозможной кривизны! Ужасные бандитские рожи, почерневшие от тропического солнца! А какие походные арсеналы! Увешанные пистолетами всех калибров и всех систем, с курковыми, фитильными и кремневыми замками, кинжалами всех размеров, прямыми, изогнутыми, словно пламя, зазубренными, будто пила, но почти всегда смазанными ядом, эти морские разбойники при ходьбе шумно бряцали железом, что самим им, судя по всему, неимоверно нравилось.

К тому же, что вполне естественно, они имели право на самые изысканнейшие спиртные напитки, и правом этим не забывали пользоваться.

Следует заметить, что этих зловещих разбойников знали и боялись на всех Зондских островах. Их предводитель, знаменитый Бора-Бора, на протяжении вот уже нескольких десятков лет извлекал выгоду из малайских морей, разорял архипелаги, захватывал корабли, истреблял экипажи и – последняя и очень важная операция! – находил самый выгодный сбыт плодам этой, как он сам выражался, коммерции на Яве, Борнео или Суматре.

Двое других, Сибокко и Бумбайя, являлись его помощниками; пройдя его школу торговли, они прекрасно знали: нет лучше способа рассчитаться за товар, чем отрубить торговцу голову.

Утоленная жажда наводит на мысль о голоде; вскоре Боpa-Бора проголодался и приказал своему шеф-повару приготовить обед.

Шеф-повар пиратов

Пока кулинар насаживал на вертел огромного кабана, убитого утром одним из малайцев, остальные члены банды решили – так сказать, в качестве закуски – оказать честь провизии, перевезенной на берег с «Прекрасной Леокадии».

Минут пять блюдодел предавался сему серьезному занятию относительно сосредоточенно, но по прошествии этого времени ему захотелось развлечений; он обвел завистливым взглядом пятьдесят своих товарищей, которые, образовав большой круг у костра, жадно уничтожали столь дорогой сердцу капитана Ластика коньяк.

И тут под этим забронзовевшим от индийского солнца черепом родилась удачная мысль: чтобы получить свою долю спиртного, всего-то и нужно, что заменить себя у поджаривающейся на огне туши одним из пленников.

Увесистыми пинками повар раскидал по сторонам нескольких матросов, пока наконец не добрался до Сатюрнена Фарандуля, которому перерезал путы и объяснил, что от него требуется.

– С радостью! – с улыбкой ответил наш герой.

И двое мужчин направились к месту пиршества.

Все шло просто замечательно. Почтенное собрание веселилось до упаду; в пылу дискуссии двое или трое пиратов по недосмотру уже вонзили свои столь хорошо наточенные крисы в животы соседей; не обращая внимания на эти мелочи, повар устремился к бутылкам с горячительными напитками с видом человека, которому срочно необходимо наверстать упущенное.

Оргия началась

Стоя у костра, Фарандуль оценивал ситуацию. Громоздкое и стесняющее оружие – ружья, пистолеты, ятаганы, – а также многочисленные патронташи, пороховницы и ящики с патронами были свалены в кучу метрах в двадцати от пиратов.

Этого было достаточно; в голове Фарандуля уже зрел план.

Он перевернул кабана, затем, сделав вид, что нуждается в дровишках, вышел из круга и направился к пиратскому оружию; спутники юноши, издалека следившие за каждым его движением, решили было, что он собирается подхватить как можно больше сабель и рвануть к ним, чтобы перерубить веревки.

Они ошибались. Сатюрнен Фарандуль насобирал веток и листьев, проворно покидал патронные сумки и пороховницы на ветки, засыпал листьями и со всем этим грузом вернулся к кабану.

Ни один из пиратов не удостоил его даже взглядом.

Времени у Сатюрнена было хоть отбавляй. Он превратил брюхо кабана в превосходную адскую машину: в самом низу – порох на ложе из сухих листьев, в середине – патронные сумки, сверху – камни, собранные вокруг костра; довершал этот минный горн фитиль, позаимствованный у одного из ружей.

Когда все было готово, Сатюрнен подвесил фитиль над огнем, подул в костер – пламя занялось еще больше – и неспешно вышел из круга отдыхающих.

Долго ждать не пришлось.

Не увидев его на рабочем месте, повар направился к кабану, небрежно помахивая крисом, но не успел наклониться, чтобы проверить степень прожарки, как из животного вырвался сноп огня, и прогремел оглушительный взрыв – сдетонировала адская машина.

И вот уже – ни кабана, ни кулинара: первого разорвало на части, второму снесло голову! Десятка два пиратов, извиваясь и корчась, валялись на земле; патроны и камни, которыми Фарандуль начинил своего кабанчика, ударили, будто залп картечи, вправо и влево, ломая руки и ноги, пронзая грудные клетки, выбивая глаза и раскалывая черепные коробки.

Стремительный, словно молния, Фарандуль, подхватив охапку оружия, бросился к своим товарищам. Пятнадцать взмахов ножа избавили их от веревок, после чего, не теряя времени, все вооружились и, ведомые Фарандулем, обрушились на растерянных и ошеломленных пиратов.

Видели бы вы это зрелище! Те, кого пощадила картечь, как и те, кого лишь слегка посекло камнями, выхватывали свои знаменитые клинки и защищались словно черти!

Но как противостоять отважным морякам, вознамерившимся взять реванш? Не прошло и пары минут, как два с половиной десятка разбойников усеяли своими телами морской берег, тогда как оставшиеся убежали вглубь острова, словно стервятники, которых вспугнули, не позволив растерзать добычу.

В общем и целом из строя были выведены человек сорок или сорок пять малайцев, но – увы! – экипажу «Прекрасной Леокадии» пришлось оплакивать потерю своего командира. Бравого капитана Ластика, собственноручно отправившего к праотцам двух малайцев, проколол насквозь смазанный ядом крис пирата Бумбайи.

Взрыв

Издав последнее «Онфлёрские громы!», капитан Ластик испустил дух, в то время как Сатюрнен, в свою очередь, пронзил саблей ужасного Бумбайю.

На то, чтобы долго предаваться печали, не было времени. Сатюрнен слышал, как в бою Бора-Бора сетовал на задержку отряда своих «торговых представителей», прибытия которого он ожидал с минуты на минуту. К тому же с полутора десятка разбойников, в том числе и сам Бора-Бора, убежали и вскоре могли вернуться с подмогой и перебить матросов.

Стало быть, нужно было незамедлительно грузиться на судно и уносить ноги подальше от рокового острова. После того как все оружие пиратов и тело капитана Ластика были перевезены на борт трехмачтовика, а пироги корсаров – затоплены, экипаж корабля поднял якорь.

Как нельзя вовремя! Сотни головорезов уже высыпали на пляж, неистово размахивая копьями и ружьями; прежде чем окончательно их покинуть, «Прекрасная Леокадия» дала по ним залп из своей единственной пушки.

Выйдя в открытое море, матросы отдали последние почести несчастному капитану Ластику.

Командование по праву переходило к старшему помощнику Мандибюлю, но тот, внезапно расчувствовавшись, заявил, что, так как Сатюрнен Фарандуль проявил себя в этом их злоключении с самой лучшей стороны и всех спас, он, Мандибюль, полагает, что именно Фарандуль должен стать капитаном; сам же он намеревается и дальше оставаться помощником капитана, теперь уже – героического Фарандуля.

Экипаж встретил эту краткую речь бурными аплодисментами.

Так Фарандуль стал капитаном «Прекрасной Леокадии»; впрочем, капитан Ластик, владелец трехмачтовика, давно уже назначил его своим наследником. Все, таким образом, устроилось к лучшему; в честь бедного Ластика матросы вздернули на рее парочку пиратов, которых обнаружили вусмерть пьяными на камбузе.

Волнения на море не наблюдалось, да и экипаж теперь уже не ослаблял бдительности.

Продолжая оплакивать бедного капитана, Сатюрнен Фарандуль вспомнил, что в конце битвы он схватил предводителя пиратов Бора-Бору за пояс (уже намереваясь раскроить ему череп), но тот вырвался и убежал, а пояс так и остался у него в руках.

Он сохранил этот пояс, но даже не подумал как следует его осмотреть. Теперь же любопытство взяло верх, и Сатюрнен, а вместе с ним и старший помощник Мандибюль принялись внимательно изучать трофей. Карманы, приделанные с внутренней стороны, были битком набиты различными документами; одни, покрытые цифрами, похоже, представляли собой торговые чеки, выписки из счетов, договоры; другие показались капитану Сатюрнену Фарандулю еще более интересными.

Он просмотрел их тщательно и благодаря своему знанию малайского языка в конечном счете понял, что держит в руках удостоверенный акт, учреждающий – под вывеской торговой фирмы «Бора-Бора и К°» – «Общество, пиратствующее в Зондских морях»!

Финансирование этого общества осуществлялось малайскими торговцами с острова Борнео, ответственными за сбыт товаров и помещение капитала.

Все бумаги были в порядке: Бора-Бора оказался человеком организованным.

Сатюрнен Фарандуль сумел прочесть даже детальную хронику операций, записываемых изо дня в день, но аж подпрыгнул, когда дошел до своеобразного текущего счета, содержащего перечень расписок в получении денежных средств и собственно сбережений общества «Бора-Бора и К°», общая сумма которых составляла пятьдесят четыре миллиона монет – золотых, серебряных или же медных, не уточнялось, – и все эти деньги лежали на депозите в одном из банков Борнео.

Фарандуль собрал матросов «Прекрасной Леокадии» и ознакомил с обнаруженными документами.

Над палубой разнеслось восторженное и дружное «ура!».

– Друзья! Эти богатства принадлежат нам, мы их завоевали! Каждый получит свою долю. А теперь – держим курс на Борнео! Но нужно быть настороже; Бора-Бора не умер, он попытается нас настичь!

Снова пираты!

Глава III

Осада и блокада. – Героическое поведение черепах Таинственного острова. – Ужасный бульон!

До Борнео «Прекрасная Леокадия» дошла, в общем-то, без злоключений.

От островов она старалась держаться подальше и не подпустила к себе малайские пирóги, уже было взявшие курс на корабль в проливе между островом Бангей и северной оконечностью Борнео.

Как только корабль встал на рейд, Фарандуль сошел на берег и вместе со старшим помощником Мандибюлем, оба – хорошо вооруженные, направился в обслуживающий пиратов банк.

Не углубляясь в объяснения, Фарандуль сунул под нос банкиру-малайцу, мутному субъекту с хитроватым взглядом, удостоверенный акт и сберегательную книжку общества «Бора-Бора и К°».

Банкир побледнел, однако же удивления не выказал.

– Деньги есть? – спросил Фарандуль.

– Ни один банкирский дом, каким бы солидным он ни был, не держит в своей кассе пятьдесят четыре миллиона монет, – уклончиво ответил банкир.

– Даю вам время до завтра, – произнес Фарандуль.

– Невозможно, сеньор! К тому же нужна подпись моего друга Бора-Боры, управляющего обществом. Он должен был вам это сказать, когда отправлял получить…

– Он никуда нас не отправлял; мы сами себя отправили.

– И, клянусь брюхом тюленя, вы все нам выплатите, старый мошенник! – вскричал Мандибюль.

– Не будет подписи – не будет денег, – заявил банкир, ничуть не смутившись.

– Что ж, тогда мы подадим в суд, – спокойно ответил Фарандуль.

И уже в тот же день, вследствие вчиненного иска, власти Борнео вынуждены были начать судебное разбирательство. Фарандуля ни на миг не покидало ощущение тревоги. Судя по всему, Бора-Бора успел предупредить банкира; возможно, он и сам уже находился на Борнео, выжидая возможности снова завладеть «Прекрасной Леокадией». Нужно было смотреть в оба, как говорил Мандибюль.

Матросы «Леокадии», зная, что речь идет об их благосостоянии, не расслаблялись ни на минуту, но можно ли быть уверенным в том, что в один прекрасный день на вас не нападут превосходящие силы противника?

Фарандуль понял, что процесс может затянуться надолго. Да и судебное ведомство в султанате Борнео могло оказаться коррумпированным, у пиратов могли обнаружиться друзья и сообщники, и как знать, вдруг сам султан пожелал бы наложить лапу на кассу, дабы уладить дело?

Сатюрнен счел полезным привлечь на свою сторону одного из всесильных придворных султана. Тот за скромные двадцать процентов взялся уладить проблему и сделать в интересах «Прекрасной Леокадии» все, что позволили бы обстоятельства. Он не стал скрывать, что разбирательство может затянуться, и посоветовал Фарандулю удалиться на время предстоящих переговоров.

Фарандуль оценил справедливость этого предложения и, передав все права своему мандатарию, в одну из чудесных ночей распустил паруса.

– Друзья! – сказал капитан Фарандуль своим матросам. – Нам придется взять небольшой отпуск. Вернемся сюда, когда дело будет доведено до благополучного конца.

Слова его потонули в шквале аплодисментов.

На охоте

В намерения капитана Фарандуля входило покинуть эти враждебные края, направившись через Яванское море, море Банда и Торресов пролив к островам Полинезии.

Он думал об острове, на котором прошло его детство, и говорил себе, что, раз уж Провидение дарует ему свободное время, лучше, чем на поиски своей приемной семьи, потратить это время он и не может.

Покойный капитан Ластик часто упоминал о том, что подобрал его неподалеку от архипелага Тонга, и именно там Фарандуль и собирался вести свои поиски; быть такого не может, говорил он себе, чтобы ему не удалось отыскать родной остров, и, за неимением других указаний, компасом ему должно было послужить его сердце.

Повышенную бдительность экипаж проявлял напрасно: ничто на горизонте не указывало на появление пиратов. Пройдя между архипелагом Гибриды и Соломоновыми островами, «Прекрасная Леокадия» устремилась на запад, и Фарандуль, полагая, что больше опасаться уже нечего, полностью предался своим поискам.

Корабль брал курс на любой участок суши, о котором сигнализировал впередсмотрящий, если только не выяснялось, что этот остров уже обитаемый. Таким манером в один из дней «Прекрасная Леокадия» подошла к острову, совершенно пустынному и не обозначенному ни на одной из карт.

Как и на Обезьяньем острове, подход к берегу здесь затрудняла цепочка рифов, но когда этот барьер удавалось преодолеть, абсолютно спокойное море позволяло бросить якорь в полной безопасности.

Отвесные скалы разделяли побережье на пляжи, где кокосовые пальмы спускались до самого песка; над пальмами кучерявились холмы, увенчанные пышной растительностью, а далее, насколько хватало глаз, остров покрывал огромный девственный лес, вулканическим питоном поднимавшийся по склонам метров на двести пятьдесят над уровнем моря.

Небольшая речушка змеилась по лесу, сбрасывая свои прозрачные и журчащие воды в океан на изумительном песчаном пляже. Дно вокруг всего острова, уже в нескольких метрах от берега, резко уходило вниз, словно сам остров был всего лишь выступающей из воды вершиной некой горы.

Эта большая глубина позволила «Прекрасной Леокадии» бросить якорь в непосредственной близости от берега, что, в свою очередь, навело Фарандуля на мысль о том, что можно воспользоваться этой спокойной и надежной стоянкой у гостеприимного побережья для ремонта некоторых мачт и парусов судна.

После того как корабль прочно встал на песок, конопатчики и плотники приступили к работе под руководством старшего помощника Мандибюля.

Сатюрнен Фарандуль и остальные члены экипажа занялись осмотром острова; хотя флора здесь мало чем отличалась от растительного мира Обезьяньего острова, Сатюрнен быстро понял, что едва ли находится на острове своего детства: если издали этот клочок суши и имел в своей общей конфигурации кое-какие схожие черты с последним, то с первым же променадом среди скал это смутное сходство рассеялось!

Черепашьи бега

Остров выглядел необитаемым: никаких обезьяньих триб в лесу не обнаружилось. Другие животные – кенгуру, опоссумы – скакали в чаще; бесчисленные черепахи громадных размеров медленно прогуливались вдоль реки, в конце концов протаптывая между горой и берегом настоящие тропы.

Пока Фарандуль с пылким восторгом предавался усладе охоты, матросы всеми возможными способами потешались над бедными черепахами, которых ко всему прочему с каждым днем становилось ровно на одну меньше: аппетитнейший черепаховый суп быстро стал для всех излюбленным блюдом.

Заметив черепах на берегу, матросы, просовывая им под брюхо палку, переворачивали несчастных на спину, и те какое-то, относительно долгое время пребывали в этом бедственном положении, комично дрыгая лапами.

От этого зрелища экипаж ухахатывался буквально-таки до слез. Матрос Кирксон, чистокровный англичанин, обожавший бегá и скáчки, но не всегда имевший возможность удовлетворить свою страсть во время океанских путешествий, изобрел в этих обстоятельствах черепашьи бегá.

Для организации этого дерби нового вида всего-то и требовались, что повстречать несколько прогуливающихся в компании черепах, при помощи рук выстроить их в одну линию, по поданному сигналу взобраться на их панцири, и гонка начиналась.

Сохранять равновесие было не так-то и просто; новоиспеченные жокеи, в большинстве своем, либо валились наземь, либо плюхались задом прямо на животное, которое в испуге втягивало голову, полностью скрываясь под броней. Тот, кому удавалось продержаться на ногах дольше всех, объявлялся победителем и забирал себе сделанные ставки.

Капитан Фарандуль обнаружил на склоне горы вход в просторную пещеру, коридоры и ответвления которой были затем тщательно обследованы при свете факелов.

С этой стороны гора была довольно крутой и обрывистой. Пещера, зиявшая над лазурной синевой моря, выходила на своего рода платформу, располагавшуюся на вершине скалы, что возвышалась над влажной лощиной, в которой постоянно щипали траву сотни черепах.

Вскоре мы увидим, сколь полезным для бравых матросов окажется это открытие среди тех осложнений, которые у них возникнут!

Ремонт «Прекрасной Леокадии» шел ударными темпами, и вскоре обновленный красавец-трехмачтовик был готов к новому выходу в море.

Матросы после прощальной прогулки по лесу отдыхали на травянистых склонах круглого холма, последнего контрфорса центрального пика, на некотором расстоянии от того пляжа, где все еще покоилась на киле «Прекрасная Леокадия».

Капитан Фарандуль, предававшийся каким-то своим размышлениям, поднялся на гребень этого бугра, возвышавшегося над разделенным на зубчатые отроги и глубокие бухты берегом.

Он провел на вершине уже несколько минут, обозревая далекие дали, когда взгляд его нечаянно скользнул вниз, к берегу.

Фарандуль побледнел. Уж не сон ли это?.. Но нет! Протерев глаза, он испустил громкий крик. Настоящий флот малайских пирог, быстрых и зловещих, словно стая стервятников, приближался к ним с моря; каждую минуту то тут, то там возникали новые лодки, огибая один из мысов острова и находясь уже примерно в полутора километрах от того холма, на котором располагался Фарандуль.

На крик, изданный капитаном, сбежались матросы и теперь ошеломленно смотрели на эти несметные пироги, которых с каждой секундой становилось все больше и больше; казалось, они следуют некой тактике и продвигаются вдоль берега так, чтобы в открытом море было заметно как можно меньшее их количество.

Малайская пирога

– Сомнений быть не может: это Бора-Бора! – пробормотал наконец Фарандуль.

И, повернувшись к матросам, он прокричал:

– Вперед! К «Прекрасной Леокадии»! Нужно предупредить друзей!

Весь отряд рванул через лес в направлении корабля.

В голове у Фарандуля роились десятки мыслей. Спасти «Прекрасную Леокадию» уже едва ли удастся. В море сражение еще было бы возможным, но, посаженная на мель, она не могла служить матросам даже цитаделью.

– Спасемся в пещере! – бросил Сатюрнен на бегу. – Заберем с корабля все оружие и укроемся там!

Запыхавшиеся, они подбежали к судну. Мандибюль и его люди дремали в тени, но при приближении встревоженных товарищей вскочили на ноги.

– К оружию! – вскричал Фарандуль. – Нас атакуют пираты! Хватайте все, что можете взять, и бегом в пещеру!

– Но, клянусь брюхом тюленя, мы ведь можем сразиться с ними и здесь!

– Не выйдет, старпом, их по меньшей мере шесть сотен! Они будут тут менее чем через час, так что нужно спешить…

Дальнейших разъяснений не понадобилось: все уже приступили к работе. Оружие, порох, лагерный инвентарь – с собой унесли все, что только было возможно. Когда Фарандуль покинул корабль, первые пирóги уже появились у входа в небольшую бухту; при виде трехмачтовика пираты оглушительно заулюлюкали и прибавили ходу.

– Скорее! – подгонял подчиненных Фарандуль. – Мы должны встретить их во всеоружии!

Матросы вперемешку побросали в пещере все то, что удалось спасти. Стоя на небольшой платформе, они грозили кулаками высыпавшим на берег пиратам, которые теперь, словно муравьи, копошились вокруг «Прекрасной Леокадии».

– Нельзя терять ни минуты, дети мои! – воскликнул Фарандуль. – Подготовим-ка наши средства защиты!

Как мы уже говорили, пещера была пробита в горе над довольно крутым оврагом. Восхождение к гроту под дулами нескольких карабинов представлялось делом весьма затруднительным, но, чтобы отбросить осаждающих, пришлось бы стоять на платформе без какого-либо прикрытия.

То была слабая сторона крепости.

Фарандуль увидел это с первого же взгляда и тут же осмотрелся в поисках хотя бы парочки валунов, способных выступить в роли своеобразного бруствера; увы, он быстро убедился в невозможности отколоть даже самый малый кусок скалы без долгой и упорной работы, которую бы не преминули прервать корсары.

Что делать? Склонившегося над «черепашьей» лощиной Фарандуля внезапно осенило: в качестве фортификационного сооружения можно использовать этих черепах.

Двое матросов спустились в овраг; при их приближении черепахи втянули головы и замерли без движения. Матросы быстро пропустили веревку, которую им сбросили сверху, под брюхом самой крупной черепахи и, чтобы веревка не соскользнула, завязали ее морским узлом.

– Давайте тяните!

По этому сигналу могучие руки начали поднимать черепаху, пришедшую в ужас от внезапного ощущения полета. По прибытии на вершину горы ее тотчас же перевернули на спину, а веревку сбросили обратно.

Подобным же образом, поочередно – со сноровкой, продемонстрировавшей инженерный талант Фарандуля, – наверх были подняты тридцать черепах, перевернуты на спину и уложены одна на другую. Чтобы укрепление не обвалилось, в трещины скалы забили несколько прочных кольев, к которым при помощи узлов, затянутых вокруг каждой из черепах, и привязали этих несчастных.

Едва спускавшиеся в овраг смельчаки поднялись на платформу, как пиратское полчище пришло в движение, и отряд примерно в сотню голов начал карабкаться в гору.

– Пусть подойдут к оврагу, – сказал Фарандуль. – Стрелять только наверняка!

Зазоры между черепахами образовывали естественные бойницы, через которые матросы «Прекрасной Леокадии», с ружьями наизготове, наблюдали за продвижением разбойников.

– Выпади моя борода! – бормотал южанин Турнесоль, матрос первого класса. – Да они же тут всех цветов и оттенков!

И действительно, среди пиратов можно было различить смуглых малайцев, желтолицых китайцев с острова Формоза, даяков с Борнео и прочих лиц, лишенных ярко выраженных национальных черт, метисов всех рас.

– Давайте тяните!

Их боевое снаряжение также отличалось крайним разнообразием: то были длинные мусульманские ружья, португальские мушкетоны, копья, луки, пистолеты и все тот же арсенал кинжалов и малайских крисов.

Старший помощник Мандибюль толкнул Фарандуля под локоть:

– Смотрите, капитан! А вот и мерзавец Бора-Бора! Узнаю́ его по большому красному тюрбану…

– Точно, он самый, – отозвался Фарандуль. – Держится в сторонке, бандит; направляет атаку, но сам не высовывается. Внимание! – выкрикнул Фарандуль по прошествии нескольких минут. – Подходят!

Явно удивленные тем, что их так пока еще и не приветствовали ружейными залпами, пираты поднимались метрами тридцатью ниже. Наконец, решив, по всей видимости, что матросам не удалось захватить с собой оружие, они сгруппировались и ринулись на штурм, издавая устрашающие вопли.

– Огонь! – приказал Фарандуль.

Грянул залп полутора десятков ружей – и с полдюжины убитых и раненых покатились вниз, унося с собой тех, кого картечь не задела.

Воплей стало еще больше, но на сей раз они были вызваны болью и страхом.

Бора-Бора, отчаянно размахивая руками, собирал своих людей позади небольшой рощицы.

– Раз уж у нас выдалась небольшая передышка, – сказал Фарандуль, – нужно подумать о съестных припасах. Наш бастион пустить на суп мы не можем, так что потребуются другие черепахи и побольше травы, чтобы им было чем питаться. Придется кому-то снова спуститься за черепахами в овраг и поднять их в наиболее защищенном месте, пока четверо наших лучших стрелков будут прикрывать спустившихся в лощину своим огнем.

Следующий меткий залп очистил дорогу от тех, кого не сбил наземь залп предыдущий.

Операция по подъему черепах прошла как нельзя лучше. Менее чем за час десятка три оных были доставлены в грот, после чего туда же без происшествий вернулись и добывшие их люди. Все это время укрывшиеся в рощице пираты готовились к новой, более мощной атаке. Было видно, как вдалеке они затаскивают свои пирóги на сушу по обе стороны от «Прекрасной Леокадии». Малайские барки, более тяжелые, вставали на якорь метрах в двадцати от берега, но тотчас же после высадки все экипажи, бряцая оружием, присоединялись к армии Бора-Боры.

Черепаший бастион

То действительно была настоящая армия, состоявшая, по приблизительным прикидкам Фарандуля, человек из семисот—восьмисот. Похоже, Бора-Бора вознамерился завладеть цитаделью матросов «Прекрасной Леокадии» любой ценой; в то время как лучшие его люди, малайцы, выстраивались в штурмовые колонны, оставшиеся обстреливали осажденных со всех сторон. Даяки, вооруженные длинными луками из железного дерева, ползали среди скал, пытаясь занять выгодные позиции, тогда как другие пираты, выходцы с острова Формоза, открывали шквальный огонь с дальних дистанций, на который матросы даже не считали нужным отвечать.

Пули свистели и с сухим стуком ударялись о панцири, из-под которых на мгновение выглядывали плоские головы черепах, но лишь затем, чтобы тут же снова исчезнуть под карапаксом, особенно когда тот или иной стоявший у бойницы матрос находил благоприятную возможность пустить пулю в какого-нибудь слишком дерзкого даяка. Бедные черепахи, испуганные этими огненными вспышками и оглушительными выстрелами, в подобные моменты вздрагивали так, что сотрясался весь бастион.

Обрушился целый ряд

Фарандуль рекомендовал стрелять главным образом по даякам, чьи выпущенные в воздух стрелы могли залететь в крепость; ни одному из этих дикарей не удавалось подобраться к гроту на расстояние, с которого можно было бы достать защитников цитадели.

Внезапно у подножия горы шестьсот голосов издали пронзительный вопль: Бора-Бора бросил на блокгауз главные свои силы. Шестьсот демонов принялись карабкаться по откосу с решимостью, которая свидетельствовала о том, что они настроены сей же час покончить с пятнадцатью осажденными, сокрушив их за счет своего численного превосходства.

– Боеприпасы почем зря не тратить! – прокричал Фарандуль, вытирая выступивший на лбу пот. – Стрелять только наверняка!

Уже более полусотни малайцев скатились вниз, остальные взбирались наверх по спинам убитых и раненых, и вскоре осажденные увидели их в нескольких метрах от платформы – безобразных, обагренных кровью, с ружьем в руке и кинжалом в зубах.

– А ситуация-то обостряется, разрази меня гром! – вскричал Турнесоль. – Но черт возьми, мы еще шлепнем с десяток, прежде чем они нас накроют!

– Проклятье медузы! – вопил старший помощник Мандибюль. – А ведь я так хотел собственноручно порешить этого каналью Бора-Бору!

Крики разбойников усилились. Они уже были уверены в победе – и действительно, крепости грозила серьезная опасность; еще несколько минут – и пираты ступили бы на платформу – и потому, уже предвидя беспощадную резню, теснили друг друга, стремясь добраться до врагов первыми.

– Продолжайте стрелять!.. И внимание! – скомандовал Фарандуль, который вот уже несколько минут наблюдал за продвижением осаждающих. Выхватив нож, он быстро перерезал пару веревок.

– А теперь, парни, – крикнул он, – делайте, как я… Все вместе, и толкайте посильнее!

Подавая пример, он отбросил ружье в сторону и ринулся на тот ряд черепах, который венчал бастион.

Уловив мысль капитана, матросы устремились следом. Верхняя часть конструкции обрушилась целиком; с десяток черепах, весивших по меньшей мере килограммов двести каждая, полетели на пиратов, разбивая разбойникам головы и грудные клетки, и в мгновение ока расчистили весь склон.

Прежде чем те, кто уцелел, успели отскочить в сторону, уже следующий ряд черепах накрыл их, словно лавина, сметая все на своем пути и отскакивая от скал, чтобы сбивать с ног беглецов.

Крепость в очередной раз была спасена.

Пираты умчались подальше от проклятой горы, не слушая увещеваний пытавшихся их остановить командиров.

Не теряя ни минуты, Фарандуль распорядился починить бастион за счет резервных черепах, и несколько человек спустились в овраг; одни – для того, чтобы подобрать как можно больше оружия убитых пиратов, другие – за новыми рептилиями.

Даяки

Правда, последние – те из них, что еще оставались в лощине, – понимая, что находиться там небезопасно, попытались покинуть это жуткое место так быстро, как только могли; спустившиеся в овраг добровольцы едва успели перевернуть на спину с полдюжины черепах, помешав им тем самым спастись бегством.

– Теперь, парни, – сказал Фарандуль своим людям, – я опасаюсь лишь одного: как бы Бора-Бора не превратил осаду в блокаду.

– Из-за того что этот негодяй держался на заднем плане, – воскликнул старший помощник Мандибюль, – я не имел удовольствия отомстить за несчастного капитана Ластика!

– Да, мерзавец бережется, что и неудивительно: человеку, который рассчитывает обладать пятьюдесятью четырьмя миллионами монет – золотых, серебряных или пусть даже медных, – несомненно, есть смысл трястись за свою шкуру! И это дает ему пятьдесят четыре миллиона причин желать во что бы то ни стало заполучить наши шкуры! Думаю, неприятности еще далеко не закончились… Впрочем, приближается время обеда. Придется пожертвовать одной из черепах: turtle-soup[2] мы вполне заслужили.

Вечер и ночь прошли без происшествий. Снедаемый беспокойством, Фарандуль около получаса не мог уснуть. Он понимал, что блокада может иметь самые катастрофические последствия для «Прекрасной Леокадии» (с которой мысленно он уже почти распрощался) и особенно для ее экипажа.

Пиратам не составило бы труда найти на острове самую разнообразную пищу, тогда как самим им пришлось бы довольствоваться теми скудными запасами провизии, что были доставлены в грот с корабля, да черепахами из бастиона.

– Однако же! – обеспокоенно повторял старший помощник Мандибюль. – Не самое приятное занятие для осажденных – поедать свои фортификационные сооружения!

На следующее утро малайцы приступили к разбивке на пляже лагеря.

Это со всей определенностью указывало на то, что об отплытии с острова они даже не помышляли.

Часа в два пополудни человек пятьдесят покинули лагерь и расположились в лесу, откуда прежде выдвигались штурмовые колонны.

То было начало блокады.

В течение следующих нескольких дней ни с одной из сторон не наблюдалось особого движения. Небольшой ручеек, пробегавший по пещере и спускавшийся через одну из щелей к черепашьему оврагу, позволял осажденным не умереть от жажды; по утрам они приносили черепахам, составлявшим бастион, свежей травы, что позволяло несчастным пресмыкающимся поддерживать существование.

Фарандуль уже начинал скучать и потому искал способ форсировать ход событий.

В надежде на какое-нибудь полезное открытие он вместе с Мандибюлем досконально обследовал все разветвления грота. Эти разветвления уходили довольно далеко вглубь горы, но, как правило, резко заканчивались непроходимой стеной.

Одна из таких расселин, весьма узкая, увела их на многие десятки метров от товарищей.

– Ну и что будем делать? – спросил старший помощник Мандибюль. – Черт бы побрал этих пиратов!

– Ах! Будь здесь мои обезьяны, долго бы они нас в осаде не продержали! – ответил Фарандуль.

– Я могу вас спасти! – внезапно произнес чей-то громкий голос в глубине галереи.

Фарандуль и Мандибюль выхватили свои револьверы.

– Не бойтесь, я – друг! – продолжал голос, и, к величайшему изумлению обоих моряков, из темноты вышел незнакомец.

– Ничему не удивляйтесь, ни о чем меня не расспрашивайте, просто выслушайте, – сказал он. – Я – такой же европеец, как и вы, и я вас спасу.

Трое мужчин присели на обломки скалы. Разговор выдался долгим.

Так как они договорились не раскрывать секрет незнакомца матросам «Прекрасной Леокадии», мы тоже пока что сохраним его в тайне от читателей.

Задумка Бора-Боры

Мандибюль вернулся в пещеру один. Он довольствовался тем, что сказал: капитан таки нашел способ всех спасти и сейчас работает над претворением своего плана в жизнь. Все, что требуется от матросов, – это терпеливо ждать, не ввязываясь в бесполезное сражение. Атаки пиратов, если такие последуют, нужно решительно отбивать, стреляя в каждого, кто окажется на расстоянии ружейного выстрела.

Фарандуль отсутствовал две недели, две недели, в течение которых разбойники, не возобновляя штурма, старались всячески затруднить жизнь матросам «Прекрасной Леокадии». Старший помощник Мандибюль все эти пятнадцать дней буквально пылал злобой; что до самих матросов, то они жаждали лишь одного – выйти и изрубить пиратов в куски!

Вскоре ситуация из критической превратилась в безнадежную!

Ужасному Бора-Боре также пришла в голову одна мысль, и сейчас мы увидим, в сколь незавидное положение она поставила матросов.

Утром сотни две пиратов вскарабкались на гору с тыльной стороны и закрепились прямо над платформой, в том самом месте, откуда бил источник, сбегавший затем ручейком в грот через щели в скальной породе.

Презренные негодяи притащили с собой котелки и несколько десятков вязанок хвороста, а затем разожгли с дюжину костров, над которыми и подвесили свои доверху наполненные родниковой водой чугунки́.

– Что, черт возьми, они собираются там варить? – проворчал старший помощник Мандибюль.

Ответ не заставил себя ждать.

Внезапно настоящий душ из кипящей воды пролился на несчастных черепах бастиона, и потоки горячего пара заполонили пещеру. Будучи не в силах захватить черепаший бастион с бою, злодеи попытались восторжествовать над ним посредством медленной варки!

Котелки исправно кипятили воду на протяжении всего дня; бедняжки-черепахи умирали в ужасном бульоне, беспрестанно проливавшемся на их спины. Мандибюль метал громы и молнии!

И ничего-то ведь не поделаешь! К вечеру шесть черепах сварились заживо, и матросы, чтобы добро не пропадало, съели их на ужин. Под покровом ночи в черепаховую цитадель заместо съеденных были установлены шесть запасных.

Напрасный труд! На следующий день осажденные были вынуждены констатировать еще восемь смертей и пустить на суп еще восемь проварившихся черепах.

Бастион продержался неделю, по истечении которой состоял уже только из пустых и разбитых панцирей. Экипаж «Прекрасной Леокадии» жирел на глазах, но уже начинала ощущаться жажда, так как пираты нашли способ подогревать сам родник, в результате чего вода до матросов доходила только горячая.

Так обстояли дела, когда в один прекрасный вечер старший помощник Мандибюль, вернувшись из горного лабиринта, собрал своих людей и сказал, чтобы начинали готовиться к выходу – завтра, мол, будем выбираться.

– Стало быть, старпом, есть новости? – спросил матрос Турнесоль.

– Прощай, горячая вода, – капитан вернулся! – ответил Мандибюль. – И, тысяча чертей, мы идем врукопашную! Завтра с первым же ружейным выстрелом на пляже атакуем тех шельмецов, что остались внизу!

Ночь показалась слишком долгой бравым матросам, утомленным наваристым черепаховым супом, которым Бора-Бора в отместку за басиланского шрапнельного кабана потчевал их вот уже целую неделю.

Едва рассвело, Мандибюль приказал им спуститься в лощину, и все, с ружьями наизготове, замерли в ожидании условного сигнала.

Лагерь

Глава IV

Водолазы капитана Немо. – Старший помощник Мандибюль проглочен устрицей. – Любовь в скафандре

Перенесемся в лагерь пиратов, где вот-вот разыграются последние перипетии драмы. Презренные негодяи расположились группками на пляже, вокруг нескольких палаток, предназначенных для главарей; одни спят на траве, завернувшись в свои пледы, другие – вокруг костров, в которых последние, уже готовые угаснуть головешки выбрасывают время от времени во все еще звездное небо редкие искры и витки голубоватого дыма.

Перевернутые пироги да пересохший валежник – вот и все укрепления лагеря.

Бора-Бора просыпается и грозит горе кулаком.

– Они так и будут жрать своих черепах, – восклицает он, – до тех пор, пока мы не убедимся, что идти на штурм безопасно! Пошлю-ка я туда парочку разведчиков…

И Бора-Бора, рассовывая за пояс весь свой многочисленный арсенал, пинками расталкивает нескольких все еще дрыхнущих товарищей.

Едва он выходит из лагеря, как шагах в двадцати от него раздается ружейный выстрел! Повсюду слышатся дикие крики, и, прежде чем ошеломленные пираты успевают выхватить свое оружие, примерно сотня черных теней перескакивает через слабые укрепления лагеря и налетает на них!

И вот уже палатки сбиты и валяются в ногах у сражающихся; в предрассветном полумраке становится различимой жестокая рукопашная схватка! У напавших – численный перевес, земля усеяна трупами пиратов; все это похоже на некий адский хоровод, который кружится вихрем, сокрушая все на своем пути… Бора-Бора выхватывает свои пистолеты, но не может понять, в кого стрелять. Внезапно он содрогается от ужаса: эти новые враги гораздо хуже людей – это здоровенные обезьяны, вооруженные увесистыми дубинками.

Этот ураган четвероруких уже истребил половину пиратов; другие пытаются спастись бегством, но валятся наземь, сбитые ударами ужасных палиц.

Странная штука! Возглавляет этот обезьяний отряд какой-то человек – человек ли? – чередующий слова приказов с гортанными криками, от которых обезьяны подпрыгивают и бросаются в атаку.

Бора-Бора не верит своим глазам: при очередной вспышке пистолетного выстрела он узнает в этом человеке Сатюрнена Фарандуля!

В голове у главаря морских разбойников лишь одна мысль: собрать оставшихся в живых и поскорее отчалить; со стороны горы тоже уже доносятся звуки яростной ружейной пальбы, и вскоре те пираты, что блокировали матросов, также начинают отступать к морю.

Бора-Бора и десятка три выживших в этой жуткой резне бегут к лодкам. На берегу к ним присоединяются еще человек двадцать; все вместе они спешат спустить пирóги на воду.

Уже рассвело. Солнце заливает пляж своим нежным утренним светом, позволяя как следует разглядеть противников. Пираты с ужасом замечают, что на них несутся матросы «Леокадии» с одной стороны и обезьяны Фарандуля – с другой.

– Выходим в море! Скорее! – кричит Бора-Бора.

Но тут случается новое чудо, еще более необъяснимое!

Десятка полтора совершенно фантастических существ возникают вдруг из морских глубин! В округлившихся глазах пиратов стоит невыразимый ужас: у этих двуруких созданий, в одеждах из толстой кожи, совершенно круглые железные головы, на лице мерцает один большой желтый глаз; ни рта, ни носа нет вовсе! Но какая-то трубочка спускается от головы к закрепленному на спине мешку.

Бора-Бора не верит своим глазам…

Прежде чем Бора-Бора успевает поразмыслить над тем, как эти существа смогли выйти из глубоких вод океана, вооруженные железными топориками люди-рыбы стремительно набрасываются на преследуемых обезьянами пиратов.

– Вперед, «Прекрасная Леокадия»! Вперед, обезьяны! – кричит Фарандуль и ударом дубинки, с которой он обращается не менее ловко, чем его четверорукие союзники, разбивает череп уже ухватившемуся за борт своей пироги Бора-Боре.

Битва закончилась, едва успев начаться.

Те, кого не смогли достать дубинки обезьян или карабины матросов, пали под топорами фантастических существ, так кстати вышедших из глубин моря.

Полагаем, нам следует сейчас же дать читателю объяснение этих фактов. Человек, столь чудесным образом появившийся в пещере, был не кто иной, как знаменитый капитан Немо, которого знают все читатели господина Жюля Верна, то есть весь мир, что избавляет нас от необходимости приводить здесь его портрет.

Остров, к которому «Прекрасная Леокадия» пристала для ремонта, был тем самым Таинственным островом, где в недрах горы-цитадели располагался секретный порт капитана Немо, служивший основным местом стоянки его восхитительному подводному кораблю «Наутилусу».

Когда Фарандуль, в разговоре с Немо упомянул Обезьяний остров, капитан «Наутилуса» поведал юноше, что примерно в ста пятидесяти лье к западу находится остров, населенный одними лишь многочисленными трибами этих животных; после того как капитан Немо по просьбе Сатюрнена описал остров более подробно, у Фарандуля отпали последние сомнения.

– Давайте сходим туда на моем «Наутилусе», – добавил Немо. – Скажете, кто вы, – и, если сможете убедить ваших старых друзей прийти на помощь «Прекрасной Леокадии», возможно, мы сумеем дать пиратам сражение.

Все прошло как нельзя лучше. Фарандуль разыскал свою семью, выросших и превратившихся в красавцев-орангутанов молочных братьев; ему не составило труда увлечь за собой с сотню старых товарищей по лесу, и мы видели, с каким рвением они налетели на пиратов.

У этих двуруких железные головы

Что до фантастических существ с железными головами, то это была рота водолазов, любезно предоставленная капитаном «Наутилуса».

Водолазы также проявили себя с наилучшей стороны!

Различные подразделения небольшой армии, собравшись на пляже, перезнакомились между собой, чего не могли сделать в пылу битвы.

Матросы и обезьяны разглядывали друг друга со взаимным удивлением; но больше всего бравых орангутанов, похоже, заинтриговали люди с железными головами, водолазы с «Наутилуса». Как же! Еще одна новая человеческая раса! Это разрушало все их представления об устройстве материального мира, и так уже расстроенные появлением на их острове в компании подобных ему существ Фарандуля… Но эти странные особи с большими круглыми кумполами и хвостом на голове – откуда взялись они?

После сражения Фарандуль снова – в который уже раз! – угодил в жаркие объятия приемного отца и пятерых братьев. Какая радость! Какая картина!

Какая радость!

Вокруг них толпились другие орангутаны, которые также были рады снова увидеть ту маленькую пропавшую обезьянку, с которой все они играли в годы своей молодости! Чувствовалось, что они уже не рассматривают Сатюрнена как пораженного прискорбным недугом бедняжку: ведь на примере матросов «Наутилуса» они успели убедиться, что подобное строение тела присуще всей этой расе.

Фарандуль и капитан Немо пожелали закатить в честь победы грандиозный пир. Как только пляж расчистили, все занялись подготовкой к банкету: сорок обезьян отправились на поиски кокосовых орехов, бананов и прочих фруктов; повара с «Наутилуса» и «Прекрасной Леокадии» зажарили с полдюжины опоссумов, приготовили под различными соусами нескольких черепах, менее героических, чем те, которым довелось сыграть роль крепостной стены, но столь же сочных, и вскоре уложенные на траве доски покрыли чистые скатерти.

Самые почетные места заняли Фарандуль, его братья и приемный отец, капитан Немо, старший помощник Мандибюль и командир отряда водолазов.

Обезьяны и матросы расположились за другими столами; можно было заметить, что орангутаны с беспокойством следят за каждым движением водолазов, словно спрашивая себя: как вообще эти существа с железными головами без отверстий намереваются питаться?

Когда же водолазы, прежде чем приступить к трапезе, скинули с себя скафандры, радость обезьян не знала границ – проблема разрешилась: эти неизвестные двурукие также относились к фарандулийской расе!

И как только он питается!

Торжество прошло в атмосфере безудержного веселья. Разумеется, обезьяны не пожелали прикасаться ни к чему другому, кроме фруктов, однако же согласились осушить несколько бутылок шампанского, выставленного на столы добрым капитаном Немо. Некоторые с непривычки слегка опьянели, но кто бы в этот праздничный день стал их за то порицать?

Затем состоялся большой совет, на котором капитану Немо была единогласно объявлена глубочайшая благодарность и было решено отвести пироги и барки пиратов в указанную славным капитаном Немо бухточку и там тщательно укрыть. Немо, ко всему прочему, посоветовал Фарандулю не показываться на Борнео до окончания судебного разбирательства.

Фарандуль, все столь же деятельный, назначил отплытие на утро следующего дня: «Прекрасной Леокадии» и самой большой из пиратских лодок предстояло вернуть обезьян на родину.

Утром, с восходом солнца, два этих судна были уже готовы к отплытию; приближалась минута прощания. Капитан Немо, который проникся особым уважением к Фарандулю, явился последний раз пожать ему руку, и Сатюрнену пришлось принять в качестве сувенира шесть великолепных водолазных скафандров Денейрýза[3].

Пообещав друг другу встречаться как можно чаще, они расстались, но лишь после того, как в честь великодушного капитана Немо были даны двенадцать ружейных залпов.

Плавание выдалось спокойным. Трехмачтовик шел одним курсом с пиратской баркой, в которой разместились несколько человек с «Леокадии» и десятка три обезьян, демонстрировавших явную готовность стать прекрасными матросами.

За шесть дней они добрались до Обезьяньего острова, где их прибытие, о котором сигнализировали дозорные, вызвало такое волнение, что все население, за исключением разве что больных, толпилось на пляже, пока к берегу приставали шлюпки с орангутанами, судя по их надменному виду, определенно гордившимися – и по праву! – прошедшей кампанией.

Мы не станем описывать во всех подробностях теплый прием, оказанный «Прекрасной Леокадии», и последовавшие празднества; к тому же Фарандуль, одержимый жаждой деятельности, в одно прекрасное утро объявил о намерении снова выйти в море.

Подводные разведочные работы

Пиратская барка была оставлена обезьянам вместе с двумя матросами, коим было поручено усовершенствовать мореходные навыки орангутанов, и «Прекрасная Леокадия» возобновила свое крейсерство в акватории архипелагов.

Фарандуль горел желанием заняться серьезными подводными исследованиями – нужно ведь было извлечь хоть какую-то пользу из столь щедро подаренных ему капитаном Немо скафандров!

Сам Сатюрнен, старший помощник Мандибюль и четверо матросов вскоре научились жить и передвигаться на больших глубинах, посреди гигантских подводных лесов, населенных океанийскими монстрами. Там-то у Фарандуля и проявились охотничьи инстинкты, которые до сих пор развивать ему было просто некогда.

Вооруженные до зубов – топорик в руке, два пневматических револьвера и острый кинжал за поясом – матросы устремлялись к липким скалам, в пещеры, где водились неизвестные человеку чудовища, каких может нарисовать лишь самое воспаленное воображение: шестиметровые омары, морские крокодилы, осьминоги-торпеды, крабы с тысячью клешней, морские змеи, рыбы-слоны, гигантские устрицы и т. д.

Между нашими героями и этими ужасными животными произошло несколько ожесточенных сражений. Одна из таких встреч чуть не стала роковой для старшего помощника Мандибюля: едва новоиспеченные водолазы прикончили пятнадцатиметровой длины змея, который, хотя его и застали за поеданием морского крокодила, чей хвост все еще торчал из его глотки, отчаянно защищался, как внимание матросов переключилось на другое необычное животное, внезапно возникшее на сцене.

То была гигантская устрица, метров трех в диаметре, очень выпуклая и приближавшаяся, семеня шестью короткими лапками. Ее приоткрытая раковина являла взору два круглых и неподвижных глаза, в которых читалась исключительная кровожадность.

– Лопни моя селезенка! – пробормотал старший помощник Мандибюль. – Да это же жемчужница! Вот так подфартило!

И, подойдя к устрице, он схватил ее за верхнюю створку, погрузив вооруженную кинжалом руку в приоткрытую щель.

О ужас! Устрица раскрылась настежь – и Мандибюля вдруг не стало! К счастью, Сатюрнен Фарандуль все видел; вместе с четырьмя матросами он немедленно подскочил к устрице, которая остановилась и, казалось, сладостно смаковала бедного Мандибюля.

Тем временем ухом припавший к раковине Фарандуль различил какую-то внутреннюю возню.

– Он еще жив! – вскричал капитан. – За работу, друзья!

Удары топоров градом посыпались на раковину слабо отбивавшейся лапками устрицы; вскоре она немного приоткрылась, чтобы вздохнуть, и несколько приглушенных звуков вырвалось из монстра; то был Мандибюль, кричавший: «Ко мне!.. Я нашел жемчужину!»

Фарандуль ударил по замку раковины – и верхняя створка приподнялась! Ее раскрыли руками, и наконец появились внутренности свирепого животного; старший помощник Мандибюль, в плачевном состоянии, был наскоро вытащен, после чего устрицу прикончили несколькими выстрелами из револьвера.

Мандибюль, проглоченный устрицей

Доставшаяся Мандибюлю жемчужина оказалась величиной с голову! Правда, после этого приключения старшему помощнику, к его крайнему неудовольствию, пришлось в течение нескольких дней соблюдать постельный режим.

«Прекрасная Леокадия» прошла через Торресов пролив и теперь находилась у входа в Зондское море.

– Тюленьи кишки! – ворчал со своей койки Мандибюль. – Когда-то в этих местах я уронил в воду мою любимую трубку, так теперь, с нашими скафандрами, я, быть может, сумел бы ее отыскать!

Трехмачтовик вот уже с неделю как бесцельно лавировал неподалеку от острова Тимор и Зондского архипелага, а все потому, что Сатюрнен Фарандуль, вдруг ставший любителем одиночных подводных прогулок, никак не соглашался покидать этот опасный район.

Если судить по картам, одна половина острова Тимор принадлежит голландцам, хозяевам всего архипелага, а вторая – португальцам, однако две эти нации располагают лишь кое-какими конторами на побережье. В действительности же весь остров, земля и население, принадлежит радже, старому и грозному Ра-Тафии, монарху даже слишком абсолютному, который посредством определенных концессий разрешает португальцам и голландцам торговать в некоторых точках побережья.

Ра-Тафия, старый малаец с седой бородой, любивший попиратствовать во времена своей буйной молодости, теперь практически не покидает дворца, где живет в окружении жен и бутылок со спиртными напитками. Подданные обвиняют его в том, что он покровительствует голландцам в ущерб португальцам – в знак признательности за кюрасо, преподносимый ему батавским правительством в качестве подати. Мы не можем позволить себе осуждать эту политику; в конце концов, у каждого монарха могут быть собственные симпатии, ведь сердцу не прикажешь.

У старика Ра-Тафии всего одна дочь, юная и прекрасная Мизора, голубка, вылупившаяся в гнезде ястреба. Мизора – дочь некой француженки, похищенной Ра-Тафией во время одного из тихоокеанских разбоев; в ту пору у раджи еще было сердце, и, разбив это сердце, несчастная малышка-француженка избежала жестокого с собой обращения и вскоре из рабыни стала рани, правительницей Тимора.

Если мы желаем познакомиться с ее дочерью Мизорой, нам всего-то и нужно, что спуститься по тенистым тропинкам, которые ведут от дворца Ра-Тафии к берегу моря; постараемся, однако же, не попадаться на глаза свирепым малайцам, которые с пикой в руке следят за всеми тропами. Эти часовые охраняют от нескромных взоров ту часть берега, где Мизора и ее фрейлины принимают свои ежедневные ванны.

Купание малаек

Крутые утесы, покрытые лианами, скрывают небольшую бухточку, в которой на мелком песке резвятся девушки.

Какие забавы в чистой воде! Какие взрывы смеха! Какие веселые заплывы! Мизора выделяется среди юных малаек белизной своей кожи; ее длинные черные волосы растекаются по плечам, целомудренно прикрывая нагое тело.

Внезапно пронзительный крик, изданный всеми пятнадцатью фрейлинами, вынуждает Мизору поднять голову; из пенящихся вод возникает фантастическое привидение – человек-рыба с железной головой, который доброжелательными жестами пытается успокоить купальщиц.

Бесполезно! Визжа от страха, все поспешно выскочили из воды и, даже не подобрав своих одежд, унеслись в направлении скал; одна лишь Мизора, забравшаяся на вершину одинокого утеса – своеобразного островка, – не смогла убежать.

Привидение подошло ближе.

– Ничего не бойся, о правительница Тимора! – сказал голос, в котором мы могли бы узнать голос нашего друга Фарандуля.

– Кто вы? – пролепетала прекрасная малайка.

– О Мизора! Я тот, кто пылает к тебе любовью столь жгучей, что всех вод океана не хватило бы на то, чтобы потушить ее!

Зардевшись от смущения, девушка закрыла лицо ладонями.

– О цветок тропиков! – продолжал Фарандуль. – Я знаю тебя! Вот уже неделю, изо дня в день, я вижу, как ты, словно малайская сирена, резвишься в пенистых водах блаженного океана!

Дочь раджи

– О господин!.. – пробормотала Мизора, смутившись еще больше.

– Успокойся, королева моей души: я если и осмеливаюсь взглянуть на тебя, то лишь издали, да и то – прячась под водою! Только сегодня я преодолел цепочку рифов, что защищают эту бухту… О Мизора! Я капитан того трехмачтового судна, которое уже восемь дней, как ты могла заметить, крейсирует перед Тимором… Вот уже восемь дней, как мое сердце, распустив все паруса, плавает в водах страсти, и это сердце, которое никогда не билось для других, готово спустить флаг перед тобой!

Произнося эти слова, Фарандуль преклонил колено и склонил шлем своего скафандра к руке, которую позволила ему взять Мизора.

Другой рукой бедное дитя с трудом сдерживало биение своего до предела взволнованного юного сердца.

– О капитан! – промолвила она наконец. – Тебе нужно уходить, и поскорее. Мои камеристки, убежав, должно быть, уже забили тревогу, и вскоре здесь будут слуги моего отца, ужасного Ра-Тафии, раджи Тимора! Они убьют тебя у меня на глазах.

– Ну и пусть! Уж лучше смерть, если сердце Мизоры не отвечает мне взаимностью! Если мне не доведется вновь тебя увидеть, пусть я погибну!

– Не говори так, о капитан! Увидь мое смущение и волнение и сжалься надо мною! Уходи… и возвращайся на этот берег с наступлением сумерек…

Где-то в скалах раздались крики: малайцы были уже близко.

Фарандуль страстно поднес к своим железным губам руку и исчез в морской пучине.

Появление на архипелаге совершенно неизвестного морского чудовища наделало в государстве Тимор много шуму, но выйти в море малайцы осмелились лишь через две недели. Многие предпочли и вовсе не приближаться к берегу, в том числе и камеристки Мизоры, отказавшиеся от морских купаний.

Однако сама Мизора в тот же вечер прибежала на пустынный берег; она видела, что капитан настроен решительно и вполне может совершить какой-нибудь неблагоразумный поступок. Фарандуль уже ждал ее. Он принес с собой второй скафандр, который Мизора натянула на себя, чтобы последовать за отважным Фарандулем туда, где они могли не опасаться никаких неожиданностей.

Любовь на дне моря

Мизора чувствовала себя побежденной; сердце бедняжки стучало так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, – его, это сердце, уже заполняла большая и глубокая любовь.

Какие то были восхитительные моменты! Часы пролетели как одно мгновение в тех задушевных подводных разговорах, которые превратились в чистейшую поэзию. Двое молодых людей, сидя рядом друг с другом и держась за руки, казались потерявшимися в лазурном пространстве мечты; время для них уже не существовало, их души расплавлялись в жгучих лучах любви!

Фарандуль предусмотрительно захватил с собой карманный телефон, дабы их беседа на глубине в семь или восемь метров не требовала больших голосовых усилий.

Наконец наступил час расставания. Мизора оставила свой скафандр в небольшом, но вполне достаточном углублении, скрытом ниспадающей с прибрежных скал пышной растительностью. Она пообещала вернуться на следующий день, ближе к вечеру, и снова спуститься в скафандре на дно бухты.

Фарандуль предложил Мизоре такой вариант: он с большой пышностью, во главе своего экипажа, явится к Ра-Тафии и попросит ее руки; но Мизора этот план отклонила. Прекрасно зная отца, она полагала, что старый раджа, гордящийся знатностью и древностью своего рода, в котором славное звание морского разбойника переходило от отца к сыну на протяжении вот уже пятнадцати веков, никогда не согласится выдать дочь за простого капитана торгового флота. Она знала, что при одном только упоминании подобного мезальянса, свирепый Ра-Тафия в негодовании вскочит со своего трона и прикажет отрубить Фарандулю голову.

Стало быть, пока что-то не изменится, им следовало держать свою любовь в секрете, и, так как видеться на суше не представлялось возможным, они договорились ежедневно проводить долгие часы на дне океана, вдали от шумов земли и всего того, что могло помешать их поэтическим беседам.

Нет! Мы даже не будем пытаться передать все то, что говорилось между ними в эти божественные часы, когда их сердца бились в унисон и влюбленные улетали в эфирные сферы, – этим следовало бы заняться какому-нибудь поэту: лишь поэт смог бы пересказать во взволнованных строфах возвышенные модуляции этого подводного дуэта!

Только представьте себе, в колеблющемся сиянии рассеянного света, в подрагивании зеленых вод, этих юношу и девушку, таких красивых и таких молодых, неподвижно сидящих на обломке скалы! Никогда еще – если художникам вообще доводилось посещать эти глубины, – никогда еще взору художника не открывался более пленительный сюжет!.. То были подводные Ромео и Джульетта!..

В водной стихии могучий стан Фарандуля становился еще импозантнее, и никогда еще скафандр не являл очертаний более восхитительных, линий более волнистых и грациозных, чем скафандр Мизоры!

Стайки рыб останавливались в изумлении перед этой группой, огромные тунцы и бестактные скаты кружили вокруг молодых людей, не выводя влюбленных из их экстаза даже в те моменты, когда эти ошеломленные рыбы задевали трубки, по которым сжатый воздух поступал в шлемы скафандров.

Иногда рыб вокруг собиралось великое множество. Фарандуль не обращал на них никакого внимания; зная по собственному опыту, что подводные монстры обитают лишь на очень больших глубинах, он не опасался появления оных в восьми метрах от уровня моря.

Увы! Увы! В один из дней Мизора пожелала совершить, рука об руку с Сатюрненом, небольшую экскурсию в те подводные долины, которые тот ежедневно исхаживал взад и вперед, чтобы увидеться с нею, и Фарандуль не осмелился отказать любимой в этом удовольствии, хотя и не стал от нее скрывать все его риски.

Молодые люди благополучно отошли на некоторое расстояние от берега – Фарандуль с помощью небольшого карманного устройства, сообщающего цифровые показатели давления, установил, что они находятся на глубине в сто пятьдесят метров, – когда внезапно их взорам предстало неожиданное зрелище!

В десятке шагов от них происходила ужасная битва между небольших размеров китом и морским змеем метров тридцати с лишним в длину. Жуткий боа напал на несчастного кита сзади; схватив его, проплывавшего мимо, своим огромным зевом, теперь он пытался проглотить беднягу, в то время как кит отчаянно отбивался.

Голова кита и часть тела, задержанная плавниками, все еще высовывались из этой пасти; боа, дабы затолкнуть внутрь себя всю жертву целиком, неистово извивался, постепенно раскручивая свои кольца.

Было очевидно, что кит долго не продержится.

– Возьми топор, мой отважный Фарандуль, – взмолилась охваченная жалостью Мизора, – и убей монстра!

И, так как Сатюрнен колебался, добавила:

– За меня не бойся, спасай кита!

Фарандуль бросился вперед. С топором в руке, он оседлал змея и, несмотря на липкость рептилии, добрался до головы и принялся наносить по ней яростные удары. Змей, сначала не обративший внимания на этого нового противника, беспокойно задергался, но, не позволяя сбросить себя, Фарандуль удвоил частоту ударов и в конце концов достиг своей цели – череп морского чудища со звонким хрустом раскололся надвое.

Челюсти змея широко раскрылись, тело конвульсивно задергалось, и кит вырвался на простор.

В тот же миг – к величайшему ужасу Фарандуля и прежде, чем тот осознал, что происходит, – кит в два взмаха плавников подлетел к бедной Мизоре, с волнением наблюдавшей за перипетиями сражения.

В следующую секунду несчастная девушка исчезла в его огромной пасти.

До чего ж мерзкая душонка! Гнусный кит, вместо того чтобы засвидетельствовать признательность нежному дитяти, которое, в общем-то, его и спасло, не нашел ничего лучше, чем проглотить свою благодетельницу!

Чудовище, вдвойне довольное тем, что удалось ускользнуть от змея, да еще и с нежданным уловом, устремилось к дневному свету, чтобы насладиться своим счастьем в мире и покое.

Обезумевший Фарандуль едва успел ухватиться за какой-то шнур, торчавший из пасти кита, и потому оказался на поверхности воды одновременно с последним.

Тот шнур, который Фарандулю удалось схватить, оказался трубкой, по которой в шлем Мизоры поступал сжатый воздух; лелея пусть и слабую, но все же надежду на благополучный исход, юноша не желал выпускать из рук ту последнюю нить, которая, возможно, еще связывала Мизору с жизнью.

И тут Сатюрнену несказанно повезло: вынырнув на поверхность, он увидел свой корабль, стоявший на якоре всего в паре кабельтовых. На борту уже наблюдалась определенная суматоха: должно быть, экипаж заметил кита и теперь – исключительно от нечего делать – намеревался атаковать его. Фарандуль отчаянно замахал руками, в ответ послышался крик пятнадцати луженых глоток, и спасательная шлюпка была спущена на воду быстрее, чем мы написали эту фразу.

Проглоченная Мизора

Старший помощник Мандибюль, с гарпуном в руке, громкими возгласами побуждал матросов усерднее налегать на весла. Две минуты спустя Фарандуль, подобранный в лодку, схватил гарпун и уверенной рукой поразил им монстра в правый бок.

Мандибюль, некогда бывший китобоем, заметил, что, вопреки привычкам китов, которые уходят под воду и со стремительной скоростью уносятся прочь, как только их атакуют, этот лишь едва трепыхнулся.

Судя по всему, кит уже осознал, в сколь незавидном положении оказался. Преступление никогда не остается безнаказанным: в один прекрасный день карающее Провидение обязательно находит злодея и наносит удар! Для кита уже наступил час раскаяния, и пусть его преступление не могло давить на отсутствующую совесть, оно ему давило на желудок!

Кит с первых же мгновений заметил жесткость той, кого он проглотил без предварительного осмотра, но, понадеявшись на кротость ее нрава, решил, что ему все-таки удастся справиться с этой крайне тяжелой пищей.

Теперь же в глубине души он начинал сожалеть о своем чревоугодии: мало того что к ощущению тяжести в желудке добавились постоянная возня и толчки со стороны проглоченной им жертвы, так в довершение всех бед внезапно он, и без того уже вынужденный бороться с врагом внутренним, был атакован еще и новыми – внешними – врагами!

По поданному Фарандулем знаку Мандибюль метнул еще один гарпун, и, прежде чем кит успел удалиться, матросы сумели надежно закрепить на носу «Прекрасной Леокадии» два троса.

Фарандуль спрыгнул на монстра и принялся колотить топором по его панцирю, в надежде пробить проход, через который он мог бы проникнуть внутрь и спасти Мизору.

Одновременно с этим на судовой палубе заканчивались последние приготовления к поднятию кита на борт.

Внезапно кит, словно подзарядившись энергией, с такой силой ударил хвостом по шлюпке, что та едва не перевернулась, и стрелой унесся в южном направлении.

«Прекрасная Леокадия», взятая монстром на буксир, также перестроилась на этот курс. Фарандуля, чье лицо выражало бессильное отчаяние, и членов спасательного отряда подняли из шлюпки на борт.

Да и как тут было не горевать! Сатюрнену казалось, что Мизора потеряна для него навсегда; хотя воздуховодная трубка все еще болталась рядом с головой монстра, шансов на то, что девушка будет жива к тому моменту, когда «Прекрасная Леокадия» настигнет умирающего кита, с каждой минутой становилось все меньше.

Тем не менее он желал хотя бы собственноручно прикончить чудовище! А для этого нужно было следовать за китом до тех пор, пока тот не выбьется из сил. Тросы гарпунов были прочными и порваться не могли, и «Прекрасная Леокадия», убрав все паруса, устремилась в погоню.

Глава V

Каким образом бедняжка Мизора очутилась в аквариуме господина Валентина Крокнова, пожилого, но пылкого ученого. – Сатюрнен Фарандуль объявляет войну Англии

Прибытие кита в Австралию

Со свистом разрезая волны, «Прекрасная Леокадия» стремительно летела вперед; тянувший ее за собой кит задал такой темп, что точно определить скорость судна не представлялось возможным – по грубым прикидкам Фарандуля она составляла около сорока лье в час!

Матросы практически не могли двигаться; те, что стояли, резко падали на свои мягкие места, как только лишались точки опоры. У многих затруднилось дыхание.

Чем окончится эта безумная гонка?

Встречавшиеся корабли на всех парах разбегались по сторонам во избежание столкновения с этим дьявольским судном, которое они принимали за корабль-призрак! Большой пароход линии Ливерпуль—Мельбурн с перепуганными пассажирами на борту едва не был разрублен надвое в результате неверного маневра…

На шестнадцатом часу гонки Фарандуль заметил по левому борту клочок суши, который, по его представлению, должен был быть побережьем западноавстралийского Перта.

Если в ближайшие четверть часа кит не изменит направления, через какое-то время они окажутся на Южном полюсе, где разобьются о полярные айсберги или голые скалы антарктических земель.

А Мизора? Увы! Оставалась ли для нее хотя бы малейшая надежда?

Внезапно кит повернул и устремился на восток, обогнув мыс Лювин и берег Короля Георга и, похоже, лишь увеличив скорость.

Вскоре животное отчаянно затрепыхалось, пытаясь избавиться от тросов, – Фарандуль в какой-то миг даже решил было, что они вот-вот оборвутся. Затем вдруг налетел ужасный шторм, и ситуация стала еще более опасной; казалось, уже и Небеса приняли сторону монстра, ополчившись на защитников прекрасной Мизоры!

Посреди разбушевавшейся стихии дергания и толчки кита сделались еще более неистовыми. Монстр пыхтел и страдал! Временами по левому борту отчетливо виднелось австралийское побережье, но потом все терялось во мраке бури.

Гонка продолжалась уже двадцать три часа, когда вдруг, в самый разгар шторма, оба троса одновременно лопнули; сотрясаемый судорогами кит, внезапно вырвавшись на свободу, удвоил скорость, тогда как «Прекрасная Леокадия», закружившись среди бушующих волн, осталась далеко позади.

Еще примерно с час содрогающийся монстр несся вперед. Водовороты пены прочерчивали позади него длинный кильватер, а его ноздри при каждом толчке выбрасывали вверх огромные водяные столбы. Всякий раз, как голова кита выглядывала из-под воды, слышалось своего рода мычание… Монстр стонал!

Рыбак по имени Джон Бёрд, проживавший в небольшой прибрежной деревушке в нескольких лье от Мельбурна, неподалеку от порта Филипп, в тот день по причине бури не сумел выйти в море и потому прогуливался по берегу, попыхивая в качестве утешения трубкой, когда, к своему величайшему смятению, увидел, как прямо на него летит гигантская рыбина! Он едва успел отскочить в сторону, и находящегося уже на последнем издыхании кита выбросило на скалы, метрах в пятнадцати от воды. Лежа на боку, обессиленное и неподвижное, животное, казалось, готово было испустить дух прямо у ног изумленного Джона Бёрда.

Но тут на сцене суждено было появиться третьему персонажу. Высокий, сухенький, угловатый и плешивый мужчина в очках уже спешил к берегу, размахивая длинными руками и непомерным зонтом. Позади него развевался просторный желтый плащ; этот мужчина, ничуть не беспокоясь о своих открытых туфлях, скакал по лужам, забрызгивая себя грязью с ног до головы.

Да позволят наши читатели представить им знаменитого ученого господина Валентина Крокнова, директора-основателя Большого мельбурнского аквариума, учреждения почти несравненного, где в постоянно обновляемой морской воде барахтались все виды известных рыб.

В аквариуме господина Крокнова, в данный момент озабоченного пополнением коллекции, не хватало лишь одного кита, так что можете вообразить, как он обрадовался, когда издали заметил трепыхающегося на песке монстра.

Джон Бёрд уже собирался прикончить кита выдернутым из плоти животного гарпуном, когда вдруг получил болезненный удар зонтиком по голове.

Трубка выпала у него изо рта и разбилась; Джон Бёрд в ярости обернулся, чтобы ответить.

– Я покупаю у тебя этого кита! Не прикасайся к нему, невежда! – вскричал господин Крокнов, человек с зонтом.

Джон Бёрд опустил уже сжавшуюся в кулак руку.

– Сколько дадите?

– Пятьдесят фунтов!

– Платите!

Человек с зонтом выплатил ему вышеозначенную сумму.

– Что ж, можете его забирать, вашего кита, если утащите! – промолвил Джон Бёрд и был таков.

Транспортировка животного действительно представляла проблему. Тем не менее в конечном счете господин Крокнов успешно ее разрешил, и к вечеру, благодаря расклеенным по всему городу огромным афишам, уже весь Мельбурн знал, что Большой аквариум ученого господина Крокнова наконец-то обзавелся китом его мечты.

Господин Валентин Крокнов всю ночь оказывал дорогому киту первую помощь – бедняга находился в плачевном состоянии и жалобно бил плавником!

Большой аквариум господина Крокнова располагался в одном из красивейших кварталов Мельбурна, на широкой улице, называвшейся Аквариум-роуд. Перед строениями простирался чудесный сад, в тени деревьев которого прохожие могли часто видеть славного господина Крокнова, целыми часами прогуливающегося с маленьким больным тюленем или каким-нибудь подверженным ностальгии морским львом на руках.

Спальня господина Крокнова

Восьмиугольной формы аквариум состоял из восьми же огромных резервуаров, окружавших центральную комнату, которую господин Крокнов, чтобы всегда находиться среди своих подопечных, превратил в рабочий кабинет и одновременно спальню. Таким образом он жил буквально в подводном мире и мог как днем, так и ночью следить за здоровьем обитателей аквариума. Так он был в курсе их малейших привычек, изучал их характеры – наконец, царствовал среди них на правах доброго отца семейства, перемещая их в другой бассейн, когда они скучали, и длинными зимними вечерами поднимая им настроение фортепианными партиями, которые исполнял с безграничным воодушевлением.

Нужно сказать, что игре на фортепиано господин Крокнов обучился специально для того, чтобы радовать своих подопечных. Как и все здравомыслящие люди, господин Крокнов ненавидел музыку и особенно фортепианную, но он сказал себе, что, будучи доисторическим изобретением, последним пережитком варварства, который цивилизация когда-нибудь обязательно отвергнет, это дикое искусство, возможно, вполне подойдет не слишком возвышенным натурам его воспитанников.

Музыкальный вечер в аквариуме

В ту ночь господин Крокнов занимался исключительно китом; напрасно другие рыбы, приклеившись к стеклам, ждали концерта, столь приятно навевавшего сон вечерами.

Кит юлой вертелся в своем аквариуме, а господин Крокнов в отчаянии ломал руки, не зная, как смягчить его страдания! Тщетно он с битый час чесал бедняжке голый затылок – даже это не помогало.

Внезапно кит резко дернулся; челюсти его широко распахнулись, а глаза, напротив, закрылись. Решив, что животное вот-вот испустит дух, господин Крокнов бросился к фортепиано, на котором, орошая клавиатуру слезами, взял отчаянные аккорды «Реквиема» Моцарта, чтобы хоть как-то облегчить несчастному киту уход из жизни.

Когда он снова поднял голову, кит был отнюдь не мертв и уже не один: рядом с ним стояло странное существо! Протерев глаза, господин Крокнов констатировал, что этот самозванец есть не кто иной, как облаченный в скафандр водолаз!

Живо вскочив на платформу аквариума, господин Крокнов спустил в резервуар лестницу и, не говоря ни слова, жестом предложил подняться водолазу, в котором наши читатели, безусловно, узнали Мизору, выжившую в животе проглотившего ее обжоры-кита благодаря суперпрочному костюму.

Господин Крокнов и Мизора спустились в спальню ученого. С сердитым видом скрестив на груди руки, господин Крокнов разразился проклятьями в адрес стоявшего перед ним водолаза:

– Ага, негодник!.. Стало быть, это вы издевались над моим китом! Знайте же, гнусный мучитель, что я могу предать вас суду, – вы не имели права портить мою собственность!

Мизора, не знавшая ни единого английского слова, ничего не поняла из этой речи. К тому же бедняжка едва держалась на ногах; не соизволив ответить, она упала в кресло и потеряла сознание.

– Только этого еще не хватало! – проворчал Крокнов. – А он не церемонится, этот парень!.. Однако же у меня нет времени за ним ухаживать, когда несчастный кит, которого он так измучил, страдает еще больше!.. Полноте, полноте, друг мой, придите в себя! Вот, выпейте-ка, это бутылочка подслащенной воды, приготовленной для малютки-тюленя, у которого сейчас корь… выпейте, выпейте скорее, чтобы я мог вернуться к моему киту!

И господин Крокнов, не сводя глаз с кита, ткнул бутылочкой с подслащенной водой в железный шлем Мизоры.

– Ну же, пейте!.. А! Ему ведь скафандр мешает!

Поставив бутылку на стол, господин Крокнов счел своим долгом расстегнуть пряжку скафандра Мизоры.

Внезапно он вскрикнул и выронил шлем: взору пожилого ученого предстало очаровательное личико девушки, бледное от волнений этих ужасных тридцати часов; длинные, черные как смоль волосы распустились и теперь служили чудесным обрамлением для матовой белизны ее кожи. Жизнь, похоже, уже возвращалась к Мизоре; ее большие глаза с усилием открылись, и теперь она пыталась сориентироваться.

Ее взгляд упал на стеклянную перегородку большого резервуара, где кит, чувствовавший себя уже гораздо лучше, довольно спокойно плавал взад и вперед. При виде монстра, который, тычась носом в стенки своей тюрьмы, пристально смотрел на нее маленькими круглыми глазками, Мизора издала слабый вопль и снова потеряла сознание.

Никогда еще ни один ученый не пребывал в большем волнении, чем господин Крокнов: сердце его стучало, очки то и дело подскакивали на носу, взгляд поочередно обращался то к киту, то к девушке.

А как он бил себя ладонью по лбу! В конце концов, сбросив на пол несколько атласов и чучело тунца, стоявшее на низеньком табурете, он присел рядом с девушкой и принялся легонько постукивать ей по руке, приводя в чувство.

Три или четыре едва слышных вздоха были ему ответом. Подпрыгнув от радости, господин Крокнов сбегал за бутылочкой с подслащенной водой и попытался влить в рот девушки хотя бы несколько капель.

– Как она прекрасна! Как же она прекрасна! – бормотал господин Крокнов, хлопоча над девушкой. – Какие роскошные волосы! Какие изящные ручки!.. А нос! Какой прелестный изгиб! Какие глаза! Какие брови! Какие зубы!.. Как она прекрасна! Как же она прекрасна! Выпейте-ка это, дитя мое! Уф! Какая женщина!.. Вот так приключение! Прогуливаться в скафандре по дну моря и оказаться проглоченной китом! Она любит рыб! Как она прекрасна, как же она прекрасна! Я тоже их люблю, к тому же я всегда мечтал о миссис Крокнов, которая любила бы рыб… но так и не нашел подобной женщины… потому и остался холостяком. Да, дитя мое, как видите, я – холостяк!.. Выпейте, выпейте, дитя мое!.. Это было для малютки-тюленя! Прекрасно тонизирует!.. Как она прекрасна! Как же она прекрасна!

Господин Крокнов уже не владел собой; ни один из его друзей не узнал бы знаменитого ученого, автора восьми добросовестных томов о повадках омара, длинных, требующих огромного терпения исследований о привычках коралловых полипов и множества прочих мудреных работ в этом суетливом и что-то сбивчиво лопочущем человеке, который, опустившись на колени перед Мизорой, испускал исступленные вздохи и орошал слезами умиления плетьми свисавшие с кресла руки несчастного дитяти.

Тут следует признать, что господин Крокнов давно уже лишился волос и зубов, но все еще обладал сердцем, и только что это сердце впервые в жизни забилось в бешеном ритме!

До сих пор господин Крокнов полагал, что оно, это сердце, всецело предано рыбоводству, но вот оно вдруг взбунтовалось, опрокидывая все на своем пути и диктуя условия своему бывшему хозяину – мозгу господина Крокнова!

Господин Крокнов, ученый с мировым именем, даже не пытался сдержать свои чувства.

– О ангел! – говорил он Мизоре, так как теперь он уже начал называть ее ангелом и перешел на «ты». – О ангел! Я люблю тебя и предлагаю тебе мою руку и мой аквариум! Соглашайся! Ты любишь рыб – я тоже их люблю!.. Я люблю тебя – полюбишь меня и ты; мы все здесь полюбим друг друга! Ангел, ответь!

– О ангел! – говорил он Мизоре…

Мизора, уже пришедшая в себя, открыла глаза. Сначала она совсем ничего не поняла из слов господина Крокнова, которого приняла за пожилого врача, потом, по пылкой пантомиме ученого, начала осознавать, что, чудом избежав смертельной опасности, попала в ситуацию не менее ужасную.

Оттолкнув от себя господина Крокнова, бедняжка Мизора – бледная, с растрепанными волосами и затуманенным взглядом – гордо распрямилась.

– Что вам от меня нужно? – вскричала она по-малайски. – Да будет вам известно, я дочь раджи Тимора и невеста Сатюрнена Фарандуля, капитана «Прекрасной Леокадии»! Бойтесь мести моего отца или же – еще более ужасной! – моего возлюбленного Фарандуля!

Из всей этой речи господин Крокнов понял лишь одно: Мизора сердится. Молодое сердце господина Крокнова разорвалось от этой грустной мысли, и его обладатель в отчаянии завертелся у ног строптивой девушки.

– Прости меня, нежная голубка! Я готов отдать кита и весь мой аквариум, лишь бы ты на меня не сердилась! Ты не поняла – я люблю тебя… и предлагаю тебе мое сердце, мою руку, мой аквариум!.. Позволь мне рассказать тебе о моей любви, только выслушай: твое появление перевернуло всю мою жизнь, при виде тебя я испытал то, что люди сведущие в этих материях называют l’amour coup de foudre – любовью с первого взгляда! Я не изучал психологию чувств; безумец, я отрицал любовь, и один-единственный миг открыл мне это! О ангел, я люблю тебя!..

– Дрожи! Мой Фарандуль придет и спасет меня!

И господин Крокнов, как и был – стоя на коленях, протянул руки к Мизоре.

Та вдруг отскочила назад, поспешно надела на себя шлем, застегнула пряжку скафандра и, быстрая как молния, взлетела на платформу аквариума.

– Старик! – вскричала она. – Ты только что доказал мне, что есть чудовища и более опасные для молодых девушек, чем те, которые встречаются на дне моря! Раз уж ты меня к этому принуждаешь, я возвращаюсь к киту… Дрожи! Мой Фарандуль придет и спасет меня!

Произнеся эти слова, героическая девушка спустилась в аквариум. Кит, такого явно не ожидавший, содрогнулся от испуга и отплыл в дальний конец бассейна. Мизора прекрасно осознавала, каким опасностям она подвергается в обществе этого животного, но была готова пренебречь ими, лишь бы сохранить себя непорочной для своего возлюбленного; ей было приятно увидеть, что это она вызывает страх у кита, а не наоборот.

Прожорливое китообразное также – и в полной мере! – осознавало ту ошибку, которую совершило, пожелав перекусить столь неудобоваримым созданием, и теперь старалось держаться от Мизоры подальше.

Тем временем господин Крокнов, стоя на платформе, в отчаянии ломал руки и даже рискнул выдернуть свой последний волос. Он то готов был броситься в аквариум, дабы покончить с жизнью, то пытался смягчить Мизору. Твердая и непреклонная девушка категорически отказывалась покинуть спасительное убежище.

На рассвете господин Крокнов удалился, и вскоре двери заведения распахнулись перед толпой, сбежавшейся со всего Мельбурна посмотреть на кита – новый экземпляр в коллекции знаменитого ихтиолога.

Изумлению собравшихся не было предела, когда, помимо кита, они увидели в центральном бассейне некое облаченное в скафандр существо, судя по всему жившее с этим огромным китообразным в полном согласии. Тут же был и господин Крокнов, принимавший поздравления самых разных мельбурнских ученых обществ; засыпанный вопросами, он попытался дать несколько расплывчатых объяснений, чем возбудил лишь еще большее любопытство.

Служащие, должным образом расспрошенные, оказались не столь скрытными, слухи распространились в толпе, и вскоре уже весь Мельбурн знал, что аквариум господина Крокнова пополнился живой сиреной, столь ладно скроенной, столь восхитительно красивой, что директор вынужден был распорядиться надеть на нее скафандр, прежде чем явить взорам любопытствующей публики.

Бедняжка Мизора, вдруг ставшая объектом всеобщего внимания, как могла, пыталась спрятаться за покрытыми водорослями и морскими растениями скальными глыбами, но там, на противоположной стороне аквариума, которая, как мы уже говорили, выходила на кабинет господина Крокнова, она снова обнаруживала прилипшим к стеклу своего ужасного преследователя, посылавшего ей самые нежные поцелуи.

Вскоре несчастное дитя удалилось на другую сторону резервуара, где ее возвращение приветствовали многочисленные «ура».

Так и прошел этот день. Ближе к вечеру Мизоре удалось соорудить себе из обломков скальной породы своеобразное убежище, некое подобие пещеры, в которой она, раздавленная усталостью, и уснула спокойно, не преминув, однако же, отведать ужина, любезно оставленного господином Крокновым на платформе аквариума.

Тщетно господин Крокнов предавался самым блестящим импровизациям на фортепиано – Мизора отказалась уделить даже малейшее внимание тем потокам гармонии, что растекались по аквариуму, к величайшей радости других пансионеров. В ту ночь в аквариуме не спала ни одна рыбина; лишь Мизора нашла во сне забвение, улетев в империю грез в компании возлюбленного Фарандуля.

Но что делал в это время наш герой? Не погибла ли «Прекрасная Леокадия» в страшной буре, после того как оборвались тросы, с помощью которых судно было привязано к киту? Вовсе нет. Фарандуль был отменным моряком; обуздав свои душевные страдания, он думал лишь о спасении экипажа, и «Прекрасная Леокадия» благополучно выпуталась из опасной ситуации.

Спустя двое суток после бури трехмачтовик вошел в мельбурнский порт Сэндридж, расположенный всего в паре километров от этого города. Фарандуль надеялся обнаружить здесь какой-нибудь след кита – монстр направлялся прямиком в порт Филипп, когда покинул их по-английски.

Вскоре Сатюрнен разыскал Джона Бёрда и, после того как несколько гиней сменили хозяина, добился от него всех подробностей захвата кита и последующей его продажи ученому Крокнову.

Фарандуль в мгновение ока долетел до Большого мельбурнского аквариума и проник в заведение в момент максимального стечения любопытствующих. Ученые, натуралисты, академики, журналисты, обыватели буквально заполонили аквариум. Господина Крокнова со всех сторон обступили члены комиссии, специально посланной Мельбурнским институтом, медики, желавшие препарировать так называемую сирену, фотографы, репортеры всех газет штата Виктория и т. д. и т. п.

Фарандуль начал пробиваться сквозь толпу.

– Где он? Где он? – кричал он, расталкивая ученых.

– Кто – он?

– Мой кит, дайте мне увидеть моего кита!

Несмотря на все попытки господина Крокнова задержать его, юноше удалось протиснуться к большому резервуару.

Ему хватило одного-единственного взгляда! Кит был здесь, и тут же, в аквариуме, отделенная от Сатюрнена простой стеклянной перегородкой, тянула к нему руки живая Мизора. О счастье! Фарандуль хотел расцеловать господина Крокнова, но тот, признав в нем врага, резко его оттолкнул:

Пополнение коллекции

– Кто вы такой, сударь? Что вам здесь нужно?

– Я – ее жених, достопочтенный ученый, и вот я ее разыскал! – ответил пребывавший на седьмом небе от счастья Фарандуль. – Я думал, она мертва, моя дорогая Мизора, так что представьте, как я рад, видя ее в добром здра…

– Милейший, – прервал его господин Крокнов. – Я купил кита, заплатил за него, так что он принадлежит мне…

Ночь в аквариуме

– Мне нужен вовсе не кит, а…

– А… существо, которое вы здесь видите, в момент покупки находилось внутри кита, так что тоже входит в состав покупки! И оно мне очень дорого! Очень! Какого черта! Вы же не думаете, что теперь, когда оно стало самым ценным пансионером моего аквариума, я добровольно подарю вам его! Нет, я его оставляю!

Радость Фарандуля сменилась удивлением, удивление – гневом. Схватив господина Крокнова за горло, он уже намеревался швырнуть его в стекло аквариума, где взывала о помощи трепещущая Мизора, когда вмешалась кем-то вызванная полиция.

– Я помещаю мою собственность под защиту властей! – пищал задыхающийся господин Крокнов. – Я – гражданин Австралии и имею законное право на защиту как моей персоны, так и моего имущества!

Как тут описать ярость Фарандуля? Как передать те страшные планы, что уже кипели в его голове? Едва только полиция его отпустила, он бросился к стоянке «Прекрасной Леокадии» и, собрав своих людей на палубе, ввел их в курс событий.

Вместо какого-либо ответа единодушный гневный вопль вырвался из пятнадцати глоток. Матросы незамедлительно вооружились револьверами и абордажными топорами и, оставив корабль под присмотром нескольких человек, направились к Мельбурну.

Фарандуль, прежде чем атаковать аквариум, решил дождаться ночи – из опасения вызвать в городе слишком большое смятение. Эта фатальная отсрочка все погубила! Коварный Крокнов отправил одного из смотрителей аквариума проследить за юношей до самого корабля, и этот человек, увидев, как матросы сходят на берег с отнюдь не мирными намерениями, со всех ног бросился обратно и предупредил хозяина.

Крокнов не терял времени даром: аквариум тотчас же перешел на осадное положение, в то время как поставленные в известность о готовящемся нападении власти выслали ему в подмогу батальон провинциальной милиции, две пушки и сорок конных полицейских.

Едва только на город опустились сумерки, Фарандуль и его небольшой отряд двинулись в путь.

Прибыв к аквариуму, матросы наткнулись на разбитый у заведения лагерь. При виде костров ночного дозора Фарандуль побледнел, однако отважно устремился к первому же посту.

– Стой! Кто идет? – вскричали часовые.

Но так как матросы молча продолжали движение, часовые выпустили залп в воздух. Прискакали офицер и несколько конных полицейских. Фарандуль вступил в переговоры с офицером и получил разрешение подойти в одиночку ко входу в аквариум, где уже за счет красноречия попытался выпросить то, что не мог взять силой.

Все было тщетно.

– Мсье, – сказал ему напоследок полковник, – к сожалению, я не могу удовлетворить ваши желания. Я понимаю, что вы движимы вполне благородными мотивами, но закон есть закон, и собственность любого англичанина священна! Как человек военный, я должен обеспечить общественную безопасность и буду вынужден силой вернуть вас на корабль, если вы не согласитесь отказаться от любых враждебных планов.

– Ни за что! Так или иначе, но я заберу Мизору!

– Тогда, мсье, будет война! Подумайте! Если вы осмелитесь атаковать, вам будут противостоять все вооруженные силы штата Виктория, Австралии и старушки Англии!

– Война так война! – ответил Фарандуль с мрачной решимостью. – И пусть не сегодня, но я вас все равно атакую… Ах, коварный Альбион, ты защищаешь преступников, поддерживаешь угнетателей невинных! Но ничего, придет день возмездия, и ты узнаешь, что значит биться за правое дело!.. Я, Сатюрнен Фарандуль, капитан «Прекрасной Леокадии», объявляю войну Мельбурну, Австралии и Англии, раз уж они этого желают!.. Солдаты, которые меня слушают, говорю вам: «До скорой встречи на поле боя!»

И Сатюрнен Фарандуль удалился со своим небольшим отрядом обратно на корабль. Дорóгой, вынашивая ужасные замыслы, он не произнес ни единого слова. «Прекрасная Леокадия» вышла в море на следующее утро, в тот самый час, когда на стенах всех мельбурнских зданий появились огромные афиши с такими простыми словами:

Я, САТЮРНЕН ФАРАНДУЛЬ, ОБЪЯВЛЯЮ АВСТРАЛИИ ВОЙНУ ДО ПОБЕДНОГО КОНЦА!!!

До скорого!

Глава VI

Завоевание Австралии. – Телеграммы и прочая корреспонденция газеты «Мельбурн геральд». – Большой мельбурнский аквариум никогда не сдастся!

Репортер газеты «Мельбурн геральд»

Со дня тех роковых событий, о которых мы рассказали выше, прошло три месяца. Сэр Джеймс Коллингем, губернатор штата Виктория, назначенный ее величеством королевой, расхаживает взад и вперед по своему кабинету в состоянии неописуемого волнения. Сэр Джеймс вне себя, пуговицы его униформы расстегнуты, лицо цвета вареного омара, кажется, вот-вот взорвется, он читает и перечитывает стопку депеш, доставленных одна за другой людьми не менее взволнованными, чем сам губернатор.

Вот что говорится в этих депешах:

Джилонг, 16 мая, 5 часов 45 минут

Прошел слух, что этой ночью в четырех милях отсюда на берег высадились целые полчища вооруженных разбойников. Постараюсь что-либо разведать.

Джилонг, 16 мая, 10 часов 50 минут

Спасшиеся бегством сообщают следующее: высадка на берег продолжается. Разбойники уже идут на Джилонг. Объявлен набор в ополчение. Разведчики не вернулись. Прошу выслать подкрепление.

Джилонг, 16 мая, 11 часов 30 минут

Прибыл парламентер, посланный главнокомандующим Океанийской армией Сатюрненом Фарандулем, тремя месяцами ранее объявившим нам войну. Обещают атаковать нас через два часа, если не капитулируем. Пришлите подкрепление. Срочно.

Джилонг, 16 мая, 14 часов 00 минут

Атака началась. Остатки ополчения вынуждены были отойти в город. Взываем о помощи!

Джилонг, 16 мая, 15 часов 15 минут

Город взят фарандулийскими войсками. Станция атакована. Отступаем.

Чип-Хилл, 16 мая, 16 часов 50 минут Полковник Кэмпбелл – губернатору

Прибыли слишком поздно. Город захвачен фарандулийскими войсками, мы обеспечиваем отступление. Враг приближается. За старую Англию! Ура!

16 часов 58 минут, атака началась, наш авангард вынужден отойти. Странно! Солдаты противника мохнаты до жути; приходится отступить, чтобы не оказаться отрезанными вследствие обходного маневра врага. Потери весьма значительны. Пришлите подкрепление.

Мельбурн, 16 мая, 17 часов 00 минут

Крокнов, директор большого аквариума, – губернатору.

Прошу разрешения на создание минного поля для защиты аквариума от нападения фарандулийской армии.

КРОКНОВ

Сэр Джеймс, дабы не задохнуться, решает снять униформу. Вокруг суетятся чиновники; одни приносят новости, другие запрашивают указаний, повсюду шум и гвалт. Перед резиденцией губернатора собираются войска, туда и сюда снуют нарочные, бьют барабаны, уже слышны призывные звуки труб.

Тяжелые ящики с артиллерийскими снарядами прибывают в спешном порядке с ужасным грохотом железа и меди. Заунывный звон колоколов, доносящийся со всех сторон, перекрывает этот шум, дополняя мрачную симфонию.

Национальное собрание – нижняя палата, – и совет – палата верхняя, – были срочно созваны и теперь вотируют все оборонительные меры, предложенные губернатором.

Атака была столь внезапной, что повсюду посеяла панику. Обороняющиеся располагают крайне туманными сведениями о неприятеле; им не известны ни его численность, ни намерения, так как телеграммы следуют одна за другой, не внося никакой на этот счет ясности, а посланные в разведку не возвращаются.

Джилонгская железная дорога была реквизирована с целью быстрой отправки батальонов ополчения на помощь полковнику Кэмпбеллу, но есть опасение, что подкрепление не прибудет вследствие того, что линия была отрезана врагом на подступах к позициям полковника.

Посреди этой военной суматохи ко дворцу губернатора подъезжает автомобиль, из него выскакивает некий человек и поспешно взбегает по парадной лестнице. Это главный редактор «Мельбурн геральд», крупнейшей газеты штата Виктория.

– Где губернатор? – кричит он, размахивая какими-то листками. – У меня новости от Дика Броукена, репортера, которого утром я послал в Джилонг! Мельчайшие подробности!

Группа должностных лиц тотчас же окружает редактора «Мельбурн геральд», и губернатор жестом предлагает ему продолжить.

Обходный маневр

– Мой репортер сообщает следующее. Слушайте:

Чип-Хилл, 17 часов 15 минут

Пишу вам в глубочайшем смятении и изумлении. Зловещие слухи, дошедшие этим утром до Мельбурна, к сожалению, оказались отнюдь не беспочвенными; ночью враг действительно высадился на берег неподалеку от Джилонга и уже завладел этим городом. Несмотря на все мои усилия, мне так и не удалось проникнуть в занятый фарандулийскими войсками Джилонг; обратившиеся в беспорядочное бегство защитники этого несчастного поселения подхватили меня, словно лавина, и унесли за несколько миль от его стен. Враг не замедлил нас нагнать, и, как нетрудно представить, я сделал все возможное, чтобы оказаться в первых рядах. Пустив коня во весь опор, я быстро достиг переднего края. Вражеская стрельба была прерывистой: она то внезапно затихала, то велась по некоторым нашим точкам с необычайной регулярностью, ошеломлявшей даже бывалых бойцов. В ней было нечто механическое, похожее на стрекот швейной машины. До сих пор с вражеской стороны я мог различить лишь дым, окутывавший шеренги стрелков, да большие черные силуэты, движущиеся где-то вдали. В четыре часа прибыло подкрепление полковника Кэмпбелла; этот самоуверенный ветеран Индийских войн решил тотчас же навязать врагу бой. Само собой, я занял место в первых рядах атакующих.

Словами у меня едва ли получится описать тот ураган огня и железа, что обрушился на нас, как только мы пошли в наступление; тем не менее мы всё еще продолжали продвигаться, когда из лесу, расположенного слева от нас, вылетели полчища косматых, вооруженных дубинками воинов, разрезав пополам нашу дрогнувшую колонну! Эти, то и дело подпрыгивающие бойцы обладали сверхчеловеческой силой; прежде чем мы перестроились в каре, они уже были рядом, в результате чего, даже не успев открыть по этим демонам огонь, мы были вынуждены защищаться от них штыками. Почти тут же громкий боевой клич огласил и наш правый фланг, и вскоре мы увидели новых врагов, с необычайной ловкостью набрасывавшихся на смятые шеренги бойцов ополчения. Вот тогда-то я впервые и увидел нечто такое, что повергло меня в безграничный ужас!.. Я не верил своим глазам, но по испуганным воплям наших офицеров понял, что все это мне не пригрезилось!!! В тот же миг наша колонна распалась на части, и началось отступление. Как бы вам объяснить то, что мы видели? Приготовьтесь к самой ошеломляющей неожиданности, к самому странному и ужасающему открытию!

А теперь слушайте: нас обратила в бегство армия громаднейших обезьян! Да, все те, что выживут, смогут вам подтвердить: нам приходится сражаться с обезьянами – вооруженными, обученными и управляемыми не хуже регулярных войск!

Командует ими – как я успел мельком заметить в пылу битвы – тот отважный моряк, что угрожал Мельбурну тремя месяцами ранее!

Мой конь погиб, и в Чип-Хилл, куда мы отступили и где полковник Кэмпбелл рассчитывает закрепиться, я вынужден был проследовать сидя верхом на пушке. Ожидайте дальнейших новостей!

ДИК БРОУКЕН

Вести с фронта повергли собравшихся чиновников в ступор. Правда, нашлись и такие, кто отнесся к ним с некоторым недоверием, и главный редактор «Мельбурн геральд» уже бросился было ожесточенно защищать своего репортера, когда новая депеша развеяла последние сомнения.

Говорилось в ней следующее:

Чип-Хилл, 16 мая, 19 часов 00 минут

Обезьянам удался обходный маневр. Мы окружены. Войска деморализованы. Ждем штурма.

Начинайте уже сейчас готовиться к обороне Мельбурна, не то, боюсь, колонии придет конец.

Полковник КЭМПБЕЛЛ

Тотчас же был созван военный совет, на котором постановили перевести Мельбурн на осадное положение. Несколько вооруженных отрядов были в спешном порядке высланы на Джилонгскую дорогу, а чуть позднее и вся армия, составленная из отрядов ополчения и добровольцев, ушла в том же направлении, получив приказ погибнуть, но не позволить врагу прорваться к городу. Ночь прошла без каких-либо новостей из Чип-Хилла. Молчание полковника Кэмпбелла ужасно беспокоило губернатора и не предвещало ничего хорошего. В пять часов утра «Мельбурн геральд» получила очередное письмо от своего репортера.

Чип-Хилл, 22 часа 00 минут

Злой гений поражений упорно витает над нами: Чип-Хилл взят, полковник Кэмпбелл был вынужден капитулировать!

Я теперь – пленник фарандулийских обезьян. Тем не менее я сделаю все возможное для того, чтобы это письмо так или иначе дошло до вас. Как я уже говорил, полковник Кэмпбелл рассчитывал закрепиться на этой позиции и задерживать продвижение обезьян до тех пор, пока из Мельбурна не сообщили бы, что город готов к обороне. Наши войска, изнуренные и деморализованные, расположились лагерем на холме, пока полковник размещал свой генеральный штаб в строениях фермы Чип-Хилл. За холмом простирались густые леса, в которых Кэмпбелл надеялся укрыться в случае неудачи; к несчастью, именно из-за царившего в этих лесах мрака мы и не заметили обходного маневра, который левое крыло обезьяньей армии – пока наши бойцы переводили дух – осуществило с молниеносной быстротой, впрочем, теперь уже, когда мы знаем, с кем имеем дело, ничуть нас не удивившей. Словом, часов в семь вечера бой возобновился в самом центре наших позиций; успевшие немного передохнуть ополченцы сражались как львы, и в наших сердцах уже начала возрождаться надежда, когда вдруг случилась катастрофа, причем в тот самый момент, когда с восторженными криками «Ура!» и «За старую Англию!» мы уже сошлись с неприятелем в рукопашной.

Передовой отряд атакующих

Внезапно в лесу, что располагался прямо за нами, на верхушках деревьев, поднялся дикий крик. Все головы повернулись в ту сторону, и в лучах заходящего солнца мы увидели бесчисленное множество врагов, летящих на нас, перескакивая с ветки на ветку.

Листва деревьев затрепетала от орущих и гримасничающих обезьян, лес словно ожил и пошел, как в «Макбете», но не успели мы сообразить, что делать, как орангутаны, добравшись до нижних веток, набросились на нас, испуская страшные вопли и искусно орудуя своими тяжелыми палицами. Резня приняла ужасающий масштаб; с каждой новой минутой новые обезьяньи батальоны прыгали на нас с верхушек эвкалиптов и в неудержимом порыве сметали наши войска. Драгуны Кэмпбелла пошли было в атаку, но обезьяны, запрыгивая на крупы лошадей, сбивали всадников наземь и накидывались на нас с еще большим неистовством!

Тем временем те фарандулийцы, с которыми мы сошлись в рукопашной, также выстроились в линию. Сквозь дым битвы я сумел рассмотреть, как целый отряд прикрывающихся длинными щитами из железного дерева обезьян шаг за шагом, выдерживая строй, продвигался вперед, в то время как другие четверорукие, вооруженные карабинами и беспрекословно выполняющие команды людей в яркой униформе, – вероятно, своего рода элитный корпус – рассыпались по всему холму уже в качестве стрелков.

Полковник Кэмпбелл распорядился произвести перегруппировку войск в попытке противостоять всем врагам разом. «Нам конец», – промелькнуло у меня в голове. Внезапно пронзительный крик командира неприятельской армии, в котором я узнал ужасного Фарандуля, перекрыл прочий шум битвы. По этому сигналу сражение прекратилось; одна из обезьян, размахивая белым флагом, вышла вперед, тогда как сам Фарандуль, пришпорив коня, поскакал прямо к нам.

– Солдаты, довольно проливать кровь, вы окружены, сдавайтесь! – прокричал он.

Полковник Кэмпбелл приказал прекратить огонь и двинулся навстречу всаднику. Старый вояка, весь в крови, был на все готов ради спасения остатков своего армейского корпуса.

– Полковник, – сказал ему Фарандуль, – дальнейшее сражение ни к чему не приведет, вы окружены двадцатью тысячами обезьян, и этой ночью к нам подойдет новое подкрепление! Сложите оружие, и я обещаю, что с вами будут обращаться со всем почтением, какого вы, человек чести и мужества, заслуживаете.

Пусть и со слезами на глазах, но Кэмпбелл все же решил капитулировать; тотчас же было заключено соглашение, и солдаты, ставшие отныне военнопленными, сдали свое оружие обезьянам.

Таковы были события, которые войдут в историю под названием «Сражение и капитуляция при Чип-Хилле».

Я, как и весь наш генштаб, теперь также пленник; наши хирурги перевязывают раненых обеих армий. Орангутаны, столь устрашающие во время битвы, относятся ко всем нам с исключительным уважением. Я бы даже сказал, что они оказались довольно-таки славными парнями.

В их армии царит совершеннейший порядок. Мне удалось повидаться с генералом Фарандулем. Он очень занят, но о небольшой беседе мы все же договорились. Постараюсь донести ее до вас в мельчайших подробностях, если мне это, конечно, позволят.

ДИК БРОУКЕН

P. S. Я только что разговаривал с полковником Мандибюлем, начальником генштаба генерала Фарандуля. Он открыл мне забавные детали относительно устройства фарандулийской армии. В основном она состоит из обезьян островов Борнео и Новая Гвинея, тогда как в элитный отряд, вооруженный новыми карабинами, способными вести непрерывный продолжительный огонь (что объясняет ту стрекотню, о которой я писал утром), входят исключительно уроженцы острова, на котором генерал Фарандуль провел свое детство.

Штыковая атака

Той согласованности, с которой эти обезьяны выполняют приказы своих командиров, позавидовали бы лучшие европейские армии. Что до генерала, то он является для своих солдат самым настоящим идолом.

Д. БРОУКЕН

Экстренный выпуск газеты «Мельбурн геральд» появился в продаже в восемь часов утра 17 мая; столь примечательные письма отважного репортера – из-за содержавшихся в них катастрофических новостей – повергли город в состояние невообразимого смятения.

Самым взволнованным из всех жителей Мельбурна выглядел, конечно же, ученый господин Крокнов; оседлав небольшого пони, взятого внаем специально по этому случаю, он галопом – несмотря на всю свою нелюбовь к верховой езде – доскакал до резиденции губернатора, дабы удостовериться в подлинности приводимых в газете фактов. Долго расспрашивать чиновников, чтобы понять, как обстоят дела, ему не пришлось – неистовая ружейная пальба, вдруг раздавшаяся у аванпостов, разъяснила ситуацию лучше любых слов; он тотчас же всадил шпоры в бока своей лошадки и, раскачиваясь в седле, помчался обратно к аквариуму.

За последние сутки прилегающая к аквариуму местность заметно изменилась: подступы к нему теперь защищал огромный – шесть метров в глубину, пятнадцать в ширину – ров; десятки рабочих в соответствии со всеми правилами сооружали из высвободившейся таким образом земли бастионное укрепление. Другие пробивали бойницы в стенах аквариума, в то время как перед всеми этими оборонительными сооружениями некий инженер, друг господина Крокнова, распределял минные камеры, соединенные электрическими проводами с кабинетом директора.

Оборонительные приготовления

Господин Крокнов въехал в свои владения. Проворно спешившись, что было несложно, так как его ноги практически касались земли, он подошел к рабочим.

– Ров готов? – поинтересовался он.

– Да, сэр, все готово, система водопроводных труб уже может функционировать.

– Отлично, давайте сигнал, враг на подходе!

По свистку бригадира плотина была открыта, и все воды, подведенные из моря по подводному каналу для нужд аквариума, разлились по рву, быстро наполнив его до краев. В качестве завершающей оборонительной операции господин Крокнов приказал выпустить из аквариума своего знаменитого кита, двух небольших яванских акул и с дюжину гигантских спрутов.

Эти устрашающие животные, обрадовавшись такому простору, вскоре уже привольно плавали по рву, сделав переправу через него невозможной. Как видно, господин Крокнов не пренебрегал ничем, используя для защиты аквариума даже своих подопечных.

Дело в том, что господин Крокнов чувствовал: из всех жителей Мельбурна именно ему угрожает наибольшая опасность! Дело в том, что он понимал: эта ужасная война вспыхнула именно благодаря ему, вследствие его непреклонного отказа вернуть Мизору! И господин Крокнов был готов на все. Победа или смерть! Большой мельбурнский аквариум на капитуляцию не пойдет!

Чем занималась в это время бедняжка Мизора? За три месяца несчастная девушка так ни разу и не покинула своего влажного обиталища, так как твердости ей было не занимать; ничто – ни мольбы, ни угрозы – не смогло ее смягчить. Она решительно была настроена скорее провести всю жизнь в этой водной пещере, чем согласиться стать миссис Крокнов, к чему ужасный старикан-ученый не переставал ее склонять!

Последнего вот уже три месяца было просто не узнать. В груди у него пылало раскаленное добела сердце, а на голове – благодаря этой «внутренней» температуре – даже выросло несколько волос. Вот уже три месяца каждое мгновение его жизни было посвящено бассейну, в котором в компании кита, причины всех бед, томилось бедное дитя.

Господин Крокнов уже практически поселился на платформе аквариума, пытаясь хоть как-то растрогать Мизору. Стоит ли говорить, что все его речи оказывались бесполезными, тем более что выражался он по-английски, а Мизора, кроме малайского, иного языка и не знала.

Бедняжка изо дня в день с несравненным терпением занималась тем, что расхаживала из одного угла бассейна в другой, дабы хоть немного размяться. По ночам или же когда ей хотелось побыть одной, чтобы помечтать о своем дорогом Фарандуле вдали от глаз любопытствующих, она скрывалась в небольшом гроте.

Разумеется, господин Крокнов не забывал приносить ей на платформу аквариума завтраки, обеды и ужины; в конечном счете он и сам начал питаться там в одно с нею время, но Мизора покидала своего сотрапезника в ту же секунду, как только он осмеливался снова пуститься в уже порядком ей поднадоевшие страстные признания в вечной любви. Однажды, чтобы прекратить эти атаки, ей даже пришлось посредством выразительных жестов пригрозить перерезать трубку, по которой к ней поступал живительный воздух.

Мизора, сутками напролет ожидавшая появления Фарандуля, поняла, что любимый приближается, когда увидела, как Крокнов укрепляет аквариум. Сердце ее неистово застучало: настал час крайней опасности, нужно быть готовой к любому повороту событий!

Наблюдательный пункт господина Крокнова

В полдень 17 мая господин Крокнов, поднявшись на крышу аквариума, с тревогой следил за перипетиями ожесточенного сражения, происходившего неподалеку от Мельбурна, на Джилонгской дороге.

От ружейной пальбы и канонады стены аквариума сотрясались все чаще и чаще – было очевидно, что бой с каждой минутой приближается.

На улицы Мельбурна уже начинали возвращаться обращенные в бегство солдаты; их рассказы наводили на жителей города ужас. Видя, что близится роковой момент, господин Крокнов распорядился поднять разводной мост и расставил смотрителей аквариума по позициям.

Тут появились несколько уличных продавцов газет со свежим выпуском «Мельбурн геральд». Господин Крокнов подозвал одного из торговцев и попросил у него газету. Паренек еще привязывал листок к сброшенной сверху веревке, когда одна из плававших во рву акул, резко метнувшись в его сторону, попыталась сцапать беспечного незнакомца: к счастью, от испуга бедняга упал, и прожорливому монстру досталась лишь пачка газет, которую он, за неимением лучшего, и проглотил.

На первой странице газеты заглавными буквами было напечатано такое письмо Дика Броукена, отважного репортера:

Чип-Хилл, 3 часа 00 минут

Генерал Фарандуль,

я только что в течение четверти часа беседовал с генералом Фарандулем, наводящим ужас командиром обезьян. Это еще совсем молодой человек, чье лицо, однако, несет на себе печать гениальности. Благодаря уж и не знаю каким средствам ему удалось обучить и дисциплинировать целую армию обезьян, беззаветно ему преданных.

Его личная охрана насчитывает 200 четвероруких, с каждым из которых он состоит едва ли не в приятельских отношениях, так как, похоже, провел среди них свое детство.

Фарандулийская армия

На данный момент число высадившихся на берег обезьян приближается к 40 000. Они разделены на несколько корпусов, коими командуют бывшие матросы трехмачтового судна «Прекрасная Леокадия».

Намерения неприятеля

Генерал Фарандуль рассчитывает задействовать уже прибывшую армию и ожидаемое подкрепление.

Завоевание Австралии

Вынашиваемые генералом планы грандиозны и честолюбивы: он мечтает основать в Мельбурне океанийскую империю; желает приобщить обезьянью расу, которую называет расой «несовершенных людей», к цивилизации и тем самым приблизить к расе человеческой.

Пленение сэра Коллингема

Если Англия не придет – и очень быстро – нам на помощь, я не поручусь, что Фарандуль не станет Александром и Цезарем пятой части света.

Вставай, поднимайся, народ свободной Австралии! Не дадим пройти завоевателю!

Чип-Хилл, 3 часа 15 минут

Прослушав длинную, зажигательную речь генерала, фарандулийское войско с воодушевлением марширует по Мельбурнской дороге. Полковник Мандибюль командует авангардом, полковнику Кирксону поручено доставить плененных солдат из корпуса Кэмпбелла в Джилонг.

Попытаюсь сбежать.

На подступах к Мельбурну, 7 часов 10 минут

Благодаря отличному знанию местности мне удалось сбежать неподалеку от деревушки Чип-Хилл и на рассвете добраться до аванпостов австралийской армии. Сражение уже началось. С сожалением должен сказать, что, несмотря на героическое мужество наших войск, фарандулийцы с каждой минутой подходят к городу все ближе и ближе.

7 часов 25 минут. Губернатор Коллингем и его генштаб были застигнуты врасплох и похищены в результате неожиданного нападения обезьян, как и накануне, на ферме Чип-Хилл, буквально свалившихся на них с верхушек деревьев. Армия отступает к Мельбурну. Я нахожусь в самом эпицентре схватки и специально для вас делаю заметки. Нужно готовиться к боям в городе, от дома к дому, как это было в Сарагосе! Погребем себя под развалинами Мельбурна, как греки в Миссолонги![4] К оружию!

Часа в два-три пополудни, к вечернему выпуску, я пришлю вам ПОЛНЫЙ рассказ с УЖАСНЫМИ ПОДРОБНОСТЯМИ, страшными, героическими, комическими эпизодами и т. д. и т. п.!

ОБЪЯВИТЕ ЧИТАТЕЛЯМ, что ЗАВТРА их ждет ПРОДОЛЖЕНИЕ с точным отчетом о предстоящих ЗВЕРСТВАХ, – постараюсь ничего не пропустить.

ДИК БРОУКЕН

Не успел господин Крокнов завершить чтение, как в конце улицы послышались мощные разрывы – артиллерийская батарея пыталась прикрыть отход и остановить наступающих.

На сей раз надеяться было уже не на что: оставалось только сражаться! В подзорную трубу господин Крокнов наблюдал за тем, как отряд обезьян налетает на батарею и захватывает ее без единого выстрела! Обратившись со стены к своим людям, господин Крокнов призвал их биться до последнего вздоха и, если придется, умереть вместе с ним под руинами аквариума!

Ответом ему были воодушевленные крики «ура!», и защитники крепости принялись ждать атаки. Минуло несколько часов; бесчисленные толпы обезьян прошли в дальнем конце улицы и растеклись по городу, где в нескольких местах еще продолжался бой. Затем стрельба начала стихать и в районе четырех часов дня прекратилась совершенно: во власти фарандулийцев был уже весь город.

Началось массовое разоружение населения. Одни лишь обезьяньи патрули важно расхаживали еще по улицам, и к вечеру господин Крокнов обнаружил, что его аквариум – последний рубеж, над которым еще реял английский флаг, – со всех сторон блокирован неприятельскими постами.

На следующий день, с рассветом, вышел очередной выпуск «Мельбурн геральд». Приобретя газету, несколько экземпляров которой один из уличных торговцев доставил к аквариуму, господин Крокнов обнаружил в ней такие прокламации:

Жители Мельбурна!

Узы, связывавшие Австралию с Англией, разорваны! Прежнее название страны упраздняется. Теперь она называется

ФАРАНДУЛИЯ(Океанийская империя).

Его Величество Сатюрнен I, ее августейший основатель, принимает титул «Король обезьян». Люди и обезьяны объявляются равными перед законом. Парламентский строй отменяется. Ополчение распускается. Постоянная армия отныне будет состоять исключительно из обезьян.

Губернатором Мельбурна назначается генерал Мандибюль. Издано в Мельбурне, в штаб-квартире фарандулийской армии. 17 мая.

САТЮРНЕН

Биманы[5] Мельбурна!

Его Величество Сатюрнен I, чье сердце переполняют самые теплые чувства ко всем подданным этой огромной империи, как двуруким, так и четвероруким, призывает вас первыми показать всему миру благородный пример настоящего братства!

Живите отныне в согласии с вашими некогда обездоленными братьями, благородными и великодушными обезьянами, которые, веками изгоняемые в леса, не смогли, как вы, принять участия в пиршестве цивилизации.

Торговец газетами и яванская акула

И пусть их мозг все еще примитивен, сердце их осталось чистым и добрым, они уже забыли ошибки своих братьев и готовы пожать им руки в знак примирения.

Биманы Мельбурна, спокойно возвращайтесь к вашим миролюбивым занятиям, которые отныне будут проходить под защитой армий четвероруких.

Обещаю вам: страна обязательно выйдет на новый, более высокий уровень процветания и вскоре, объединившись, биманы и квадруманы удивят Старый Свет и завоюют его ради продвижения новых идей!

Издано во дворце губернатора Мельбурна 17 мая

за подписями: ГЕНЕРАЛА МАНДИБЮЛЯ; ПОЛКОВНИКА МАКАКО, уроженца Борнео;ПОЛКОВНИКА ТАПА-ТАПЫ, уроженца Новой Гвинеи.

ПРИКАЗ ДНЯ:

Любой биман, который продолжит оказывать сопротивление фарандулийским войскам, предстанет перед военным трибуналом.

Биман Крокнов, директор Большого мельбурнского аквариума, должен сложить оружие до полудня, если не желает, чтобы с ним обошлись по всей строгости военных законов.

Мельбурн, 17 мая.

ГЕНЕРАЛ МАНДИБЮЛЬ; ПОЛКОВНИК МАКАКО; ПОЛКОВНИК ТАПА-ТАПА.

Биман Крокнов несет свою вахту

Глава VII

Штурм Большого аквариума. – Ужасное злодейство бимана Крокнова! – До чего же безжалостен этот мир: Мизоры больше нет с нами

Прочитав эти воззвания, биман Крокнов позеленел от ярости. Ошеломленные смотрители аквариума, похоже, были расположены подчиниться приказам генерала Мандибюля и, раз уж любое сопротивление прекратилось, спрашивали себя, почему их директор столь упорно не желает капитулировать.

Когда некоторые попытались озвучить мысли товарищей, господин Крокнов перебил их таким спичем:

– Я вас не держу, опустившиеся сыны старой Англии! Ступайте, бегите, дезертируйте! Давайте, бросайте знамя родины-матери! Я подниму его и в одиночку буду защищать до последнего вздоха!.. И скажите вот что этим захватчикам: Большой мельбурнский аквариум погибнет, но не сдастся!!!

Работники не заставили упрашивать себя дважды: подъемный мост тут же был опущен и, сложив оружие, все покинули крепость. Господин Крокнов со стены наблюдал за тем, как они подходят к первому посту и принимают поздравления от обезьян, каждого из дезертиров встречающих крепким рукопожатием.

Теперь он был в аквариуме один-одинешенек – не считая Мизоры. У Австралии не осталось больше защитников, кроме него, героического Крокнова!

К счастью, господин Крокнов чувствовал себя практически неодолимым; на подступах к крепости были искусно размещены десятки торпед; его ров, защищенный китом, акулами и спрутами, казался неприступным; и наконец, на крайний случай, прямо под директорским кабинетом был оборудован минный горн, заряженный пятнадцатью килограммами динамита. Господин Крокнов испытывал определенное удовлетворение при мысли о том, что, если ему придется взорвать себя, он взлетит на воздух вместе с Мизорой!

Часа в два пополудни обезьяны начали собираться в конце улицы; господин Крокнов прекрасно различил Сатюрнена I, отдававшего приказы посреди блестящего генштаба. «Ах! – вздохнул директор аквариума. – Будь у меня артиллерия, с какой радостью я обстрелял бы соперника!»

Когда к стенам крепости осторожно приблизился разведывательный обезьяний отряд, господин Крокнов не отказал себе в удовольствии взорвать у них под ногами одну из своих торпед. Несчастные орангутаны взлетели в воздух, но их командир, матрос Турнесоль, наш старый знакомый с «Прекрасной Леокадии», отделавшись легким испугом, вернулся на позицию и доложил о плачевном результате порученной ему миссии Фарандулю.

После того как господин Крокнов имел неосторожность демаскировать свои батареи, Фарандуль решил отсрочить атаку.

Опустились сумерки, и господин Крокнов в полной мере ощутил, как это неудобно – в одиночку охранять столь значительное по протяженности укрепление. Всю ночь он вынужден был расхаживать взад и вперед по стене бастиона с карабином в руке.

Ближе к утру, уже едва держась на ногах от усталости и не видя никаких приготовлений к атаке со стороны осаждающих, господин Крокнов позволил себе упасть на мешки с песком, закрыть один глаз, затем – другой и глубоко уснул.

Столь страшного сна господин Крокнов не видел за всю свою жизнь! Ему снилось, что он попал в плен к обезьянам и Фарандуль приказал сделать из него чучело для нового музея естествознания. По этому музею, куда маленьких обезьянок водили послушать лекции о людях и их устройстве и где искусно набитый соломой Крокнов служил демонстрационным образцом для преподавателей, в скафандрах прогуливались Фарандуль и Мизора и, смеясь, показывали его своим детям, также облаченным в небольшие скафандры.

Сражение во рву

При этой ужасной мысли господин Крокнов вскрикнул и проснулся. О ужас! Его сон уже начинал сбываться: обезьяны окружили аквариум и теперь молча готовились к штурму. Несколько биманов в скафандрах и квадруманов, возглавлявших этот отряд, спускались в ров с водой.

Сатюрнен I верно рассчитал, что защита крепости в одиночку окажется для господина Крокнова непосильной задачей. Ближе к утру, сказал себе новоиспеченный король Фарандулии, усталость его одолеет, и вот к тому-то, чтобы воспользоваться этим моментом, им и нужно быть готовыми. В последние часы ночи к аквариуму выдвинулся целый батальон обезьян: одни тащили лестницы и брусья для наводки мостов; другие – фашины для заполнения рва.

Сатюрнен, Мандибюль и четверо квадруманов надели скафандры, спустились в ров и, удерживая от себя на расстоянии – при помощи пневматических пистолетов со сжатым газом – яванских акул, прочно закрепили большие балки между эскарпом и контрэскарпом.

Что до кита, то стоит ли говорить, что при виде водолазов он уплыл в дальний конец равелина?

Вот в тот-то миг, когда обезьяны подошли к подножию бастиона, господин Крокнов как раз таки и проснулся. На то, чтобы протереть глаза и ощупать себя, дабы убедиться, что из него еще не сделали чучело, у директора Большого мельбурнского аквариума ушло с полминуты, но на установку лестниц обезьянам хватило и этого времени.

Они уже начали решительно подниматься, издавая свой боевой клич, когда к господину Крокнову вернулось все его мужество: в нечеловеческом усилии он схватил одну из лестниц и оттолкнул в сторону вместе со всеми, кто на ней находился. Крики сделались громче, лестница задела другие и сбила на землю несколько десятков квадруманов. Впрочем, эскаладу этот инцидент не остановил: вследствие природной ловкости обезьяны не боялись кульбитов; вскочив на ноги, они снова пошли на штурм с еще бóльшим усердием.

Через пару минут первый пояс укреплений был пройден! Вопящий и беснующийся господин Крокнов увидел, как его окружают орангутаны, забирающиеся на стену по пятнадцати лестницам одновременно.

Сгинуть вот так, даже не отомстив!.. Уже одна эта мысль удесятерила его силы: резко отскочив назад, он забежал в здание аквариума, едва успев забаррикадировать за собой дверь.

То была лишь минутная отсрочка – эта вторая линия обороны тоже долго бы не продержалась, – но и этой отсрочки, сколь бы короткой она ни была, должно было хватить свирепому Крокнову для воплощения его чудовищного замысла!

Стоя в своем директорском кабинете, в центре бассейнов аквариума, перед испуганной Мизорой, он дожидался появления Фарандуля и обезьян, чтобы взорвать себя вместе с ними.

Один лишь его жест – и пятнадцать килограммов динамита должны были разнести аквариум, нападавших и последнего гражданина свободной Австралии.

Снаружи совещались квадруманы. Фарандуль приказал пустить в ход топоры и, когда дверь была выбита, вошел в помещение один; понимая, что в своем отчаянии старый ученый вот-вот совершит какую-нибудь дикость, он решил все-таки предпринять последнюю попытку заключить с ним сделку, прежде чем рискнуть всем ради освобождения Мизоры.

Весь масштаб опасности Сатюрнен оценил с первого же взгляда; в злорадной ухмылке, что играла на губах Крокнова, он безошибочно прочел надежду на жестокое возмездие и роковую решимость. Здесь же была и Мизора, которая, стоя за стеклянной перегородкой, тянула к Фарандулю свои дрожащие руки.

Вырвавшийся на свободу спрут!

– Еще не поздно все решить по-хорошему, – прокричал он ученому. – Отдай мне Мизору, и я сделаю тебя министром народного образования!.. Любое сопротивление бесполезно, через минуту аквариум и все те, кто в нем находится, будут уже в моей власти, и тогда молить о пощаде будет поздно. Отдай мне Мизору!

– Подойди и возьми! – прохрипел Крокнов.

Фарандуль понял, что действовать нужно решительно и быстро; отступив назад, к двери, он отдал несколько распоряжений своим бойцам. Ответом ему был один-единственный крик, и в мгновение ока аквариум заполонили квадруманы; пока у каждого из окон с десяток обезьян, ловко орудуя тяжелыми брусьями, вышибали стекла и перегородки бассейна, Фарандуль и Мандибюль, с топориками в руках, бросились к аквариуму Мизоры, выбить стекла в котором при помощи балок никто не осмелился.

Все здание затрещало, будто вот-вот готовое разрушиться, потоки воды хлынули из вдребезги разбитых бассейнов, и в кабинете Крокнова все пансионеры аквариума покатились к ногам наполовину уже скрывшегося под водой ученого.

Ужасная катастрофа!

– Да здравствует старая Англия! – возопил Крокнов, бросаясь к своему динамиту. – Ура, ура, ура!!!

Его рука уже потянулась к взрывателю, когда посреди обломков раскуроченного квадруманами бассейна на него налетело ужасное существо!

То был его большой спрут, до появления кита являвшийся любимцем старого ихтиолога; теперь спрут цеплялся за него всеми своими четырьмя парами конечностей и бесчисленными присосками! Спрут держал его крепко-накрепко, еще немного – и Крокнов бы погиб в этих удушающих объятиях или просто-напросто утонул, заодно упустив и Мизору…

Господин Крокнов повернул к ней голову: Фарандуль и Мандибюль уже выбили топорами перегородку бассейна, и теперь ликующий жених обнимал свою невесту, поспешно направляясь с ней к выходу.

В отчаянном усилии господин Крокнов вырвал руку из железных тисков спрута и ударил по крышке минной камеры…

Страшной силы толчок сотряс пол, раздался ужасный взрыв, полыхнул огонь… и аквариум взлетел на воздух!.. Стены, бассейны, рыб, обезьян – да все здание и всех тех, кто в нем находился, – разнесло на куски, разлетевшиеся в радиусе примерно мили от места взрыва. Несчастный Крокнов и его бедный спрут, как и были – в обнимку, сгинули в самом эпицентре огненного смерча.

* * *

Выжившие в этой катастрофе еще несколько минут не могли сориентироваться – над руинами аквариума витало облако черного дыма.

Первым подал голос некто в почерневшем скафандре, не без труда выбравшийся изо рва.

– Сюда, «Прекрасная Леокадия»! – вскричал он. – Придется немного поработать!

Этим человеком был генерал Мандибюль, которого в момент взрыва мы оставили вместе с Фарандулем уводящими из аквариума едва живую Мизору. Раз уж ему удалось уцелеть, можно было надеяться, что и его юным спутникам повезло не меньше.

Матросы и квадруманы живо подбежали ко рву.

Из воды высунулась рука, потом голова, а затем, поддерживая бездыханное тело Мизоры, появился и весь Фарандуль. Двадцать рук протянулись к нему и помогли подняться наверх с его драгоценной ношей.

Уложив Мизору на землю, Фарандуль принялся лихорадочно расстегивать шлем девушки.

А случилось несколькими минутами ранее следующее: воспользовавшись тем моментом, когда Крокнов отбивался от спрута, Фарандуль и Мандибюль успели вынести Мизору за дверь, и взрыв застал их уже на крепостной стене, отбросив в ров, тогда как все то, что оставалось внутри здания, взорвалось вместе с Крокновым.

Они уже было решили, что спаслись, когда плававшие во рву акулы и кит, перепуганные взрывом, бросились на них, словно идущая в атаку кавалерия, и сбили с ног. От удара воздуховодная трубка Мизоры повредилась, и, потеряв сознание, бедняжка обмякла на руках Фарандуля.

Пока на месте взрыва разыскивают и подсчитывают выживших, Фарандуля и его невесту окружает молчаливая группа. Рядом, с мрачным лицом и скрещенными на груди руками, стоит Мандибюль; несколько почерневших от копоти, местами обгоревших обезьян обмениваются печальными взглядами; братья Фарандуля в отчаянии заламывают руки; скупые мужские слезы медленно скатываются по загорелым щекам бывших матросов «Прекрасной Леокадии».

Мизора лежит на траве; ее растрепанные волосы свободно спадают на все еще прикрытые скафандром плечи; глаза ее кажутся закрывшимися навсегда! Фарандуль отбрасывает в сторону свой шлем водолаза; стоя на коленях перед девушкой, он пытается обнаружить признаки жизни, последнюю надежду!

Однако все тщетно – ничто не помогает. Увы! Мизоры больше нет, ужасный Крокнов не выпустил свою добычу, и теперь его ухмыляющийся призрак может вдоволь насладиться страданиями несчастного Фарандуля.

О Мизора! Чистая и прелестная, вкусившая так мало радостей жизни, любви своего жениха, этого прославленного Фарандуля, завоевателя Австралии, Александра пятой части света, – воспоминание о тебе, о Мизора, будет вечно парить над этой далекой землей, которой твое целомудренное личико придало поэтичности! Десятки будущих поколений будут проливать слезы, слушая рассказы о твоих несчастьях, сотни сердец будут рваться из груди при мысли о бедняжке Мизоре; и как на острове Иль-де-Франс чужестранец с чувствительным сердцем ищет под бамбуком место, где покоится Виргиния[6], так и путешественник, которого призовут на австралийскую землю дела личного свойства или же торговля, свернет со своей дороги, дабы совершить почтительное паломничество к могиле Мизоры!

Но не будем задерживаться на этих мучительных фактах, тем более что душа наша печалится, а разум затуманивается от столь жестоких воспоминаний.

Скажем лишь, что, удостоверившись в непоправимости случившегося, Фарандуль почти тотчас же взял себя в руки, вновь обретя силу и мужество. Им двигало чувство долга перед своими войсками и той победой, что была завоевана столь дорогой ценой.

Распорядившись перевезти с большой пышностью тело несчастной Мизоры во Дворец правительства, Фарандуль и Мандибюль, даже на став терять времени на переоблачение, как и были – в скафандрах, вскочили в седло, чтобы произвести быстрый осмотр расположившихся лагерем фарандулийских армий.

Зазвучали трубы, застучали барабаны, играя сбор, обезьяны построились в шеренги, и колонна направилась к Дворцу парламента, где и квартировала. Вскоре перед дымящимися руинами аквариума остались лишь постовые, которым было приказано не подпускать биманов слишком близко к развалинам.

В тот день перед фарандулийскими войсками вихрем промчался весь их состоящий из командиров-биманов генштаб; бойцы приветствовали восторженными криками и топаньем своего дорогого генерала, еще не зная, сколь щемящая боль нагоняет под шлемом скафандра на лицо Фарандуля слезы скорби.

Отправленные на постой к местным жителям

Не без труда, но все же обуздав эмоции, Фарандуль принял все необходимые меры для обеспечения удобства и безопасности своих преданных квадруманов. Так как мельбурнских казарм оказалось недостаточно, Мандибюль подумал было о том, чтобы отправлять бойцов на постой к местным жителям, и несколько полков уже успели разойтись по частным квартирам, но затем от данной затеи пришлось отказаться в силу проблем, возникавших с несговорчивыми гражданками, которые жаловались на тиранию и падали в обморок, едва у них на пороге с ордером на трехдневный постой возникали дюжина бравых обезьян и парочка офицеров-квадруманов!

Во избежание нелюбезного обхождения с женской частью населения решено было довольствоваться размещением во всех правительственных учреждениях; кроме того, Фарандуль издал указ об устройстве временного лагеря в одном из пригородов Мельбурна.

Военный совет

Глава VIII

Устройство фарандулийской империи. – Биографии основных двуруких и четвероруких командиров. – Перед читателем излагаются основные великие идеи Сатюрнена I, касающиеся возрождения мира в целом и старой Европы в частности

Опасаться какого-либо сопротивления в колонии Виктория больше не приходилось: прежде чем приступить к завоеванию других австралийских штатов, Фарандуль счел разумным как следует организовать уже покоренную провинцию.

Все прежние институты были упразднены – провинция нуждалась в новом административном устройстве, соответствующем сложившейся ситуации.

Уже в день похорон Мизоры, вечером, во Дворце правительства прошел Большой совет.

Теперь лишь тщеславие жило в сердце деятельного Фарандуля; он был решительно настроен заложить прочные основы империи, которую за счет отваги и доблести ему удалось заполучить на Австралийском континенте.

В Совете приняли участие генерал Мандибюль, матросы «Прекрасной Леокадии» и – из соображений здравой политики – командиры различных обезьяньих корпусов.

– Биманы и квадруманы! – сказал Фарандуль, открывая заседание. – Мои дорогие товарищи! Я начну с того, что коротко обрисую сложившуюся ситуацию. Высадившись на берег с сорокатысячной обезьяньей армией, мы за три дня завладели Мельбурном; вспомогательные войска обезоружены, жители уже не оказывают сопротивления, вся провинция в нашей власти! Вскоре прибудет подкрепление, примерно десять тысяч обезьян, в результате чего в нашем распоряжении будет уже пятьдесят тысяч бойцов; этого нам должно хватить даже на то, чтобы отбить любой ответный удар англичан. Однако, мои дорогие товарищи, – и я советую вам проникнуться этой мыслью! – основать что-либо долговечное мы сможем только благодаря дисциплине. Лишь благодаря мужеству, помноженному на дисциплину, нам удалось победить; лишь сохранив эту дисциплину, мы сможем навсегда обеспечить Фарандулии процветание! Сегодня австралийские биманы, устрашенные внезапностью нашей победы, все еще видят в нас победоносных захватчиков, однако мы обязаны сделать так, чтобы подобное их отношение к нам изменилось уже в самое ближайшее время и они почувствовали, что их судьба связана с нашей посредством общего интереса. Уже завтра под нашей защитой торговля и промышленность начнут возрождаться; так давайте же поддержим это возрождение дружеским поведением. Пусть командиры проследят за тем, чтобы ни один биман не был подвергнут грубому обращению, чтобы нигде не возникало даже малейшего недовольства! До тех пор пока не будут реструктурированы органы государственного аппарата, съестные припасы и вещи, реквизированные с целью обеспечения комфортного лагерного проживания наших солдат, должны оплачиваться бонами будущего Министерства финансов. Повторяю вам еще раз, биманы и квадруманы: всем без исключения нашим бойцам предписывается действовать в соответствии с принципами строжайшей справедливости в отношениях с населением и соблюдать жесточайшую дисциплину при исполнении служебных обязанностей!

До населения принятые на Совете решения донес свежий выпуск «Мельбурн геральд». В начале своей официальной части он содержал следующие указы:

Провинция Фарандулия, прежде известная как «штат Виктория», отныне делится на пять военных округов.

Генерал Мандибюль, губернатор Мельбурна, принимает командование первым округом.

Биманы Кирксон, Турнесоль, Трабадек, Эскубико, полковники фарандулийской армии, назначаются командующими 2-м, 3-м, 4-м и 5-м военными округами, а квадруманы Лутунго Яванский, Унгко Суматранский, Назико Борнейский, Ва-Во-Ва Новогвинейский – начальниками Генеральных штабов.

Подпись: САТЮРНЕН.

«Мельбурн геральд» сопровождала данные указы краткими биографиями биманов и квадруманов, назначенных на эти высокие должности. Собрал эти сведения, конечно же, неутомимый Дик Броукен, у которого после сражения при Чип-Хилле завязались товарищеские отношения с генералом Мандибюлем, знавшим командиров фарандулийской армии лучше, чем кто бы то ни было другой.

Вот его справка:

ГЕНЕРАЛ-БИМАН МАНДИБЮЛЬ

В недавнем прошлом – помощник капитана «Прекрасной Леокадии». Это мужчина лет сорока пяти, хорошо сохранившийся, немного полноватый и апоплексического сложения, но в униформе имеющий вид вполне представительный.

Так как в силу своей природной скромности он отказался предоставить нам какие-либо детали своей биографии, ограничимся тем, что укажем (не вспоминая о его предыдущих кампаниях): в сражениях на австралийской земле, начиная со дня высадки фарандулийцев и заканчивая штурмом Большого аквариума, где последний защитник Англии, несчастный и героичный Крокнов, предпочел смерть капитуляции, он покрыл себя шумной славой.

Меры по умиротворению враждующих сторон, принятые губернатором Мельбурна, представляются нам надежной гарантией его чистых намерений и определенным свидетельством его высокой мудрости.

ПОЛКОВНИК-КВАДРУМАН МАКАКО

Полковник Макако – обезьяна из южной части острова Борнео. Это высокий и широкоплечий парень с чрезвычайно умным и энергичным лицом. Его отец, уже весьма почтенный старец, правит несколькими воинственными трибами, находящимися в состоянии перманентной войны с даяками. Поговаривают, что полковник Макако очень амбициозен; некоторые даже утверждают, что его отец отнюдь не рассердился, когда увидел его покидающим остров вместе с шестьюстами самыми резвыми обезьянами.

Настоящий феодал, правящий своими обезьянами со всей властью деспота.

ПОЛКОВНИК-КВАДРУМАН ТАПА-ТАПА

Уроженец Суматры. Характер легкий и жизнерадостный. Напрочь лишен той жесткости, которая свойственна его соратнику Макако. Присоединился к фарандулийской армии с контингентом в восемьсот обезьян, относящихся к той предприимчивой нации, что живет на Суматре в полном согласии с биманами. Соотечественники Тапа-Тапы, покидая свои расположенные в глубине острова леса, мало-помалу приблизились к городам; некоторые предместья Сиака и Ачеха полностью заселены ими; в Палембанге они стали полноправными членами коммуны и проживают в самом городе в одних домах с биманами, которые обитают на нижних этажах, оставляя верхние квадруманам.

Соотечественники Тапа-Тапы живут в полном согласии с биманами

ОСНОВНЫЕ КОМАНДИРЫ (слева направо): полковник Кирксон, полковник Лутунго, полковник Унгко, полковник Турнесоль

Резюмируя вышесказанное, полковник Тапа-Тапа, простой в обхождении и славный малый, симпатичен всем без исключения.

Его обезьяны первыми побратались с биманами.

ПОЛКОВНИК-БИМАН КИРКСОН

Высокий, сильный, с ярко-рыжими волосами и такого же цвета бородой, англосакс по происхождению, но беззаветно преданный Сатюрнену I. Отличился в нескольких сражениях, в частности в кампании, проведенной матросами «Прекрасной Леокадии» против пиратов с Зондских островов.

ПОЛКОВНИК-КВАДРУМАН ЛУТУНГО ЯВАНСКИЙ

Большая обезьяна (рост – примерно пять с половиной футов) с седеющей шерстью. Это командир, или султан, трибы могучих семнопитеков, обитающих в горах внутренней части острова Ява. Имеет весьма величественный вид, аристократические манеры и проникнутое спокойным достоинством лицо; с первого же брошенного на Лутунго взгляда вы понимаете, что перед вами не простая, а породистая обезьяна. Его семейство вот уже многие десятилетия властвует на Яве над полутора десятками крупных деревень, насчитывающих триста или четыреста жителей. Он пополнил фарандулийскую армию контингентом в триста пятьдесят бойцов.

БИМАНЫ И КВАДРУМАНЫ (слева направо): полковник Трабадек, полковник Назико, полковник Ва-Во-Ва, полковник Эскубико

ПОЛКОВНИК-БИМАН ТУРНЕСОЛЬ

Родился 26 июня 18… г. в Марселе (Франция), по рекомендации был взят юнгой на одно из судов торгового флота; затем несколько лет с честью нес службу на «Прекрасной Леокадии», проявив отвагу и доблесть в стычках с пиратами; уверяет, что собственноручно «порешил», как он красочно выразился, не менее сорока разбойников. В сражении при Чип-Хилле командовал обезьяньим авангардом вместе с одним из братьев его величества Сатюрнена I; при взятии Мельбурна захватил в плен экс-губернатора сэра Коллингема.

Невысокий, худой, смуглый, с черной бородой, легким остроумием и ярко выраженным марсельским акцентом.

ПОЛКОВНИК-КВАДРУМАН УНГКО СУМАТРАНСКИЙ

Столь же сдержан, сколь экспансивен его шеф. Когда впервые видишь это спокойное и серьезное лицо, даже и не подумаешь, что перед тобой командир самых бесстрашных штурмовиков, этих обезьян-акробатов, что привыкли жить на самых верхних ветках деревьев. Его бойцы – «вольтижеры» фарандулийской армии; именно они, перескакивая с ошеломляющей быстротой с дерева на дерево, осуществляли те обходные и нависающие маневры, которые сбивали с толку старых тактиков-биманов Англии.

Полковник Унгко, добродушный в гражданской жизни, в бою совершенно меняется, становясь самым ужасным воином, каких только видел свет.

ПОЛКОВНИК-БИМАН ТРАБАДЕК

Тридцати двух лет, невысокий, приземистый, родился в Сен-Мало (Франция), преисполнен глубочайшего уважения к его величеству Сатюрнену I, клянется только его именем и именем святой Анны Орейской. Столь же бесстрашен на поле брани, сколь спокоен и прост в обычной жизни. Изъявил готовность – когда его величество заговорил о смешении рас – жениться на обезьяне из хорошей семьи. Теперь ждет, когда из Сен-Мало ему перешлют документы.

ПОЛКОВНИК-КВАДРУМАН НАЗИКО БОРНЕЙСКИЙ

Чрезвычайно смышленый квадруман, отличающийся очень широким лбом и длинным, почти человеческим носом. Вождь трибы, выходец из знатной семьи; если верить индийцам, его род происходит от групп людей, покинувших города с началом войны, отказавшихся от всяческого общения с цивилизованным миром и нашедших себе жен в гостеприимной обезьяньей трибе. Судя по всему, дальний предок Назико как раз таки и командовал этими людьми, так что у власти его семья находится уже не один десяток лет.

Что придает достоверности сей легенде, так это тот факт, что все пятьсот обезьян, последовавших за Назико, отличаются столь же развитыми носами, благородно выдающимися вперед посреди щекастых физиономий, обрамленных прекрасными рыжими бородами.

Музыкальный корпус полковника Эскубико

ПОЛКОВНИК-БИМАН ЭСКУБИКО

Испанец по происхождению, человек примечательный, горячий, не знающий усталости ни в бою, ни в развлечениях. Заставляет своих солдат маршировать под звуки музыки. Вскоре после триумфального вступления фарандулийской армии в Мельбурн реквизировал бубны и гитары и быстро создал – из нескольких обезьян, способных распознавать благозвучие, – отдельный музыкальный корпус. Намерен давать балы в своей резиденции.

ПОЛКОВНИК-КВАДРУМАН ВА-ВО-ВА НОВОГВИНЕЙСКИЙ

Лучший из квадруманов. Простой, грубоватый, честный. Прямая натура; всегда любезен, временами весел. Вождь одного из крупнейших обезьяньих племен Океании, близкий сородич той трибы, в которой прошло детство его величества Сатюрнена I. Поэтому контингент, предоставленный Ва-Во-Ва, – один из самых многочисленных. Обезьяны этого отважного командира образуют, так сказать, линейные войска фарандулийской армии. И пусть они действуют не так блестяще, как солдаты передового отряда или «вольтижеры» полковника Унгко, их главным достоинством является надежность – как сказали бы старые вояки, в них видна основательность!

ДИК БРОУКЕН

Спустя несколько недель в Мельбурнском дворце, в рабочем кабинете Сатюрнена I, для совещания с его величеством собрались три особы: генерал Мандибюль, приемный отец Фарандуля и журналист Дик Броукен.

– Итак, друзья мои, – сказал Фарандуль, – как мне представляется, наша миссия, миссия Фарандулии, этой пятой части мира, такой молодой и здоровой, заключается в том, чтобы исправить ошибки других континентов, помочь людям забыть прошлое, привести земной шар к справедливости, счастью, золотому веку! Никогда еще ни один биман не располагал тем, чем располагаю я, – нашими пятьюдесятью тысячами обезьян, таких отважных и сильных; свежими подкреплениями, что ежедневно прибывают к нам со всех океанийских островов; морским флотом, состоящим из кораблей, захваченных в портах штата Виктория и уже обеспеченных смешанными экипажами, кораблей, которыми наши обезьяны вскоре смогут управлять сами под руководством офицеров-биманов, коих мы наберем среди благожелательных добровольцев всех рас и народностей. Все это позволит нам уже в самое ближайшее время завершить завоевание тех австралийских провинций, что еще принадлежат Англии; мы прогоним англичан со всех без исключения островов Океании! Обезьяны Борнео, Суматры, Явы восстанут и присоединятся к нам; затем дерзновенно и смело мы высадимся…

– Где же, сир? – поинтересовался Дик Броукен.

– В Бомбее! – воскликнул Фарандуль. – В Индии, где двурукие и четверорукие индусы стонут под гнетом вероломного Альбиона! Помните, Броукен, что вы больше не англичанин, но уже австралиец и фарандулиец; итак, мы прогоним англичан из Индии и установим там правительство смешанного типа…

– Браво! Сир, это грандиозно! – вскричал Мандибюль.

– Подождите! Установив в Индии свое правление, мы оставим квадруманам Азии нескольких генералов, которым поручим донести новые идеи до Сиама, Кохинхины и Поднебесной; далекие от того, чтобы считать нашу миссию завершенной, мы направимся к Суэцкому перешейку и уже оттуда возьмем курс на…

– Европу! – догадался Дик Броукен.

План Фарандуля. Будущая европейская армия

– Да, на Европу, старушку Европу, так гордящуюся своим славным прошлым, старушку Европу, где, однако же, столько так называемых цивилизованных наций с трудом отбиваются от этого бича современной эпохи – постоянных армий! И тогда, Европа, мы еще посмотрим, кто кого! Начнем мы с урегулирования этой вечной восточной проблемы: Константинополь больше не будет ни турецким, ни русским, ни английским! На другом конце Средиземного моря английское ярмо тяжким бременем лежит на Гибралтаре… На Гибралтаре тоже есть обезьяны, несчастные обезьяны, угнетаемые хайлендерами, – мы освободим и их!

– А Франция, сир? – предложил Мандибюль. – Я был бы вовсе не прочь сойти в один прекрасный день на берег в Бордо и…

– Франция!.. Вы разве еще не поняли, что именно Франции, дражайшей Франции, мною уготовлена славная роль? Мы примчимся и завоюем ее! Я сделаю Париж столицей мира. Франция, которая идет во главе современного течения, осознает все величие нашей миссии и присоединится к ней с великодушным усердием! Для успешного завершения этого великого предприятия мне нужно лет десять; через десять лет в умиротворенной Европе не будет больше ни границ, ни демаркационных линий, ни постоянных двуруких армий! Торговля, промышленность, сельское хозяйство больше уже никогда не будут испытывать недостатка в рабочей силе; народы Европы, освобожденные от власти монархов и заинтересованных в войне и потрясениях генералов, заживут в мире под защитой нескольких обезьяньих полков!

– О гений! – пробормотал Дик Броукен. – Всё, вы меня убедили; отныне я фарандулиец!

– Вы будете губернатором Лондона! – воскликнул Фарандуль. – И чтобы все это воплотилось в жизнь, нам нужно лишь одно – дисциплинированные армии! Останутся мои славные и храбрые обезьяны едиными и дисциплинированными – и нам будет принадлежать весь мир!!!

Уже по одной этой беседе можно понять, сколь гениален был Сатюрнен Фарандуль. Он обладал всем – широтой взглядов, умением мыслить логически, отвагой в действии!

Фарандуль решительно приступил к делу, в то время как преданный Мандибюль и новоиспеченный фарандулиец Дик Броукен стали его главными соратниками. Мы не намерены входить во все детали этой восхитительной авантюры, в которой Фарандуль проявил себя первоклассным организатором, – предоставляем право поведать миру о том, чего добилась эта троица всего за несколько месяцев, австралийским историкам.

Самой серьезной проблемой на первых порах являлось то состояние если и не открытой враждебности, то по крайней мере холодности, в котором жили покоренные народы и обезьяны-завоеватели. Отношения между биманами и квадруманами никак не желали выстраиваться; беспечные и славные орангутаны были вполне расположены к примирению, но биманы в силу своей гордости старались держать их на расстоянии.

Исключения составляли лишь несколько шахтерских поселков, расположенных близ Балларата, да расквартированная в Альбертоне дивизия полковника Эскубико. В Альбертоне полковник устраивал балы и суаре, пленяя всех своим задором и всегда прекрасным настроением. В его гостиных знатные биманы, дамы из высшего общества, миллионеры-фермеры, богатые судовладельцы заводили знакомства с командирами-квадруманами из корпуса Ва-Во-Ва, сделавшимися при испанце Эскубико заядлыми танцорами.

В Балларате подобное братание имело куда худшие последствия: шахтеры принимали обезьян с таким радушием, что все их случайные встречи заканчивались походами в местные кабачки, где природной воздержанности четвероруких обычно приходил конец.

Вскоре ситуацию еще более осложнила австралийская пресса. В первые дни она хранила благоразумное молчание, ограничиваясь простой – без каких-либо комментариев – констатацией указов фарандулийского правительства, но по прошествии трех месяцев оккупации газеты воспрянули духом и вступили в живую полемику с губернатором Мельбурна, принимая в штыки каждый новый декрет. Вследствие того что обезьяны газет не читали, никакой смутой в рядах вооруженных сил это не грозило, но, пропитанные неприкрытой ненавистью и презрением к правительству, подобные подстрекательства поддерживали опасное волнение среди биманов, и Совет, внимательно рассмотрев проблему, решился на радикальную меру. Одним прекрасным утром был обнародован следующий указ:

ФАРАНДУЛИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

Губернатор Мельбурна,

ввиду того что, воодушевленная безнаказанностью, вся столичная пресса изо дня в день выступает со все новыми и новыми нападками в адрес отеческого правления его величества Сатюрнена I;

ввиду того что газеты биманов изо дня в день позволяют себе жестоко оскорблять достоинство солдат-квадруманов, пользуясь тем, что последние не могут ответить вследствие своей полной безграмотности, —

предписывает:

закрыть все газеты.

Господину Дику Броукену поручается создание официального издания для публикации правительственных актов.

Генерал МАНДИБЮЛЬ

Давно было пора. Вред, нанесенный новой империи прессой, сперва невозможно было оценить в полной мере, но вскоре система ложных новостей и преисполненных скрытой агрессии статей, используемая мельбурнскими СМИ по подстрекательству агентов Англии, дала свои печальные плоды.

Могущественные европейские державы не соизволили ответить на письма, разосланные Сатюрненом I с целью уведомления других правителей о его восшествии на престол. Ответ – пусть холодный, но вежливый – прислало лишь Монако, в силу своего географического положения вынужденное проявлять большое уважение к столь сильному морскому государству, как Австралия.

Касательно новой империи и ее славных основателей в Европе распространялись самые грязные клеветы; поговаривали, что обезьяны, отнюдь не будучи вооруженными защитниками работящей и торговой нации, напротив, являются ее ужасными тиранами.

Некоторые в своих поклепах доходили до того, что заявляли: Фарандуль решительно настроен женить на биманках всех своих солдат, число которых приближалось уже к 150 000, что составило бы 150 000 несчастных женщин, вынужденных жить в полной покорности жестоким обезьянам, в то время как бывшие биманы-мужья этих гражданок уныло скитались бы в глубине австралийских пустынь.

Нам нет нужды возражать против столь гнусных клевет – квадруманское иго, напротив, было чрезвычайно легким для фарандулийского народа, и, вместо того чтобы посредством смешанных браков добиваться слияния биманской и квадруманской рас, Фарандуль упорно отказывал полковнику-бретонцу Трабадеку в разрешении на брак с одной юной и прелестной квадруманкой, дочерью полковника Ва-Во-Ва.

Впрочем, дабы окончательно развеять ходившие по Европе самые невероятные слухи, нам будет достаточно сказать, что сразу же после завоевания Фарандуль позаботился о скорейшей – насколько это позволяла организация фарандулийского флота – доставке на австралийскую землю семей своих воинов. Для перевозки с далеких островов Океании более 200 000 квадруманов всех возрастов потребовалось кое-какое время и десятки судов, но в конце концов флот Бора-Боры и торговые и прочие корабли, захваченные в портах, с этим справились.

Мир об этом тотчас же был проинформирован, однако же нелепые слухи продолжали циркулировать. Забавно, но некоторые индивиды увидели в этой новой австралийской ситуации возможность провернуть колоссальную аферу. Крупнейшее нью-йоркское брачное агентство организовало экспедицию в Австралию. На протяжении целого месяца все американские газеты выходили с таким большим объявлением на своих страницах:

ГИМЕНЕЙ!!! ГИМЕНЕЙ!!! ГИМЕНЕЙ!!!

Предложение для девушек всех возрастов. Целая армия нуждается в женах.

Исключительная возможность. Восхитительные оферты дамам. Огромный выбор молодых холостяков, в том числе высшие офицеры.

Отплытие – уже скоро. Отправим столько кораблей, сколько понадобится.

Спешите записываться. Присылайте фотографии.

Первая партия невест Нью-йоркского брачного агентства

Агентство быстро собрало огромное число дам, желающих выйти замуж; фотографии были тщательно классифицированы, а все эти леди предупреждены о необходимости быть готовыми к отбытию по первому сигналу.

В одно прекрасное утро в мельбурнский дворец Фарандуля доставили десятка два толстых альбомов, превосходно переплетенных и содержавших более трех тысяч фотографий. Сначала его величество ничего не понял в этой посылке, но сопроводительное письмо объяснило суть дела: агентство предлагало ему жен для его армейских офицеров (рассчитывая на небольшую премию с каждого заключенного союза) и анонсировало предстоящее прибытие первой пробной партии.

Фарандуль, придя в ярость оттого, что некие непорядочные люди вмешиваются в его дела, ответил, что по любому представителю агентства, чья нога ступит на фарандулийскую землю, будет открыт огонь на поражение.

Недовольство его усиливал еще и тот факт, что примерно в это же время другое брачное агентство, на сей раз французское, по собственной инициативе решило найти жену ему самому. Это французское агентство поместило в «Фигаро» такую заметку:

ВЫГОДНЫЙ БРАК

Прекрасная возможность для принцессы или молодойособы, происходящей из древнего дворянского рода. Монарх ищет жену.

Это предложение, как вы понимаете, сильно взбудоражило предместье Сен-Жермен, и на рассмотрение были представлены десятки пленительных кандидатур. Около дюжины избранных партий были предложены по телеграфу Фарандулю, который отклонил их все до единой с риском пролить немало женских слез! В сердце его все еще жило чистое воспоминание о Мизоре!

Во избежание новых печалей для своего правителя и друга Мандибюль распорядился сфотографировать наименее одаренного природой из всех воинов-обезьян армейского корпуса и тайком отослал эту фотографию в Париж в качестве снимка желающего жениться монарха. Предместье Сен-Жермен содрогнулось от ужаса. Несколько отчаявшихся девушек удалились в монастыри, в то время как лишь одна-единственная застенчивая мадемуазель пятидесяти трех лет и одиннадцати месяцев от роду, чья родословная восходила как минимум к королю Дагоберу, из чувства долга отказалась снять свою кандидатуру.

Предместье Сен-Жермен содрогнулось от ужаса

В ожидании прибытия первого корабля, отправленного американским агентством, в Мельбурне были розданы строжайшие указания; когда наконец судно, груженное четырьмя сотнями дам, подошло к Порт-Филиппу, во входе в порт ему было категорически отказано, вследствие чего оно было вынуждено тотчас же встать на обратный курс.

Впоследствии выяснилось, что представитель агентства, дабы хоть в какой-то мере возместить расходы, направил корабль к островам Фиджи, где ему удалось со скидкой продать всех этих дамочек в одно дикое племя, страдавшее избытком холостяков.

Так закончилась брачная кампания, предпринятая против Фарандулии неблагоразумными агентствами.

Фарандуль и его приемные братья

Глава IX

Вероломные происки вероломного Альбиона. – Леди Арабелла Кардиган, шпионка-биманка, обольщает полковника-квадрумана Макако. – Как гибнут империи

Сатюрнен Фарандуль смог спокойно продолжить начатое. Все его время и все его заботы были посвящены армии, которая, дабы оставаться на высоте предназначенной ей миссии, нуждалась в организации и серьезной тренировке. На берегах Порт-Филиппа, прямо над мельбурнской бухтой, Фарандуль устроил огромный тренировочный лагерь. Этот лагерь, защищенный линией траншей, соединялся с цепочкой оборонительных сооружений полевого типа, которые Фарандуль приказал возвести для защиты бухты. Обезьяны копали землю с неутомимым усердием и недюжинной сообразительностью, превратившись в конечном счете под руководством Мандибюля в прекрасных солдат инженерных войск.

Завершил систему укреплений небольшой форт, возведенный на мысе Рокá, в дальнем конце бухты.

Впрочем, Фарандуля беспокоило другое. Из всех регулярных армий мира лишь у одной только квадруманской армии не было кавалерии! То было серьезное упущение, которое в определенных случаях могло иметь катастрофические последствия; по зрелом размышлении Совет решил, что для этой службы можно было бы попробовать использовать кенгуру, отдав им предпочтение перед лошадьми, к которым обезьяны испытывали безотчетную антипатию.

Ввиду того что ловкость кенгуру и обезьян находились в полном согласии, этот новый опыт должен был дать великолепные результаты.

Вскоре в лагере Порт-Филипп стало гораздо более оживленно; каждое утро под высочайшим наблюдением генералов войска в течение нескольких часов учились обращаться с оружием. Вторая часть была посвящена батальонным тактическим занятиям.

Дважды в неделю репетировалась небольшая война. Все подразделения приходили в движение, выполняли совместные маневры, а затем атаковали друг друга перед биманами Мельбурна, прибегавшими поглазеть на них.

Блестящие офицеры Генерального штаба верхом на кенгуру галопом проносились перед войском, построенным в боевой порядок, передавая приказы генералов-биманов. Сатюрнен I, верхом на коне в центре сверкающего яркими униформами генштаба, обозревал поле битвы. Мельбурнским дамам больше всего нравились пятеро приемных братьев героя, образовывавших вокруг него своеобразный почетный караул.

Фарандулийская кавалерия

В четырех других военных округах для поддержания войск в тонусе и прохождения ими необходимого курса обучения осуществлялись те же маневры.

Примеру полковника Эскубико, коменданта города Альбертон, последовали и другие командиры. Прекрасные военные оркестры были сформированы в каждой бригаде, под руководством капельмейстеров-биманов, привлеченных на службу за высокое жалованье. Оркестр Эскубико, организованный на испанский манер, насчитывал сорок обезьян в украшенных эмблемами из слоновой кости вместо кокард небольших шапочках, какие носят испанские студенты, притом что играли эти обезьяны в основном на гитарах, бубнах и кастаньетах; прочие оркестры были вооружены большими медными инструментами, звучавшими просто ужасно во время военных променадов. В послеобеденные часы эти оркестры постоянно играли под окнами начальника гарнизона; там можно было услышать – причем в блестящем исполнении – все европейские новинки и даже пьесы, явившиеся плодом музыкального вдохновения квадруманов и исполняемые не менее блестяще!

В Фарандулии имелся даже свой маэстро – некто Коко, семнопитек с острова Ява, от природы обладавший крайне неприятным характером, но одаренный блестящим и оригинальным талантом, что не так часто встречается даже среди музыкантов-биманов. Маэстро готовил настоящий шедевр для Большого мельбурнского театра – оперу-микст, то есть такую, которую должны были совместно исполнять двурукие и четверорукие музыканты. Называлась эта опера «Ромео в зоологическом саду»; что до сюжета, то, как можно догадаться, это была история обезьяны, влюбленной в дочь директора зоосада; Ромео-квадруман томился в неволе, и юная мадемуазель облегчала его участь, оказывая ему деликатные знаки внимания. Любовь уже зарождалась в обоих сердцах; и когда варвар-отец отказал влюбленному Ромео в руке своей дочери, случилось восстание обезьян, затем – балет, побег, похищение, примирение с биманами и большой балет-микст. Наиболее примечательными отрывками, по словам тех, кто уже имел возможность прослушать эту оперу, являлись хоровое пение плененных обезьян, военная песня и смешанный дуэт дочери директора (артистки-биманки) и Ромео (артиста-квадрумана).

Либретто этого поучительного произведения, как, впрочем, и слова общей патриотической песни, куплеты которой должны были петь биманы, а рефрены – квадруманы, написал наш друг Дик Броукен.

Военный оркестр под окнами генерала Кирксона

Возвращаясь к военным оркестрам, которые в первое время были отрадой двурукого населения, следует признать, что по прошествии двух-трех месяцев публика перестала посещать их концерты. Миловидные мисс с белокурой шевелюрой исчезли – к глубочайшему сожалению музыкантов, – естественно, но, вероятно, подчиняясь приказу, пришедшему из Лондона.

Небо хмурилось; мало-помалу на горизонте собирались темные тучи.

По некоторым признакам Фарандуль почувствовал, что австралийской земле угрожает буря. Уже ходили смутные слухи, предвещающие английское вторжение; европейские консулы начинали выказывать определенную недоброжелательность по отношению к новым властям, в крупных центрах были замечены иностранные агенты.

Ощущалось тайное действие Англии; вероломный Альбион использовал скрытые средства нападения, что весьма характерно для его хитрой политики.

Главным образом английские агенты обрабатывали квадруманскую армию, эту честную и непорочную армию, которую Великобритания пыталась коррумпировать, развивая в ней вкус к блеску и щегольству, подстрекая ее к неповиновению.

Коварный Альбион всеми способами старался очернить ее добродетели и внушить ей пороки биманов, предпочитая в качестве оружия использовать виски! Крепкие напитки вскоре потекли рекой, и обезьяны забыли о том, что такое воздержанность и благоразумие.

Тщетно генералы следили за солдатами и строго наказывали виновных – зло приняло столь значительные масштабы, что дисциплина была серьезно подорвана; даже сами четверорукие командиры в салунах, которые открывались перед ними словно по приказу, не всегда находили в себе силы отказаться от предложенного им шампанского. Тем временем ловкие агенты за счет низкой лести и постыдного лебезения перед распустившими хвосты четверорукими офицерами пробуждали гордость и тщеславие в сердцах генералов-квадруманов и пытались вызвать у них зависть к двуруким спутникам Фарандуля и самому Фарандулю.

Взгляды Англии были направлены главным образом на полковника-квадрумана Макако, главу генштаба генерала Мандибюля.

То был, как мы уже говорили, настоящий феодал, гордившийся уже одним фактом своего происхождения из благородного древнего племени; давно привыкший к покорности обезьян-вассалов своего семейства, он полагал себя вправе всем приказывать и тяжело приспосабливался к дисциплине, введенной Фарандулем в армии. Агенты коварного Альбиона быстро распознали это злобное и завистливое свойство его характера, и полковник Макако тотчас же был окружен льстецами и угодниками из их числа, которым в итоге удалось-таки усыпить его совесть.

В гостиных Мельбурна красивейшие женщины, состоящие на жалованье у Англии, не жалели для него ни шампанского, ни лести. Перед ним открыто высмеивали Сатюрнена, принижая заслуги последнего и, напротив, превознося достоинства неотразимого Макако! И полковник Макако с улыбкой отвечал на эти небескорыстные речи одобрительным ворчаньем на грубом и не слишком приятном языке обезьян, обитающих в горах Борнео.

Всего за какие-то два-три месяца полковник Макако проникся глубокой враждебностью к Фарандулю и особенно к генералу Мандибюлю, чьи приказы он принимал с яростью и открытой холодностью.

Уже готовый к пронунсиаменто, он ожидал лишь оказии для того, чтобы поднять знамя восстания вместе со сторонниками, коих насчитывал немало в генеральных штабах, в том числе и среди тех, кого сильно развратили склонность к шикарной жизни, неприятие дисциплины или же злоупотребление спиртными напитками.

Так обстояли дела после пятнадцати месяцев оккупации, когда в одно прекрасное утро по Мельбурну распространилась новость о том, что английский флот был встречен в море двумя фарандулийскими судами, из которых лишь одному удалось спастись благодаря ловкости его состоящего из матросов-квадруманов экипажа.

Это была сущая правда, и пока жители Мельбурна обсуждали эти известия, Фарандуль отдавал последние приказы касательно срочного сбора войска.

Нежданная встреча с английским флотом произошла вблизи мыса Кэмпбелл. Одному из фарандулийских кораблей, как мы уже сказали, удалось ускользнуть; другой, оказавшись в ловушке, сошелся в ужасном бою с неприятелем. Этим героическим судном была «Молодая Австралия», 12-пушечный шлюп под командованием капитана Джонатана Баттерфилда, бимана американского происхождения, добровольно вызвавшегося помочь квадруманам в их борьбе за право на цивилизованную жизнь.

Пять больших английских фрегатов – «Сокрушающий», «Воинственный», «Ужасающий», «Ненасытный» и «Плотоядный» – окружили маленькую «Молодую Австралию», извергнув на нее огонь и железо. Джонатан Баттерфилд, ни на секунду не покидавший своего поста, оказал сопротивление чудовищным английским броненосцам; его отважный экипаж, состоявший лишь из семи десятков обезьян и нескольких механиков-биманов, проявил героизм, достойный Античности. Когда вражеские пушечные ядра вызвали пожар в твиндеке шлюпа, квадруманы, не обращая внимания на предупредительные окрики англичан, сцепили свое судно с «Плотоядным». Огонь бушевал и стремительно распространялся, но обезьяны уже покинули шлюп и теперь громили палубу броненосца; и даже когда, примерно через час, «Молодая Австралия» наконец взорвалась, унеся с собой часть английского фрегата, последние из обезьян, укрывшиеся на марселях «Плотоядного», все еще защищались.

Сражение на марселях «Плотоядного»

Спустя двое суток после этого сражения английский флот подошел к Порт-Филиппу, и в спешном порядке сбежавшаяся на берег фарандулийская армия заняла все прибрежные укрепления. Тут же было объявлено осадное положение; обнародованная прокламация, в которой утверждалось, что имеющихся в распоряжении вооруженных сил вполне достаточно для обеспечения безопасности провинции, призывала население к спокойствию.

К несчастью, в армии уже проявились серьезные симптомы неповиновения; одни полки начинали роптать, другие требовали дополнительной раздачи спиртного, и среди всех особенно выделялся корпус полковника Макако – своим плохим поведением и брожением умов.

Генерал Мандибюль, оставшийся в Мельбурне для поддержания порядка, удивлялся пренебрежительному отношению полковника Макако к служебным обязанностям – тот больше вращался в свете, нежели бывал в своем генштабе.

Вечером, после блестящей морской битвы у мыса Кэмпбелл, некий бывший чиновник-биман давал в честь Макако большой званый ужин. Полковник и некоторые из его офицеров стали на этом суаре предметом настоящей овации, вследствие чего надулись спесью и в буквальном смысле задрали хвосты.

Одной из тех роковых женщин, которых – увы! – ищущий причины историк всегда находит под спудом любой великой катастрофы, предстояло возникнуть на сцене и окончательно склонить весы на сторону Англии. Леди Арабелла Кардиган, британская шпионка самой обворожительной внешности, совершала свой первый выход в свет: она лишь на днях прибыла из Европы с четкими инструкциями министерства, и ее прекрасные глаза мгновенно помутили разум квадруманского генштаба, и так уже серьезно расшатанный многократными усилиями английских агентов.

Красота леди Арабеллы, величественно продефилировавшей через все гостиные под руку с хозяином дома, приковала к себе все взоры.

Макако порхал вокруг буфета; предупрежденный одним из офицеров, он вернулся в большую гостиную в тот самый момент, когда леди Арабелла просила об одолжении быть ему представленной.

Патрицианская красота блондинки-англичанки сразила преисполненного энтузиазмом полковника наповал; большие глаза, длинные белокурые косы, изящная талия, аристократический аромат – все это привело Макако в полный восторг. Оркестр как раз заиграл опьяняющий вальс, и Макако, обхватив леди Арабеллу за талию, закружил ее в вихре танца. Они проплыли по всем гостиным, раскачиваясь по прихоти ритма и безустанно вертясь по воле исступленной музыки.

Макако в порыве эмоций, возможно, сжимал крепче, чем следовало, талию леди Арабеллы и запечатлевал тайные поцелуи на любезно предоставленной ему руке.

Казалось, леди Арабелла задалась целью совершенно вскружить голову пылкому полковнику-квадруману. Нежно прижимаясь к его плечу, она вальсировала с ним всю ночь… Десять, пятнадцать, тридцать вальсов были ему обещаны; хозяин дома только и успевал, что давать указания оркестру, и тот, останавливаясь лишь для того, чтобы влить в себя пинты жидкости, одну за другой играл бесконечные музыкальные фантазии. Танцоры давно уже дошли до изнеможения, запыхавшиеся танцовщицы восстанавливали дыхание на диванах, а Макако все вальсировал и вальсировал!

Капельмейстер уже получил подкрепление, дабы заменить упавших на поле боя, но блондинка-англичанка казалась неутомимой, и на устах ее блуждала все та же улыбка.

В гостиных было полно английских агентов; более внимательные, нежели квадруманы, наблюдатели уже давно бы заметили те тайные взгляды, которыми обменивались мимоходом леди Арабелла и некоторые подозрительные субъекты.

Заговорщики

Дело в том, что работа по деморализации, проводившаяся на протяжении нескольких месяцев, начала давать новые и ощутимые плоды.

Спустя несколько часов после бала по уши влюбленный Макако явился к леди Арабелле Кардиган, чтобы положить к ее ногам свою шпагу и свою преданность. Заговорщики его уже ждали; тут же состоялось совещание, главная роль в котором отводилась прекрасным глазам леди Арабеллы. Когда пришло время расставаться, Макако был готов на все ради свержения Сатюрнена I и захвата трона, который страстный полковник рассчитывал делить с белокурой леди.

Какие грезы! Каким упоением они наполняли тщеславного квадрумана!.. Он будет править! Абсолютный властелин Австралии, он прокатит свое величество по Европе, о которой слышал столько рассказов, посетит ту самую Англию, в которой леди Арабелла владеет землями и замками.

Нужно было действовать. Агенты Англии в общих чертах обрисовали полковнику его план: пользуясь тем, что вся армия сосредоточилась в Порт-Филиппе, он должен был всеми возможными способами как следует «обработать» солдат и в одно прекрасное утро взять под стражу генералов-биманов и особенно приемных братьев Сатюрнена, способных за счет своего влияния подавить мятеж. Неотразимый Макако, опьяненный нежными словами и томным взглядом полуприкрытых глаз леди Арабеллы, уже льстил себя надеждой, что после этого он окажется в полной безопасности и сможет – что бы там ни задумала Англия – остаться правителем Австралии.

По прибытии Макако в лагерь Порт-Филиппа случаи неповиновения значительно участились. Как ни старались Фарандуль и его генералы, им так и не удалось восстановить порядок, и мало-помалу анархия проникла даже в лучшие армейские подразделения. Агенты Англии удвоили свою активность, и, несмотря на строгие запреты Мандибюля, в армию хлынули новые реки крепких напитков, поставляемых бойцам дамами-биманками, в данном случае выступавшими в качестве своего рода буфетчиц.

Хотя вход в лагеря и казармы биманам был категорически воспрещен, последним все же удалось под различными предлогами – как правило, под видом даров патриотически настроенных граждан – преподнести старшим офицерам несколько бочек изысканного спиртного. Тот из полков, что занимал небольшой редут на самом краю линии обороны, получил таким образом с дюжину ящиков виски, которые тотчас же, во избежание упреков полковника Эскубико во время инспекционного обхода, бойцы и оприходовали.

Столь неблагоразумное поведение привело к тому, что солдаты данного полка на протяжении двух дней валялись вусмерть пьяными в своих бастионах и, не появись на позиции полковник, лишившийся защитников редут вполне бы мог угодить в руки англичан. Полк пришел в себя уже в полицейском участке, офицеры были разжалованы, но и эта жесткая мера не помешала все тому же факту повториться на следующий день на другом посту.

Английский флот, расположившийся в открытом море, довольствовался плотной блокадой Порт-Филиппа, не предпринимая никаких попыток нападения. Именно эта его инертность и тревожила больше всего Фарандуля и Мандибюля.

Чего ждала Англия? Почему не приступала к военным действиям?

Возрастающая деморализация, судя по всему, была делом рук ее тайных агентов; уж не желала ли она напасть, лишь доведя до конца свое черное дело, когда славные и верные в прошлом полки превратятся в своевольные и разрозненные шайки?

Увы! Все это было уже не за горами.

Ознакомившись с рапортами генералов, Фарандуль понял, что на начавшееся разложение следует как-то отреагировать, и незамедлительно. В попытке вернуть себе прежнее влияние на умонастроение войск, он объявил большой смотр армии на пляже Порт-Филиппа, прямо на глазах у английской эскадры; нужно было жестко подавить любое неповиновение в рядах обезьян.

Под ярким утренним солнцем огромный пляж, куда ни кинь взгляд, покрылся чудесными квадруманскими полками. Получившие нагоняй от генералов-биманов командиры сделали все возможное для того, чтобы восстановить дисциплину. Зрелище было действительно грандиозным. В соответствии с установленным Фарандулем боевым порядком пехота располагалась по центру, а кавалерия по краям; впереди – полки тиральеров, на втором плане – линейные войска, являвшие собой темную массу вооруженных океанийскими дубинками обезьян, на правом фланге – легкая кавалерия, уланы и стрелки верхом на кенгуру, на фланге левом – тяжелая кавалерия, гигантские борнейские обезьяны, также верхом на кенгуру и вооруженные тяжелыми палицами из железного дерева.

К несчастью, вследствие того что английский флот приступил к выполнению некого подозрительного маневра, Сатюрнен I вынужден был остаться в форте на мысе Рокá и наблюдать за парадом оттуда. В первые часы солдаты еще держали строй и имели вид весьма бодрый, но ближе к полудню пришлось начать раздачу им еды и прохладительных напитков. Интендантской службе было приказано отправить на пляж триста бочек питьевой воды – ежедневная норма, – доставленных утром из Мельбурна. Интендантский корпус целиком и полностью состоял из сторонников Макако, который несколько раз уже давал серьезные поводы для недовольства Мандибюлю, однако же губернатор перепоручил надзор за полковником нескольким высокопоставленным офицерам. Он еще не знал о том, что в Мельбурне только что разразились драматические события, и эти офицеры стали первыми жертвами.

По прибытии на равнину, где вся армия жарилась под палящим солнцем вследствие непонятного пока маневра английского флота, повозки интендантской службы были встречены громогласными «ура!» умиравших от жажды полков. Дистрибуция прошла быстро: каждый полк получил свои бочки, тотчас же окруженные солдатами. Вскрытие бочек вызвало некоторую суматоху; пресная вода интендантской службы показалась подозрительной паре-тройке офицеров, которые попытались не подпустить к ней солдат; вода была чистой и прозрачной, но слишком уж отдавала алкоголем.

Обезьяны, испив ее, отказывались повиноваться командирам; если первый глоток еще заставлял их поморщиться, то начиная со второго эта вода вызывала у них столь приятные ощущения, что, напрочь забывая о дисциплине, они уже отказывались подпускать к бочкам ожидавших своей очереди товарищей и спешили влить в себя как можно больше живительной влаги.

Пресная вода интендантской службы оказалась киршем!

Леди Кардиган все подготовила; как и было условлено с командующим английскими вооруженными силами, в назначенный день она подменила триста бочек пресной воды, ежедневно доставляемых из Мельбурна, тремястами бочками кирша!

Триста бочек кирша!

Пехота и кавалерия вкушали блаженство; уже отчаявшись восстановить порядок, офицеры присоединялись к солдатам, чтобы урвать свою долю, и вскоре кирш потек по плацу рекой.

Первая часть дьявольского плана английской шпионки прошла без сучка без задоринки – можно было приступать ко второй.

Часа в два пополудни, когда английская эскадра прекратила какое бы то ни было движение, генералы и генштаб покинули форт. Зазвучали трубы и барабаны, призывая солдат вернуться на свои посты; разрываясь на части, офицеры с горем пополам собрали солдат.

Но вся армия пребывала в весьма возбужденном состоянии; полки, вместо того чтобы образовывать красивые и строгие ровные шеренги, рассыпались на бесформенные зигзаги; особенно этим отличалась кавалерия. Мощная зыбь прокатывалась по воинскому строю, когда уже порядком захмелевшие солдаты правого крыла один за другим начинали терять точку опоры, нарушая построение шеренг.

Фарандуль в ярости пришпорил коня; эскорт понесся следом, поднимая тучи пыли. Первый корпус правого фланга армии был корпусом полковника Макако.

При виде фарандулийского генштаба этот корпус неожиданно встрепенулся, тысяча воплей разрезала воздух, и вместо фарандулийского штандарта ввысь взмыл огромный красный стяг, выданный леди Арабеллой. Близстоящие полки, заразившись поданным примером, также рассыпались, а их командиры, подбежав к Макако, сгруппировались вокруг мятежного полковника.

Дело было сделано! Собравшаяся на пляже прекрасная армия теперь походила на некую расплывающуюся массу, издававшую бессвязные крики. Интендантская служба продолжала подвозить бочки с киршем, тотчас же вскрываемые и осушаемые алчущими глотками обезумевших квадруманов. Командиры посреди равнины выбивали пробки из присланных Англией бутылок с шампанским. Несколько биманов, мужчины и женщины, рыскали между солдатами, судя по всему, пытаясь разжечь ужасное восстание.

Небольшая группа верных обезьян присоединилась к фарандулийскому штабу. Их честные лица выражали гнев и глубочайшее презрение к тем из своих сородичей, которые только что опустились до уровня наиболее деградировавших биманов. Фарандуль и его двурукие генералы держали совет; приемные братья Сатюрнена уже хотели было атаковать мятежников, но Фарандуль воспротивился этому, решив взять паузу.

Армия едва держалась на ногах

После некоторого замешательства маленький отряд направился обратно к форту, позволив мятежникам и дальше предаваться их постыдной оргии.

Из всей армии у Фарандуля остались лишь генералы-биманы, обезьяны его острова и несколько командиров-квадруманов, не пожелавших его покинуть, в том числе уроженцы Суматры Унгко и Тапа-Тапа, Ва-Во-Ва Новогвинейский и Назико Борнейский, – в общей сложности четыре сотни бойцов, которым предстояло дать отпор Англии и бунтовщикам.

В тот же вечер в форт прибыл ординарец Дика Броукена, бежавший всю дорогу из Мельбурна и потому немного запыхавшийся: в городе началась революция, реакционеры-биманы ликуют, чиновники-квадруманы вынуждены были бежать, а сам Дик Броукен, забаррикадировавшийся с двумя или тремя сотнями обезьян во дворце губернатора, держит осаду по всем правилам этого искусства. Так как он сообщал, что вполне сможет продержаться на осадном положении в течение двух недель, Фарандуль счел эту проблему второстепенной. Прежде всего нужно было призвать к выполнению своего долга взбунтовавшуюся армию; продолжи та упорствовать в этом восстании, все было бы кончено, тогда как в случае успешного принуждения ее к повиновению им не составило бы труда подавить мельбурнскую биманскую революцию еще в зародыше.

Нужно было выгадать время.

Несколько обезьян, устыдившихся своей провинности, уже вернулись под знамена Фарандуля, остальные продолжали с утра до вечера упиваться английским спиртным; служба доставки продовольствия превратилась в службу доставки алкоголя, интендантские обозы подвозили уже одни лишь горячительные напитки.

Тренировки и организованность остались в прошлом – царивший на плацу беспорядок превосходил всяческое воображение.

В какой-то мере именно за счет этого Фарандуль и рассчитывал вернуть себе власть. Надеялся он на следующее: обезьяны, пусть им и присущ живой ум, памятью не обладают; они – существа прекрасные, способные, смышленые, но слишком легкомысленные; если ему и удалось чего-то от них добиться, то лишь благодаря ежедневному повторению с ними одних и тех же упражнений. Теперь, предоставленные самим себе, они нашли забвение в лености и пьянстве, пороках, прежде незнакомых их роду. План Фарандуля, таким образом, заключался в том, чтобы выждать с неделю, а затем наброситься на Макако; когда поджигатель восстания будет наказан, бунт закончится сам по себе, а с вернувшимися к исполнению своих обязанностей обезьянами можно будет противостоять уже и Англии.

Но для этого было нужно, чтобы и Англия ничего не предпринимала, также ожидая подходящего психологического момента для нападения на обезьян. Вечером седьмого дня Фарандуль распорядился готовиться к сражению с Макако, на которого решено было напасть с рассветом. Верным обезьянам, все эти дни упражнявшимся в обращении с ружьями и пушками, не терпелось броситься в бой; пятеро братьев Фарандуля, как могли, поддерживали в них этот пыл. Что до приемного отца героя, то он недавно отправился с секретной миссией в лагерь мятежников, где несколько отважных офицеров пытались устроить контрпронунсиаменто.

Ночь показалась обезьянам бесконечно долгой; в четыре утра несколько пушечных выстрелов, донесшихся с моря, заставили всех броситься к укреплениям.

Проклятье! Англия, предупрежденная неким неуловимым шпионом о планах Фарандуля, пришла в движение. Ночью шесть транспортных кораблей с индийскими войсками подошли к берегу и стали на шпринг в паре километров от форта; прямо перед фортом выстроились в линию шесть фрегатов, четыре бронированных корвета, несколько авизо и два ужасных башенных монитора, каждый из которых был оснащен четырьмя стальными пушками, стреляющими четырехсоткилограммовыми снарядами.

Английские канонерские лодки

На каждом из этих судов уже шли приготовления к бою: вот-вот должен был пробить час решающего сражения!

В лагере мятежников поднялась невообразимая сумятица; наконец-то осознавшие опасность обезьяны пытались рассредоточиться по прибрежным редутам. Пока Фарандуль раздумывал над тем, не встать ли ему во главе этой беспорядочной квадруманской армии, чтобы дать отпор общему врагу, английский флот открыл огонь.

Бортовые залпы больших английских фрегатов накрывали форт с регулярностью, делавшей честь их хронометрическим артиллеристам. Обезьяны с отвагой отчаяния отстреливались из двадцати минометов, размещенных в форте; настоящие чудеса творила тяжелая морская пушка, направляемая то влево, то вправо по приказу Мандибюля: один из ее снарядов угодил в машинное отделение «Плотоядного», получившего немало пробоин еще в сражении у мыса Кэмпбелл, и нанес фрегату такие повреждения, что вскоре тот затонул.

Что до форта, то его превосходная конструкция служила вполне надежной защитой от вражеских снарядов. На пляже транспортные суда уже приступали к методичной высадке бойцов.

В лагере мятежников по-прежнему царил жуткий беспорядок, тысячи воплей, тысячи приказов потонули в общем шуме; когда же большие шлюпки, груженные солдатами – англичанами, шотландцами и сипаями, – отделились от кораблей и направились к берегу, хаос, похоже, достиг своего апогея.

Горцы преследуют беглецов

Защитники форта на минуту даже прекратили огонь – им и самим было интересно, что же случится. Пагубные плоды недисциплинированности и невоздержанности! Тщетно обезьяны, еще не пришедшие в себя после вчерашней пьянки, пытались занять свои боевые позиции. Одни напяливали на себя униформу наизнанку, другие силились вспомнить последовательность заряжания ружья в двенадцать приемов. Напрасные усилия! Неописуемая неразбериха! Многие вновь становились дикими и уносились прочь, перебирая всеми четырьмя конечностями и издавая глупые крики… Где вы, герои Джилонга, Чип-Хилла и Мельбурна?

Макако – какая стыдоба! – ищет спасительные идеи в шампанском; он чешет лоб и затылок, и вот уже весь его генштаб в силу старого духа подражания начинает делать так же!

Тем временем лодки пристают к берегу, вражеские армейские подразделения устремляются вперед и теснят пытающихся сопротивляться обезьян. Баркасы снуют туда и обратно между пляжем и кораблями, и вскоре на берегу оказываются уже 8000 англичан, 8000 храбрецов, жаждущих отомстить за неслыханные прошлогодние поражения. Наконец по сигналу флагманского фрегата музыканты заиграли «God save the Queen»[7], и англичане двумя колоннами пошли в атаку на позиции квадруманов.

Колонна пленных

Фарандуль и заметно обеспокоенные обезьяны рассчитывают увидеть, как батареи Макако расстреливают красномундирников и хайлендеров, но орудия молчат. Пользуясь замешательством квадруманов, английские войска берут батареи приступом.

Дым от открытого фрегатами шквального огня на мгновение застилает поле брани, но вот ветерок разгоняет этот дым – и Фарандуль бледнеет! Все кончено: герои Чип-Хилла разлетаются во все стороны, вместо того чтобы биться!.. Это не сражение, а беспорядочное бегство во всем его ужасе!..

Смятение, хаос, резня – и нет больше ни полков, ни офицеров, ни солдат!

Земля усеяна оружием 40 000 обезьян; кавалерия, вместо того чтобы прикрыть отступление, побросала своих кенгуру и теперь карабкается на деревья. Целые гроздья беглецов свешиваются с ветвей эвкалиптов; хайлендеры преследуют их по всему лесу, в то время как англичане собирают трофеи.

Как представляется, из всей армии Макако лишь две обезьяньи роты отказались последовать примеру товарищей и теперь настроены дать англичанам решительный отпор! Эти храбрецы сосредоточены у бараков интендантской службы, под прикрытием порожних или полных бочек.

Англичане бросают на этот последний рубеж обороны элитный полк. Устремившись вперед, красномундирники с яростной настойчивостью штурмуют воздвигнутые из бочек баррикады.

Фарандуль и его матросы ожидают какой-нибудь неожиданной развязки, какого-нибудь отчаянного акта героизма – вроде подвига гренадеров-биманов в битве при Ватерлоо.

Англичане потрясают штыками и, издавая боевой клич, взбираются на стены… где замирают в недоумении…

Что происходит?

Никто по ним не стреляет, ни одна обезьяна даже не шевелится! Несчастные пьяны в доску! Получив приказ охранять припасы, они квасили трое суток напролет и ничего даже не заметили. Ни канонада, ни сражение, ни бегство – ничто не смогло вырвать их из этого отупения; они и сейчас сонно покачивают головами, щурясь на англичан, а то и вовсе дрыхнут без задних ног.

Все кончено! Всего за четверть часа целая армия растаяла, рассеялась, исчезла! Около тысячи обезьян попало в плен к англичанам, остальные, вновь обратившись к дикой жизни, разбежались по глухим дебрям.

Фарандуль и его люди, ошеломленные, но сердитые, возвращаются к своим орудиям, чтобы в отчаянной борьбе спасти хотя бы честь квадруманов. Ураган огня и железа накрывает форт. Героические обезьяны-артиллеристы едва успевают банить орудия – они горят таким рвением, что и с наступлением ночи отказываются покинуть позиции и продолжают вести огонь по врагу, даже когда английский флот снимается с якоря и выходит в открытое море.

Героическое поведение фарандулийской артиллерии

Глава X

О том, как плененные англичанами генералы-биманы снова обрели свободу. – Сокровище Бора-Боры. – Печальная участь «Прекрасной Леокадии»

Радость англичан не знала границ: колония была отвоевана; в руках квадруманов оставались лишь форт Фарандуля и дворец губернатора, обороняемый Диком Броукеном.

На следующий день после высадки сэр Родерик Блэкли, главнокомандующий английской экспедицией, торжественно въехал в освобожденный Мельбурн.

В городе царила праздничная атмосфера, во всех окнах развевались английские флаги; было забавно наблюдать, как заметно приободрившиеся биманы толпятся вокруг победителей, осыпая их поздравлениями. Те, кто еще вчера был объят страхом, теперь гордо поднимали голову, о недавнем завоевании Австралии обезьянами уже почти ничто не напоминало; само слово «квадруман» оказалось под запретом, граждане усердно скребли стены зданий, на которых оно было написано.

Артисты-квадруманы столичной оперы были с позором изгнаны из театра товарищами-биманами, репетиции оперы-микст Коко прекращены, сам маэстро Коко исчез[8].

Верхом же гнусности стали уже раздававшиеся то тут, то там предложения воздвигнуть статую тому, кого теперь биманы именовали «героическим Крокновым»!

Часа в три пополудни длинная колонна пленных прошла между двумя рядами бородатых хайлендеров, перед которыми стоял волынщик в клетчатой юбке, игравший веселые песни. Среди пленных, с которых лохмотьями свисала недавняя униформа, пришибленным и безутешным видом выделялся экс-полковник Макако. При виде леди Арабеллы Кардиган, державшейся рядом с сэром Блэкли, он вскинул вверх обе руки и промычал нечто заунывное и невнятное. Леди Арабелла наклонилась к генералу, тот улыбнулся, подал знак – и тут же освобожденный Макако был передан в руки коварной англичанки.

Чтобы успокоить читателей относительно судьбы экс-полковника, сразу же скажем, что теперь он принадлежит к дому леди Кардиган; в соответствии с данным обещанием, леди Арабелла не пожелала отделить судьбу Макако от своей собственной и потому забрала его с собой в Англию, в фамильные владения, которые Макако так желал посетить однажды на правах хозяина. К несчастью, сейчас Макако там отнюдь не хозяйничает: сначала его удобно устроили в снабженной решеткой клетке в большой оранжерее Кардиган-Касл, но покорность и печаль экс-полковника вскоре вернули ему относительную свободу. Макако больше не скован цепями, он влачит жалкое существование, вспоминая свои былые мечты о величии и уныло натирая воском сапоги лорда Кардигана. Иногда он видит леди Арабеллу – в те дни, когда ему снисходительно позволяют исполнять при ней функции доверенного слуги, принося на серебряном подносе ее письма.

Гости леди Кардиган не всегда обращаются с ним надлежащим образом, отчего аристократическое сердце Макако сжимается и мучительно стонет. Несмотря на все свои горести, в общении с простыми людьми Макако держится высокомерно и гордо: былой феодальный дух патрицианской обезьяны с острова Борнео все еще жив в нем. Недавно он даже пренебрежительно отказал в интервью репортеру одной крупной газеты либерального толка, который навестил экс-полковника в надежде выудить из него какие-нибудь интересные воспоминания.

Но вернемся в Мельбурн, где яростно отбивались от неприятеля обезьяны Дика Броукена. Основательно забаррикадированный дворец губернатора непоколебимо выдерживал накатывавшие на него одна за другой атаки англичан; руководя обороной, Дик Броукен, верный своим недавним привычкам репортера, время от времени отсылал заметки в уже начавшую поправлять свои дела газету «Мельбурн геральд», но этим его отношения с врагом и ограничивались, – отклоняя все предложения о капитуляции, он отвечал на атаки противника отважными вылазками во главе элитного, пусть и состоящего всего из пятидесяти бойцов, отряда обезьян. Один из боковых павильонов дворца губернатора раз двадцать переходил из рук в руки; вот уже целую неделю на крышах шли бои за обладание куполом этого павильона. Когда англичане, полагая его уже отвоеванным, устраивались на нем и начинали готовиться к решающей атаке на прочие строения, обезьяны внезапно взбирались на крышу, штурмовали купол, сбрасывали с него врага и снова водружали на верхушку постройки фарандулийский флаг.

К сожалению, съестные припасы оборонявшихся были уже на исходе. Дик Броукен не упоминал об этом в своих заметках, однако же жестоко мучился опасением скорого голода.

С высоты своей позиции обезьяны могли наблюдать, как проходит по городу длинная колонна их попавших в плен к англичанам собратьев; сердца защитников дворца разрывались от унижения, но орудия форта по-прежнему грохотали вдали, и потому они продолжали лелеять смутную надежду. Форт мыса Рокá, занятый Фарандулем и верными ему обезьянами, все еще держался; на обращенный к гарнизону призыв сложить оружие Фарандуль гордо ответил парламентерам следующее: «Пока нам есть чем подпитывать пушки, британский лев не перестанет давиться нашими снарядами!»

Но, помимо своей природной отваги, британский лев, как известно, обладает еще и дьявольской хитростью; вместо того чтобы продолжить «пушечную» дуэль с Фарандулем, он решил, что будет проще дождаться, пока защитники мыса Рокá израсходуют имевшиеся у них запасы провианта. Вокруг форта на почтительном расстоянии была установлена строжайшая блокада. Когда английский генерал счел момент подходящим, он сделал новое предложение фарандулийцам, чье мужество и постоянство вызывали у него восхищение. Одновременно он распорядился передать экс-правителю квадруманов письмо Дика Броукена, в котором тот сообщал о нехватке провизии и отчаянном положении последних обезьян Мельбурна. Форт продержался еще с неделю, экономно расходуя оставшиеся кокосовые орехи. Обезьяны исхудали так, что сделались полупрозрачными, но сдаваться по-прежнему категорически отказывались.

Капитуляция

И лишь когда Фарандуль отчетливо осознал невозможность бегства даже морским путем, на совместном совете биманов и квадруманов было принято тяжелое, но единственно верное в данной ситуации решение. Фарандулийский флаг был заменен на флаг парламентерский.

Форт объявлял о своей готовности сдаться!

Условия сдачи довольно долго обсуждались генералами, но в конечном счете договор о капитуляции форта и обезьян Дика Броукена все же был подписан. Гарнизону оказывались воинские почести и бойцы выходили с оружием и возимым имуществом. Биманы становились военнопленными; что до квадруманов, то Англия обязывалась их репатриировать. Пушки, умолкшие еще накануне, казалось, зевали от отчаяния своими открытыми, словно глотки, жерлами; ровно в полдень под звуки флейт и волынок подъемный мост опустился и гарнизон форта продефилировал по склону перед английским генштабом. Фарандуль и Мандибюль ехали верхом во главе небольшого отряда; позади них шествовали полковники-биманы и приемные братья героя, черные от пороха и покрытые славными шрамами.

Далее вслед за шестью обезьянами-барабанщиками, игравшими свой последний марш, шли триста пятьдесят бравых квадруманов военной выправки, в дырявых и грязных мундирах.

Все было кончено! Следующий день стал жестоким днем расставания. Командиры-биманы отобедали у английского генерала, который посвятил их в намерения правительства королевы. Фарандуля и бывших матросов «Прекрасной Леокадии» следовало доставить в Европу, увезя таким образом подальше от все еще беспокойного квадруманского населения. Вследствие того что одним из условий капитуляции форта Фарандуль поставил полное помилование Дика Броукена, последнему даровалась свобода.

Фарандуль добился от генерала передачи обезьянам «Прекрасной Леокадии», на которой квадруманам предстояло вернуться в родные края под водительством пятерых братьев нашего героя; приемного отца Фарандуля, несмотря на все поиски, так и не удалось обнаружить среди пленных… как и сотни других обезьян, он исчез во время беспорядочного отступления армии Макако!

Спустя несколько часов «Прекрасная Леокадия», взявшая на борт примерно сотню обезьян, вышла в море вместе с английским корветом, выделенным для транспортировки оставшихся квадруманов, тогда как для перевозки биманов на флагманский фрегат в Сэндридж прибыла небольшая шлюпка.

Не успели Сатюрнен, Мандибюль и бывшие генералы-биманы занять места в кормовой части лодки, как по сигналу офицера весла опустились в воду и шлюпка понеслась вперед, повинуясь быстрым взмахам весел.

Фарандуль не мог оторвать глаз от берега, от этой австралийской земли, ради возрождения которой он вершил столь великие дела…

Всеобщий крик, изданный пассажирами лодки, вырвал его из этого созерцания. Шлюпка будто налетела на риф: огромное чудище в железном панцире вынырнуло из пучины прямо под суденышком, которое теперь находилось на его спине, в трех метрах над водой.

Фарандуль узнал «Наутилус» – славный капитан Немо протягивал ему руку помощи!

Тем временем ошеломленные англичане продолжали машинально перебирать веслами в воздухе, тогда как на борту ближайшего из английских кораблей, до которого было уже рукой подать, наблюдалась невообразимая суматоха.

Пленные в один прыжок перескочили на броню «Наутилуса» и бросились к корме, где их ждали открытые люки; прежде чем англичане успели прийти в себя от изумления, все уже оказались в безопасности в одном из судовых отсеков.

В кают-компании «Наутилуса» сбежавших пленников встретили торжествующими возгласами. Первыми словами капитана Немо были такие:

– Мой дорогой Фарандуль, я рад сообщить вам приятную новость: затеянная вами судебная тяжба благополучно завершилась.

– Очень надеюсь, что банкир пиратов уже болтается на каком-нибудь дереве!

– Нет, султан Борнео хотел сделать его своим первым министром; к счастью, этот осмотрительный человек сбежал со всеми своими деньгами на Суматру. По его прибытии туда раджа Суматры, страстно желавший оставить столь богатого чужеземца в своих владениях, приказал посадить его на кол и конфисковал фонды для покрытия расходов на эту судебную процедуру. Я уж было подумал, что истребовать ваш долг не удастся, но тут суматранский министр юстиции, давно не получавший жалованья, решил, что ему представилась прекрасная возможность забрать задолженность, и улизнул со всей кассой… Однако, когда я отправился на поиски оной, дабы заявить ваши на нее права, то наткнулся на корабль, зафрахтованный министром для ее перевозки. В итоге кассу я забрал, а министра доставил на Суматру с распиской для его августейшего господина. Так вот я и спас ваши пятьдесят четыре миллиона монет!

Спустя десять дней после этого чудесного бегства «Наутилус» прибыл на Таинственный остров, где капитан Немо передал Фарандулю всю вышеозначенную сумму.

Раджа Суматры пожелал навсегда оставить этого богатого чужеземца в своих владениях

Мы не будем подробно останавливаться на том, как прошли три месяца отдыха, которые выделили себе матросы во владениях капитана, – Фарандуль использовал это время для того, чтобы еще раз посетить остров своего детства.

Плененные англичанами обезьяны уже вернулись в родные пенаты; приемные братья Сатюрнена приступали к реорганизации обезьяньего сообщества при поддержке ветеранов австралийской кампании.

После короткого пребывания на острове, во время которого Фарандуль провел инспекцию всех его уголков, отдавая распоряжения об изменениях и реформах, необходимых для развития цивилизации, Сатюрнен вышел в море на «Прекрасной Леокадии» и направил корабль к Таинственному острову.

И вот наконец одним прекрасным утром, после того как пятьдесят четыре миллиона монет были не без труда размещены в трюме «Прекрасной Леокадии», капитан Немо попросил Фарандуля передать некое таинственное сообщение господину Жюлю Верну, проживавшему в Париже, и «Прекрасная Леокадия», распустив паруса, взяла курс на Гавр.

Известно ли нам, на что было потрачено время этой морской переправы? Ну разумеется: все свободные от маневров часы наши матросы посвящали подсчету своих богатств! Среди этих пятидесяти четырех миллионов монет оказалось немало биллонов[9] и еще больше – монет фальшивых и уже обесценившихся. Наконец все было тщательно подсчитано и пересчитано: проверив все с помощью 9, 10 и даже 11, как советуют самые ученые преподаватели арифметики, Фарандуль обнаружил, что каждому из матросов полагается по 33 578 франков за каждый день службы. Это было вовсе недурно даже для бывших генералов и полковников!

Корабль уже подходил к Гавру; и так как обозначился остаток в 35 франков, Фарандуль собрал матросов, чтобы разделить его между всеми. Увы! Все их долгие подсчеты были напрасными! Внезапно все вздрогнули, заслышав зловещее хлюпанье: где-то имелась пробоина! По-видимому, груз в 54 миллиона монет оказался слишком обременительным, несколько досок в трюме не выдержали, и теперь «Прекрасная Леокадия» шла ко дну!

Плачевный конец стольких блестящих надежд! Бора-Бора, должно быть, перевернулся от радости в своей могиле! «Прекрасная Леокадия» свое отжила!..

К счастью, все моряки умели плавать. Через минуту после окончательного исчезновения несчастного трехмачтовика семнадцать матросов, с Фарандулем и Мандибюлем во главе, уже плыли по направлению к видневшемуся вдали гаврскому пирсу. Двинувшись в путь в иерархическом порядке, в том же порядке они и приблизились к береговому трапу. Проигнорировав протянутые руки, они проворно выбрались на берег, но едва поднялись на набережную, как единый порыв заставил их всех воздеть длани, и одно и то же слово вырвалось из их ртов:

– Разорены!

Похлопав себя по карманам, Мандибюль радостно вскрикнул:

– А вот и нет! У меня осталось тридцать пять франков!

Фарандуль испустил другой крик, в котором в равной мере смешивались радость и удивление:

– Да это же он!

Действительно, это был он – славный приемный отец Фарандуля, которого тот узнал, едва ступив на французскую землю! И в каком состоянии он его видел!.. Печального, искалеченного, прикованного цепью к стоявшему у парапета набережной лотку торговца попугаями и экзотическими диковинами.

Выхватив у Мандибюля тридцать пять франков, Фарандуль подбежал к торговцу.

– Сколько? – пробормотал он сдавленным от волнения голосом, указывая этой меркантильной душонке на поникшего квадрумана. – Тридцать франков? Здесь все тридцать пять!

Старый джентльмен был освобожден и теперь рыдал на груди у приемного сына; сколько горестей, сколько страданий было забыто в эту минуту счастья! Бедной обезьяне довелось пережить ужасные мгновения. Как мы помним, во время атаки приемный отец Фарандуля находился с порученной ему миссией в лагере Макако; когда армия обратилась в бегство, он угодил в руки англичан, которые продали беднягу, наплевав на все его права гражданина!

Прибытие матросов «Прекрасной Леокадии» в Гавр

Встреча Фарандуля с приемным отцом

Мы не последуем за нашими друзьями в Париж, куда они смогли отправиться благодаря небольшому авансу бывшего арматора капитана Ластика. Довольствуемся лишь тем, что скажем: Фарандуль с почтением доставил по указанному на них адресу письма капитана Немо, которые благополучно спас во время кораблекрушения.

Твердо настроенный еще раз испытать удачу, Фарандуль решил оградить своего приемного отца от новых несчастий. Ботанический сад, с директором которого Фарандуль поделился своими опасениями относительно здоровья старого джентльмена, заметно сдавшего за эти несколько месяцев, так вот, ботанический сад согласился предоставить кров доживающему последние дни славному квадруману и выделил ему отдельное помещение и небольшой земельный участок.

Расставание выдалось тяжелым, но Фарандуль мужественно вырвался из рук приемного отца и вместе с товарищами отправился обратно в Гавр.

В его гениальном мозгу уже зрели новые планы. Каков он в деле, вскоре предстояло узнать Америке!

Часть вторая
Две Америки. Вокруг света за более чем 80 дней

Глава I

Большая охота на гремучих змей. – Сердце Фарандуля все еще бьется! – В гостях у мормонов

Матросы «Прекрасной Леокадии» едут пассажирами на борту «Гудзона»

«Гудзон», корабль Трансатлантической компании, шел в Нью-Йорк с весьма внушительной скоростью, чему способствовал еще и чудесный юго-восточный бриз. Сатюрнен Фарандуль, монарх запаса, как он сам себя называл, и экс-генерал Мандибюль использовали время морского путешествия из Гавра в Нью-Йорк для продолжительных бесед о шаткости всего человеческого и рассуждений на тему недолговечности империй и политических осложнений.

– Мой дорогой Мандибюль, – всякий раз говорил Фарандуль в завершение, – я навсегда отказываюсь от идеи каких бы то ни было социальных преобразований и теперь намерен заняться крупной промышленностью! Дела, коммерция – вот что мне нужно; и раз уж для моего здоровья полезны великие начинания, пусть это будут великие коммерческие начинания!

– Браво, сир!.. Пардон… браво, мой дорогой Фарандуль!..

С таким вот настроением наш герой и ступил на американскую землю.

Разумеется, все матросы «Прекрасной Леокадии», бывшие австралийские генералы, пожелали последовать за своим капитаном; собравшийся в полном составе экипаж был готов разделить его приключения. Фарандулю, таким образом, нужно было найти прежде всего такое начинание, в котором он смог бы использовать эти преданные руки и сердца.

Мандибюль, который все еще имел зуб против Англии, предложил захватить Канаду.

– Ну уж нет! – ответил Фарандуль. – Довольно с нас политики! Займемся торговлей! Хотя я тоже все еще зол на Англию и, возможно, даже знаю способ удовлетворить эту злобу, не выходя за рамки промышленной сферы. План мой таков: знаменитый Ниагарский водопад, расположенный на границе, наполовину принадлежит Соединенным Штатам, наполовину – Канаде. Водопад этот слишком удален от Нью-Йорка, так почему бы нам – для удобства туристов – его не приблизить? Пророем канал, соединяющийся с каналом Эри, и с помощью приспособлений, которые, если дело выгорит, я обязательно изучу самым тщательным образом, постепенно подтащим водопад, американский остров[10] и Пещеру Ветров поближе к Гудзону, на расстояние нескольких лье от Нью-Йорка. У Канады тогда останется лишь небольшой водопад, не представляющий особого интереса, а Соединенные Штаты будут в одиночку обладать этой диковиной Америки. За это мы у Штатов ничего не потребуем; но сами построим и сами же станем эксплуатировать железную дорогу между Нью-Йорком и приближенным к нему таким образом водопадом, железную дорогу, доходы которой с лихвой покроют все наши затраты! Такой вот у меня план – не хватает только акционеров.

Впрочем, есть у меня и другой, – продолжал Фарандуль. – Я знаю, что Нью-Йорк хотел бы иметь у себя обелиск вроде тех, что украшают Париж, Рим, Лондон, даже Мюнхен. Я намерен предложить Нью-Йорку одну из великих пирамид; вот только, так как провернуть подобное дельце будет непросто, здесь тоже необходим выпуск акций.

– Но как же финансовый кризис? – заметил Мандибюль.

– Да, финансовый кризис, который свирепствует в Америке вот уже два года, в этом отношении нас сильно стеснит – боюсь, с привлечением капиталов у нас будут проблемы… Что ж. Раз уж я собрался сейчас же с головой окунуться в дела, поищу-ка я третий проект, третью затею, пусть и не столь грандиозную, где перед нами не встанет подобных препятствий.

Приближение Ниагары: проект, требующий рассмотрения

В плане деловой активности то действительно был довольно-таки застойный период, и капиталисты, понесшие значительные потери вследствие краха множества предприятий, отказывались пускаться в авантюры. В конце концов благодаря своей счастливой звезде Фарандуль нашел дело весьма существенное, но несколько тривиальное. Речь шла о поставках на крупную обувную фабрику кожи гремучих змей, необходимой для производства изделий класса «люкс». Ввиду того что поставки крокодиловой кожи монополизировали флоридские охотники, вакантной оставалась лишь добыча кожи змеиной, к которой – по причине огромных рисков этого дела – мало у кого лежала душа.

Фарандуль пораскинул мозгами, в голову ему пришла блестящая мысль – и он согласился на эту аферу. Однако же, так как ему претило выступать в качестве обычного поставщика кожи для обувной фабрики, он искусно распространил слух о том, что добился права на поставку колокольчиков для американских законодательных собраний (тех самых, какими пользуются председательствующие персоны) и что потребности этого вида благороднейшей коммерции влекут его в Бразилию, на родину каскавел, сукурийу и прочих гремучих змей.

Нью-йоркские, а вслед за ними и лондонские, газеты сообщили миру о том, что бывший завоеватель Австралии, движимый идеей не только коммерческой, но и гуманитарной, намерен избавить Бразилию от всех ее гремучих змей, снабдив колокольчиками законодательные ассамблеи всех американских республик – США, Мексики, Гватемалы, Коста-Рики, Гондураса, Никарагуа, Венесуэлы и др.

Пока Старый и Новый Свет обсуждали новую затею Фарандуля, организованная нашим героем экспедиция уже высаживалась на берег в Макапе, в устье Амазонки, в северной части субэкваториальной Бразилии.

На торговой карьере Сатюрнена мы подробно останавливаться не будем, она выдалась блестящей, но непродолжительной – к тому же нас ожидают гораздо более важные события и рискованные предприятия. Расскажем лишь, как именно проходила охота на змей и как за весьма короткий промежуток времени общество «Фарандуль, Мандибюль и К°» получило огромную прибыль.

Основные операции общества были сосредоточены в той точке, где Амазонка принимает крупнейший из своих правобережных притоков, Мадейру, на территории индейских племен гуарани, мундуруку и тукуна, отважных дикарей, одетых в закрепленные в волосах перья попугаев и элегантные татуировки самых разнообразных расцветок. Таких колористов, как эти дикари, еще поискать!.. Вот кому правительству следовало бы присудить нашу Римскую премию![11]

Сатюрнен и его небольшой отряд бесстрашно углубились в огромный девственный лес, покрывающий многие сотни лье этого края; пришлось с помощью топоров пробивать себе дорогу через густую и неприветливую растительность, разросшуюся под палящими лучами, которые бразильское солнце на протяжении тысячелетий проливает на благословенную землю, – матросы отважно атаковали лианы, тысячи и тысячи раз переплетенные с гигантскими деревьями неизвестной породы и спутанные в бесконечный моток. Наконец в самом центре территории, кишащей рептилиями, начались настоящие операции.

Загадочные сапоги Фарандуля

Что могло находиться в больших ящиках, которые тащили через весь лес на тележках нанятые Фарандулем туземцы? Этого матросы не знали, а Мандибюль, которого они то и дело об этом спрашивали, неизменно отвечал: «Подождите, и увидите сами!» И вот пришел день, когда каждый смог удовлетворить любопытство.

К величайшему удивлению матросов и особенно аборигенов, открытые ящики явили их взорам кучу великолепных лакированных сапог и целый набор небольших красных шаров!

Самым же странным было то, что эти чудесные сапоги, вооруженные невероятной длины шпорами, оказались непарными; матрос Турнесоль – как самый из всех заинтригованный – даже констатировал, что среди них было семнадцать левых и восемьдесят правых! Что бы это могло значить?

Фарандуль поспешил объясниться.

– Мои дорогие друзья, – сказал он, – настал момент вывести вас из заблуждения! До сих пор вы, вероятно, полагали, что мы будем охотиться на гремучих змей подобно тому, как охотятся на диких кроликов, – смотря в оба и с ружьем в руке. Нет, нет, нет! Будучи людьми отважными, вы были готовы сойтись лицом к лицу с ужасными рептилиями, но знайте: мне никогда и в голову не приходило рисковать столь ценными жизнями в сугубо коммерческом предприятии! Я нашел способ сделать эту охоту такой же легкой и безопасной, как охота на выращенных в садке кроликов. Наше оружие – перед вами: вот эти самые лакированные сапоги! Окружающим нас туземцам неведомо использование этих шедевров американской обувной промышленности; один из них, который, как я подозреваю, вполне может оказаться каким-нибудь древним антропофагом, только что попробовал два или три из этих сапог на вкус. Гремучим змеям предназначение сапог известно в еще меньшей степени, так что им не составит труда угодить в западню, так как эти якобы сапоги представляют собой всего-навсего ловушки для змей!

И Фарандуль ударился в доскональное разъяснение процесса ловли тем, кому предстояло применить его на практике. Так как мы еще увидим нашего героя в деле, не станем раскрывать секрет заранее.

Рептилиям, судя по всему, уже не терпелось ознакомиться с неведомыми диковинами. Распаковав ящики, весь отряд тотчас же разошелся по лесу – топор за поясом, ружье через плечо.

За пару часов штук пятнадцать ловушек были расставлены в подходящих местах, на лесных опушках; стоя в высокой траве, сапоги блестели, будто зеркала под лучами солнца, в то время как на конце веревочки, привязанной к ушку сапога, болтался, раскачиваясь от малейшего дуновения ветра, красный шарик-индикатор.

Как только эти приготовления были закончены, охотники вернулись в лагерь и предались приятностям сиесты, которую портили лишь многочисленные москиты.

Останемся в засаде близ одной из этих ловушек – и изобретение Фарандуля предстанет перед нами во всей своей красе!

Едва люди удалились, все шумы леса вновь обрели прежнюю интенсивность: мычание, мяуканье, различные крики животных, бешеные пробежки в глубине чащи, перемещения в траве и в листве, шипение рептилий, птичье пение, кваканье, карканье, нестройные голоса попугаев, говорящих один другому на своем естественном языке: «Ты уже обедал, Жако?» Птицы всех расцветок парят в небе, в то время как на земле мириады самых разных муравьев, легионы насекомых размером с кулак бегают в траве, толкаясь, ругаясь, уничтожая и поедая друг друга! Все живет, все шевелится, все копошится в огромном лесу! Но вот – видите? – попугаи в испуге слетают с дерева, ветви которого словно начинают извиваться и скручиваться; блеск сапога разбудил огромную сукурийу самого ядовитого вида, и теперь она спускается по дереву, которое обвивала.

Смотрите! Длинная борозда, прочерченная в высокой траве, – это и есть сукурийу, движущаяся к объекту своего вожделения; лакированный сапог завораживает ее и притягивает, она приближается, распрямляется и покачивает плоской головой, бросая гневные взгляды на сапог, холодная безучастность которого выводит ее из себя.

Раздается долгое шипение: сукурийу раскручивает свои кольца и набрасывается на сапог. Секунда – и он уже проглочен; сукурийу сладострастно закрывает глаза и пытается протолкнуть в себя шпору. Еще одно усилие – и шпора проходит! Внезапно слышится пронзительный звук – кррррр!.. – змею словно пробивает электрический разряд; она раскрывает огромный зев, и все ее тело вытягивается, прямое, будто железный брус!

Сукурийу, очарованная лакированной кожей

Ловушка сработала! Как только рептилия надавила на шпору, открылась защелка пружины, которая, внезапно распрямившись, образовала в ней своего рода позвоночный столб, негнущийся и жесткий. Ужасная змея больше не может двигаться; с раскрытым зевом и ошеломленным видом, она теперь ждет охотника, которого привлечет к месту драмы продолжающий колыхаться красный шарик.

Еще одно преимущество изобретенного Фарандулем метода ловли змей заключалось в том, что сапог и пружину можно было использовать многократно.

На наш взгляд, нет смысла рассказывать что-либо еще об этой – столь легкой – охоте. Всего за пару месяцев цель экспедиции была достигнута, и Фарандуль вернулся в Нью-Йорк, где после реализации товара каждый из участников похода стал обладателем изрядного состояния, гораздо меньшего, конечно же, чем то, которое затонуло вместе с «Прекрасной Леокадией» после плодотворных экспедиций в Малайзию, но все равно составляющего весьма внушительную сумму в долларах.

Мы подходим к новой фазе жизни нашего героя – к периоду пылкого волнения, вызванного самыми неистовыми страстями.

Да и что вы хотите? Человек ведь не весь сделан из бронзы; в жизни всегда наступает момент, когда даже самое холодное сердце разогревается и закипает! Настал такой момент и для Фарандуля. Со дня ужасной потери несчастной Мизоры это сердце почти не билось; Фарандуль полностью отдался амбициям и тщеславию; с головой уйдя в грандиозные начинания, в хлопоты по организации своих обезьяньих армий, в оборону завоеванной им Австралии, Фарандуль всегда выглядел так, будто действительно был сделан из бронзы, камня или мрамора. Но все-таки Фарандуль был еще молод. Его сердце забилось вновь, и в последнее время биение этого сердца приводило нашего героя в замешательство.

Этому нужно было положить конец!

Уставший от великих начинаний, в которых это зарубцевавшееся сердце оставалось одиноким и печальным, уверенный в том, что в жизни время от времени обязательно нужно что-то делать для этого органа, Фарандуль решил отправиться в край мормонов.

В тот же вечер он сообщил о своем плане Мандибюлю и пятнадцати матросам «Прекрасной Леокадии».

Отъезд матросов в город мормонов

Странная штука (которая лишь доказывает, сколь хорошо все эти люди понимали друг друга), но они тоже чувствовали себя уставшими от одинокой жизни, отчего их мысли также нередко обращались к городу большого Соленого озера.

«Ура мормонизму! Вступаем в мормоны!» – вскричали все в один голос. Мандибюль даже заявил, что всегда, насколько себя помнит, мечтал о том, чтобы проводить счастливые дни своей почтенной старости в окружении членов мормонской семьи, различаемых по порядковым номерам, а не по обычным именам, которыми нарекают при крещении.

Приготовления к отъезду не заняли много времени.

Саму идею все встретили с таким энтузиазмом, что уже через пару часов каждый был готов, и они тронулись в путь.

Жены Мандибюля: первый набор

Шестидневное путешествие по железной дороге не охладило пыла неофитов. С первой же станции Фарандуль отослал телеграмму Бригаму Янгу, духовному лидеру мормонов, дабы предупредить того об их скором прибытии. Бригам ответил, и на протяжении всей поездки между великим священником и новым обращенным велась живая, пусть и заочная, беседа.

Явно польщенный тем, что его общину ожидало столь значительное пополнение, Бригам Янг выражал согласие предоставить себя в полное распоряжение Сатюрнена.

В последние часы путешествия телеграммы следовали уже одна за другой.

НАЙДЕНА ПРЕКРАСНАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ. СЕНАТОР ТОЛЬКО ЧТО РАЗВЕЛСЯ С ЖЕНАМИ. ШЕСТНАДЦАТЬ САМЫХ РАЗНООБРАЗНЫХ ЖЕНЩИН, МОЖЕМ ДАТЬ СЕМНАДЦАТУЮ В ПРИДАЧУ. ЖЕЛАЕТЕ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ? СОИСКАТЕЛЕЙ МНОГО, НО У ВАС БУДУТ ПРЕФЕРЕНЦИИ. БРИГАМ ЯНГ.

ПРИНЯТО! СПАСИБО. СТАРШИЙ ПОМОЩНИК МАНДИБЮЛЬ ИНТЕРЕСУЕТСЯ, НЕТ ЛИ ПОХОЖЕЙ ОКАЗИИ ДЛЯ НЕГО. ФАРАНДУЛЬ.

ИМЕЮТСЯ ШЕСТЬ НЕГРИТЯНОК И ОДНА КИТАЯНКА. ПО-ФРАНЦУЗСКИ НЕ ГОВОРЯТ. МНЕ ВСТУПАТЬ В ПЕРЕГОВОРЫ? БРИГАМ ЯНГ.

МАНДИБЮЛЬ ПРОСИТ ЕЩЕ С ПОЛДЮЖИНЫ БЕЛЫХ ДЛЯ ЗАДУШЕВНЫХ ДОМАШНИХ БЕСЕД. ФАРАНДУЛЬ.

Жены Мандибюля: второй набор

НАШЕЛ! ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЗАКЛЮЧИТЬ ДОГОВОР, СПРАШИВАЮТ: БЛОНДИН ЛИ ЭТОТ ВАШ СТАРШИЙ ПОМОЩНИК МАНДИБЮЛЬ? БРИГАМ ЯНГ.

БЛОНДИН С РЫЖИМ ОТТЕНКОМ. ЕЩЕ ОДНА ПРОСЬБА. ТУРНЕСОЛЬ, ТРИДЦАТЬ ТРИ ГОДА, НАТУРА ГОРЯЧАЯ И НЕИСТОВАЯ. ХОТЕЛ БЫ МЕКСИКАНОК. ФАРАНДУЛЬ.

БРАК МАНДИБЮЛЯ ЗАКЛЮЧЕН. ОГРОМНЫЙ ВЫБОР МЕКСИКАНОК ДЛЯ ТУРНЕСОЛЯ. ВСТРЕЧУ ВАС НА ВОКЗАЛЕ. БРИГАМ ЯНГ.

Бригам Янг оказал гостям самый радушный прием. Еще до прибытия друзей в Солт-Лейк-Сити он всех их переженил и подобрал для них семнадцать необходимых жилищ, а точнее два больших дома для Фарандуля и Мандибюля и пятнадцать коттеджей для матросов.

Объявление о прибытии знаменитого Фарандуля и его людей произвело в Городе Святых невообразимый переполох; на собрании Большого совета, епископов и старейшин, было решено оказать гостям торжественный прием.

Вокзал был украшен флагами, и задолго до прибытия поезда все подступы к станции заполонила огромная, празднично одетая толпа. Здесь же присутствовали и члены Большого совета с Бригамом Янгом во главе; выстроившаяся перед старейшинами белая когорта женщин привлекала к себе умиленные взгляды любопытствующих.

Облаченные во все белое, увенчанные цветами, новоиспеченные жены, сдерживая биение своих сердец, ожидали прибытия мужей.

То были дамы всех рас и национальностей. Исключительно ради услады взглядов прибывающих Бригам Янг пожелал собрать самый полный ассортимент мормонских красавиц, и, можем вас заверить, определенно преуспел в этом.

Наконец было объявлено о прибытии поезда, и все сердца забились быстрее; неоднократные гудки и все более и более громкий рев локомотива внезапно были перекрыты оглушительными аплодисментами, способными обрушить большой храм.

Путешественники едва ли не на ходу спрыгнули на перрон и, отвечая на приветственные крики собравшихся широкими взмахами головных уборов, направились к группе дам.

Бригам Янг вышел вперед, пожал обе руки Фарандуля и произнес проникнутую неподдельным радушием приветственную речь, на которую Фарандуль ответил своей – более краткой, однако же не менее прочувствованной.

Затем настал черед представлений. Фарандуль сгорал от желания наконец-таки познакомиться со своими женами; Мандибюль и матросы пытались определить своих в богатой коллекции, собранной Бригамом Янгом.

Сразу же скажем, что все остались в полной мере довольны выбором, и Бригам Янг не получил ни единой рекламации.

Один лишь Мандибюль договорился о небольшой обменной операции с бретонцем Трабадеком, человеком простым и кротким. К Трабадеку судьба явно благоволила: Бригам Янг определил ему в супруги четырех очаровательных парижанок, среди которых была даже драматическая актриса, приехавшая в Сан-Франциско в составе оперной труппы; но Трабадек незамедлительно констатировал, что ни одна из его жен не понимает кельтского наречия, на котором говорят в Бретани, и поделился своей проблемой и своим отчаянием со старшим по званию.

Мандибюль, как всегда готовый прийти на помощь, забрал себе четырех парижанок, выделив взамен разом повеселевшему Трабадеку четырех из своих негритянок.

После того как все устроилось к всеобщему удовлетворению, можно было приступать к собственно церемонии.

С вокзала кортеж двинулся прямо в церковь, где все уже было готово для записи актов гражданского состояния. Несколько быстрых росчерков – и все отправились в гостиницу «Великая полигамия», в большом зале которой новых обращенных ждал роскошный банкет на три тысячи персон, оплаченный муниципалитетом Солт-Лейк-Сити.

Торжественный прием в Солт-Лейк-Сити

Этот роскошный обед, на котором в честь Фарандуля рекой текло шампанское, почтили своим присутствием Бригам Янг, епископы и старейшины. Мы не намерены пересказывать все беседы и перечислять все тосты, что были произнесены за мормонизм, старейшин и новых членов Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, а также их очаровательных частиц, как выражался Мандибюль, говоря о своих женах, слишком многочисленных, чтобы быть названными половинами.

Мы хотим привести здесь лишь начало той речи, которую произнес наш герой посреди шума приветствий и аплодисментов и которая закончилась столь громогласным «ура!», что на улице погасло несколько газовых фонарей. Фарандуль начал так:

Дамы и господа!

Должен вам признаться, что просить у Города Святых места для еще одного верующего я решил лишь после зрелого размышления и долгих и глубоких раздумий!

Переживший немало штормов и бурь, немало ими потрепанный, я прибыл сюда в поисках надежной и спокойной гавани, где в тихих водах высокой добродетели смог бы отдохнуть от тщеты и суеты жизни, до сих пор посвященной защите великих реформаторских и гуманитарных идей.

Мормонская идея не менее грандиозна! Восстановить истинную роль женщины в библейских традициях; подчеркнуть значимость семьи; по примеру патриархов расширить семейный очаг, дав в нем место неопределенному количеству жен!.. Как абсолютно верно заметил ваш пророк Бригам Янг: «Сердце мужчины огромно, огромной должна быть и его семья!»

Впрочем, есть и еще один крайне важный довод в пользу полигамии.

Сколько мы видели этих унылых единоженцев, чье бесцветное и почти бесполезное существование с одной-единственной супругой плавно перетекало в постоянное состояние холодности и враждебности! Острые углы их характеров ежесекундно сталкивались, из-за чего возникали всевозможные недовольства, ссоры и огорчения для обоих; тогда как, решительно переняв принципы полигамии, гостеприимный домашний очаг вновь обрел бы былую привлекательность – вследствие определенного равновесия, производимого многообразием характеров, недостатков и достоинств, где одни качества способны компенсировать другие и суммарно образовывать то семейное счастье, коего невозможно достичь моногамной паре.

Да, полигамия определенно делает жизнь более счастливой!

Стало быть, мы обновим домашний очаг, воспитаем мужчину и возвысим женщину; но на этом мы не остановимся: мало-помалу мы изменим лицо всего мира! По моему глубокому убеждению, моногамные нации обречены на упадок и быстрое вырождение, и настал момент, когда под страхом приближения этого вырождения они будут вынуждены просить нас о помощи! Роль полигамных наций неизмеримо возрастет, мы должны стать и станем новаторской нацией!

Тост за очаровательных частиц Мандибюля

Один-единственный пример, господа, могущества полигамной идеи – я привожу его не для вас, убежденных и сильных, но для остального мира, для всех тех, чьи взоры сейчас обращены на нас.

Какой была эпоха наивысшего процветания для Турции, периода экспансии и величия Оттоманской империи? Это была как раз таки та эпоха, когда все полагали полигамию абсолютной святой обязанностью. Турция начала ослабевать лишь в период упадка нравов, когда могущественные турецкие вельможи, паши и султаны, перестали соблюдать полигамию.

Вот почему я говорю, что обновление старого мира начнется с мормонов, и почему готов в меру моих скромных возможностей содействовать триумфу нашей великой миролюбивой и гуманитарной идеи!!!

Мормонский дом в разрезе (набросок старшего помощника Мандибюля)

Глава II

Семнадцать жен Фарандуля. – Час спокойствия еще не пробил. – Привязанный к «столбу войны»

Мы уже говорили, сколь бурное волнение вызвала речь Фарандуля в мормонском собрании; внимательный наблюдатель мог бы заметить, что один лишь Бригам Янг не принес оратору своей порции поздравлений и что лицо старика, улыбчивое и радушное в начале банкета, мало-помалу отразило все оттенки недовольства. Поджав губы и нахмурив брови, он наблюдал за тем, как мормоны толпятся вокруг того, в ком он уже начинал видеть возможного соперника, сожалея о том, что принял этого человека с таким блеском и помпой.

Тем временем сло́ва попросил один из самых почтенных старейшин.

– Я буду краток! – воскликнул он в порыве энтузиазма. – В Большом совете вакантно место епископа; предлагаю сейчас же избрать на него нашего красноречивого друга Фарандуля! Поверьте: мой кандидат станет гордостью мормонской церкви!

Это предложение было встречено громом аплодисментов; губы Бригама Янга совсем исчезли в складках рта, руки сжались в кулаки, он начал было подниматься, но по размышлении снова опустился на свое место со злорадной улыбкой.

– Совет старейшин весь сейчас здесь, за столом, – продолжал оратор, – можем проголосовать поднятием рук!

Все руки взмыли вверх, и раздались громкие возгласы:

– Фарандуль – мормонский епископ!

Сатюрнен Фарандуль был избран единогласно.

– Вы оказываете мне огромную честь; постараюсь оправдать ваше доверие! – воскликнул наш герой, уже задыхаясь в толпе друзей и жен, желавших кто пожать ему руку, кто обнять покрепче.

Этот инцидент напомнил ему, что теперь он – глава семьи.

– Пора, наверное, оказать почтение дамам! – сказал он. – Сгибаясь под тяжестью всех тех почестей, которыми вы меня столь щедро осыпали, я не успел даже как следует познакомиться с моими супругами! Едва ли те, кто согласился стать цветами моего домашнего очага, простят мне мою невнимательность, если я и дальше буду их игнорировать!

– Браво! Браво! – вскричало собрание. – Мы сию же минуту триумфально проводим вас до вашего дома! Муниципальный оркестр ждет на улице.

Бригам Янг исчез, а вместе с ним – и несколько мрачных типов, не пожелавших присоединиться к всеобщему веселью.

Кортеж возглавили старейшины. Следом шествовали Фарандуль с супругами, Мандибюль со своими частицами и семьи матросов. В путь отправились под звуки национального мормонского гимна, исполняемого всей толпой хором:

У великого царя Соломона было триста жен!.. и т. д.

Вилла Фарандуля оказалась восхитительной; все комнаты были меблированы скромно, но элегантно.

Прокричав под окнами несколько прощальных приветствий, кортеж удалился – нужно было разместить еще и Мандибюля с матросами. Некий субъект, судя по всему главный церемониймейстер, сунул в руки Фарандуля какой-то документ, оказавшийся копией его брачного свидетельства.

– Прекрасно! – сказал Фарандуль. – Наконец-то я узнаю имена моих очаровательных частиц! Первым делом проведем перекличку – вдруг среди моих жен оказалась одна из супруг Мандибюля? Приступим:

Сидони Брюлевиф, 26 лет, уроженка Бордо;

Лодоиска Ротоковска, 30 лет, уроженка Кракова;

Бальтазарда Маркассуль, 18 лет, уроженка Марселя;

Хлоя Вандербуф, 30 лет, уроженка Сан-Франциско;

Атенаис Плюме, 32 года, уроженка Парижа;

Калипсо Зангебар, негритянка, возраст и место рождения неизвестны;

Теодосия Ниггинс, 18 лет, уроженка Нью-Йорка;

Кора Миллингтон, 16 лет, уроженка Чикаго;

Долорес Кастаньетта, 22 года, уроженка Мехико;

Диана Пиккингтон, 17 лет, уроженка Филадельфии;

Пульхерия О’Кобблер, 35 лет, уроженка Балтимора;

Анджелина Фартинг, 26 лет, уроженка Дублина;

Ольга Бискорнова, 22 года, уроженка Санкт-Петербурга;

Хуанита Пачеко, 18 лет, уроженка Лимы;

Кларисса Дикинсон, 25 лет, уроженка Ливерпуля;

Каула Ка-у-линь, 28 лет, уроженка Литчу-фу, близ Пекина;

Маргарита Шумахер, 20 лет, уроженка Берлина.

Никакой ошибки не обнаружилось: каждая из означенных дам присутствовала, лишних тоже не оказалось, и Фарандуль с удовлетворением констатировал, что все жены действительно очаровательны. У Бригама Янга оказался хороший вкус, Сатюрнен сказал себе, что обязательно нужно будет потом выразить ему за это признательность.

Прибыл багаж. Фарандуль с задумчивым видом принялся разбирать чемоданы.

События в его жизни происходили с такой быстротой, что времени на размышления почти не оставалось.

Еще двадцать два дня назад он находился в Бразилии; затем – без перерыва! – пятнадцать дней плыл на пароходе и шесть дней путешествовал поездом, едва успев мимоходом уладить все дела в Нью-Йорке. Наконец, он был мормоном всего шесть часов, а его домашний очаг уже украсили семнадцать жен, притом что сам он успел стать епископом!..

Звонок колокольчика вырвал его из этих размышлений, семнадцать дам мгновенно исчезли, оставив его тет-а-тет с посетителем.

Последний явился только для того, чтобы сообщить: прямо сейчас, вечером, проходит заседание совета старейшин и Бригам Янг просит новоиспеченного епископа – конечно, если тот еще не падает с ног от усталости – почтить собрание своим присутствием.

– Что ж, пойдемте! – сказал Фарандуль.

И неутомимый Сатюрнен, сказав несколько слов дамам, вышел из дому вслед за посланником Бригама Янга.

Увы! Час спокойствия, после стольких рискованных приключений, еще не пробил для нашего героя. Новые опасности висели над его головой; гнусный Бригам Янг, встревоженный и ревнивый, счел благоразумным «устроить» исчезновение человека, который мог стать для него опасным соперником!

Уже смеркалось; наш герой шел по темной широкой улице, что вела к Большому мормонскому храму; не имея причин чего-либо опасаться, он не заметил, что за ним бесшумно следуют тени, а другие тени прячутся за каждым из деревьев.

Мысленно он переносился к своим семнадцати женам, в открывавшееся перед ним безоблачное будущее. Ни единой темной точки на горизонте, ни малейшей тучки на небе…

Внезапно позади него ухнула сова, настоящий смерч человеческих тел навалился на его плечи, прежде чем он успел понять, что к чему, и, несмотря на отчаянное сопротивление, вскоре он оказался на земле, связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту.

Эти люди были в масках! Фарандулю, однако же, показалось, что он узнал среди них двух знакомых Бригама Янга, присутствовавших на банкете. Он все понял!

Подвели лошадей; разбойники закинули Фарандуля на круп самого ретивого из скакунов, крепко-накрепко привязали, а затем и сами вскочили в седло.

Кавалькада без единого слова унеслась во весь опор в направлении полей и равнин; по прошествии двух часов неистовой скачки она остановилась на опушке какого-то леса. В ответ на крик совы раздалось уханье, и появилась новая группа всадников.

Этими всадниками были краснокожие. При свете луны Фарандуль мельком разглядел странные татуировки, подчеркивающие свирепость физиономий; кожаные плащи с широкими рукавами; боевые головные уборы, украшенные орлиными и ястребиными перьями; седельные сумки, набитые ужасными скальпами.

– Вот этот человек! – произнес командир сеидов Бригама Янга.

– Прекрасно! – ответил высокий, хорошо сложенный индеец. – Наш бледнолицый святой отец, у которого сто жен, – великий вождь, так что его враг умрет! Теперь воины-апачи и бледнолицые с большого Соленого озера – друзья, краснокожие воины будут приходить в ваш город за огненной водой, топор войны зарыт навсегда! Угх!

Скакуна, что принес Фарандуля, окружили индейцы, и отряды разъехались.

Пустив лошадей вскачь, индейцы куда-то мчались всю ночь. Время от времени один из них проверял, не распустились ли веревки, которыми был связан пленник; Фарандуль спал. На рассвете, после резкой остановки коня, он проснулся – прибыли.

Посреди большой поляны, окаймленной высокими деревьями, взору его предстала живописная картина лагеря, затянутая утренней дымкой.

Вокруг нескольких костров, над которыми жарились довольно крупные куски мяса, сидело десятка два индейцев. При уже забрезжившем свете дня Фарандуль смог полюбоваться яркостью их раскраски, необычностью их одежд и красотой их оружия.

Веревки, удерживавшие его на лошади, разрезали, и пленника, по-прежнему связанного по рукам и ногам, но уже без кляпа, привели на небольшой холмик. Двое индейцев остались его сторожить, тогда как все остальные, собравшись у одного из костров, принялись спокойно завтракать, даже не подумав предложить что-либо пленнику. Это не устраивало Фарандуля, пришедшего в ярость от парочки брошенных на языке апачей шуток, смысл которых он уловил, даже не понимая слов.

Похищение

– Эй! – прокричал Фарандуль по-английски. – Вот уж не думал, что краснокожие воины – всего лишь робкие женщины… Пытаться ослабить белого человека, лишая его пищи!.. Позор краснокожим воинам!..

– Белый человек должен умереть, так какая ему разница, сытым он умрет или голодным? – ответил один из индейцев.

– Ни к чему оставлять его без завтрака, – сказал другой. – Белый человек храбр и отважен; он имеет право на пищу воинов. Бледнолицый будет привязан к «столбу войны» в добром здравии…

Начиная с этого дня Фарандуль обрел относительную свободу и питался вместе с индейцами. Он тоже старался оставаться бодрым и крепким, дабы при первой же удобной возможности попытаться сбежать. Он уже понял, что его собираются доставить живым в деревню, где проживало данное племя, чтобы там уже снять с него скальп со всеми надлежащими церемониями, – индейцы часто вспоминали об этом небольшом развлечении в каждый из тех девяти дней, что уже длилось их путешествие.

Фарандуль отнюдь не выглядел как человек, который боится смерти, благодаря чему заслужил хорошее к себе отношение и даже определенное уважение охранников, но, к несчастью, подходящего случая унести от них ноги ему все никак не представлялось. Думая о своих семнадцати женах, которые, должно быть, уже не находили себе места, он расстраивался еще больше.

Фарандуль, похищенный индейцами племени апачей

Фарандуль, крайне раздосадованный, был привязан к «столбу войны»

Настроение его совсем упало, когда в одно прекрасное утро, по прибытии после ночного марш-броска в поселок апачей, толпа краснокожих потащила его, едва успевшего слезть с лошади, к разноцветному столбу, украшенному трофеями, что стоял на возвышении в центре деревни.

То был «столб войны»! Он понял, что приближается роковой момент, и попросил слова.

– Краснокожие воины! – вскричал он. – Сейчас вы увидите, как умирают храбрецы! Но прежде не откажите бледнолицему в последней услуге. В городе большого Соленого озера у него осталось семнадцать жен, поэтому он просит разрешения послать им прощальное письмо и рассчитывает на то, что среди его краснокожих врагов найдется отважный воин, который это письмо доставит.

Один из индейцев вышел вперед.

– Огненный Глаз, – сказал он (именно так индейцы прозвали Фарандуля), – Огненный Глаз прав. В город Соленого озера отправится Красный Бизон.

– Благодарю. Красный Бизон – великий вождь!

План Фарандуля, как можно догадаться, состоял не столько в том, чтобы предупредить жен, сколько в том, чтобы сообщить Мандибюлю и его матросам о предательстве Бригама Янга. У него не было намерения говорить нечто большее: прекрасно зная своих товарищей, он не сомневался, что будет отомщен!

Тем временем индейцы совещались. Один из них, вождь, подошел к Фарандулю и спросил, как и на чем он намерен писать.

В этом-то и заключалась проблема; о том, чтобы найти во всей деревне даже один-единственный листок бумаги, не могло быть и речи. Но тут Фарандуля осенило.

– Тело Красного Бизона, – сказал он, – украшено красивыми и многочисленными рисунками; если мой брат не против, я напишу свое прощальное письмо на его коже – тогда можно будет не опасаться, что он его где-то потеряет.

– Красный Бизон согласен! – ответил индеец после непродолжительного размышления. Тотчас же были принесены горшки с красной и синей краской, и Фарандулю развязали руки, чтобы он смог черкнуть на коже Красного Бизона несколько строк женам.

Фарандуль адресовал свое письмо Мандибюлю. Он писал долго и был вынужден продолжить письмо на спине Красного Бизона. Толпившиеся рядом индейцы со все более и более живым вниманием разглядывали арабески и завитушки, коими Фарандуль украшал свое послание, дабы, имитируя индейские рисунки, оно не вызвало подозрений у Бригама Янга. Тем самым он открывал в себе талант каллиграфа и акварелиста, причем выдающийся, – именно в тот момент, когда этому таланту предстояло стать для него уже бесполезным!

Вскоре грудь и спина Красного Бизона сделались похожими на иллюминированную страницу какого-нибудь арабского или персидского манускрипта; замысловатые буквицы и прочие орнаментальные изыски произвели такой эффект на зрителей, что многие индейцы попросили и на их тела нанести нечто подобное.

Письмо Фарандуля на торсе Красного Бизона

Энтузиазм уже переходил в исступление. Все люди племени желали запечатлеть на себе хотя бы постскриптум. Красный Бизон, с головы до ног покрытый рисунками, был предметом восхищения всех женщин и раз за разом подходил к нашему герою, чтобы пожать ему руку в знак признательности.

Самому же Сатюрнену уже начинало казаться, что, возможно, ему даже удастся извлечь пользу из сложившейся ситуации и спасти свой скальп. Воодушевление его удвоилось; одного орнаментального искусства ему было уже мало – теперь он рисовал еще и портреты: так, на спине сахéма племени он изобразил Мандибюля в полный рост. Восторженные возгласы звучали уже со всех сторон; каждый норовил подсунуть художнику свою лопатку.

Кисть Фарандуля порхала и влево, и вправо, и вскоре семнадцать индейцев заполучили – кто на спину, а кто и на грудь – портреты семнадцати безутешных жен мормонского епископа. Затем последовало лицо Бригама Янга; потом открылась серия пейзажей; индейцы запестрели самыми фантастическими рисунками, самыми пленительными красками.

Каким откровением стало для них это совершенно неизвестное искусство!..

Опустились сумерки, а Фарандуль, которого должны были скальпировать в полдень, все еще сохранял шевелюру. Индейцы совещались и, судя по их виду, были готовы отказаться от скальпа.

Наконец, после большого совета (на котором Красный Бизон, желавший остаться единственным обладателем иллюстраций Фарандуля, оказался опять же тем единственным, кто голосовал за скальп) Фарандуля торжественно отвязали от «столба войны» и попросили отныне считать себя сыном племени.

От него требовалось лишь одно: посвятить весь свой талант украшению новых друзей.

Разумеется, Фарандуль без малейшего возражения согласился занять пост штатного и даже внештатного художника племени апачей и ответил на поздравления всех своих поклонников самыми сердечными рукопожатиями.

Нашему герою тотчас же был выдан костюм воина, что доставило Сатюрнену немалое удовольствие, так как его собственную одежду еще во время последовавшей за похищением поездки разорвали на клочки придорожные колючки.

Кроме того, ему был выделен вигвам, располагавшийся в самом центре деревни, рядом с тем, в котором проживал сахéм.

Вожди и все влиятельные воины племени скоротали вечер в общей хижине, предназначавшейся для проведения советов и прочих заседаний, в компании Фарандуля, ставшего для них Огненным Глазом, белым воином с легкой кистью.

Были раскурены трубки, и окутанного облаком дыма Фарандуля попросили поведать свою историю. Мы уже говорили, сколь пламенным красноречием обладал наш герой; в тот день его увлекательный рассказ на протяжении нескольких часов держал слушателей в напряжении, заставляя ловить каждое его слово.

Стояла уже глубокая ночь, когда Сатюрнена проводили к его новому жилищу. Сраженный усталостью, Фарандуль тут же уснул, решив, что о каком-либо способе бегства можно будет подумать и позднее.

Пятнадцать скво работали день и ночь

Больше он уже не тревожился, так как знал, что когда-нибудь такая возможность обязательно представится, и потому хотел воспользоваться недолгим, как он надеялся, пребыванием среди апачей для более глубокого изучения этого интересного народа.

Впрочем, раз уж мы решили ничего не скрывать, признаемся, что у нашего Фарандуля имелась и другая причина для того, чтобы оставаться с апачами. Одна молодая индианка восхитительной красоты произвела на него неизгладимое впечатление; он и видел-то ее лишь мельком, когда, подгоняемая любопытством и сдерживаемая скромностью, она подошла полюбоваться с минуту-другую арабесками художника, но и этих нескольких минут оказалось достаточно: Фарандуля поразил прямо в сердце томагавк любви!

К несчастью, эта молодая индианка была уже замужем, и замужем не за кем иным, как за Красным Бизоном, врагом Фарандуля!

Следующий день стал праздничным для всего племени. Воины из соседних деревень были приглашены на большую пирушку в честь Фарандуля. Последний был представлен гостям и очаровал их своим приветливым видом. Они пришли в еще больший восторг, когда во время пиршества, вскочив на необузданного коня, Фарандуль продемонстрировал парочку головокружительных трюков.

Когда настал час обмена подарками, Фарандуль смог предложить лишь несколько образчиков своего художественного таланта, но получил взамен курительную трубку, томагавк и ружье, что побудило его показать свою ловкость еще и в стрельбе.

Все расстались в полнейшем восхищении друг другом; Фарандуль пообещал в скором времени разукрасить уже весь народ апачей – от мала до велика.

И действительно, спустя несколько дней, посвященных устройству жилища и выездам на охоту с местными воинами, Огненный Глаз вернулся к своим кистям и краскам.

Перед ним прошло все племя. В следующем сезоне предстоял небольшой поход на территории индейцев сиу, и, прежде чем зарыть топор войны, все желали раскрасить себя таким образом, чтобы повергнуть в ужас вражеских воинов.

Пятнадцать скво целую неделю денно и нощно смешивали краски, готовя состав, благодаря которому рисунки стали бы невыводимыми.

Затем за дело взялся Огненный Глаз.

Используя самые свирепые тона, он начал с того, что покрыл грудь каждого вождя изображениями необычными и ужасными.

Сахем Ко-а-хо-хее – проще говоря, Горный Орел – был украшен жутким темно-фиолетовым локомотивом, снабженным двумя красными ламповыми прожекторами и клубом дыма цвета берлинской лазури; огромный поезд из множества битком набитых грозными индейцами вагонов тянулся следом, заворачивая под левую руку, змеясь по спине и заканчиваясь уже снова на груди.

Успех был полным. Воины при виде этого шедевра падали с ног от восхищения!..

Затем настал черед трех вождей рангом пониже. На груди первого, Острого Ножа, Фарандуль нарисовал большой красный воздушный шар, несущий желтую корзину, полную размахивающих томагавками индейцев.

Длинномордый Лис был награжден портретом Наполеона I, чьему серому рединготу пришлось стать синим; что до Большого Карабина, третьего, то он, к своей великой радости, получил устрашающего вида слона, вооруженного гигантскими красными бивнями!

Изящные искусства в Америке. Фарандуль раскрашивает дикарей

Затем продефилировали главные силы армии; каждый воин был раскрашен в свою очередь. Наибольшим успехом среди индейцев пользовались такие сюжеты, как огненные драконы; пушки, изрыгающие шрапнель; пароход; конный французский жандарм и, наконец, появившаяся на животе самого толстого из апачей огромная голова индейца, с поразительным сходством воспроизводящая физиономию носителя со всеми ее украшениями, разве что увеличенными и преувеличенными, вследствие чего стало казаться, что теперь у него две головы: большая и маленькая.

Чтобы полюбоваться этими красотами смогли все без исключения, решено было провести большой парад. В один прекрасный солнечный день воины должным образом экипировались и выстроились на равнине.

Фарандуль прошелся перед шеренгами, что-то подправляя, добавляя то или иное украшение – вроде белого, с красными цифрами циферблата часов на лице, либо червовых, пиковых или крестовых тузов то тут, то там.

Когда же началось дефиле и воины бросились в мнимую атаку, женщины в испуге отпрянули – столь ужасающее это было зрелище!!!

Клиентки художника Фарандуля

Глава III

Восходящая Луна. – Предупреждение для молодежи о том, к сколь ужасным последствиям могут привести признания, вытатуированные на груди дамы. – Сколько медведей!

Уже на следующий после этого парада день Фарандуль познакомился с новым видом клиентов. Несколько апачских красавиц, из тех, что задают тон другим, явились просить его набросать на их эпидермисе какие-нибудь привлекательные композиции.

Огненный Глаз даже подпрыгнул от радости; он и не надеялся на столь полный успех! Глядишь, так он сведет знакомство и с той, которую любит!

Не теряя ни минуты, он приступил к делу. Элегантность рисунка, сочность колорита – он вложил в свои картины все возможное очарование, осознавая, что имеет дело с самыми привередливыми клиентами.

Первые пробы вышли восхитительными по цвету и композиции, и женская часть населения – которая до сих пор, будучи щедро одаренной природой, была лишена этих украшений – решила, что имело бы смысл подчеркнуть естественные прелести, так что вскоре татуировки сделались крайне модными среди апачских дам.

Вот это да!

А как от этого билось сердце Фарандуля!

Каждый день перед его вигвамом случалось дефиле апачских леди; к художнику записывались на сеанс, но тот не спешил, уделяя своим рисункам все необходимое время и внимание.

– Ты не знаешь, – спросил он как-то раз с наигранным безразличием у юной Утренней Дымки, дочери того самого сахема, чье тело теперь украшал устрашающий локомотив, – почему ко мне не заходит Восходящая Луна?

Восходящая Луна – так поэтично звали жену Красного Бизона, произведшую столь сильное впечатление на нашего героя.

– Да я сама у нее об этом спрашивала не далее как сегодня утром, – ответила Утренняя Дымка. – Говорит, Красный Бизон не пускает, но я попробую его переубедить.

Поблагодарив художника за работу, смуглолицее дитя убежало. Результат переговоров Фарандуль узнал лишь на следующее утро; они увенчались полнейшим успехом, так как первой же клиенткой, которая возникла на пороге его жилища, была Восходящая Луна, пришедшая вместе с подругой, Утренней Дымкой.

Огненный Глаз принял дам с утонченной вежливостью; предложив им две трубки и немного огненной воды, он завел с ними непринужденную беседу. Восходящей Луне наконец-таки удалось получить у мужа разрешение на украшение своего тела несколькими простыми и изящными рисунками.

Пока дамы выпускали из своих трубок длинные клубы дыма, Фарандуль, обхватив голову руками, искал вдохновения, которое, судя по всему, не заставило себя долго ждать, так как, взяв кисти и краски, он испросил разрешения начинать.

Для Восходящей Луны он нашел самые приятные аллегории, самые деликатные атрибуты, самые страстные композиции: охваченные пламенем или пронзенные стрелами сердца, голубков, размахивающих луками и томагавками амуров и т. д.

В завершение он изобразил внутри красного сердца белокожего воина у ног розовой женщины, – все это образовывало очаровательную группу, которую наполовину скрытый густым кустарником белый же ребенок пронзал острой стрелой; справа от рисунка выглядывала из-за туч луна, вероятно напоминая об имени очаровательной клиентки, тогда как красное око, размещенное в пандан с другой стороны, открывало обширное поле для самых смелых предположений.

Все было яснее ясного: красное око означало «Огненный Глаз»; эта картина являлась безрассудным признанием – признанием, которое Восходящая Луна тотчас же поняла, густо покраснев.

Присутствие Утренней Дымки смущало Фарандуля, который осмеливался засвидетельствовать Восходящей Луне свои чувства разве что легкими, да и то производимыми украдкой, пожатиями руки.

Тем временем к художнику явился Красный Бизон.

Восходящая Луна и Утренняя Дымка в гостях у Фарандуля

Наш герой поспешил сделать вид, что наносит завершающие мазки. Красный Бизон, не говоря ни слова, наблюдал за его работой.

– Хо! – воскликнул он наконец. – Как я вижу, Огненному Глазу нравятся огненные же сердца! Слишком уж часто они встречаются на стрелах и томагавках, что не есть хорошо! А не желает ли Огненный Глаз поместить позади группы, пронзаемой белокожим ребенком, краснокожего воина с кинжалом в руке, охотника за скальпами?

– Нет, такой персонаж здесь определенно не нужен, – холодно ответил Фарандуль.

– Что ж, пусть будет по-твоему, – промолвил Красный Бизон и удалился.

Теперь уже Восходящая Луна поспешила украдкой пожать Фарандулю руку: бедняжка поняла, что он только что нажил себе в лице Красного Бизона смертельного врага!

– Ба! И не таких мы видали, – пробормотал молодой человек себе под нос, когда остался один.

Красный Бизон был человек мстительный и жестокий; он не хотел нападать на Фарандуля открыто (чтобы не компрометировать свое мужнино достоинство, пороча имя жены), но решил создавать нашему герою проблемы при каждом удобном случае.

Через несколько дней художника вызвали в совещательную хижину, где уже собрались все вожди.

Слово взял сахем Горный Орел.

– Наш белокожий друг Огненный Глаз, – сказал он, – обладает огромным талантом, но борода его еще не бела, годы еще не остудили его голову, вы согласны?

– Горный Орел – великий вождь. Он прав: все так и есть.

– Торсы краснокожих воинов Огненный Глаз украсил чудесными картинами, но тела наших женщин он покрыл маловразумительными каракулями, словно вилами по ним водил, а не кистью! У стариков волосы на голове встали дыбом; вожди спрашивают: может ли Огненный Глаз сейчас же, еще до завершения работы, объяснить им смысл данных композиций?

– Огненный Глаз возмущен тем, что его краснокожие братья сомневаются в добрых намерениях его кистей и красок! Он отказывается отвечать!

И с этими опрометчивыми словами Фарандуль покинул совещательную хижину.

– Да чтобы я подчинился цензуре! – восклицал он. – Никогда!

Упреки художнику

Происки Красного Бизона частично лишили Фарандуля дружеского расположения населения. Вскоре наш герой получил новое тому доказательство: двое индейцев явились к нему вместе с женами.

– Огненный Глаз начинает халтурить! – сказал первый. – Я буду ему признателен, если он объяснит мне: что это за рисунок на груди скво по имени Летучая Лошадь?

– И на груди скво по имени Мускусная Мышь! – воскликнул второй. – Огненный Глаз решил воспользоваться простодушием и доверчивостью своих друзей-апачей, чтобы обмануть их? Что все это значит?

Фарандуль расхохотался.

Ужасными рисунками, столь сильно взбудоражившими подозрительный ум индейцев, были портрет обезьяны и ветряная мельница.

– Хо! – воскликнули индейцы. – Огненный Глаз смеется над краснокожими воинами, но у краснокожих воинов есть томагавки!..

– У Огненного Глаза – тоже! – вскричал Фарандуль. – Полноте! Довольно угроз!

Краснокожие эмоционально жестикулировали на пороге хижины; подбежали и другие апачи. Был среди них и Красный Бизон; он еще издали заметил ссору и явился подлить масла в огонь.

– Краснокожие воины правы, – промолвил он, пробившись сквозь уже собравшуюся у хижины толпу. – Огненный Глаз – предатель! На его месте я бы поостерегся, а то, глядишь, снова привяжут к «столбу войны»… на сей раз для того, чтобы уж точно снять с него скальп!

– А ты попробуй сними! – воскликнул Фарандуль, кладя руку на рукоять томагавка.

Недолго думая, Красный Бизон швырнул свой, целясь мастеру прямо в голову, – не отскочи Фарандуль в сторону, томагавк раскроил бы ему череп. Круг увеличился; женщины и дети бросились врассыпную, так как все воины уже повыхватывали каждый свое оружие.

Фарандуль, решительный и грозный, ждал нападения.

На место размолвки в спешном порядке прибежал главный вождь – Горный Орел.

– Вот, значит, чем Огненный Глаз отвечает на гостеприимство племени? Он оскорбил одного из наших воинов!

– Красный Бизон хотел меня убить!

Апачи отошли в сторону для долгого совещания, после которого ретировались, бросая грозные взгляды на своего бывшего друга. Оставшись один, Фарандуль вернулся в вигвам, вполне отдавая себе отчет в том, сколь серьезной он подвергается опасности. Он зарядил ружье, запасся свинцом и порохом и, с топориком за поясом, принялся ждать развития событий. В деревне царило всеобщее волнение: индейцы совещались, спорили; вокруг вигвама, у которого остались сторожить несколько воинов, образовался определенный вакуум.

– Но как же Восходящая Луна? Что будет с ней? – с беспокойством спрашивал себя наш друг.

Наступила ночь. Фарандуль по-прежнему видел, как взволнованные апачи о чем-то переговариваются, сидя у костра неподалеку от совещательной хижины. Легкий шум за спиной вырвал Сатюрнена из его раздумий. В его вигваме находилась Восходящая Луна; она прорезала ножом дыру в перегородке из шкур и теперь стояла перед Фарандулем.

– Скорее! – проговорила она. – Краснокожие воины постановили, что Огненный Глаз должен умереть; вождь пытается их образумить, но долго сдерживать не сможет. Восходящая Луна оставила на опушке леса коня – нужно бежать вместе с ней!

– Что ж, тогда бежим! – сказал Фарандуль, явно обрадовавшись такому повороту событий.

Хижина была окружена; апачи уже приближались к ней, пригибаясь к земле, едва ли не ползком. Фарандуль вспомнил о гимнастике, которой некогда обучился в обезьяньей школе; в мгновение ока, с Восходящей Луной на своей спине, он взобрался к дымовому отверстию на верхушке вигвама и бесшумно скользнул в кусты ровно в тот момент, когда индейцы ворвались в хижину.

Бегство

Ночь была темной; до опушки леса беглецы добрались незамеченными. Они уже отвязывали коня, когда громкий крик дал им знать о том, что их побег раскрыт.

– В дорогу! – воскликнул Фарандуль и, проворно вскочив в седло, подхватил на руки Восходящую Луну и усадил перед собой. – У нас в запасе как минимум часа два! – сказал он девушке. – В такой темноте твои соплеменники едва ли сразу выйдут на наш след.

В первых утренних лучах беглецы доскакали до реки с быстрым течением; так как лошадь уже выбилась из сил, Фарандуль счел благоразумным ее оставить. При помощи топора он срубил несколько небольших деревьев и соорудил из них плот, который скрепил веревками, служившими конской сбруей.

После часа усердной работы плот был спущен на воду. Восходящая Луна устроилась в задней его части; Фарандуль встал спереди и принялся грести, дабы ускорить движение.

Глубокая и быстрая река то бежала узеньким ручейком между крутыми берегами, то превращалась в широкий поток посреди мрачных лесов.

Так они часов за восемь преодолели с пятнадцать лье. Восходящая Луна сообщила Сатюрнену, что эту реку, называемую Колорадо, чуть дальше перерезают два опасных порога, и потому беглецы решили пристать к берегу и продолжить путешествие уже с рассветом, без риска разбиться где-нибудь во мраке ночи.

Надежно спрятав плот в зарослях камыша, Фарандуль занялся поиском безопасного места для ночевки; найти таковое оказалось не так-то и просто. В конце концов он обнаружил полое дерево, внутри которого, по мнению нашего героя, они были бы в безопасности. «Вход» располагался в пяти или шести метрах от земли; вскарабкавшись вверх по стволу дерева, Фарандуль нырнул в дупло и при помощи топора несколько улучшил это не слишком комфортное прибежище, а затем помог Восходящей Луне подняться и устроиться на ночь.

Странная ситуация! Свидание внутри дерева! К счастью, Восходящая Луна предусмотрительно захватила с собой немного пеммикана, которым они и перекусили, после чего, изнуренные до предела, быстро уснули.

Ближе к середине ночи Фарандуля разбудило недовольное ворчание, доносившееся снизу, из внутренней части дерева. Прямо под ними кто-то беспокойно копошился – дерево оказалось обитаемым!

– Осторожно! – прошептал Фарандуль, растолкав спутницу. – Оказывается, здесь живут медведи!

Дерево оказалось обитаемым!

Обойдясь без лишних вопросов, Восходящая Луна выбралась из дупла и уселась на ближайшую ветку. Следом, пятясь и с ружьем в руке, вылез Фарандуль. Ворчанье сделалось громче – медведь поднимался. Оседлав самую толстую ветку, Фарандуль замер в ожидании, держа палец на спусковом курке. Спустя несколько секунд показалась голова медведя – то было огромное животное, гризли Скалистых гор, зверь всегда довольно злобный, но особенно кровожадный, если его растревожить.

Вслед за головой возникло косматое туловище; из открытой пасти вырывался ужасный рык. Быстрый как молния, Фарандуль сунул дуло ружья в эту пасть и нажал на курок. Подстреленный медведь упал в низ ствола, и в дереве поднялись новые крики. Фарандуль едва успел перезарядить ружье и повторить тот же маневр.

Самку гризли постигла та же скорбная участь, что и ее супруга: выстрел и на сей раз оказался смертельным.

Восходящую Луну трясло от холода. Остаток ночи Фарандуль потратил на извлечение из дерева мертвых тел и изготовление накидок из медвежьих шкур. Оставался еще небольшой медвежонок, но Восходящая Луна упросила Фарандуля сохранить сироте жизнь.

Едва рассвело, как Восходящая Луна, так и не покинувшая свою ветку, испуганно вскрикнула – метрах в двухстах от дерева возник один из апачей. Индеец заметил беглецов и уже бросился было обратно, чтобы предупредить товарищей, когда пуля Фарандуля пригвоздила его к земле.

– Принеси его ружье, – сказала индианка. – Восходящая Луна умеет им пользоваться.

Фарандуль сбегал за ружьем убитого.

– Вскоре здесь будут и другие, – сказал он, – так что надо отсюда выбираться!.. А сделаем-ка мы вот что: накинем на себя медвежьи шкуры и попробуем сойти за гризли.

Минут за пять беглецы перевоплотились в медведей: с пятнадцати метров иллюзия была полной!

– Надо бы захватить с собой медвежонка! – заметил Фарандуль. – Он поможет нам сохранить инкогнито!

Завидев медведей, малыш-медвежонок заметно повеселел – как-никак он вновь обрел родителей! – перестал ворчать и бросился в ноги Восходящей Луне.

Прервав эту нежную сцену, медведи (а вслед за ними – и медвежонок) направились к скалам. Фарандуль кивком указал спутнице на отряд индейцев, галопом мчавшихся по равнине.

– Задержись мы немного – и было бы поздно! – проговорил он, быстро выступая вперед.

Индейцы тоже их заметили, но, находясь на тропе войны, столь хорошо им знакомой, не остановились. Беглецы ускорили шаг, однако, обогнув скалу, встретились лицом к лицу с другими апачскими воинами, которых Фарандуль признал по рисункам. Индейцы отскочили назад. Сочтя себя узнанным, Фарандуль вскинул ружье и без малейших колебаний выстрелил в первого из краснокожих. Восходящая Луна так же поступила со вторым. Едва ли можно с чем-то сравнить изумление, отразившееся на лицах апачей при виде палящих из ружей медведей!.. Малыш-медвежонок, все еще преисполненный детского простодушия, выглядел не менее ошеломленным!

Но, придя в себя от удивления, индейцы тотчас же поняли хитрость и ответили градом пуль, никого, впрочем, даже не задевших. Беглецы укрылись за скалой, решив отстреливаться оттуда.

Боевые крики апачей подхватило многоголосое эхо; с равнины уже спешил на помощь товарищам другой отряд индейцев. Фарандуль тем временем осматривал подступы к скале в поисках какого-нибудь спасительного средства. От изумления у него округлились глаза, когда, отвернувшись на мгновение, рядом с медвежонком он обнаружил еще одного такого же.

Медвежья семья

Позади них находилась пещера – должно быть, обитаемая.

Апачи с величайшими предосторожностями приближались.

– Давай в пещеру! – воскликнул Фарандуль, подталкивая спутницу к расселине.

Несколько мохнатых существ заворчали, но, признав собратьев, не выказали ни малейшей враждебности.

Не обнаружив никого за скалой, апачи бросились к входу в грот. Иного Фарандуль от них и не ждал. Открыв огонь по преследователям, он с силой пнул ногой в нос малыша-медвежонка, который, придя в еще большее изумление, яростно зарычал.

В пещере тут же началась невероятная суматоха: решив, что на них напали, медведи ринулись к выходу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Онфлёр (фр. Honfleur) – морской порт во Франции, расположенный в устье Сены напротив Гавра. (Здесь и далее, за исключением тех случаев, где стоит пометка: «Примеч. автора», даны примечания переводчика.)

Вернуться

2

Черепаховый суп (англ.).

Вернуться

3

Огюст Денейрýз (1837–1883) – один из изобретателей (вместе с Бенуа Рукейролем) вентилируемого скафандра, прототипа современного акваланга.

Вернуться

4

Имеются в виду битва у Сарагосы, состоявшаяся 20 августа 1710 года между войсками испанских Бурбонов под командованием маркиза де Бэ и многонациональной армией во главе с австрийским военачальником Гвидо фон Штарембергом во время так называемой Войны за испанское наследство, и героическая защита Миссолонги во время войны Греции за независимость (1822–1826).

Вернуться

5

С целью создания комического эффекта термины «двурукие» и «четырехрукие» мы иногда будем заменять на их латинизированные эквиваленты – «биманы» и «квадруманы».

Вернуться

6

Виргиния – героиня повести-притчи «Поль и Виргиния» (1788) французского писателя Бернардена де Сен-Пьера, поклявшаяся в вечной любви своему другу детства Полю, но утонувшая на глазах у своего возлюбленного в результате крушения корабля, возвращавшегося на их родину, Иль-де-Франс, из Европы.

Вернуться

7

«Боже, храни королеву!» (англ. God Save the Queen) – патриотическая песня, национальный гимн Великобритании.

Вернуться

8

По Мельбурну сейчас ходят слухи, что он был продан одним английским капралом некому немецкому музыканту, который держит маэстро на цепи в подвале и обращается с ним самым недостойным образом, заставляя писать музыку к своим операм. (Примеч. автора.)

Вернуться

9

Биллон – разменная неполноценная монета, чья покупательная способность превышает стоимость содержащегося в ней металла.

Вернуться

10

Имеется в виду так называемый Козий остров, расположенный близ Ниагарского водопада на американской территории.

Вернуться

11

Римская премия (фр. Prix de Rome) – награда в области искусства, существовавшая во Франции с 1663 по 1968 год и присуждавшаяся художникам, граверам, скульпторам и архитекторам (в 1803 году была добавлена пятая номинация – композиторы).

Вернуться