С. Я. Лебедев, В. Ф. Джафарли

Цифровое уголовное право

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343:004

ББК 67.408:32.81

Л33

Изображение на обложке с ресурса Photogenica.ru

Авторы:

Лебедев С. Я., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, заведующий кафедрой уголовного права и адвокатуры Российского государственного университета имени А. Н. Косыгина (Технологии. Дизайн. Искусство);

Джафарли В. Ф., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры уголовного права и адвокатуры Российского государственного университета имени А. Н. Косыгина (Технологии. Дизайн. Искусство).

Монография представляет собой перспективный научно-исследовательский проект, принятие которого научным и практическим юридическими сообществами и последующие за этим законодательная и правоприменительная его реализации предполагают качественную информационно-телекоммуникационную трансформацию современного уголовно-правового ресурса, направленного на адекватное и оптимальное обеспечение социально-правового контроля над преступностью и в первую очередь той ее части, которая связана с развитием НБИКС-мегатехнологий 6-го технологического уклада. Квинтэссенцией таких технологий является их цифровое воплощение, проявляющееся сегодня (и, несомненно, в будущем) во всех без исключения сферах человеческой жизни, в том числе связанных с обеспечением общественной безопасности и правопорядка. Предупреждение трансформирующейся в цифровые форматы преступности требует адекватного цифрового обеспечения безопасности государства, общества, личности. Правовой основой такой цифровой криминологической безопасности объективно должно стать цифровое уголовное право, теоретико-методологическое обоснование, сущность, содержание, научно-практические векторы формирования, развития и реализации которого представлены в настоящей монографии.

Законодательство приведено по состоянию на 1 октября 2024 г.

Материал монографии призван заинтересовать специалистов в сферах уголовного права и криминологии, правоохранительной деятельности, развития инновационных систем информационной безопасности, ученых-правоведов, практикующих юристов, преподавателей образовательных учреждений и сотрудников научных организаций, студентов, аспирантов, а также всех, кому небезразличны проблемы кибербезопасности, правовые и технологические пути их решения в современном и будущем обществе.

УДК 343:004

ББК 67.408:32.81

© Лебедев С. Я., Джафарли В. Ф., 2024

ВВЕДЕНИЕ

Клин клином вышибают.
Русская пословица

Vim vi repellere licet
(Силу можно отражать силой –
лат., положение
римского гражданского права)¹

Жизнь в эпоху глобальных социальных трансформаций, вызванных активным развитием характерных для 6-го технологического уклада цивилизационных отношений так называемых НБИКС- (нано-, био-, инфо-, когни-, социо-) технологий, сопровождаемых ставшими уже обычными для всех без исключения сфер человеческой деятельности цифровыми стандартами, неизбежно сопряжена далеко не только с положительными, но и серьезными отрицательными последствиями для многих социальных практик. При этом, погружаясь в пучину цифровых соблазнов, человечество весьма запаздывает с осознанием их стремительно нарастающего угрожающего, порой разрушительного для традиционных коммуникативных связей цифрового потенциала, а потому пока крайне мало делает для надежного обеспечения от него своей безопасности. К сожалению, все, что касается прежде всего правовых ресурсов обеспечения таковой от нарастающего вала цифровых преступлений, сегодня по-прежнему находится далеко за пределами адекватного их общественно опасному потенциалу уголовно-правового и призванного реализовывать его правоохранительного контроля².

Обеспокоенные таким обстоятельством, авторы настоящего научного издания, вначале каждый персонально³, а в последние несколько лет сообща⁴, продолжая уже вместе ранее заявленную и аргументированную в профессиональном пространстве тему правового обеспечения безопасности от цифровой преступности, смеют предложить профессиональному юридическому сообществу инновационную идею разработки самостоятельного цифрового уголовно-правового сегмента социально-правового контроля над преступностью в киберпространстве.

Авторское убеждение в необходимости и целесообразности такового сформировалось под влиянием не только личных многолетних наблюдений за развивающимися цифровыми технологиями, криминологического анализа исходящих от них криминогенных и собственно преступных киберугроз, но и периодического общения с представителями IT-сообщества, изучения существующих правовых документов, научных разработок и практик кибербезопасности, личного (своего, своих близких, знакомых, сослуживцев), в том числе зачастую печального, виктимологического опыта, связанного с ущербом от киберпреступных посягательств и др. Все это рождает твердую уверенность в том, что адекватным противопоставлением цифровой преступности может быть только система цифровой безопасности, основанная опять-таки на адекватном цифровом уголовно-правовом ресурсе.

Суть проблемы заключается в том, что в существующем гибридном мире как пространстве слияния реального и виртуального миров, отличающимся возможностью совершения любых потребных для человека действий, включая противоправные, преступные, происходит трансформация их привычных форм из реальных в виртуальные. В этом случае последние объективно выходят из-под реального контроля, а виртуального, как известно, для них пока не существует. Исключением является лишь техническая нейтрализация существующими структурами кибербезопасности (например, «Лаборатория Касперского», Group-IB, «Инфосекьюрити» и др.) так называемых DDoS-атак, связанных с хакерским проникновением в интерактивные информационные ресурсы пользователей с целью блокирования их действий в интернет-сети.

При этом и сами IT-специалисты, и юридически оценивающие их кибербезопасную деятельность правоведы, безусловно, убеждены в явной противоправности какой-либо нейтрализующей акции в отношении тех или иных кибератак. Последние — суть преступление. Пресечение же преступлений и, более того, их расследование (кстати, именно такую свою деятельность до недавнего времени открыто рекламировала компания Group-IB) — прерогатива правоохранительных органов. И какой бы социально полезной по своему позиционируемому эффекту ни была деятельность негосударственных служб безопасности по пресечению и расследованию киберпреступлений, от этого она менее противоправной не становится. Вспоминаются в этом случае аналогии с «правоохранительной» деятельностью так называемых «санитаров общества», устраняющих из социальной жизни педофилов, незаконных мигрантов, коррупционеров и т. п.

Таким образом, инновационная преступность, проявляющая себя в киберпространстве, большей своей частью не попадает в зону влияния правоохранительной практики как раз из-за отсутствия таковой в этом виртуальном пространстве. Грешный же человек, сосредоточенный на совершении преступлений, находит для себя в современном гибридном мире гораздо больше возможностей для криминальной самореализации, нежели в реальном, пока еще традиционно подконтрольном существующему уголовному закону и практике его применения.

IT-специалисту, да, видимо, и любому более-менее продвинутому пользователю, хорошо известно, что вполне удобное и относительно безопасное существование человека в рассматриваемом гибридном мире обеспечивается: более высокой, по сравнению с реальными возможностями, результативностью (эффективностью) достижения цели какой-либо деятельности; низкой (часто бесплатной) стоимостью привлекаемых для этого информационно-телекоммуникационных технологий (ИКТ); доступностью цифровой инфраструктуры и, главное, анонимностью источника (субъекта) инициации действия (деяния), а следовательно, относительной защищенностью от любого внешнего воздействия, исходящего от реального источника правоохранения.

По-человечески понимая преимущества гибридного мира для любого индивида, стремящегося к безграничной свободе, все же не стоит забывать, что исходящий от такового и от его поведения в гибридном пространстве вред (общественная опасность), безусловно, должен быть предотвращен. Во всяком случае, ориентация общества и государства на предупреждение, нейтрализацию такой общественной опасности преступлений, совершаемых в киберпространстве, либо на ликвидацию (компенсацию) их общественно опасных последствий, в том числе обеспечиваемой уголовной ответственностью и связанным с ней уголовным наказанием, должна целиком и полностью соответствовать нарастающим криминальным киберугрозам.

Потому специалисты, некоторые из научных трудов которых в области уголовного права и криминологии уже упоминались выше, вполне обоснованно рассматривают обеспечение кибербезопасности от преступлений, совершаемых опять-таки в виртуальном пространстве, в качестве перспективного уголовно-политического приоритета. Важно заметить, что при этом в основном демонстрируют себя размышления по поводу необходимости трансформации уголовно-правовых признаков преступлений, приобретающих в киберпространстве соответствующие инновационно-технологические формы, не изменяющие в целом традиционной содержательной стороны таких уголовно наказуемых деяний.

То есть цифровое преступление большей частью сохраняет в себе привычные для человека стандарты его традиционных пороков, облаченных в мотивационные стимулы удовлетворения своих паразитических потребностей (алчность — воровство, жестокость — насилие, хитроумность — обман, извращенность — сексуальная распущенность, гедонизм — алкоголизация, наркомания и др.). Цифровой ресурс здесь выступает для «злодея» исключительно более приемлемым, зачастую более надежным и, что важно, безопасным средством достижения криминального успеха. Уголовный же закон, нацеленный на традиционные формы общественно опасного деяния, просто не «дотягивается» своим «ручным» ресурсом до цифрового преступления и тем более цифрового преступника. И думается, что сколь бы активнее он (закон) ни стремился с помощью специалистов в области уголовного права отформатировать в этом своем доселе обычном качестве новые цифровые образы уголовно наказуемых деяний, все равно реально настигнуть их таковой будет не в состоянии. Потому представляется, что единственно приемлемым способом достижения целей уголовного права в условиях цифровизации преступности должна стать цифровизация уголовного закона, то есть включение его самого в информационно-технологические механизмы пространства виртуального мира.

Предлагаемый новый информационно-технологический концепт модернизации уголовно-правового ресурса, превентивно нацеленного на инновационную преступность, должен, на авторский взгляд, включать в себя модернизацию (реконструкцию, переформатирование) под цифровые стандарты существующих уголовно-правовых форм воздействия на преступления (преступность), оставляя в них большей частью классическое уголовно-правовое и криминологическое содержание, адаптированное к цифровой реальности. Предполагается, что концентрация осуществляемого в мониторинговом режиме цифрового уголовно-правового контроля над преступностью, включенного в общую систему обеспечения кибербезопасности, способна не только максимально фиксировать преступления, совершаемые в киберпространстве, но и одновременно создавать информационную базу для формирования инновационно-технологической системы криминологической кибербезопасности, а вместе с ней — инновационно-технологической системы цифрового правосудия, то есть киберправосудия.

Между тем до сих пор наше традиционное материальное право, обозначающее, что есть правонарушение и преступление и вместе с ним процессуальное право, регламентирующее правовые механизмы воздействия на правонарушителей (преступников), демонстрируют себя в «аналоговом» режиме, тогда как система правоохранительного контроля все более демонстрирует стремление к «цифровому» формату⁵.

Известно, что правоохранительная практика сегодня пытается задействовать для целей оперативной и объективной фиксации правонарушений и адекватного реагирования на них современные технические и технологические ресурсы, минимизировать в этом деле стандартный человеческий ресурс. В результате подобной модернизации не только обеспечивается адекватность и оптимальность общего правоохранительного реагирования на правонарушения, но и нивелируется известная коррупционная составляющая любого правоохранительного процесса с «человеческим» лицом. Примером такой правоохранительной инновации отчасти могут служить цифровые технологии, применяемые для фиксации совершаемых правонарушений в аппаратно-программном комплексе (АПК) «Безопасный город», в системе видеоконтроля над участниками дорожного движения, в программном комплексе системы «Антифрод», нацеленной на предотвращение мошеннических транзакций и др.

Возникает вполне резонный вопрос: разве не может существующий уголовно-правовой ресурс быть с таким же успехом реализован в информационно-телекоммуникационном формате? Думается, что вполне. То есть при обнаружении с помощью специально созданной цифровой уголовно-правовой программы контроля в киберпространстве над какой-либо криминальной угрозой противоправного контента (например, распространяемой в интернет-сети рекламной информации о продаже наркотиков, организации сексуальных услуг с предложением в качестве объекта для осуществления таковых подростков, материалов экстремистского или, еще серьезнее, террористического характера, вовлечения несовершеннолетних в суицидальное поведение и т. д.) такая антикриминогенная цифровая система будет моментально блокировать эту криминальную угрозу сформированным под соответствующую норму Уголовного кодекса РФ IT-программным алгоритмом.

Конечно, учитывая отмеченный ранее непреложный факт анонимности источника криминогенной угрозы, трудно будет мгновенно отправить такому субъекту вердикт о его уголовной ответственности (по аналогии с цифровым ресурсом камер видеонаблюдения за участниками дорожного движения). Однако, думается, что это уже «другая история», а именно уголовно-процессуальная и, соответственно, уголовно-исполнительная со своими цифровыми механизмами реализации⁶. Представляется важным в этом случае главный приоритет безопасности — в результате предлагаемого цифрового пресечения киберпреступления, правовую основу которого составит цифровой уголовный закон, его общественная опасность будет технологически нивелироваться мгновенно. То есть криминальная (точнее, уголовно наказуемая) киберугроза в этом случае, безусловно, оперативно блокируется, причем так же эффективно, как технологически блокируется сегодня выявленная специалистами кибербезопасности любая иная информационная угроза в киберпространстве.

Сейчас же существует весьма противоречивая система правового обеспечения ограничения доступа к какой-либо криминогенной киберинформации, действие которой растягивается во времени на долгий срок, в течение которого угроза продолжает себя активно позиционировать и, следовательно, достигать своего общественно опасного эффекта. Так, в соответствии со ст. 15.3 «Порядок ограничения доступа к информации, распространяемой с нарушением закона» Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», «в случае обнаружения в информационно-телекоммуникационных сетях… информации… которая создает угрозу причинения вреда жизни и (или) здоровью граждан, имуществу, угрозу массового нарушения общественного порядка и (или) общественной безопасности… Генеральный прокурор Российской Федерации или его заместители обращаются в федеральный орган исполнительной власти, осуществляющий функции по контролю и надзору в сфере средств массовой информации… с требованием о принятии мер по ограничению доступа к информационным ресурсам, распространяющим такую информацию». «Федеральный орган исполнительной власти, осуществляющий функции по контролю и надзору в сфере средств массовой информации… на основании обращения… незамедлительно уведомляет редакцию сетевого издания о необходимости удаления указанной информации… Незамедлительно с момента получения от федерального органа исполнительной власти… уведомления… редакция сетевого издания обязана удалить информацию…»⁷

Сложно представить себе факт подобной правоохранительной реакции на какое-либо правонарушение в реальном пространстве. По меньшей мере он выглядел бы весьма анекдотично, если не сказать больше — абсурдно. Представим себе полицейского, заметившего факт совершения преступления (например, разбойное нападение), не устремляющего свое профессиональное мастерство на его пресечение, а докладывающего об обнаружении такового по инстанции генеральному прокурору. Тот же, изучив ситуацию, выносит мотивированное обращение в МВД, а уже оно, руководствуясь вышестоящим вердиктом, действует по своим внутренним инстанциям… — и так далее по аналогии с сегодняшним нормативно предопределенным пресечением криминогенной информации в киберпространстве.

Представляется, что в сфере цифрового обеспечения безопасности от различного рода криминальных угроз, особенно активно позиционирующих себя в киберпространстве, технологии их цифровой правоохранительной фиксации станут со временем более результативными. В данном случае технологический контроль над нормативно обусловленным, а потому «правопослушным» поведением способен автоматически выявлять любые несанкционированные (нештатные) внешние и внутренние угрозы безопасности. Правоохранителям останется лишь процессуально фиксировать факт правонарушения и установить его источник для определения меры юридической ответственности и организации соответствующей процедуры судопроизводства. Помимо всего прочего, в этом случае одновременно будет срабатывать превентивный эффект цифрового правоохранительного (вместе с технологическим) контроля, ибо совершение какого-либо правонарушения в киберпространстве станет рискованным для замыслившего его субъекта и потому просто невыгодным, а по сути, бессмысленным. Разумеется, подобная технология безопасности потребует создания собственного правового (и, безусловно, цифрового) механизма ее обеспечения. Однако это всего лишь дело времени, причем, судя по интенсивности развития цифровых технологий, весьма непродолжительного.

Футурологически оценивая перспективы будущего уголовного закона и уголовно-процессуальные практики его применения в цифровых условиях, можно уверенно прогнозировать, что и те и другие будут напрямую связаны с новыми информационными технологиями, развитие которых, в свою очередь, представляет собой единственно верную идеологическую, а вместе с ней и информационно-технологическую направленность достижения цели обеспечения безопасности личности, общества и государства уголовно-правовыми и криминологическими средствами. Подчеркнем, цифровыми их форматами.

Таким образом, решение проблемы уголовно-правовой охраны общественных отношений от цифровой преступности видится в формировании совместного с законодателями, правоохранителями, специалистами в сфере общественной, экономической, национальной и информационно-технологической безопасности полномасштабной государственной программы правового цифрового обеспечения пресечения криминогенных угроз в информационно-телекоммуникационной сфере, фактически системы цифрового уголовного судопроизводства, основанного на цифровом уголовном праве (цифровом уголовном кодексе), позволяющей в ближайшей и относительно отдаленной перспективе:

— осуществлять оперативную идентификацию преступлений, совершаемых в киберпространстве и в реальном пространстве с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, и обеспечивать в отношении таковых цифровую уголовно-правовую реакцию (пресечение) по аналогии с действующей системой традиционного уголовного судопроизводства;

— производить оперативный анализ криминогенных угроз (преступлений и стимулирующих их криминогенных факторов) в киберпространстве в российском сегменте сети и ИКТ-инфраструктуре;

— обеспечивать криминологический мониторинг киберпреступлений;

— выявлять базовые и инновационные сценарии развития киберпреступности;

— обеспечивать адекватную и оптимальную цифровую правоохранительную реакцию на криминогенные угрозы в киберпространстве.

Разработанные и представленные авторами в настоящем издании теоретические основы цифрового уголовного права и базовые алгоритмы правовых норм цифрового уголовного кодекса пока объективно выступают научно-исследовательским проектом. Между тем они, несомненно, закладывают фундамент формирования и реализации в недалеком будущем реальных правовых основ цифровой трансформации уголовно-правовых механизмов обеспечения криминологической кибербезопасности, способных обеспечивать:

— сквозную цифровую идентификацию, анализ и оценку состояния криминогенных угроз (преступлений и их детерминантов) в киберпространстве;

— цифровое уголовно-процессуальное документирование киберпреступлений и соответствующее ему цифровое уголовно-процессуальное, а вслед за ним — цифровое уголовно-исполнительное производство;

— сквозной цифровой документооборот в рамках уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного законодательства.

Реализация проекта позволит оснастить правоохранительную систему доступным и долговременным высокотехнологичным правовым инструментом выявления и анализа криминогенных угроз в киберпространстве и обеспечить необходимую адекватную и оптимальную по своим вновь созданным цифровым ресурсам уголовно-правовую реакцию на их распространение.

Помимо собственно цифрового правоохранительного обеспечения безопасности от преступности в киберпространстве, проект будет нацелен на инновационную профессиональную базовую подготовку (переподготовку и повышение квалификации) специалистов для формирования нового кадрового правоохранительного ресурса, прежде всего уголовно-правового и связанного с ним уголовно-процессуального обеспечения кибербезопасности от преступности в системе общественной и национальной безопасности Российской Федерации.

Конечной целью предлагаемого проекта должно стать безусловное снижение масштабов киберпреступлений, развитие эффективной государственной системы кибербезопасности, нацеленной в целом на безопасное развитие информационного общества в Российской Федерации.

Представляя настоящий научный труд на суд юридической общественности, авторы сознают, что до того времени, пока «аналоговый» текст уголовного закона, включающий в себя определения цифровых преступлений и соответствующих за их совершение цифровых наказаний, не будет переложен, образно говоря, на «цифровую партитуру», говорить о сложившемся цифровом уголовном праве нельзя. Причем даже ту часть, каковая обнаруживает в себе присутствующие в реальном уголовном праве и, соответственно, в реальном уголовном законе диспозиции с преступлениями, носящими информационно-телекоммуникационный характер, цифровым уголовным правом можно если и называть, то весьма условно. Цифровым, по глубокому убеждению авторов, может называться только действительно цифровой уголовно-правовой ресурс в прямом смысле этого слова, то есть облаченный в информационно-телекоммуникационный (цифровой) формат. Здесь непременно следует рассчитывать на инновационный информационно-технологический потенциал, способный сформировать и в последующем реализовывать в правоохранительной практике основанный на предлагаемой теоретической концепции цифрового уголовного права его материализованный инновационный уголовно-правовой ресурс — цифровой уголовный кодекс. Вновь подчеркнем, что предлагаемые к формированию в ответ на цифровую преступность цифровое уголовное право и его формализованный конструкт — цифровой уголовный закон — это не инициация каких-то инновационных подотраслей существующего уголовного права и уголовного закона, а в прямом смысле слова инициация цифровых воплощений уголовного права и уголовного закона, то есть создание программных цифровых алгоритмов уголовно-правового контроля над цифровой (во всех ее проявлениях) преступностью.

Авторы с нетерпением ожидают конструктивной реакции со стороны прежде всего представителей научного и правоохранительного сообществ, причем не только из сфер уголовного права и криминологии, но и уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного права, криминалистики, оперативно-разыскной деятельности, а равно со стороны представителей всех иных отраслей права, столкнувшихся с проблемами цифровизации правоотношений в своих предметных сферах правового регулирования, от всех, кому не безразличны проблемы безопасности в современном гибридном мире.

Глава 1. СОЦИАЛЬНО-ПРАВОВЫЕ И ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЦИФРОВОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

§ 1. Социальные, правовые и технологические предпосылки к созданию цифрового уголовного права. Ожидаемые социально востребованные результаты

Во все века и у всех цивилизованных народов уголовное право и его материализованные инструменты — уголовный закон вместе с властной системой его применения — были (и отчасти остаются) приоритетным правовым средством обеспечения безопасности государства, общества, личности от признаваемых властью общественно опасными, а следовательно, объявляемых ею уголовно-наказуемыми деяний. При этом в силу своей традиционной вторичности по ответной реакции на какие-либо всплески обычных акций, юридически называемых преступными, а уж тем более на инновационные криминальные деяния, общественная опасность которых, как правило, не поддается быстрому, а тем более адекватному осознанию не только обществом, но и, что более важно, государством, последнее, как водится, проявляет в своем стремлении обеспечить безопасность от подобных инновационных кошмаров весьма неоправданную инертность. Таковая довольно ярко проявляет себя в формировании и тем более реализации уголовно-правовой защиты общественных отношений от галопирующей информационно-телекоммуникационной (цифровой) преступности.

Справедливости ради следует заметить, что отдельные ее образцы все же попали в законотворческий процесс, найдя свое уголовно-правовое закрепление в Уголовном кодексе РФ, большей частью в его главе 28, образовав собой систему преступлений в сфере компьютерной информации, название которых не менялось на протяжении всего времени существования российского уголовного закона, несмотря на существенные изменения в легальной терминологии, имеющей отношение к сфере информационно-телекоммуникационных технологий. При этом, помимо главы 28 УК РФ, содержащей признаки преступлений в сфере компьютерной информации, в период существования настоящего кодекса в него было внесено еще около десятка поправок в иные главы и присутствующие в них статьи с закреплением в них некоторых конструктивных или квалифицирующих признаков совершения общественно опасных деяний с использованием электронных и информационно-телекоммуникационных сетей.

Казалось бы, с учетом отмеченных уголовно-правовых новаций, на первый взгляд, не стоило подвергать уголовный закон жесткой критике за слабое присутствие в нем нормативных правовых ресурсов контроля над преступлениями, выступающими предметом настоящего авторского исследования. Если бы не одно весьма принципиальное обстоятельство, а именно то, что одним обозначением в уголовном законе таких преступлений, пусть даже с некоторыми терминологическими изъянами (на что можно было бы и не обратить столь пристального внимания, наконец, внесение соответствующих терминологических уточнений в означенные составы преступлений дело несложное), достигнуть цели уголовно-правового обеспечения адекватной безопасности от цифровых преступлений оказывается просто-напросто невозможно.

Остающееся, по сути, «ручным» правоприменение этих норм охватывает собой настолько мизерный объем таких общественно опасных деяний из нарастающей лавины киберпреступности, что объективно выступает безусловным аргументом ничтожности уголовно-правового ресурса в деле защиты от нее⁸. Причем это касается впрямую как раз уголовно-правовой защиты от преступлений, специально обозначенных в уголовном законе как имеющие отношение к информационно-телекоммуникационным технологиям. В то же время значительная часть уголовно наказуемых деяний, до сих пор остающихся в сознании правоприменителя образцами исключительно реальной преступности (кражи, вымогательства, деяния, связанные с незаконными оборотами оружия и наркотиков, торговля людьми, сексуальные деликты и даже убийства — список можно продолжить), уже давно перекочевывают в сферу киберпространства, занимая в ней относительно более безопасное от уголовно-правового и связанного с ним правоохранительного контроля место.

Сознавая проблему неадекватности современного уголовно-правового потенциала масштабам и разрушительному качеству инновационных общественно опасных угроз, правоохранительное сообщество обоснованно бьет по этому поводу тревогу. Представляется, что оно уже давно морально готово к серьезной искусственно-интеллектуальной модернизации уголовного закона и практики его применения с учетом насущной потребности в обеспечении действенного правового контроля над реальным и виртуальным пространствами современной метавселенной, подчиненной НБИКС-конвергенциям нынешнего 6-го технологического уклада, каковые довольно широко и достаточно успешно осваиваются и применяются сегодня в различных социально востребованных программах.

*Курчатовский институт

Кстати, давно не секрет, что доступ к ним имеют не только позитивно сориентированные и в целом законопослушные граждане, но и те, кто видит в подобных технологиях качественный прорыв для достижения своих криминальных планов и реализации противоправных возможностей. Несомненно, следует согласиться с утверждением М. М. Бабаева о том, что «экономические, технические, технологические, информационные, демографические, экологические и иные новации — все они, как известно, обладали и обладают одновременно как созидательным, так и разрушительным потенциалом. Вытекающие отсюда усложнение и “проблематизация” условий жизни людей обострили систему межличностных отношений, оказались все более “насыщенной” средой возникновения напряженности и бесконечных этнических, религиозных и других социальных конфликтов. В конечном счете современный социум (и Россия в том числе) превратился в “общество всеобщего риска”, иначе говоря, общество, производящее высокие технологические и социальные риски во всех сферах своей жизнедеятельности — экономической, политической, социальной»⁹.

Конечно же, подобная универсальная природа любой технологии всегда должна быть ориентиром соответствующей правоохранительной практики как для организации выявления, предупреждения, раскрытия и расследования связанных с ее использованием преступлений, так и создания собственных инновационных средств такой технологически ориентированной правоохранительной деятельности, нацеленной на обеспечение криминологической безопасности. Серьезную озабоченность по поводу слабо ориентированных на защиту от киберпреступности современных правоохранительных практик в условиях меняющегося ландшафта угроз выразили участники Глобальной конференции Интерпола по борьбе с киберпреступностью, проходившей 15–17 октября 2023 г. в Сингапуре. В частности, исполнительный директор полицейских служб Интерпола Стивен Кавана в своем выступлении подчеркнул: «Киберпреступность включает в себя преступные сети, которые высокоорганизованны, взаимосвязаны и приносят доходы, о которых многие законные предприятия могли только мечтать. Они повсюду, очень могущественны и движимы жадностью, недоброжелательностью и финансовой выгодой». Обсуждая на конференции новые области кибератак, специалисты призвали правоохранительные сообщества всех заинтересованных государств разрабатывать меры, направленные на опережение будущих угроз, формирование более безопасного цифрового мира, укрепление межсекторального сотрудничества в целях предотвращения, выявления, расследования и пресечения киберпреступности¹⁰.

Сегодня очевидна тенденция активного ухода человечества от ставших традиционными средств массовой информации (печатной продукции, радио, телевидения) в сферу, образуемую информационно-телекоммуникационными сетями (ИТКС), включая сеть Интернет¹¹, которую принято обозначать как «киберпространство»¹² (социальными и экономическими вариациями здесь соответственно выступают «метавселенная»¹³, «блокчейн-платформы»¹⁴ и прочие киберпространственные конструкции). Это максимально актуализирует исследования, нацеленные на обеспечение кибербезопасности личности, общества и государства от современных рисков, угроз и опасностей.

В настоящее время рассматриваются две группы цифровых криминальных посягательств, связанных с информационно-телекоммуникационными (цифровыми) технологиями, посягающие на охраняемые Уголовным кодексом РФ общественные отношения:

1. Традиционные преступления с использованием информационно-телекоммуникационных (цифровых) технологий (кибертехнологий). К таковым можно отнести общественно опасные действия с использованием изначально позитивных коммуникативных возможностей IP-телефонии, мессенджеров или социальных сетей: доведение до самоубийства (ст. 110 УК РФ), склонение к совершению самоубийства или содействие совершению самоубийства (ст. 110¹ УК РФ), организация деятельности, направленной на побуждение к совершению самоубийства (ст. 110.2 УК РФ), клевета (ст. 128.1 УК РФ), развратные действия (ст. 135 УК РФ), мошенничество (ст. 159, 159.6 УК РФ), вымогательство (ст. 163 УК РФ), заведомо ложное сообщение об акте терроризма (ст. 207 УК РФ), незаконный сбыт наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов (ст. 228.1 УК РФ), оборот материалов или предметов с порнографическими изображениями несовершеннолетних (ст. 242.1 УК РФ), возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства (ст. 282 УК РФ) и проч.

Совершение отмеченных преступных посягательств, как правило, не сопряжено с наличием у преступников какой-либо информационно-телекоммуникационной квалификации (киберквалификации), а потому формально они и не рассматриваются специалистами в качестве киберпреступлений.

2. Собственно цифровые преступления / киберпреступления. Для их совершения необходимы программно-аппаратное оборудование и высококлассный информационный технолог (хакер), осуществляющий неправомерный доступ к охраняемой законом компьютерной информации¹⁵ путем использования компьютерных программ либо иной компьютерной информации, заведомо предназначенных для несанкционированного уничтожения, блокирования, модификации, копирования компьютерной информации или нейтрализации средств защиты компьютерной информации (совокупность ст. 272 и 273 УК РФ¹⁶). Современные технологии дают возможность совершать преступные действия, реализация которых виртуальным способом еще недавно казалась фантастикой¹⁷.

К цифровым преступлениям / киберпреступлениям возможно отнести кражу с банковского счета, а равно в отношении электронных денежных средств (совокупность п. «г» ч. 3 ст. 158 УК РФ и ст. 272, 273 УК РФ), мошенничество¹⁸, когда преступники обманом побуждают жертву пройти по предлагаемой ими ссылке, чем активизируются вредоносные (фишинговые¹⁹ или троянские²⁰) программы (что образует совокупность ст. 159 или 159.6 и 272, 273 УК РФ), вымогательство с использованием программ-вымогателей²¹ (совокупность ст. 163 и 272, 273 УК РФ), незаконное получение сведений, составляющих коммерческую, налоговую или банковскую тайну (совокупность ст. 183 и 272, 273 УК РФ) и проч. Таким образом, киберпреступления охватывают собой действия, отраженные в составах ст. 272 и 273 УК РФ, то есть сопряженные с наличием высокой киберквалификации у преступников.

Важно подчеркнуть, что вторая группа цифровых преступлений содержит в себе информационно-телекоммуникационную, а вместе с ней уголовно-правовую специфику, требующую своей внутренней дифференциации. Уже отмеченные составы мы относим к собственно цифровым преступлениям / киберпреступлениям первого порядка. Вместе с тем существуют веские основания выделять и собственно цифровые преступления / киберпреступления второго порядка.

Так, современная цифровая эпоха добавляет к вроде бы исчерпывающему до недавнего времени и, соответственно, отчасти находящемуся под традиционным уголовно-правовым контролем арсеналу киберпреступности новые информационно-технологические условия и ресурсы, без которых традиционные средства предупреждения, раскрытия и расследования преступлений, а равно обращения с преступниками становятся малоперспективными. Потому в условиях беспрецедентного нарастания процессов цифровизации, стремительно поглощающих своим развитием привычные для человека типажи его повседневной деятельности, вполне понятной и обоснованной становится насущная потребность в адекватной современным цифровым угрозам социально-правовой защите существующих и будущих общественных отношений.

То есть, исходя из главной (стержневой) цифровой специфики большинства информационно-телекоммуникационных технологий и, соответственно, совершаемых с их использованием преступлений, мы можем (и будем) говорить об объективно существующей цифровой преступности, обладающей специфическими свойствами и собственным криминологически обоснованным персонажем — личностью цифрового преступника. В этом случае определение «цифровая», служащее обозначением инновационной информационно-телекоммуникационной преступности, представляет собой некий собирательный образ, вбирающий в себя все инновационно-технологические и высокоинтеллектуальные характеристики так называемой киберпреступности²².

Отмечая важность оптимального уголовно-правового реагирования на цифровую преступность, то есть как на собственно киберпреступления первого порядка, так и на традиционные преступления, совершаемые с использованием кибертехнологий, мы изначально сформировали три вектора цифровизации уголовного права (и, соответственно, уголовного закона), нацеленного на охрану существующих общественных отношений, подвергаемых цифровому преступному воздействию:

1) осуществление целевого цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта (по сути, осуществление цифровой криминологической экспертизы действующего уголовно-правового законодательства на предмет соответствия его норм характеру и степени общественной опасности цифровых преступлений)²³;

2) цифровая модернизация уголовного закона путем внесения ряда изменений в составы преступлений, связанных с использованием кибертехнологий, нацеленных на учет их цифровой специфики в адекватной уголовно-правовой оценке;

3) цифровая модернизация системы уголовных наказаний за цифровые преступления и обоснование механизмов их применения к совершившим таковые преступникам.

Вместе с тем мы подчеркиваем основной социально-правовой и технологический приоритет цифровизации уголовного права (закона) над традиционными современными уголовно-правовыми и правоохранительными инструментами квалификации совершаемых в огромном количестве цифровых преступлений. Кстати, последние нашли свое объективное отражение в статистических выкладках ряда компаний, обеспечивающих кибербезопасность, к примеру «Лаборатории Касперского». К сожалению, из-за известной, подчеркиваемой неоднократно правоохранительной недосягаемости совершившие такого рода посягательства цифровые преступники остались вне соответствующей уголовно-правовой реакции.

Итак, весьма интересным и наглядным решением является глобальная облачная сеть Kaspersky Security Network (KSN).

*Kaspersky Security Network

Так, согласно данным Kaspersky Security Network (KSN) за 2022 г., 15,37% компьютеров интернет-пользователей во всем мире подвергались веб-атаке класса Malware, а решениями «Лаборатории Касперского» было нейтрализовано более 505 млн (!) кибератак (преступлений, по сути), причем попытки запуска вредоносного программного обеспечения для хищения цифровых финансовых активов на банковских счетах фиксировались более 376 тыс. раз²⁴. Сравним с официальной статистикой МВД: согласно данным Главного информационно-аналитического центра (ГИАЦ) МВД России, опубликованным в сводном сборнике «Состояние преступности в России за январь — декабрь 2022 года», в указанный период времени зарегистрировано 522,1 тыс. преступлений, совершенных с использованием информационно-телекоммуникационных сетей (ИТКС) или в сфере компьютерной информации, а уровень раскрываемости таких преступлений низок — всего лишь 113,5 тыс., что составляет 26,6% от всего количества компьютерных преступлений²⁵.

Что касается данных KSN за 2023 г., решениями «Лаборатории Касперского» нейтрализовано более 437 млн вредоносных атак (преступлений, по сути), при этом обнаружено более 106 млн уникальных вредоносных URL (интернет-адресов), заблокировано почти 113 млн уникальных вредоносных объектов, в том числе нацеленных на кражу цифровых денежных средств более 325 тыс. пользователей²⁶.

*Kaspersky Security Bulletin 2023

При сравнении с официальной статистикой МВД за январь — декабрь 2023 г. преступлений, совершенных с использованием ИТКС или в сфере компьютерной информации, зарегистрировано 677 тыс., а уровень раскрываемости таких преступлений по-прежнему низок — всего лишь 172,2 тыс., что составляет 21% от всего количества компьютерных преступлений²⁷.

Каждая из кибератак совершена посредством вредоносных программ, связана с составами преступлений, предусмотренных ст. 272 и 273 УК РФ. Статистика «Лаборатории Касперского» отражения в официальных данных МВД и Судебного департамента РФ (как и должной реакции со стороны представителей этих органов) не нашла, а ведь учет таких данных, ведущихся с начала 1990-х гг., мог бы определить вектор дальнейшего развития правоохранительной деятельности в вырабатывании способов эффективного противодействия инновационному криминалу не только путем легализации антивирусных программ (кибератаки были нейтрализованы, однако правовой оценки они не получили), но и формированием специализированного комплексного правоохранительного ресурса, чего, увы, не произошло (результат — преступники не выявлены, не задержаны, не привлечены к уголовной ответственности и не наказаны).

Достаточно близко к решению обозначенной проблемы подошли разработчики единой платформы верификации телефонных вызовов (ЕПВВ) «Антифрод», запущенной в декабре 2022 г. Главным радиочастотным центром, подведомственным Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзору), для борьбы с телефонным мошенничеством. Всего за 10 месяцев «Антифродом» на верификацию направлено 69 млрд телефонных звонков, нейтрализовано таким образом 527 млн потенциальных мошенничеств с подменой номера. Система проверяет, действительно ли абонент, с чьего номера происходит вызов, совершает данный звонок. Без подтверждения оператор не пропускает вызов. К «Антифроду» уже подключились более сотни российских операторов связи, включая «большую четверку»²⁸.

*Антифрод

Аналогичной по сути является программа «Антифишинг», нацеленная на недопущение создания злоумышленниками копий вредоносных сайтов. Речь идет о внесудебной процедуре блокирования фишинговых сайтов, маскирующихся под официальные интернет-ресурсы. В качестве инициаторов выступили Генеральная прокуратура РФ (Генпрокуратура) совместно с Министерством цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ (Минцифры). Проблема в том, что сейчас с момента обнаружения фишингового сайта до его блокировки по решению суда может пройти несколько месяцев, при этом Генпрокуратура сможет выносить решение гораздо быстрее, что защитит пользователей от угроз. Важность оперативной, даже мгновенной блокировки запрещенной информации заключается в том, что создатели ресурсов с противоправным контентом способны в короткое время открывать новые и новые сайты в большом количестве. К примеру, блокируется сайт, при помощи которого распространяются наркотические вещества, а через небольшое время появляется сайт — копия заблокированного, но с немного измененной ссылкой. В данном случае для закрытия сайта-копии необходимо проходить второй круг процесса блокировки. Поэтому необходима оперативная система мгновенной блокировки опасного контента²⁹.

Отметим, что рассмотренные выше решения нацелены лишь на нейтрализацию киберугроз. Эта деятельность является весьма позитивной, однако возникает резонный вопрос: почему лица, стоящие за кибератаками, избегают заслуженного привлечения к уголовной ответственности?

Самое печальное в этой ситуации, что, в сущности, невозможно физически задержать такого киберпреступника и подвергнуть традиционной процедуре, предусмотренной уголовно-процессуальным законом. Получается, что надо действовать в полной мере адекватно действиям злоумышленника, отвечая на атаку моментальной контратакой. К этому есть явные предпосылки научно-практического, правового и технологического характера, позволившие определить собственно цифровые преступления / киберпреступления второго порядка, квалификация которых осуществляется искусственным интеллектом в автоматическом режиме (наподобие алгоритму, применяемому в программах «Антифрод» и «Антифишинг»), но при этом, в соответствии с принципом неотвратимости уголовной ответственности и наказания, следует также логическое продолжение в виде назначения цифрового наказания соответствующему цифровому преступнику / киберпреступнику второго порядка в автоматическом же режиме. Нюансы такого рода цифрового преступления и цифрового наказания раскрыты далее, пока же в общих чертах отметим два специфичных признака, присущих цифровым преступлениям / киберпреступлениям второго порядка:

1) личность преступника, привлечь которого к уголовной ответственности посредством существующих правоохранительных потенциалов практически невозможно;

2) искусственно-интеллектуальный уголовно-правовой механизм автоматического реагирования на цифровые посягательства.

К слову, учитывая динамичное развитие искусственного интеллекта, отметим наличие зримой перспективы угроз со стороны киберфизических преступных систем³⁰, а также киберорганических систем — киборгов³¹, представляющих собой симбиоз био- и когнитивных технологий, по отношению к которым существует научный скепсис³² (к слову, редко когда инновация первоначально не вызывает неприятия). Отмеченные системы искусственного интеллекта изначально выступают в качестве средства или орудия совершения цифрового преступления, а затем, и этого исключать нельзя, при наделении таких систем правосубъектностью могут выступать и субъектами преступлений, в особенности когда эти системы понимаются в качестве цифрового двойника (аватара) цифрового, киберфизического или киберорганического отражений реального преступника в виртуальном, физическом (реальном) и гибридном пространствах.

Именно на этой аналогии построен сюжет фантастического фильма Д. Кэмерона «Аватар» (2009 г.), где реальный человек-инвалид помещался в капсулу, погружался в искусственный сон, в котором выступал в качестве супергероя (1). В фильме аватары вступали в реальный боевой контакт с людьми, в результате чего погибали и первые, и вторые (2).

1. 2.

*Фильм «Аватар» 2009 г. (фрагменты)

Кстати, очень интересно и по-современному тема аватара раскрыта в 1965 г. (!) в повести А. и Б. Стругацких «Понедельник начинается в субботу»³³.

Практически каждый день появляются разработки крупных компаний, стремящихся создать коммерчески привлекательный нейросетевой продукт. Это максимально настораживает, поскольку жажда сверхприбыли глушит в бизнесменах здравый смысл и инстинкт самосохранения. Мы практически убеждены, что эксперименты с искусственным интеллектом будут иметь тенденцию к дальнейшему нарастанию, а на выходе — опасный для всего человечества «цифровой Голем³⁴», который, вероятно, уже создан и ждет своего часа (или, скорее, своего покупателя). Актуальна общеизвестная цитата, которую ошибочно приписывают Карлу Марксу, процитировавшему в «Капитале» британского профсоюзного деятеля Томаса Джозефа Даннинга: «Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10%, и капитал согласен на всякое применение, при 20% он становится оживленным, при 50% положительно готов сломать себе голову, при 100% он попирает все человеческие законы, при 300% нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы»³⁵.

На фоне утверждения таких неординарных личностей, как С. Хокинг, Б. Гейтс и И. Маск, о технологической сингулярности — историческом моменте, когда компьютеры по всем параметрам станут умнее людей, отмеченная опасность не кажется пустым звуком, особенно когда двое из авторов данного утверждения (Б. Гейтс и И. Маск) — действующие руководители мегакорпораций, разрабатывающих инновационную продукцию. Аналогичную позицию содержат публикации Р. Курцвейла, Н. Бострома, А. Сандберга и других авторитетных ученых.

Уместно привести следующий реальный факт. В распространенном 31.05.2021 в СМИ докладе группы экспертов Совета Безопасности ООН по Ливии указано, что впервые в истории боевым роботом было осуществлено выслеживание и уничтожение человека «по собственной инициативе и без участия оператора», а именно турецким беспилотником-квадрокоптером KARGU-2 весной 2020 года был уничтожен боец ливийской национальной армии. Этот дрон представляет собой автономную вооруженную систему, запрограммированную на атаку цели без связи с оператором³⁶. Таким образом, возник прецедент с «умным» и самодостаточным роботом, вроде бы способным выйти за рамки установленных для него правил, принять на себя функции человека, но, возможно, речь идет просто о системном сбое. Дальнейшие разработки потенциально опасных человекоподобных аватаров имеют тенденцию к нарастанию³⁷.

В феврале 2024 г. появилась громкая новость: «Революция роботов намечена на март». Суть ожидаемого прорыва заключается в разрешении парадокса Моравека, преграждающего путь к человекоподобному «сильному искусственному интеллекту» (AGI), а затем и к «суперискусственному интеллекту». До сих проблема заключалась в том, что для достижения уровня AGI интеллектуальный агент должен иметь тело (именно оно будет «жить», адаптируясь к внешней среде и взаимодействуя с ней и себе подобными). Однако на пути к «отелесниванию» ИИ стоит парадокс Моравека, согласно которому управление низкоуровневыми сенсомоторными операциями (операциями тела) требует огромных вычислительных ресурсов, даже бо́льших, чем управление высококогнитивными процессами (сложными мысленными операциями мозга). То есть без человекоподобного тела (робота-андроида) не будет AGI, а для «жизни» андроиду не хватает вычислительных ресурсов.

Бернт Борних, представитель компании 1Х (на которую OpenAI сделал ставку в робототехнике андроидов), объявил, что в марте, похоже, будет доказано, что ограничение парадокса Моравека было ложное и оно возникало всего лишь из-за банальной нехватки данных. Особенность андроидов компании 1Х — в процессоре, разработанном OpenAI, который, как и разум человека, работает, учась на данных, поступающих от зрения, и генерирует действия (управление движением, руками, захватами, туловищем и головой). «Базовая модель» понимает широкий спектр физического поведения: от уборки дома до сбора предметов на складе и социального взаимодействия с людьми и другими роботами. Но самое главное в том, что новые навыки появляются у андроида всего за несколько минут сбора данных и обучения — путем наблюдения за тем, как это делают люди³⁸.

К слову, феномен аватара не исчерпывается действиями лиц, сознательно их создавших в преступных целях. Каждый, кто имеет доступ к электронному устройству, сталкивается с необходимостью авторизации, создания аккаунта. При этом нередки случаи, когда пароль забывается, и тогда пользователь, не имея достаточных технологических навыков, «забрасывает» старый аккаунт и создает новый. Либо по требованию сайта возникает потребность в генерировании электронной цифровой подписи, после чего потребность в аккаунте исчезает. Постепенно в Сети сформировался и стремительно разрастается гигантский массив неструктурированной информации (больших данных), состоящий из заброшенных аккаунтов пользователей, которые даже не знают о правилах цифровой гигиены. Эти аккаунты являются цифровыми двойниками — аватарами лиц, которых можно причислить к потенциальным потерпевшим, конфиденциальными данными которых могут воспользоваться злоумышленники, поскольку любая информация, выложенная в киберпространстве, сохраняет цифровой след, а международно-правовой и технологический механизм, нацеленный на удаление нежелательных данных по просьбе заинтересованного лица, фактически отсутствует³⁹.

Очевидная проблема заключается в том, что законодатели и правоприменители неверно оценивают перспективы преступности будущего (уже настоящего!), ее истинные масштабы, игнорируют криминологические (прогностические), технологические и иные важные факторы. Отсутствуют реальные правовые и правоприменительные механизмы, законы, регулирующие новые правоотношения, не принимаются, лица, совершающие инновационные преступления или замышляющие их, пребывают в безмятежном состоянии правового нигилизма. Таким образом, дальнейшее развитие уголовного закона и соответствующего ему правоприменения должно пойти иным образом, отвечающим жизненным реалиям, с максимальным задействованием инновационно-технологического и криминологического потенциалов.

Недостаточное «созревание» перспективных антикриминальных цифровых потенциалов, конечно же, явилось препятствием объективного характера, но даже это не может оправдать инертности субъектов правоприменительной практики, а также ученых в области уголовного права и криминологии. Ведь именно такого рода запаздывание сейчас привело к тому, что антикриминальный ресурс не может адекватно реагировать на инновационные преступные угрозы, а деятельность коммерческого антивирусного ресурса, по сути, в значительной степени «подслащивает горькую пилюлю».

Необходима модернизация государственного правоохранительного ресурса, где уголовно-правовому обеспечению безопасности личности, общества и государства важно придать новый, отвечающий эпохе 6-го технологического уклада импульс. Представляется, что в перспективе любое противоправное деяние и совершившее его лицо должны быть обречены на подверженность адекватной им форме цифрового правоохранительного реагирования с момента обнаружения криминального деяния, его фиксации и вплоть до дня снятия или погашения судимости. То есть в течение всего времени, относимого к периоду реализации уголовного судопроизводства по поводу персонифицированного контроля над уголовной ответственностью, оно должно сопровождаться различными правоохранительными процедурами, что максимально приблизит данный процесс к актуальным цивилизационным стандартам и к приемлемому стандарту достижению социальной справедливости. Каждая стадия, через которую «пропускается» факт правонарушения, должна быть объективизирована путем цифровизации, то есть лишена субъективно-предвзятой интерпретации реально существующих юридических фактов и событий в чьих-либо корыстных или иных неправовых интересах.

Исходя из изложенного, социальное предназначение предлагаемых к интеграции в правоохранительную систему информационно-телекоммуникационных технологий (а в идеале, с учетом стремительного развития инновационных мегатехнологий 6-го технологического уклада, всех НБИКС-технологий) должно заключаться в цифровой модернизации уголовного закона и связанного с ним цифрового уголовного правоприменения, нацеленного на антикриминогенную защиту общественных отношений:

а) в процессе их охраны от всей совокупности традиционной и инновационной преступности;

б) в процессе антикриминального правоохранительного использования кибертехнологий в обнаружении, фиксации, раскрытии и расследовании преступлений, отправлении правосудия, контроле и мониторинге поведения лиц-девиантов, в целом для предупреждения всей совокупности преступлений;

в) в процессе создания в обществе ментальности нового порядка, когда каждый индивид будет стремиться к правопослушному поведению, по максимуму избегая нежелательного контакта с законом, поскольку будет осознавать, что каждый его негативный, социально предосудительный шаг отслеживается и юридически должным образом оценивается инновационными технологиями;

г) в процессе решения проблемы нераскрытых преступлений, поскольку отсутствие логического завершения уголовного дела привлечением к уголовной ответственности обоснованно порождает у населения чувство неверия в государственную власть, приводит к разрастанию латентной преступности, подрывает веру граждан в возможность восстановления социальной справедливости, нивелирует принцип неотвратимости наказания.

Примером создания в обществе ментальности нового порядка, связанного с объективизацией факта правонарушения, может служить автоматизированная система видеофиксации нарушений Правил дорожного движения, в целом позитивно оцениваемая водителями именно по причине непредвзятости (а значит, честности)⁴⁰. Здесь позволим себе перефразировать знаменитую фразу из кинокомедии «Джентльмены удачи» («Кто же его посадит? Он же памятник!») применительно к социальной действительности и собственному многолетнему водительскому опыту: «Кто же с ней спорить будет, она же видеокамера!»

*Фильм «Джентльмены удачи» 1971 г. (фрагмент)

Вот ряд нарушений, которые научились распознавать камеры ГИБДД, с последующей оценкой со стороны искусственного интеллекта: выезд за стоп-линию, движение по обочине, выезд на перекресток при заторе, проезд перед пешеходом на переходе, проезд по полосе для общественного транспорта, выключение ближнего света фар или ходовых огней, нарушение правил проезда железнодорожных путей, пользование телефоном за рулем, езда с непристегнутым ремнем безопасности, объезд пробки по парковке, езда на шумном автомобиле, езда по велодорожкам⁴¹.

Кроме этого, современная видеоаналитика позволяет выявлять странное поведение водителей на дороге, тем самым предотвращая наступление нештатных ситуаций. Так, власти Москвы планируют направить сумму в 285 млн руб. на создание искусственно-интеллектуальной системы анализа «ПРОСобытие», способной к выявлению, например, проникновения автомашин и пешеходов в закрытые зоны, движения машин с аномально низкой скоростью относительно основного потока, возгорания или наличия посторонних предметов на проезжей части. Техническое задание к тендеру заключается в распознании формально не являющихся нарушениями ПДД нештатных ситуаций. К слову, московский Центр организации дорожного движения (ЦОДД) сейчас располагает более 3,8 тыс. видеокомплексов фиксации нарушений, более 5,7 тыс. различных камер телеобзора (включая 1,4 тыс. камер, установленных в 2022 г.)⁴².

Как видим, искусственный интеллект, автоматически определяя целый ряд нарушений, дает обществу ощущение социально справедливого контроля, уверенности в безопасной жизненной среде. Такого рода автоматизированную административно-правовую практику можно калькой наложить на область уголовно-правовых отношений, что позволит определять в автоматическом режиме преступления в реальном пространстве, накладывать адекватные посягательствам наказания, производить различные правоохранительные действия оперативного характера, к примеру выявлять атипичное поведение со стороны террористов, наркосбытчиков, педофилов и проч. Инновационно-технологические потенциалы киберфизических систем — стационарных и мобильных (роботы, дроны) камер видеонаблюдения, оснащенных функцией искусственного интеллекта, — способны выступить в качестве основы для обеспечения общественной безопасности и общественного порядка.

Что касается реализации аналогичного искусственно-интеллектуального уголовно-правового контроля уже в виртуальном пространстве, то в качестве основы можно использовать системы «Антифрод» и «Антифишинг», нацеленные на выявление в автоматическом режиме мошеннических действий, и нейтрализовывать их. Вместе с тем стремление к реализации задачи квалификации преступлений и назначения наказаний в автоматическом режиме акцентирует наше внимание на системе отслеживания незаконного интернет-контента «Окулус», создание которой инициировал Роскомнадзор РФ, при этом данная система, являясь классификатором с уже заданным для искусственного интеллекта набором источников информации, нацелена на автоматическое выявление URL-адресов, разгоняющих противоправную информацию⁴³.

*Функциональная архитектура системы «Окулус»

Реализация отмеченных перспектив возможна путем применения результатов проведенных междисциплинарных исследований, что позволило создать и апробировать практическую систему криминологической кибербезопасности, в рамках которой определены четыре основных направления правоприменения цифрового уголовного права, нацеленные на цифровое уголовно-правовое обеспечение охраны перспективных общественных отношений в цифровой среде:

1) автоматическое выявление и квалификация собственно цифровых преступлений / киберпреступлений второго порядка (программа «уголовно-правовой фильтр»);

2) автоматическое назначение цифрового наказания цифровым преступникам / киберпреступникам второго порядка и адекватное воздействие на их аватары (программа «цифровой суд»);

3) контроль за исполнением цифрового наказания (программа «цифровой уголовно-исполнительный контроль»);

4) выявление посредством цифровых следов уже совершенных и нераскрытых преступлений с автоматическим применением цифрового наказания.

Все это позволяет рассчитывать на достижение таких социально востребованных результатов, как:

1. Объективизация и ориентированность на обеспечение социальной справедливости. Весь текст как Уголовного кодекса РФ, так и иных сопровождающих уголовные правоотношения нормативных правовых актов (НПА) должен быть «пропущен» через фильтр цифрового анализа посредством технологий больших данных и искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения в НПА недостатков различного плана. Вместе с тем необходима активная деятельность и комплексное взаимодействие научного и законодательного сообществ, нацеленные на оптимизацию уголовного законодательства с учетом результатов цифрового анализа, что полным правом можно обозначить как цифровую криминологическую экспертизу.

2. Междисциплинарность. Реализация концепции «цифровое уголовное право» невозможна без инновационной трансформации как методических основ криминологии, нацеленных на познание ее предметной области, так и сопутствующего оперативно-разыскного, уголовно-процессуального, криминалистического и уголовно-исполнительного механизмов обнаружения, фиксации, раскрытия и расследования преступлений, отправления правосудия, контроля и мониторинга поведения привлеченных к уголовной ответственности лиц-девиантов и в целом предупреждения традиционной и инновационной преступности, а также реализации позитивного посткриминального поведения судимых лиц, что соответствует такому неформальному принципу уголовного права, как неотвратимость уголовной ответственности и наказания. Здесь мы придерживаемся приверженности к формированию и развитию комплексного междисциплинарного правоохранительного ресурса, соответствующего условиям 6-го технологического уклада. Отмеченное, на наш взгляд, стирает условную границу между материальным и процессуальным правом, позволяет одновременно предметно исследовать области уголовно-процессуальных и уголовно-исполнительных гарантий, оснований и перспектив цифрового уголовного правоприменения, соответственно актуализирует вопрос о формировании единого нормативного правового акта.

3. Адекватность и полноценное реагирование на весь массив цифровых посягательств. Речь идет об инновационном потенциале междисциплинарного правоохранительного ресурса, соответствующего условиям 6-го технологического уклада, способного на автоматическое выявление и оценку киберпреступлений второго порядка, предлагаемых к внедрению в состав УК РФ, а также на реализацию цифровых наказаний, предусмотренных предлагаемыми нами также к внедрению в уголовный закон ст. 46.1 и 56.1 УК РФ (см. Приложение 1).

Беспрецедентная эскалация цифровой преступности, связанная с широким применением психологического и даже физического насилия в отношении социально уязвимых слоев населения (детей, стариков, инвалидов), фактически ставит государство в состояние необходимой обороны и даже крайней необходимости, что, соответственно, обусловливает формирование высокоэффективного цифрового уголовно-правового ресурса, способного к максимально жесткой охране интересов каждой личности, соответственно предупреждению всей совокупности криминальных инновационных угроз как в реальном, так и виртуальном пространствах.

Адекватность и полноценное реагирование на весь массив цифровых посягательств через применение цифровых же наказаний, заключающихся в лишении или ограничении прав и свобод личности в киберпространстве, имеет конституционное обоснование, содержащееся в ч. 3 ст. 33 Конституции РФ: «Права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства»⁴⁴. Этим самым лишний раз подтверждается потребность в цифровой модернизации как Уголовного кодекса РФ, так и в целом уголовного права.

Таким образом, формирование и дальнейшее развитие цифрового уголовного права обусловлено:

— наступлением эпохи информационно-телекоммуникационных (цифровых) технологий, с успехом эксплуатируемых криминалом, адекватно противостоять которому способен не менее продвинутый инновационно-технологический (цифровой) правоохранительный ресурс;

— независимостью информационно-телекоммуникационных (цифровых) технологий от субъективного процесса правоприменительного «обслуживания» чьих-либо узкосоциальных интересов с помощью традиционных уголовно-правовых средств и, соответственно, отсутствием у таких технологий непозволительных для правоохранителя-человека негативных качеств — корысти, мстительности, злобы, симпатии/антипатии и др.

Вновь подчеркнем, что воздействие на криминогенные явления и, как их следствие, уголовно наказуемые деяния лишь тогда обретет требуемую государством и обществом социально-правовую осмысленность и соответствующую ему результативность, когда оно будет осуществляться системно и комплексно, посредством адекватных по степени своего антикриминогенного потенциала и оптимальных по своим ресурсам криминологических, уголовно-правовых, уголовно-процессуальных, криминалистических, оперативно-разыскных и уголовно-исполнительных средств обеспечения социально-правовой защиты личности, общества, государства от преступности, сопряженных с информационно-телекоммуникационными форматами их реализации.

§ 2. Роль и место конвергентных НБИКС-технологий в формировании цифрового уголовного права

Примерно с 2010 г. развитые в технологическом плане страны вступили в период 6-го технологического уклада⁴⁵, ядром которого, как было отмечено выше, являются конвергентные НБИКС-технологии. По мнению специалистов, наиболее активно инновации в рамках 6-го технологического уклада стали развиваться и распространяться с 2018 г., а к 2040 г. прогнозируется окончание фазы быстрого их роста⁴⁶.

*Шестой технологический уклад

К. Шваб оперирует понятием «4-я промышленная революция», при этом в рамках данной концепции формируются и развиваются те же инновационные НБИКС (NBICS)-технологии⁴⁷.

Прибегнем к терминологии в сфере НБИКС (NBICS)-технологий, которые содержатся в нормативных правовых актах, а также в исследованиях специалистов.

Нанотехнологии⁴⁸. Если при уменьшении объема какого-либо вещества по одной, двум или трем координатам до размеров нанометрового масштаба возникает новое качество, то эти образования следует отнести к наноматериалам, а технологии — к нанотехнологиям. Нанотехнологии — основной мегапроект в области науки и практики, они являются локомотивом всего NBICS-кластера⁴⁹. На территории РФ понятие нанотехнологий установлено в ГОСТ Р 55416-2013 «Нанотехнологии. Часть 1. Основные термины и определения» — совокупность технологических методов, применяемых для изучения, проектирования и производства материалов, устройств и систем, включая целенаправленный контроль и управление строением, химическим составом и взаимодействием составляющих их отдельных элементов нанодиапазона⁵⁰.

*ГОСТ Р 55416-2013 «Нанотехнологии. Часть 1. Основные термины и определения»

Биотехнологии⁵¹ — использование живых организмов, их систем или продуктов их жизнедеятельности для решения технологических задач, а также возможности создания живых организмов с необходимыми свойствами методом генной инженерии. Современные биотехнологии и, конечно, генная инженерия, энзимология в разных областях (медицина, производство лекарств, продуктов питания) научно обоснованы и широко используются с середины XX века⁵². Соответственно, область биотехнологий включает в себя интеграцию естественных и инженерных наук с целью достижения применения организмов, клеток, их частей и молекулярных аналогов для производства продуктов и услуг⁵³.

Информационные технологии⁵⁴ (ИТ, IT — англ. information technology) — процессы, использующие совокупность средств и методов сбора, обработки, накопления и передачи данных (первичной информации) для получения информации нового качества о состоянии объекта, процесса, явления, информационного продукта, а также распространения информации и способы осуществления таких процессов и методов⁵⁵.

Понятие «информационная технология» состоит из терминов «информация» (от лат. informatio — «осведомление, разъяснение, изложение») и «технология» (от греч. techne — «искусство, мастерство, умение» и «logos» — «знания, наука»). По выражению основоположника кибернетики и теории искусственного интеллекта Норберта Винера, «информация — это обозначение содержания, полученного из внешнего мира в процессе нашего приспособления к нему и приспособления к нему наших чувств»⁵⁶.

Средствами обеспечения информационных технологий (ИТ) являются:

1. Средства интеллектуально-физического и организационно-административного обеспечения ИТ, под которым понимается участие специалистов в разработке, создании и практическом внедрении базовых и прикладных средств обеспечения ИТ (программно-технических, лингвистических, математических), а также технологическое, инфраструктурное, сервисное и финансово-хозяйственное сопровождение информационного производства.

2. Программно-технические средства обеспечения ИТ (компьютеры, электронно-вычислительные машины, программное обеспечение, средства телекоммуникации).

3. Лингвистические средства обеспечения ИТ, к которым относят как естественные, так и искусственные языки (информационно-поисковые, программирования, алгоритмизации, манипулирования данными, дискурсивные и др.).

4. Математические средства обеспечения ИТ (модели реализации информационных процессов, принятия решений и др.).

5. Методически-регламентирующие средства обеспечения ИТ, представляющие из себя группу методических, организационных, нормативных и технологических документов, в которых содержатся требования к компонентам информационной технологии, призванным обеспечить нормальную деятельность информационного производства, включающую в себя унифицирующие и стандартизирующие нормативы.

6. Правовые средства обеспечения ИТ (в Российской Федерации включают в себя законодательство об информации, информационных технологиях и о защите информации⁵⁷, основанное на Конституции РФ и международных договорах РФ, федеральные законы, регулирующие общественные отношения в отдельных высокотехнологичных областях, а также государственные программы — концепции)⁵⁸. Правовые средства обеспечения ИТ будут рассмотрены ниже отдельно.

В качестве основного компонента средств информационных технологий выступает совокупность цифровых алгоритмов — программа. Именно последняя является центральным элементом всех инновационных процессов, посредством которого аппаратное обеспечение, имеющее преимущественно материальную форму и интегрированное в компьютер, выполняет различные функции.

Особо выделяется системное программное обеспечение, являющееся совокупностью программ, целью которых является организация вычислительных и управленческих процессов, а также решение задач, ставящихся пользователями. При этом к системному ПО относятся:

— операционные системы (ОС) (например, Unix, MS DOS, Windows и др.);

— операционные среды и оболочки (например, Norton Commander, Windows 3.x и др.);

— средства, предназначенные для диагностики и контроля аппаратуры (DiskTools, Norton disk doctor и др.);

— обслуживающие программы — архиваторы и антивирусы (AidsTest, Kaspersky, WinRar и др.).

Программу можно представить в виде набора инструкций на машинном языке, хранимого непосредственно в памяти компьютера и загружаемого для выполнения по мере поступления соответствующих команд от пользователя.

Основной характеристикой программы является интерфейс, выступающий в качестве совокупности средств, посредством которых происходит «общение» пользователя с ней (программой). В современных компьютерах применяются интерактивные интерфейсы⁵⁹.

Когнитивные технологии⁶⁰ — познание, изучение, осознание умственных и чувственных функций человека и животных, тесно связаны с успехами биологии, физиологии, психологии, оформились в самостоятельные направления в конце XX века. Когнитивная наука изучает процесс познания — как мы воспринимаем мир, как мыслим, на что обращаем внимание. Когнитивные технологии — способы и алгоритмы достижения целей субъектов, опирающиеся на данные о процессах познания, обучения, коммуникации, обработки информации человеком и животными, на представление нейронауки, на теорию самоорганизации, компьютерные информационные технологии, математическое моделирование элементов сознания, ряд других научных направлений, еще недавно относившихся к сфере фундаментальной науки⁶¹.

Социальные технологии⁶². Методы решения социальных проблем, направленные на формирование условий жизни и развития общества, общественных отношений, социальной структуры с целью обеспечения потребностей человека, создания условий для реализации его потенциальных способностей и интересов с учетом одобренной обществом системы ценностей и взаимосвязи между общественным прогрессом и экономическим развитием.

Конвергенция⁶³ — процесс, определяемый эскалацией и трансформирующей интеграцией кажущихся разными дисциплин, технологий и сообществ для достижения конкуренции между ними, и, как результат, дополнительный вклад в достижение намеченных целей. Ярким примером положительных результатов, успехов конвергенции НБИКС-технологий могут служить: универсальные базы данных, когнитивные и коммуникационные связи, компьютерные «облака», система «человек-машина» (робот), киберфизическая система, безлюдная техника и транспорт, телемедицина, новые космические программы, наука об элементарных частицах, «умная» техника (авто, дома, одежда и другое), синтетическая биология, квантовые коммуникации, нанофотоника, нанофлюидика, биомедицина, медицинская физика и инженерия⁶⁴.

Революционность НБИКС-технологий в преобразовании социальных отношений и машинных взаимодействий специалисты видят в следующем:

— нанотехнологии кардинально изменяют возможности производства веществ с заранее программируемыми свойствами;

— биотехнологии манипулируют биологическими параметрами человека, живых систем и растительных организмов;

— информационные технологии, реализуя ввод, хранение, обработку и выдачу информации различного уровня семиотической валентности, обеспечивают функционирование сложных человеко-машинных комплексов и организацию социальных систем;

— когнитивные технологии изменяют ментальные параметры человека, трансформируя состояния, свойства, качества индивидуального и общественного сознания.

Соответственно, если комплекс НБИКС-технологий считать феноменом новой электронной культуры, то технологией, ответственной за интегративные тенденции составляющих НБИКС-комплекса, являются технологии искусственного интеллекта⁶⁵.

Что касается отношения к конвергентным технологиям ученых различных отраслей науки (философов, физиков, генетиков, математиков и прочих), можно заключить, что конвергенция расширяет свои круги по спирали (дивергенция), восходит на более высокий уровень конвергенции с вовлечением в этот процесс широкого спектра социально-гуманитарных наук и практик⁶⁶. Очевидно, что право в НБИКС-конвергенции должно играть весьма важную роль, однако специалистами в сфере НБИКС-технологий ему (праву) место отводится лишь на периферии условного взаимодействия указанных новаций (см. рис. 1). Очевидно, что это результат инертности представителей уголовного права и криминологии, где ученые в большинстве своем, во-первых, не придают значения фактическим данным по киберпреступности, а во-вторых, не стремятся прибегать к очевидно позитивному потенциалу НБИКС-технологий в познании преступности и ее предупреждении.

Рис. 1. Структура НБИКС-конвергенции

Общие методы, нацеленные на цифровизацию уголовного права

Каждая из отмеченных технологий по отдельности либо в процессе комплексного взаимодействия способна сыграть важную роль в реализации отмеченных выше трех векторов цифровизации уголовного права и четырех направлений его цифрового правоприменения:

1. Методы с использованием больших данных (БД) / Big Data (BD).

2. Методы с использованием искусственного интеллекта (ИИ) / Аrtificial intelligence (AI).

3. Методы с использованием блокчейна (БЧ) / Blockchain (Bch).

4. Методы с использованием цифрового профайлинга (ЦП) / Digital profiling (DP).

5. Методы с использованием антивредоносной программы (АВП) / Anti-malware program (AMP).

6. Методы с использованием стационарных и мобильных киберфизических комплексов:

— стационарный киберфизический комплекс (СКФК) / stationary cyber-physical complex (SCPC).

— мобильный киберфизический комплекс (МКФК) / Mobile cyber physical complex (MCPC).

7. Методы с использованием систем дистанционного контроля и мониторинга за местонахождением и поведением человека (СДКМ) / Remote control and monitoring systems (RCMS).

8. Иные методы с использованием систем сбора и анализа информации (ССАИ) / Information collection and analysis systems (ICAS).

Прежде чем рассмотреть методы, рассчитанные на реализацию охранительных и предупредительных задач цифрового уголовного права, приведем краткую характеристику приведенных выше технологий.

Большие данные

Согласно документации ООН, термин «большие массивы данных» характеризует накопление и анализ значительно выросшего объема информационных ресурсов, который превышает возможности их хранения и анализа на основе созданных ранее аппаратных и программных средств. Появление больших массивов данных стало возможным благодаря расширению потенциала для хранения данных и диапазона имеющихся в наличии источников данных. Также отмечается, что наличие у правительств обширных баз данных о физических и юридических лицах, накапливающихся в системах выдачи удостоверяющих личность национальных документов, а также в налоговой, образовательной, здравоохранительной системах и в системе правосудия, подводит к пониманию приоритетности задач и к использованию ресурсов в целевом порядке⁶⁷.

В рамках деятельности созданной в системе ООН Глобальной рабочей группы по вопросам использования больших данных для подготовки официальной статистики был разработан следующий перечень источников больших данных:

1. Данные спутниковых изображений, включающие информацию от всех спутников Земли. Искусственный интеллект здесь настраивается на поиск сведений, свидетельствующих о совершении такого рода криминальных действий, как, например, подготовка и развязывание войны, экологические преступления, а также на поиск лиц с внедренными в их тело чипами дальнего радиуса действия и проч.

2. Данные сетей мобильной телефонной связи. С учетом того, что большинство населения пользуется мобильной связью, понятен интерес спецслужб к доступу к данным, генерирующимся в базах данных операторов сотовой связи. Ведь, имея на руках судебное решение об исследовании нужной информации, оперативный сотрудник автоматически получает доступ к сугубо конфиденциальному контенту, к личной жизни интересующего лица.

3. Данные социальных сетей. Криминогенный потенциал социальных сетей известен давно. Именно в них генерируется различного рода информация, исходящая от деятельности деструктивных групп, объектами которых являются дети и подростки, их половая неприкосновенность, нравственность и проч.

4. Данные сканирующих устройств, что заключается в использовании подобной информации при расчете индексов потребительских цен наряду с программным обеспечением, имеющим открытый код⁶⁸.

Отдельно отметим данные камер видеонаблюдения и видеофиксации. Этот вид мониторинга в настоящее время приобрел крайне большое значение, поскольку является важнейшим источником информации, в частности в сфере обеспечения безопасности жилого сектора и транспортной инфраструктуры. Такой источник больших данных позволяет отслеживать и фиксировать различные события и факты общественной жизни. Так, согласно статистике Британской ассоциации индустрии безопасности (BSIA) от 2018 г., в Лондоне установлено около 642 тыс. следящих устройств, из которых 15 тыс. — в метро. Таким образом, на каждые 14 человек приходится по 1 камере. Такое количество «глаз» привело к тому, что среднестатистический лондонец попадает в объективы 300 раз за сутки. По статистике полиции, видеозаписи используются в качестве доказательства в 95% случаев убийств⁶⁹.

Китай приобрел репутацию государства с тотальной слежкой, потому что имеет больше CCTV-камер (Сlosed Circuit Television), чем любая другая страна (более 200 млн камер), но когда дело доходит до количества камер на душу населения (на 100 граждан), то США занимают первое место (15,28) — данные показатели в США несколько выше, чем в Китае (14,36)⁷⁰.

Что касается Москвы, то, согласно данным городской системы видеонаблюдения, установлено более 145 тыс. камер видеонаблюдения, при этом ими оборудовано более 101 тыс. подъездов, более 21 тыс. дворовых территорий и более 4 тыс. общественных мест⁷¹.

Помимо этого, к источникам «больших данных» возможно отнести:

1. Сегмент web 1.0, включающий в себя, помимо правительственных, корпоративных, общественных, персональных порталов, также сайты, блоги и онлайн-СМИ. Доступ к ресурсам данного сегмента максимально упрощен и достигается посредством любых поисковых систем.

2. Сегмент web 3.0, по-другому «веб мобильных приложений», появился после 2010 г., после чего динамично развивается. Характерная особенность заключается в размещении интерфейсов приложений прямо на экранах планшетов и смартфонов, что позволяет пользователям работать с приложениями, не обращаясь к поисковым системам, а посредством установления прямой связи между гаджетом и Интернетом.

3. «Невидимый Интернет», включающий в себя не обнаруживаемые поисковыми машинами ресурсы, порталы и сайты, доступ к которому осуществляется как на платной основе, так и при наличии специально получаемого разрешения. «Невидимый Интернет» аккумулирует в себе практически весь (около 90%) ценный научно-технический, технологический, финансово-экономический и государственный контент. Динамика постоянного роста данного сегмента обусловлена, с одной стороны, стремлением к архивации со стороны корпоративных пользователей всех доступных данных, а с другой — желанием обладателей данных ресурсов перевести все ценные и значимые данные из бесплатного в платный сегмент (монетизировать)⁷²;

4. «Интернет вещей», представляющий собой соединенные Интернетом управляющие центры и встроенные информационные блоки производственных, социальных, коммунальных инфраструктур, а также системы «Умный дом» с возможностью подключения к Сети и дистанционного управления домашней бытовой техникой.

5. DarkNet — этот сегмент широко используют как преступные незаконные группы и группировки, так и отдельные правонарушители. Помимо этого, другим сегментом рассматриваемого веба является платежная сеть криптовалют⁷³.

Этим перечень источников больших данных, естественно, не ограничивается. Так, здесь следует отметить также облачные хранилища, генерирующие гигантские объемы информации как от частных лиц, так и от государственных и негосударственных организаций.

Соглашаясь с авторитетным мнением ученых в сфере уголовного права⁷⁴ и криминологии⁷⁵ о важности криминологической информации для уголовного права, отметим критическую важность неструктурированных массивов данных, образуемых, во-первых, в реальном пространстве на территории, контролируемой незаконными преступными формированиями, использующими кибертехнологии, генерирующие большие объемы информации о преступных фактах и лицах. Во-вторых, огромные массивы криминальных или же криминогенных сведений формируются и разрастаются в специально создаваемом для противоправных деяний «темном» сегменте Всемирной паутины (сеть DarkNet). Исходя из этого, мы ввели в научный оборот понятие «большие криминологические данные» (БКД) (Big Criminological Data, BCD), под которыми следует понимать генерирование и накопление гигантских, структурированных и неструктурированных массивов данных, детерминированных криминальной и иной антиобщественной деятельностью в реальном или виртуальном пространствах, а также методы извлечения и обработки таких данных, обеспечиваемые искусственным интеллектом (криминологический кибермониторинг) и направленные на распределенный анализ информации о преступности, ее причинах и условиях, личности преступника, преступном поведении, путях и способах предупреждения преступности, а также о криминальных рисках и угрозах⁷⁶.

Отмеченные криминологические предметные элементы, с учетом междисциплинарного характера цифрового уголовного права, коррелируются, к примеру, с действующими положениями уголовного права⁷⁷ и уголовного процесса⁷⁸.

Искусственный интеллект

В техническом понимании искусственный интеллект (ИИ) (Artificial Intelligence, AI) выступает в качестве автоматического программного управления, при котором оператором алгоритм не задается заранее, а самостоятельно создается внутри определенной системы на основе кодированного описания разного вида целей, представлений о различных действиях и информационной базы о внешнем окружении. Операторы условно делят ИИ на слабый (или узкий), реализованный в системах, когда решаются определенные виды задач (например, голосовые помощники Apple и «Яндекс»), и сильный (или широкий), используемый в системах, имеющих обобщенные когнитивные потенциалы и не ограниченных в сферах их применения⁷⁹.

*Общее значение искусственного интеллекта

Национальной стратегией развития искусственного интеллекта на период до 2030 года, утвержденной Указом Президента РФ от 10.10.2019 № 490 (в ред. от 15.02.2024), искусственным интеллектом определен «комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые с результатами интеллектуальной деятельности человека или превосходящие их. Комплекс технологических решений включает в себя информационно-коммуникационную инфраструктуру, программное обеспечение (в том числе в котором используются методы машинного обучения), процессы и сервисы по обработке данных и поиску решений»⁸⁰. Документ содержит основные принципы, важные для решения задач настоящего исследования, а именно: «а) защита прав и свобод человека: обеспечение защиты прав и свобод человека, гарантированных законодательством Российской Федерации, международными договорами Российской Федерации и общепризнанными принципами и нормами международного права; б) безопасность: недопустимость использования искусственного интеллекта в целях умышленного причинения вреда гражданам и организациям, предупреждение и минимизация рисков возникновения негативных последствий использования технологий искусственного интеллекта (в том числе несоблюдения конфиденциальности персональных данных и раскрытия иной информации ограниченного доступа), а также использование искусственного интеллекта в целях обеспечения информационной безопасности; к) защищенность: безопасность и правовая охрана технологий искусственного интеллекта, разграничение ответственности организаций-разработчиков и пользователей технологий искусственного интеллекта исходя из характера и степени причиненного вреда, а также защита указанных пользователей от противоправного применения технологий искусственного интеллекта»⁸¹. В качестве технологий ИИ выступает «совокупность технологий, включающая в себя компьютерное зрение, обработку естественного языка, распознавание и синтез речи, интеллектуальную поддержку принятия решений и перспективные методы искусственного интеллекта»⁸².

При этом изложенные в Национальной стратегии развития искусственного интеллекта на период до 2030 года явные позитивные перспективы внедрения его технологий в систему новых общественных отношений неизбежно сопряжены с новыми рисками, угрозами и вызовами, требующими безусловного учета в создании надежных механизмов социально-правовой и технологической защиты. Для формирования цифрового уголовного права, способного обеспечить безопасность общественных отношений от инновационных искусственно-интеллектуальных преступлений, сегодня представляется особенно важным учет прежде всего таких отмеченных цитируемой Стратегией вызовов, как: «необходимость обеспечения безопасности при разработке и использовании технологий искусственного интеллекта; ...необходимость обеспечения защиты персональных данных и иной информации ограниченного доступа, объектов интеллектуальных прав при создании и обучении моделей искусственного интеллекта; ...ограничение доступа к технологиям искусственного интеллекта в связи с недобросовестной конкуренцией со стороны недружественных иностранных государств и введением ими односторонних ограничительных мер; ...возникновение в сфере разработки, создания и использования технологий искусственного интеллекта новых типов угроз информационной безопасности, нехарактерных для других сфер применения информационных технологий»⁸³.

В качестве правовой основы для применения искусственного интеллекта в Российской Федерации, помимо целого ряда нормативных актов, являются ГОСТ Р 59277-2020 «Системы искусственного интеллекта. Классификация систем искусственного интеллекта. Artificial intelligence systems. Classification of artificial intelligence systems»⁸⁴ и ГОСТ Р 59276-2020 «Системы искусственного интеллекта. Способы обеспечения доверия. Общие положения»⁸⁵.

*ГОСТ Р 59276-2020 *ГОСТ Р 59277-2020

С. Рассел и П. Норвиг, авторы монументального труда на тему комплексного исследования искусственного интеллекта, указывают, что как при его определении, так и при поиске подходов к его изучению следует отталкиваться от наличия четырех позиций: систем, думающих подобно людям; систем, действующих подобно людям; систем, думающих рационально; систем, действующих рационально⁸⁶.

Что касается социальных функций, выполняемых технологией искусственного интеллекта, то следует отметить исходя из узкого или широкого его понимания, что, подобно большинству информационно-коммуникационных технологий, применимость ИИ в процессе жизнедеятельности общества как продиктована прикладными целями (например, уменьшение физических или умственных затрат при выполнении различной деятельности), так и направлена на ряд важнейших задач, в числе которых обеспечение криминологической безопасности.

Очевидно, что, подобно всем инновационным в свое время технологиям, появление ИИ обусловливает необходимость в правовом регулировании данного явления, основ и условий его существования, проблем, связанных с интегрированием в иные технологические сферы, прежде всего в человеческое общество. Нельзя не согласиться с точкой зрения, которую высказали В. А. Шестак и А. Г. Волеводз, согласно которой теория права отстает от научно-технического прогресса, соответственно отсутствует «правовая регламентация в области взаимодействия человека и искусственного интеллекта, проблемы морали, безопасности, правосубъектности, ответственности, неприкосновенности частной жизни»⁸⁷.

Блокчейн

Технологии распределенного реестра (блокчейн) представляются универсальным решением, хотя в последнее время из-за «затасканности» в технологическом и публичном поле блокчейн был несколько дискредитирован. Технологии позволяют удовлетворить интересы максимального числа участников рынка, не отчуждая при этом право собственности на информацию у конкретного человека и оставляя за ним решение, насколько открытыми и публичными должны быть его персональные данные. Каждый сам может решать, с кем он готов сотрудничать и кому в каком объеме дать доступ к своим данным. Криптографическое шифрование гарантирует их защиту, а архитектура реестров данных обеспечивает прозрачность их использования.

*Общее значение блокчейна

Технология распределенного реестра (DLT) дает возможность относительно безопасной интеграции с другими технологиями — Интернетом вещей и искусственным интеллектом, когда, при условии согласия пользователей, поставщики продуктов и услуг могут видеть раскрытие запроса пользователя.

Перспективность данных технологий осознается как гигантами IT-индустрии (Microsoft, Accenture, IBM и другие), так и локальными игроками, решающими конкретные потребительские задачи, например хранение медицинских данных (Medicalchain), хранение документов, подтверждающих личность (SecureKey, Civic), создание персональных идентификаторов (Sovrin Foundation). Государству технологии распределенного реестра позволят избежать проблем с собственниками персональных данных, но при этом стандартизировать цифровые документы и значительно ускорить все документарные процессы. При этом оно в полной мере будет осуществлять свою функцию регулятора⁸⁸.

Что касается вопроса использования данной технологии в антикриминальных целях, то далее рассмотрена концепция «электронного уголовного дела», в которой блокчейн способен выступать в качестве весьма эффективной технологической основы.

Существуют предпосылки для все большего ухода в сторону электронной формы осуществления судопроизводства. Это не означает, что бумажный, материальный вариант станет одновременно неактуален, поскольку большинство преступлений совершается и, надо полагать, будет совершаться в реальном мире. Соответственно, как материальные носители информации, так и отражение их состояния и свойств в протоколах, которые изначально могут быть бумажными, весьма актуальны. Таким образом, как нам представляется, «гибридный» вариант уголовного дела, первой, «вещной» стороной которого являются соответствующие документы, вещественные доказательства и иная значимая материальная информация, далеко не утратила и не утратит в ближайшее время своей актуальности. Вместе с тем полагаем возможным рассмотреть вторую, «цифровую» сторону обозначенного дела.

Обосновано мнение О. В. Качаловой и Ю. А. Цветкова, по мнению которых уголовные дела возможно «цифровизировать», в результате чего дальнейшее их функционирование будет осуществляться в информационном портале, содержащем всю информацию о ходе расследования. Особенностью данного проекта является то, что те или иные участники уголовного судопроизводства, приобретая соответствующий процессуальный статус (потерпевший, обвиняемый, гражданский истец и прочее), получают доступ к системе электронного уголовного дела (далее ЭУД, electronic criminal case — ECC), содержащего отдельные рубрикаторы для различных участников судопроизводства. В отдельном разделе должны содержаться те материалы дела, которые доступны исключительно субъектам расследования, а также прокурорского надзора и судебного контроля (на досудебной стадии). Помимо письменных материалов, ЭУД также должно содержать наглядную информацию, непосредственно относящуюся к делу: фотоматериалы, видео- и аудиозаписи и проч.⁸⁹

Еще дальше пошел в своей работе «Технология блокчейна в уголовном процессе как элемент цифрового судопроизводства» Л. В. Бертовский⁹⁰, которым высоко оценивается вышеприведенный проект ЭУД и в качестве примера указывается на частичное воплощение отмеченной идеи в практической деятельности Главного следственного управления по Северо-Кавказскому федеральному округу СК РФ, уже несколько лет использующего электронные паспорта уголовных дел для осуществления учета результатов их расследования, что позволяет реализовывать оперативный процессуальный контроль за расследованием, поскольку в данном паспорте содержатся сканированные копии процессуальных документов и материалы проверок сообщений о преступлениях. В результате достигнуты более высокая исполнительская дисциплина со стороны следователей, а также надежный уровень конфиденциальности следственных данных, вовлекаемых в процесс деятельности данной электронной системы⁹¹.

Как справедливо отмечает Л. В. Бертовский, в условиях бурного развития науки и техники современный этап развития уголовного судопроизводства, когда вовсе нет необходимости в отказе от накопленного опыта и в замене оригиналов на бумажных носителях, должен быть ознаменован большим применением технологии блокчейна. Ученым предлагается применение указанной технологии таким образом, чтобы любое уголовное дело представлялось как совокупность процессуальных и иных документов, которые содержат уголовно-релевантную информацию, а также отражают ход и результаты расследования того или иного события, имеющего признаки преступления (отмечается возможность использования блокчейн-технологии и при доследственной проверке). Все документы должны быть переведены в цифровой вариант, включая как бумажные, так и фото- и видеоизображения объектов, фигурирующих в деле и признанных вещественными доказательствами. Каждый из этих документов представляет из себя блок, имеющий метку — дату и время внесения документа в систему. Существует обязательное условие, заключающееся в невозможности внесения изменений в документы «задним числом», поскольку это необходимо для исключения разного толкования сведений о времени и последовательности, а также участниках процессуальных действий.

К записям ЭУД могут получить доступ по отдельности следователь, у которого имеется один закрытый ключ, и его руководитель, который имеет другой. В дальнейшем к данной информации получают доступ только те лица, которым кто-либо из указанных пользователей предоставит соответствующий его компетенции ключ.

По мнению Л. В. Бертовского, преимуществ, предоставляемых технологией блокчейн при ее использовании в уголовном процессе, достаточно. Это и повышение уровня гласности без потери конфиденциальности следственных данных, и уменьшение волокиты, и снижение сроков расследования, и решение в оперативном порядке вопросов, связанных с процедурами судебного контроля и прокурорского надзора, и повышение качества следствия и дознания и проч.⁹²

Как нам представляется, после поступления заявления о преступлении и сбора необходимых материалов следователь, при наличии оснований, возбуждает уголовное дело, далее получает в учетно-регистрационной группе его номер и доступ к электронному порталу, содержащему различные блоки, к примеру «Участники уголовного судопроизводства», где должны быть рубрики: «прокурор», «суд», «эксперт», «свидетель А (Б, В…)», «защитник», «подозреваемый/обвиняемый» (если таковой не изолирован от общества).

Важность реализации такого проекта, как ЭУД, заключается также в том, что это позволит исключить произвол со стороны следователя на стадии предварительного следствия, являющейся, как известно, исключительной зоной его доминирования, тогда как возможности защитника и его доверителя в значительной степени ущемлены. Адвокат имеет возможность, в целях оперативного рассмотрения жалобы прокурором или судом на основании, соответственно, ст. 124 или 125 УПК РФ, направить такого рода обращение в рамках ЭУД субъекту ее (жалобы) рассмотрения. Это в значительной степени оптимизирует и ускорит предварительное следствие и исключит нарушение принципа разумного срока предварительного расследования (ст. 6.1 УПК РФ).

Помимо изложенного, и это также крайне важно, осуществление процесса фиксации хода и результатов досудебного производства в электронной форме должно привести к невозможности фальсификации уголовно-процессуальных документов.

*Электронное уголовное дело (на примере Республики Казахстан)

Цифровой профайлинг

Цифровая криминалистика (форензика) уже вовлечена в крайне важные антикриминальные процессы, одним из которых является цифровой профайлинг — процесс установления неустановленного киберпреступника. В. С. Овчинским отмечается важность учета положительного опыта зарубежных правоохранителей, успешно соотносящих ключевые характеристики киберпространства и цифровых технологий (англ. Digital Technologies) с решением задач расследования⁹³.

Существует вполне реальный потенциал, позволяющий посредством математических методов моделирования и прогнозирования структурировать и моделировать цифровой профиль (портрет) неустановленного преступника (Digital Profiling). Характерная особенность метода modus operandi («образ действия») заключается в абстрагировании от конкретного преступления, в особенности когда первоначальные фактические данные явно недостаточны при расследовании определенного преступления и селективного поиска совершенных аналогичным способом посягательств, когда используются похожие орудия и средства, причем в типичных обстоятельствах. Таким образом, появляется возможность в расследовании других преступлений, совершенных тем же лицом (той же группой лиц), в установлении путей реализации преступных замыслов, способов организации криминальной деятельности, а также в сборе недостающих доказательств⁹⁴.

Отмечается, что через системный подход возможно «констатировать объективный характер взаимосвязей между традиционным и цифровым профилированием, выделить существующие связи и закономерности, в силу которых суть рассматриваемых явлений может быть сведена к построению модели посредством воссоздания при расследовании мысленной следовой картины и ее использования для поиска виновного лица»⁹⁵.

Заложенный в цифровом профайлинге алгоритм может применяться, к примеру, в моделировании (криминалистическая методология), трасологии и габитоскопии (криминалистическая техника), что позволяет отнести как указанные, так и иные отдельные методы и целые отрасли криминалистики к цифровым, охватываемым форензикой.

Помимо этого, следует отметить еще одну перспективную технологическую новацию, также относимую к форензике — «большие криминалистические данные». Выше нами была предложена концепция «больших криминологических данных», в основе которой — нацеленность на познание преступности посредством совокупности технологий больших данных и искусственного интеллекта. Что касается «больших криминалистических данных», то это неструктурированные массивы информации, содержащие в себе разнообразные цифровые следы преступной деятельности (образующей, как известно, наряду с криминалистической деятельностью двуединый объект познания криминалистики), для извлечения которых используется потенциал искусственного интеллекта, способного изначально на основе функционального анализа фильтровать данные, минимизировать их и оставлять лишь следы, относимые к конкретному материалу доследственной проверки или уголовному делу. Именно «большими криминалистическими данными» при задействовании искусственного интеллекта возможно пополнять структурированные базы данных⁹⁶, к примеру цифровых следов («цифровая трасология»), результатов цифрового профайлинга сетевых пользователей («цифровая габитоскопия») и проч.

Понятно, что возможности форензики отмеченными направлениями явно не ограничатся. Криминалистика как важнейшая область антикриминальной деятельности получает, таким образом, новые импульсы к своему развитию при тактически правильном применении инновационных кибертехнологий.

Антивредоносная программа

Антивредоносная программа является специализированной программой для обнаружения вредоносных программ и компьютерных вирусов.

В качестве основы для цифровизации уголовно-правового, уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного контроля выступает антивредоносная (антивирусная) программа, алгоритм деятельности которой должен соответствовать следующим стандартам:

— ГОСТ Р 51188-98 «Защита информации. Испытания программных средств на наличие компьютерных вирусов. Типовое руководство»⁹⁷;

— ГОСТ Р 56939-2016 «Защита информации. Разработка безопасного программного обеспечения. Общие требования»⁹⁸;

— ГОСТ Р 58412-2019 «Защита информации. Разработка безопасного программного обеспечения. Угрозы безопасности информации при разработке программного обеспечения»⁹⁹.

Для защиты от вредоносных программ используется четыре группы методов:

1. Метод сканирования сигнатур, основанный на поиске в файлах определенной последовательности байтов (сигнатуры), свойственной определенному вирусу. Выявленный кодовый фрагмент помещается в специальную базу данных, с которой взаимодействует антивирусная программа. В качестве достоинства данного метода отмечается достаточно низкая доля ложных срабатываний, а недостатка — невозможность выявления в системе вируса нового типа, на который в базе данных отсутствует сигнатура.

2. Метод контроля целостности заключается в своевременном выявлении любых неожиданных и беспричинных изменений данных на диске и отнесение их к подозрительным событиям, требующим повышенного внимания со стороны антивирусной системы. Особенность вируса заключается в том, что он обязательно оставляет какие-либо свидетельства своего пребывания в виде изменения существующих системных файлов, появления новых и проч. Факт изменения данных (нарушение целостности) устанавливается достаточно легко через сравнение контрольных сумм, заранее подсчитанных для исходного и текущего состояний тестируемого кода. Если параметры не совпадают, значит, нарушена целостность данных в системе. Отмечается оперативность указанного метода по сравнению с предыдущим, а самое главное, второй метод способен обнаруживать следы присутствия любого, в том числе неизвестного вируса, для которого в базе данных еще нет сигнатуры.

3. Метод сканирования подозрительных команд (эвристическое сканирование), когда выявляются признаки подозрительных кодовых последовательностей, что порождает предположение о вредоносной сущности файлов и инициирует дополнительные действия по их проверке. Метод быстрый, но не способный обнаруживать новые вирусы.

4. Метод отслеживания поведения программ основывается на анализе алгоритма запущенных программ, «…сравнимый с поимкой преступника “за руку” на месте преступления». Здесь существует риск выполнения ненароком команд вирусного кода, что может привести к ущербу охраняемого компьютера или сети. Чтобы устранить подобный недостаток, разработан метод эмуляции (имитации), когда тестируемая программа запускается в искусственно созданной среде — так называемой «песочнице» (sandbox), что исключает опасность повреждения информационного окружения. В целом данный метод является наиболее эффективным при обнаружении как известных, так и неизвестных вредоносных программ¹⁰⁰.

Стационарные и мобильные киберфизические комплексы

Вместе с антивредоносным программным обеспечением для выявления и предотвращения киберугроз в цифровой среде необходимо задействование информационно-технологического и коммерческого ресурсов в разработке и внедрении комбинированных программно-технических устройств, выполняющих роль в обеспечении безопасности в реальном пространстве.

Стационарные киберфизические комплексы — технологии видеослежения (фиксации) со встроенной технологией искусственного интеллекта. Видеокамеры давно служат правоохранительной деятельности. Так, технологии распознавания лиц, автомобилей и других объектов (решение FindFace) играют ключевую роль в обеспечении общественной безопасности, позволяя мгновенно идентифицировать правонарушителей, устанавливать местонахождение разыскиваемых лиц и накапливать массивы больших данных, необходимых для планирования работы общественного транспорта и коммунальных служб. Система распознавания лиц в школах помогает повысить безопасность учащихся и педагогического состава и создать дополнительные удобства для детей и родителей. Именно FindFace обеспечивает безопасность Москвы, являясь частью системы «Безопасный город», а более 70% правонарушений здесь раскрывается с помощью систем видеонаблюдения¹⁰¹.

*Цифровая видеоаналитика

Большой интерес в вопросе обеспечения общественной безопасности имеет перспективная технология распознавания эмоций. В России данным направлением занимается компания Neurodata Lab LLC, включающая как специалистов по естественным и когнитивным наукам, так и технических экспертов с компетенциями и бэкграундом в области компьютерного зрения, машинного обучения, науки о данных¹⁰². Весьма интересным является также решение «Центр».

*Система распознавания эмоций

Социально-правовое и криминологическое значение такого рода технологий заключается в том, что заранее возможно распознавать угрозы и риски, например выявить террориста или диверсанта до того, как он приступит к активным антиобщественным действиям. Вместе с тем очевидно, что отсутствие должной реакции государства на совершаемые преступления, что происходит сейчас в мегамасштабах (а реакция здесь должна быть лишь одна — непременное привлечение виновных лиц к уголовной ответственности и их наказание), порождает у преступников чувство безнаказанности и вседозволенности. Проблема эта непосредственно касается правоохранителей, деятельность которых далека от совершенства, а значит, необходимость оптимизации такого рода деятельности является первоочередной задачей, пути разрешения которой информационно-технологический и коммерческий ресурсы в настоящее время активно предлагают для использования.

Мобильные киберфизические комплексы. Сущность киберфизической системы лучше всего отражает определение, предложенное сотрудниками АНО «Робоправо», согласно которому это «система, в которой информационная (вычислительная, коммуникационная) составляющая интегрирована в физический компонент»¹⁰³. По сути, речь идет о роботах, то есть любых устройствах, действующих в физическом мире или полностью автономно, или же с минимальным вмешательством человека-оператора. Главным фактором здесь является информационная автономность. Она имеет главное значение для роботов, в основе программного обеспечения которых функционирует система искусственного интеллекта.

Такие универсальные программно-аппаратные устройства способны в значительной степени замещать человека там, где возможности последнего ограничены или нереальны (например, самостоятельно летать, слишком долго находиться под водой, причем на значительной глубине, или под землей, где доступ воздуха затруднен или невозможен, в местах, где наличествует чрезмерная радиация, крайне высокая или низкая температура). Особое антикриминальное значение робототехника приобретает также в случае высокой опасности, например при противодействии организованной и массовой преступности, при обезвреживании террористических «закладок» и проч.

Наибольший интерес при этом вызывают комбинации из трех современных устройств, способных в значительной степени обеспечить состояние защищенности личности, общества и государства. Речь идет о беспилотных летательных аппаратах (БПЛА) — дронах, оборудованных видеокамерами с технологией искусственного интеллекта (ИИ). Обозначить данный комплекс можно как «дрон — видеокамера — ИИ». Очевидно, что социальная востребованность такого рода устройств обусловлена явной недостаточностью существующих мер, направленных на обеспечение общественной безопасности и общественного порядка. Представляется, что в рамках развернутой системы по всей стране системы криминологической кибербезопасности такого рода устройства могли бы в значительной степени расширить потенциал полиции общественной безопасности (патрулирование определенных участков местности, контроль за лицами с девиантным поведением, подвергнутыми административному надзору, и проч.), подразделений уголовного розыска (например, проведение ОРМ «Контролируемая поставка», «Наблюдение» и проч.), уголовно-исполнительных инспекций (слежение за лицами, находящимися под мерой пресечения или условно-досрочно освобожденными, и проч.).

Конечно, такого рода правоохранительная деятельность требует наличия соответствующей правовой основы, в частности предусмотренной в рамках предложенного нами ранее Кодекса кибербезопасности РФ¹⁰⁴.

Системы дистанционного контроля и мониторинга за местонахождением и поведением человека

Если речь идет о вживляемых в тело устройствах, то в качестве таковых выступает чип (биосенсор), при этом с информационно-технологической точки зрения применяется термин «RFID-транспондер», или по-русски «радиоответчик». Аббревиатура RFID означает «радиочастотная идентификация». RFID-система состоит из микрочипа (также RFID-метка или RFID-тег) и считывающего устройства, передающего и принимающего радиосигналы¹⁰⁵. Достаточно близкой к RFID является технология NFC, используемая в современных смартфонах. Встроить в настоящее время элемент питания в микрочип достаточно проблематично по причине высокой стоимости данной процедуры.

С социальной точки зрения микрочип является во многом удобной технологией, но на нынешнем этапе потенциал его использования ограничен несовершенством материальной базы (большие затраты на GPS-модуль). Помимо этого, массовому внедрению микрочипов мешают противоречия данного процесса с нравственными (религиозными) ценностями, с областью гражданских прав и свобод, в связи с чем чипизации должно предшествовать изменение международных и национальных НПА в данной сфере, а также соответствующая просветительская работа¹⁰⁶.

Проведению массового чипирования на государственном уровне мешает высокая стоимость данной процедуры. Эксперты считают, что стоимость микрочипов должна снизиться хотя бы в 10 раз, в противном случае никакого экономического эффекта не будет, гораздо целесообразней является использование пластиковых карт с чипом. Что касается количества людей с вживленными биосенсорами, то, по данным биохакинговой компании Dangerous Things, их по состоянию на 2019 г. от 60 до 90 тысяч человек во всем мире, то есть примерно одна тысячная процента от населения планеты¹⁰⁷.

Очевидно, что микрочип, так же как и другие электронные средства, согласно все той же универсальности, имеет потенциал к использованию как в криминальной, так и в антикриминальной деятельности. Касаясь вопроса обеспечения криминологической безопасности, отметим концепцию «дистанционный контроль за преступностью» Х. Д. Аликперова (ДКП), при которой чипизация преступников способна, как представляется, обеспечить защищенность личности, общества, государства в достаточно высокой степени¹⁰⁸.

Такого рода концепция также сформулирована руководителями Москвы. Так, на официальном сайте мэра, на странице «Москва 2030» содержится раздел «Умный город», где речь идет про «носимые и вживленные в организм медицинские цифровые устройства: получат дальнейшее развитие носимые цифровые медицинские устройства и “умная” одежда…»¹⁰⁹.

Специальные технические средства, предназначенные для дистанционного контроля за преступниками, а также для негласного получения информации. Здесь речь идет о состоящих на вооружении сотрудников спецслужб (МВД, ФСБ, ФСИН и проч.) электронных средствах специализированного правоохранительного характера.

Иные системы сбора и анализа информации

Потенциал больших данных и искусственного интеллекта позволяет собирать и анализировать важные сведения, которые можно использовать для решения задач цифрового уголовного права. Обозначим и рассмотрим следующие, целесообразные к реализации направления.

1. Подобно многим современным сферам, необходимо создание единой базы данных о преступности, куда должна поступать оцифрованная информация по уголовным делам, материалам об административных правонарушениях, материалам об отказах в возбуждении уголовных дел, иным материалам (в том числе по возможности оперативно-разыскным). Подобный процесс позволит в непрерывном режиме собирать информацию, подвергать ее оценке и анализу, на основании чего произойдет выявление новых закономерностей и тенденций в преступности, в ее факторном комплексе, появится потенциал к расчету в автоматическом режиме оперативного, краткосрочного, среднесрочного и долгосрочного прогноза соответствующих изменений¹¹⁰. Большие данные необходимо соотнести с данными уголовной статистики и с любыми другими соотносимыми с феноменом преступности статистическими данными. Следует согласиться с мнением В. В. Лунеева, согласно которому «изучение фактической реальности, формируемой на основе действующих норм права… требует овладения статистическими… методами. Только с их помощью можно изучить преступность»¹¹¹.

2. Создание в отношении каждого лица, склонного к устойчивому антиобщественному поведению, цифровой диагностической карты (ЦДК), формирование и предметное информационное наполнение которой будет осуществляться на всех стадиях допреступного, преступного и постпреступного (в том числе после отбытия уголовного наказания) поведения личности.

3. Цифровизация информации правового характера, прежде всего конституционных норм, решений и предписаний Конституционного Суда РФ, рекомендаций международных и отечественных правозащитных организаций, всего массива данных в сфере национального и зарубежного уголовного, уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного законодательства. Этот процесс представляется менее энергозатратным, поскольку:

— во-первых, вынесенные в название рассматриваемого пункта законодательные, судебные и иные официальные акты, а также решения неправительственных организаций изначально имеют четкую структуру в форме кодексов или других общепринятых форматов оформления, отвечающих требованиям юридической техники;

— во-вторых, практически все нормативные правовые акты, отечественные, зарубежные и международные, уже подвергнуты оцифровке, размещены в свободном доступе в сети Интернет, в том числе в рамках специально существующих информационно-правовых ресурсов («Гарант», «Консультант Плюс» и др.);

— в-третьих, рассматриваемые данные нельзя отнести к большим данным по причине их относительно небольшого объема, а также их четкой определенности и конкретной адресной направленности.

Глава 2. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ, ПРАВОВЫЕ И ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЦИФРОВОГО УГОЛОВНОГО ПРАВА

§ 1. Теоретические подходы к цифровизации уголовного права

Раскрывая еще во введении к монографии криминологические предпосылки формирования уникального цифрового уголовно-правового ресурса кибербезопасности, авторы уже отчасти наметили основные ориентиры теоретического осмысления инициируемого процесса адекватной современным цифровым криминогенным реалиям трансформации уголовного права. Считаем небесполезным вновь отметить, что фактически в заявленной более 10 лет назад концепции системного научного знания о технологических инновациях преступности и ее предупреждения под общим термином «киберкриминология» была впервые не только обоснована целесообразность развития относительно самостоятельной системы научного знания о киберпреступности, ее детерминантах, личности киберпреступника и жертве киберпреступления, киберсистеме криминологического предупреждения (киберпредупреждения) и традиционного криминологического предупреждения преступлений в современном и будущем киберпространстве, но и аргументирована криминологическая обоснованность развития соответствующего такой кибербезопасности уголовно-правового контроля над киберпреступностью. На тот момент в означенной концепции были представлены все основные разделы современного теоретико-методологического фундамента отечественной криминологии, интерпретированные к системе познания современной и будущей преступности, а также процессов ее предупреждения, связанных с инновационными технологиями, культивируемыми в виртуальном (цифровом) информационном пространстве.

По авторскому замыслу, киберкриминология должна стать самостоятельной отраслью криминологической науки, точнее, теоретической и прикладной отраслью криминологической науки и специальной инновационно-технологической практики социально-правового контроля над киберпреступностью, в которой свое достойное место должен занять соответствующий уголовно-правовой ресурс. Спустя пять лет теоретическое осмысление целесообразности формирования такого уголовно-правового ресурса переросло в инновационную идею разработки самостоятельного цифрового уголовно-правового сегмента социально-правового контроля над преступностью в киберпространстве, основанную на логически выверенном постулате, суть которого заключается в том, что адекватным противопоставлением цифровой преступности может быть только система цифровой безопасности, основанная на опять-таки адекватном цифровом уголовно-правовом ресурсе.

*Выступление С. Я. Лебедева в 2014 г. на заседании Санкт-Петербургского международного криминологического клуба

Предполагается, что реализуемые на основе цифрового уголовного права инновационные технологии цифрового правоохранительного контроля в сфере цифрового обеспечения безопасности от различного рода криминальных угроз, особенно активно позиционирующих себя в киберпространстве, станут со временем более результативными. В данном случае технологический контроль над нормативно обусловленным, а потому «правопослушным» поведением способен автоматически выявлять любые несанкционированные (нештатные) внешние и внутренние угрозы безопасности. Правоохранителям останется лишь фиксировать факт правонарушения и установить его источник для определения меры юридической ответственности и организации соответствующего судопроизводства. Помимо всего прочего, в этом случае одновременно будет срабатывать превентивный эффект цифрового правоохранительного (вместе с технологическим) контроля, так как совершение какого-либо правонарушения в киберпространстве станет высокорискованным для замыслившего его субъекта и потому просто невыгодным, а по сути, бессмысленным. Разумеется, подобная технология безопасности потребует создания собственного правового (и, безусловно, цифрового) механизма ее обеспечения.

Авторы убеждены в том, что в значительной мере реализация цифрового уголовно-правового ресурса может быть осуществлена через формирование и развитие общей системы криминологической кибербезопасности, сопряженной с оформлением трех главных ее ресурсов: уголовно-правового, криминологического и информационно-технологического.

*Выступления С. Я. Лебедева и В. Ф. Джафарли в 2019 г. на заседании Санкт-Петербургского международного криминологического клуба

Теоретические подходы к квалификации цифрового преступления и наказанию за него. С учетом сегодняшней ничтожной возможности правоохранительного выявления лиц, совершающих цифровые преступления (киберпреступников), а также «аватаров» киберпреступников, привлечения их к уголовной ответственности в традиционном уголовно-правовом формате, целесообразно приспособить правовой антикриминальный ресурс под инновационные посягательства, то есть отвечать технологически адекватно действиям злоумышленника.

Здесь мы прибегаем к определенной творческой переработке криминологической категории «опасное состояние личности», существующей в рамках социологической школы уголовного права. Такую концепцию применительно к современным реалиям подробно рассмотрели в своей работе Е. В. Сафронова и В. Е. Лоба¹¹². Ее суть заключается в наличии «людей дефективных, не поддающихся действию обыкновенных средних мотивов поведения, господствующих в данном строе». Эта дефективность исходит от каких-либо органических пороков (болезненных склонностей наподобие алкоголизма, мании, неврастении и проч.), создающих так называемую «уменьшенную вменяемость», или связана с недостатками социального воспитания. Во всех этих случаях отмечается эфемерность действия наказания, строящегося на мотивах страха и расчета¹¹³.

Представителями социологической школы уголовного права в качестве метода защиты общества от лиц-носителей «опасного состояния» предлагается создание мер социальной защиты, являющихся правовой реакцией государства. Это означает, что к каждому индивиду, от душевнобольного до простого преступника, необходимо применение такой формулы, как «приспособление мер социальной репрессии к индивидуальности преступника»¹¹⁴.

Отмечается, что когда речь идет о мерах социальной защиты, то это является «обращением в будущее», когда сообразно опасности того или иного субъекта и устанавливается та или иная мера. Получается, что наказание должно назначаться в соответствии со степенью виновности, тогда как при назначении мер социальной защиты не представляется возможным определить размер и степень опасности, с которой надлежит бороться¹¹⁵. «Мы должны признать, что меры социальной защиты должны действительно быть рассматриваемы как самостоятельный институт, существующий наряду с наказанием»¹¹⁶.

На наш взгляд, отмеченные выше воззрения теоретиков социологической школы уголовного права имеют важное значение для творческого переосмысления в контексте «новой» системы санкций применительно к киберпреступности. По сути, мы констатируем невозможность применения того или иного вида воздействия, определенного в ст. 44 УК РФ «Виды наказаний».

Повторимся, что правоохранители не смогут в ближайшем будущем устанавливать признаки субъектов цифровых преступлений, в частности вменяемость таковых. Исходя из вышеуказанных обстоятельств фактической анонимности цифровых злоумышленников противодействовать их вредоносным воздействиям приходится практически автоматически, в традиционном понимании без «суда и следствия». И единственный на данный момент путь — приспособление определенного цифрового наказания к киберпреступнику, то есть к любому субъекту, который несанкционированно, без обязательного сертификата (кода) доступа, вторгается в «terra incognita» — чужую компьютерную систему. Исходя из этого личность такого «деятеля» превалирует над его действием — кибератакой и последствиями от таковой.

Теоретические подходы к исследованию болезненного состояния психики, вызванные как интернет-социализацией, так и нехимической зависимостью от Сети, выявляющие следующие характеристики:

1. Феномен «виртуальная личность» как особая форма идентичности, формируемая в киберпространстве, а также риски, связанные с утерей идентичности. Виртуальная реальность позволяет индивиду непосредственным образом заниматься самоконструированием и самоидентификацией, формировать некую новую, идеальную, с точки зрения пользователя, «виртуальную личность», нередко при этом противопоставлять себя обществу, что может выражаться в крайне радикальных формах.

2. Вовлеченность в сетевые компьютерные игры. Игровое насилие создает ощущение безнаказанности насильственных действий, а само насилие выступает как оптимальный или даже единственный способ разрешения конфликтов¹¹⁷.

3. Причинная связь между стадиями утери идентичности, ухода в «иномирие» и окончательного формирования интернет-аддикции как формы девиантного поведения. Сложности социального, духовного, экономического, психологического характера, возникающие у индивида в реальном мире, побуждают его к регулярному «погружению» в киберпространство. В результате постоянного бегства в «иномирие» со временем формируется «новый» человеческий психотип, в основе которого лежит восприятие индивидом окружающей действительности как виртуальной, ненастоящей, когда все ошибки восстановимы путем нажатия на клавишу «рестарт». Вследствие этого возникает опасность полного отрешения от реальности, наблюдается образование сильнейшей психологической зависимости от компьютера, так называемой интернет-аддикции — типа девиантного поведения и формы нехимической (поведенческой) зависимости, способной еще более увеличить девиацию в поведении индивида с потенциальным переходом в стадию делинквентности.

4. Анонимность как специфическое свойство личности киберпреступника. Нейтрализация идентичности личности в виртуальном пространстве, интернет-аддикция, анонимность киберпреступного поведения выступают специфическими для анализируемого индивидуального противоправного поведения стимулами киберпреступной активности.

5. Личность киберпреступника во взаимосвязи с процессами киберпространственной социализации, формирующей и развивающей специфическую субкультуру киберпреступности. Такая субкультура выступает одновременно фактором закрепления соответствующей криминальной активности внутри киберпространства и притягивающего воздействия вовне, интенсифицирует вовлечение в орбиту киберпреступности новых участников, существенно расширяет ее социальную базу. Так, виртуальное пространство со своими эффектами анонимности и бесконтрольности постепенно «вымещает» традиционную преступность, предоставляя новым поколениям преступников гораздо более привлекательные и безопасные условия для реализации их криминальных пристрастий, чем существенно обостряет угрозу криминальной уязвимости всего общества, по сути существенно ускоряет приближение апокалипсической перспективы будущего человеческой цивилизации.

Теоретические подходы к перспективе уголовной ответственности и наказания по отношению к системе искусственного интеллекта. Очевидно, что к искусственному интеллекту, лишенному психики и сознания, нельзя применить такие категории, как «вменяемость» и «осознание фактического характера своих действий», а значит, отсутствует субъективная сторона деяния и, соответственно, состав преступления¹¹⁸. В обоснование своей позиции З. И. Хисамова и И. Р. Бегишев ссылаются на точку зрения Г. Халлеви, согласно которой обязательные элементы криминального деяния заключаются в преступном поведении (actus reus) и внутреннем (ментальном) элементе (mens rea). Последнее к ИИ не применимо, соответственно никак невозможно признать факт совершения искусственным интеллектом преступления¹¹⁹. Однако, по справедливому утверждению Г. Халлеви и Дж. Кингстона, англосаксонская правовая система предусматривает наличие тяжких посягательств, относительно которых устанавливать mens rea не обязательно, а значит, искусственный интеллект может являться субъектом посягательства¹²⁰.

Развивая тему потенциального распределения уголовной ответственности в случаях, когда ИИ используется в качестве инструмента преступного деяния, зарубежными учеными была разработана модель The Direct Liability («прямая ответственность»), которая рассматривает ИИ как самостоятельный субъект преступления, потенциально подлежащий привлечению к уголовной ответственности. Здесь предполагается прямая ответственность ИИ без привязки к его действиям намерения (желания) наступления общественно-опасных последствий со стороны программиста/пользователя¹²¹.

Рядом отечественных криминологов высказываются примерные виды новых «наказаний» применительно к такому феномену, как искусственный интеллект, и лишь при условии возникновения реальных оснований для наделения систем ИИ правосубъектностью. Так, отмечается позиция, согласно которой следует обсуждать перспективу привлечения роботов с искусственным интеллектом к уголовной ответственности и разрабатывать специальные виды наказаний, среди которых деактивация, перепрограммирование, наделение статусом преступника, которое будет служить предупреждением для всех участников правоотношений¹²².

Приводится аналогичное мнение Ф. В. Ужова, согласно которому процесс «перевоспитания» ИИ может быть реализован «только путем его полного перепрограммирования, что можно в определенном смысле сравнить с лоботомией по отношению к человеку. То есть абсолютное и, вероятно, необратимое изменение свойств ИИ. Второй путь — это утилизация машины. Вопрос о первостепенности и превалировании того или иного метода отдельный и должен обсуждаться в рамках оценки ценности машины, количества “ошибок”, совершенных ею, возможности достаточно “безболезненно” убрать связанные с этими ошибками огрехи техническим путем и т. д.»¹²³

Теоретические подходы к установлению параметров неустановленного цифрового преступника. Отличительная характеристика цифровой электроники в сетевой инфраструктуре заключается в том, что электронные устройства перестали быть просто хранилищами данных, а представляют собой «цифровые дневники» носителей информации, в которых не оставлять цифровые следы, образцы, отражающие индивидуальные особенности поведенческих признаков личности, независимо от воли субъекта, невозможно¹²⁴. Например, любые действия в чатах, блогах, форумах, социальных сетях и прочее отражаются в виде электронных сигналов, что позволяет установить признаки следов преступления и поведенческих признаков цифрового индивида.

Зарубежными специалистами отмечаются три важнейших элемента, характеризующих преступление: способ его совершения (modus operandi), социальные показатели индивида, выражающиеся в его эмоционально-волевых признаках или психологических особенностях, а также почерк криминального посягательства — уникальные поведенческие комбинации.

Modus operandi, отражаясь в личностных характеристиках, психологических особенностях, социально-психологических чертах конкретного индивида или преступной группы¹²⁵, представляет собой некую абстрактную модель, идеальную конструкцию, как «принцип, в соответствии с которым преступник, по всей вероятности, будет использовать один и тот же метод снова и снова, и любой анализ такого метода в каждом преступлении будет служить средством его идентификации в конкретном преступлении»¹²⁶.

Отталкиваясь от совокупности присущих тому или иному индивиду или же группе лиц способов, последовательностей и средств, возможно определить с достаточно высокой долей вероятности цифровой профиль незримого «оппонента», поскольку алгоритм таких действий имеет индивидуальный «окрас», скажем так: начинается с одного программного элемента, продолжается вторым, а завершается третьим. Помимо этого, и способы сокрытия, и способы «вывода» цифровых активов, соответственно, имеют свою собственную специфику в зависимости от того, кто их осуществляет.

Сами подходы к написанию великого множества программ, например для взлома системы защиты, выявляют индивидуальность в каждой из своих фаз: во времени сеанса, в точке проникновения, в алгоритме осуществления взлома, в используемом языке программирования, в запускаемых вглубь киберпространства вредоносных программах, их уникальном авторстве и проч. Огромное значение имеет и объект посягательства, и уровень его защищенности. Ведь если кибератака направлена на объект критической информационной инфраструктуры, она массированна и весьма квалифицирована по методам воздействия, то, значит, следует предполагать, что таким образом действует какая-либо мощная хакерская группировка или даже киберподразделение враждебно настроенной страны.

Modus operandi, таким образом, может быть успешно реализован относительно «преступности цифрового мира», что позволяет производить идентификацию способов, социальных показателей личности преступника и его почерка без тех или иных дополнительных характеристик¹²⁷.

§ 2. Правовые основы цифрового уголовного права

Правовые основы цифрового уголовного права неразрывно связаны с правовыми основами обеспечения национальной безопасности и кибербезопасности, которые предопределены охватываемыми ими комплексами интересов как государства, так и граждан и общества в целом, а именно:

1. В области национальной безопасности: Конституция РФ¹²⁸, Федеральный закон от 28.12.2010 № 390-ФЗ «О безопасности»¹²⁹, Стратегия национальной безопасности РФ¹³⁰, Концепция общественной безопасности в Российской Федерации¹³¹ и другие нормативные правовые акты в сфере обеспечения национальной безопасности¹³².

2. В области кибербезопасности: Конституция РФ (регулирование тех или иных информационных аспектов), Федеральный закон от 26.07.2017 № 187-ФЗ «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации»¹³³, Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»¹³⁴, Федеральный закон от 13.07.2015 № 224-ФЗ «О государственно-частном партнерстве, муниципально-частном партнерстве в Российской Федерации и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹³⁵, Доктрина информационной безопасности Российской Федерации¹³⁶, Стратегия развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы¹³⁷, проект Международной организации связи «Руководство по разработке национальной стратегии кибербезопасности¹³⁸ и другие международно-правовые документы, проект «Концепция стратегии кибербезопасности Российской Федерации»¹³⁹, национальная программа «Цифровая экономика 2024», принятая в соответствии с Указом Президента Российской Федерации от 07.05.2018 № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года» и утвержденная 24.12.2018 на заседании президиума Совета при Президенте России по стратегическому развитию и национальным проектам¹⁴⁰, Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 года¹⁴¹, Концепция развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники до 2024 года¹⁴².

Разумеется, правовой ресурс криминологической кибербезопасности обеспечивается и Уголовным кодексом Российской Федерации, содержащим ряд норм, направленных на обеспечение безопасности личности, общества и государства, на создание состояния защищенности от информационно-телекоммуникационных преступлений и традиционных преступлений, связанных с использованием кибертехнологий. К тому же надо иметь в виду и то, что Уголовный кодекс Российской Федерации и юридически, и фактически создает главную материальную уголовно-правовую защиту от любых признаваемых им преступлений¹⁴³. Однако не секрет, что для полноценного обеспечения криминологической безопасности одного материального уголовного права недостаточно, вместе с ним требуется задействование всего антикриминального правового потенциала: административно-правового, оперативно-разыскного, уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного и, разумеется, для целей криминологической кибербезопасности, — информационно-технологического.

Говоря о существовании и развитии правовых основ цифрового уголовного права, нельзя не оценить соответствующие историко-правовые аспекты формирования такового. Условно эволюцию уголовного законодательства, регулирующего охрану общественных отношений от информационно-телекоммуникационных преступлений, можно свести к четырем периодам, каждому из которых присущи специфические черты.

1. Предварительный период подготовки основы для ныне действующего уголовного закона (1977 г. – февраль 1996 г.).

Первые уголовно-правовые нормы, регулирующие сферу инновационной преступности, появились в США, на родине новых криминальных посягательств, проявивших себя к середине 1970-х гг. 1977 г. датируется законопроект «О защите федеральных компьютерных систем», предусматривающий уголовную ответственность за кражу денег, ценных бумаг, имущества, совершенную электронными или иными средствами¹⁴⁴.

Немалое влияние на букву и дух первых американских «компьютерных» законов оказали положения, принятые в 1979 г. на конференции Американской ассоциации адвокатов в г. Далласе (более подробно об этом — в третьей главе настоящего исследования).

Что касается отечественного уголовного законодательства, то только к началу 1990-х гг. «компьютерная» проблема стала предметом законодательного обсуждения. Так, 6 декабря 1991 г. датируется проект Закона РСФСР «Об ответственности за правонарушения при работе с информацией», который предполагал внесение в УК РСФСР таких специальных норм, как «несанкционированный доступ в компьютерную систему», «угроза возникновения конфликта», «заражение компьютерным вирусом».

Характерным для указанного периода является совершение преступления с использованием компьютерной техники в 1991 г., когда были похищены 125,5 тыс. долл. США из Внешэкономбанка СССР. Злоумышленники, обладая доступом к компьютерным программам, отвечающим за учет, ведение и оформление банковских операций отдела текущих счетов, при переоценке банком остатков средств на счетах типа «В», открытых в финских марках, осуществляемой в связи с введением коммерческого курса рубля, реализовали автоматическое завышение начисленной курсовой разницы, после чего перечислили всю сумму валютных средств на нужные счета. Данное посягательство является одним из первых преступлений такого рода, когда был осуществлен незаконный доступ в систему электронных платежей и последующее хищение денежных средств путем их перечисления с одного счета на другой¹⁴⁵.

Следует отметить, что на основании полученных аналитических данных следственное управление ГУВД г. Москвы разработало методические рекомендации по расследованию хищений, связанных с использованием системы электронных платежей¹⁴⁶.

Очевидно, что начало серьезного обсуждения вопроса о криминализации такого рода общественно опасных посягательств было целиком и полностью связано с процессом окончательного назревания проблемы, обусловленность которой была предопределена распространением компьютерной техники вначале на производственных объектах, а лишь потом у пользователей — частных лиц. На первом этапе компьютеризацией был охвачен банковский и промышленный секторы, где были зафиксированы первые информационно-коммуникационные преступления.

На основании проекта от 06.12.1991 Верховный Совет РСФСР в ч. 5 постановления о введении Закона РФ «О правовой охране программ для электронных вычислительных машин и баз данных»¹⁴⁷ указал правительству РФ на необходимость предоставления до 01.10.1992 на рассмотрение Верховного Совета РФ проектов законов о внесении изменений и дополнений в Гражданский и Уголовный кодексы РСФСР, а также в другие законодательные акты, регулирующие сферу правовой охраны программ для электронных вычислительных машин и баз данных. В силу этого в тексте Гражданского кодекса РФ от 30.11.1994 № 51-ФЗ содержится целый ряд норм, регулирующих сферу компьютерной информации.

Что касается внесения дополнений в УК РСФСР, то работа в данном направлении продолжалась, что привело к разработке в 1994 г. проекта Закона РФ о внесении дополнений в УК РСФСР таких составов, как «незаконное овладение программами для ЭВМ, файлами и базами данных», «фальсификация или уничтожение информации в автоматизированной системе», «незаконное проникновение в автоматизированную информационную систему, совершенное путем незаконного завладения парольно-ключевой информацией, нарушение порядка доступа или обхода механизмов программной защиты информации с целью ее несанкционированного копирования, изменения или уничтожения», «внесение или распространение компьютерного вируса», «нарушение правил, обеспечивающих безопасность автоматизированной информационной системы»¹⁴⁸.

Федеральный закон РФ от 20.02.1995 № 24-ФЗ «Об информации, информатизации и защите информации» содержал прогрессивный понятийно-терминологический аппарат и, по сути, подготовил почву для нового уголовного законодательства¹⁴⁹.

В проекте УК РФ, датируемом февралем 1996 г. и непосредственно предшествующем ныне действующему, содержалась гл. 29 «Компьютерные преступления», включающая в себя 5 статей: ст. 271 — «Самовольное проникновение в автоматизированную компьютерную систему», ст. 272 — «Неправомерное завладение программами для ЭВМ, файлами или базами данных, ст. 273 — «Самовольная модификация, повреждение, уничтожение баз данных или программ для ЭВМ», ст. 274 — «Внесение или распространение вирусных программ для ЭВМ», ст. 275 — «Нарушение правил, обеспечивающих безопасность информационной системы»¹⁵⁰.

В указанный период времени, пока на обсуждение предлагались новые и новые проекты уголовных законов, направленных на противодействие высокотехнологичным посягательствам, преступный мир не сидел сложа руки, о чем свидетельствует следственная и судебная практика, относящаяся к середине 1990-х гг. По причине отсутствия специальной «компьютерной» нормы уголовные дела возбуждались по статьям, предусмотренным Уголовным кодексом РСФСР 1960 г., чаще всего по ст. 147 УК РСФСР «Мошенничество»¹⁵¹.

Примером мошенничества, совершенного путем подключения к телефонной линии связи легального пользователя и получения таким образом доступа к его системе, является факт покушения на хищение из ГРКЦ Центробанка России (ЦБР) денежных средств на сумму 68,3 млрд руб., имевшего место в конце сентября 1993 г. в г. Москве. По данным следствия, ввод фальшивых документов мог быть осуществлен практически с любого рабочего места, имеющего телекоммуникационную связь с компьютерным центром РКЦ, включая рабочие места, расположенные непосредственно в машинном зале. Таким образом, был сделан вывод, что покушение на хищение было осуществлено неизвестными программистами, которые досконально знали специфику работы компьютерного центра московского РКЦ и знали в первую очередь об отсутствии какой-либо защиты программного обеспечения¹⁵².

2. Первый основной период формирования уголовного закона, адекватного инновационным преступлениям (с июня 1996 г. по июль 2010 г.).

В целом этот период характеризуется несовершенством и низкой приспособленностью к противодействию инновационным и традиционным (с киберкомпонентом) угрозам и проистекающей из этого недостаточностью фактического охвата новыми нормами всех криминальных посягательств, а также неэффективностью реагирования со стороны субъектов правоприменительной практики на реальный уровень существующих инновационных угроз. Помимо этого, следует отметить недостаточную зрелость информационно-технологического и криминологического ресурсов обеспечения кибербезопасности.

Три состава посягательств, сгруппированных в гл. 28 «Преступления в сфере компьютерной информации» (ст. 272–274 УК РФ), наличествуют в уголовном законе 1996 г. изначально. На тот момент нормы, призванные регулировать сферу инновационных посягательств, представлялись весьма прогрессивными и вполне способными качественно отвечать на ИТ-угрозы. Помимо указанных составов, в УК РФ с самого начала присутствовала еще одна норма, призванная регулировать сферу инновационной преступности, — ст. 187 УК РФ «Изготовление или сбыт поддельных кредитных либо расчетных карт и иных платежных документов»¹⁵³.

Ни нормы, содержащиеся в гл. 28, ни те, что включены в ст. 187 УК РФ, не могли самостоятельно противостоять инновационной преступности, поскольку последняя проявляла свои негативные особенности не только в посягательствах на сферу компьютерной информации, а также не была направлена только лишь на область изготовления с целью сбыта или сбыта поддельных кредитных либо расчетных карт. Реальность оказалась такова, что основной вал криминальных посягательств по-прежнему приходился на традиционные их формы — кражи, мошенничества, вымогательства, экстремизм, незаконный оборот наркотических средств и психотропных веществ, порнографических материалов с изображениями несовершеннолетних и проч. Еще одной особенностью преступности информационной эпохи явилось то, что представители криминального мира, быстро осознав преимущества киберсреды и инновационных технологий, стали активно использовать данные объективные факторы в своих корыстных целях.

Правоохранительная система по печальной традиции оказалась не готова к новым угрозам, и в первую очередь это проявилось в несовершенстве уголовного закона и уголовного правоприменения. Так достаточно быстро обозначились болевые точки. Казалось, что корень бед заключался в недостаточности фактического охвата новыми нормами всех криминальных посягательств, но все оказалось не так просто.

Следственная и судебная статистика конца 1990-х – начала 2000-х гг. свидетельствует о том, что действительно отмеченные инновационные уголовно-правовые нормы функционировали не совсем самостоятельно, а чаще всего, в случае «усложнения» преступной деятельности в виде посягательств на различные объекты уголовно-правовой охраны, применялись в совокупности с другими, «неинформационными» составами. Изначально новые нормы оказались трудноприменимыми, так как не предусматривали соответствующей реальным угрозам достаточной уголовно-правовой реакции.

Понятно, что формально компьютерная преступность появилась с момента вступления в силу в 1997 г. УК РФ, содержащего новые составы. С целью нахождения и анализа соответствующей статистики мы обратились к такому официальному источнику, как сайт МВД России, однако на нем информация ГИАЦ МВД России приведена лишь с 2003 г., в связи с чем пришлось прибегнуть к иным данным.

Б. Ю. Анин, ссылаясь на данные ГИЦ МВД России, указывает, что в 1997 г. доля компьютерных преступлений составила 0,02% относительно общего числа преступлений в кредитно-финансовой сфере, «в абсолютных цифрах общее количество компьютерных преступлений в этом году превысило сотню, а суммарный размер ущерба — 20 млрд руб.»¹⁵⁴.

Судебная статистика Судебного департамента при ВС РФ по лицам, осужденным в 2009 г. за совершение преступлений, предусмотренных ст. 187, 272–274 УК, показывает следующую картину: рассматриваемые нами специальные нормы, как и было указано выше, преимущественно продемонстрировали свою несамостоятельность и неспособность в одиночку охватывать деяния правонарушителей, а значит, остро нуждались в совокупной квалификации с иными статьями УК.

Несомненный интерес представляет отчет о преступлениях, совершенных в сфере телекоммуникаций и компьютерной информации за 2004 г., содержащийся на сайте crime-rsearch.ru. Авторы полагали бы возможным заострить внимание на том, что к числу компьютерных, помимо рассмотренных выше новых норм, отнесены и общие составы, содержащиеся в Особенной части УК, что при рассмотрении следственной и судебной практики конца 1990-х — начала 2000-х гг. представляется весьма логичным.

Итак, в указанном отчете отмечены данные по совершенным правонарушениям, предусмотренным следующими статьями, причем в совокупности со ст. 187 и 272–274 УК РФ:

1) статья 146 УК «Нарушение авторских и смежных прав» — 528 преступлений (указано, что общий размер причиненного материального ущерба составил 232 432 782 руб., а для возмещения потерпевшим ущерба на имущество виновных лиц был наложен арест на общую сумму 179 395 592 руб.);

2) статья 159 УК «Мошенничество» — 371 преступление;

3) статья 165 УК «Причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием при отсутствии признаков хищения» — 2 892 преступления;

4) статья 171 УК «Незаконное предпринимательство» — 5 преступлений;

5) статья 183 УК «Незаконные получение и разглашение сведений, составляющих коммерческую, налоговую или банковскую тайну» — 480 преступлений;

6) статья 242 УК «Незаконное распространение порнографических материалов или предметов» — 335 преступлений;

7) статья 242.1 УК «Изготовление и оборот материалов или предметов с порнографическими изображениями несовершеннолетних» — 13 преступлений¹⁵⁵.

В рамках своей диссертационной работы Джафарли В. Ф. в 2003 г. впервые на монографическом уровне обосновал необходимость во внесении изменения в ст. 187 УК РФ, что заключалось бы в установлении уголовной ответственности при незаконном использовании «заведомо поддельных кредитных либо расчетных карт и иных платежных документов, не являющихся ценными бумагами». Кроме того, для исключения чрезмерной громоздкости, допустимости и относительности при квалификации рассматриваемых преступных посягательств был вынесен на обсуждение проект нормы в рамках гл. 21 УК РФ: «Статья 158.1. Хищение чужого имущества путем использования компьютерной техники. 1. Хищение чужого имущества или приобретение права на чужое имущество путем изменения информации, обрабатываемой или передаваемой в компьютерной системе, а равно хранящейся на материальных (машинных, пластиковых и тому подобных) носителях, либо путем введения в компьютерную систему ложной информации…»¹⁵⁶.

Краткий уголовно-правовой анализ преступности первого периода эволюции действующего уголовного законодательства позволяет сделать первоначальный вывод о том, что проблема лежала фактически на поверхности, заключаясь в несовершенстве и низкой приспособленности уголовного закона и уголовного правоприменения к противодействию инновационным угрозам и проистекающей из этого недостаточности охвата новыми нормами всех криминальных посягательств. Однако при осуществлении глубокого анализа фактического положения дел, изучения не только официальной статистической информации, но и информации из иных источников, например данных «Лаборатории Касперского», отраженных в ежегодных бюллетенях по кибератакам, в целом при задействовании криминологических методик познания преступности картина уже не кажется столь однозначной. Это предопределяет необходимость в критическом анализе криминальных и криминогенных факторов, высвечивает проблему фактического игнорирования правоприменителем криминологических факторов и отсутствия полноценного их учета. И дело вовсе не в том, что к указанному времени еще не был в полной мере сформирован современный криминологический инструментарий, о котором речь идет сейчас (криминологический кибермониторинг, технологии больших данных и искусственного интеллекта). Самостоятельной проблемой стала позиция руководителей учреждений финансово-банковского сектора, предпочитавших не сообщать в правоохранительные органы о преступлениях, совершенных в отношении их активов, чтобы не потерять своих клиентов. Что касается частных лиц, то их такого рода пассивность заключалась в недоверии к правоохранительной системе, неверии в возможность нахождения виновных и получения материальной компенсации¹⁵⁷.

Между тем главная проблема выражается в неадекватности реакции со стороны субъектов правоприменительной практики на реальный объем киберпосягательств. Остается открытым вопрос: почему отечественными правоохранителями не замечались находящиеся в открытом доступе цифры — статистические выкладки специализированного коммерческого киберресурса, свидетельствующие о наличии гораздо более серьезных концептуальных проблем, связанных с истинными масштабами инновационной опасности?

3. Второй основной период формирования уголовно-правового ресурса, соответствующего кибертрансформации традиционных составов преступлений (с июля 2010 г. по настоящее время).

Настоящий временной промежуток характеризуется попытками приспособить уголовный закон к традиционным (с киберкомпонентом) и собственно киберпреступным посягательствам, совершаемым в сфере информационно-телекоммуникационного пространства с помощью соответствующих технологий, а также остающимся по-прежнему неэффективным реагированием со стороны субъектов правоприменительной практики на разрастающийся объем существующих инновационных угроз. Помимо этого, следует отметить постепенное масштабное осознание правоохранителями реальной потребности в самостоятельных информационно-технологических и связанных с ними криминологических ресурсов обеспечения кибербезопасности.

С июля 2010 г. законодатель стал активно вносить изменения в УК РФ, большинство из которых связаны или с введением в уголовный закон новых составов правонарушений, или с дополнением диспозиций уже существующих уголовно-правовых норм, чаще всего в виде дополнительных квалифицирующих признаков, сущность которых заключается в общественно опасном распространении той или иной информации посредством электронных, информационно-телекоммуникационных сетей общего пользования, включая сеть Интернет, являющихся средствами массовой информации.

Инновационной стала норма — ст. 185.3 УК РФ «Манипулирование рынком», введенная Федеральным законом от 27.07.2010 № 224-ФЗ «О противодействии неправомерному использованию инсайдерской информации и манипулированию рынком и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹⁵⁸. При этом следует отметить, что в тесной связи со ст. 185.3 УК РФ находится ст. 185.6 УК РФ «Неправомерное использование инсайдерской информации». Особое значение имеет первое прямое указание в уголовном законе на такое средство совершения правонарушений, как электронная сеть (ЭС), информационно-телекоммуникационная сеть (ИТКС) общего пользования (включая сеть Интернет). В дальнейшем внесение изменений в уголовный закон путем прямого указания на ЭС или ИТКС в качестве средства совершения преступления приобрело поступательный характер и осуществляется законодателем с 2010 г. по настоящее время регулярно.

Федеральным законом от 20.07.2011 № 250-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹⁵⁹ УК РФ была дополнена ст. 171.2 УК РФ «Незаконные организация и проведение азартных игр», согласно которой преступной считается организация и (или) проведение азартных игр с использованием игрового оборудования вне игорной зоны, а также, в частности, посредством использования информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети Интернет.

Принятый в том же году Федеральный закон от 07.12.2011 № 420-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹⁶⁰ примечателен тем, что содержал значительные поправки в ст. 272–274 УК РФ. Указанные нормы впервые с момента принятия, то есть с июня 1996 г., были изложены в новых редакциях, что выразилось в отказе от терминов «электронно-вычислительная машина» (ЭВМ), «система ЭВМ» в пользу чисто компьютерной терминологии, в определении «компьютерная информация», под которой следует понимать сведения (сообщения, данные), представленные в форме электрических сигналов, независимо от средств их хранения, обработки и передачи и проч.

Примечательными в контексте историко-правового анализа становления и развития уголовного законодательства, направленного на охрану от цифровой преступности, стали новации о преступлениях против половой неприкосновенности несовершеннолетних и сферы общественной нравственности, в частности введенные Федеральным законом от 29.02.2012 № 14-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации в целях усиления ответственности за преступления сексуального характера, совершенные в отношении несовершеннолетних»¹⁶¹. Так, в ст. 242, 242.1, 242.2 УК РФ было указано на такой квалифицирующий признак, как совершение приведенных в частях первой и второй деяний с использованием средств массовой информации, в том числе информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть «Интернет»).

В целях противодействия широкому распространению наркотических средств Федеральным законом от 01.03.2012 № 18-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹⁶² в ст. 228.1 УК РФ были внесены поправки, в результате чего в качестве квалифицирующего признака, предусмотренного п. «б» ч. 2, стал выступать сбыт наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, совершенный с использованием электронных или информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть Интернет).

Следующие изменения, внесенные в уголовное законодательство, особо примечательны тем, что появились первые статьи, напрямую регулирующие сферу «информационных» хищений. Речь идет о введенных Федеральным законом от 29.11.2012 № 207-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации»¹⁶³ шести специальных составов мошенничества, два из которых имеют прямое отношение к преступлениям в сфере информационных технологий: ст. 159.3 УК РФ «Мошенничество с использованием электронных средств платежа» и ст. 159.6 УК РФ «Мошенничество в сфере компьютерной информации».

Возникающие угрозы, направленные против основ конституционного строя Российской Федерации и ее безопасности, привели к необходимости внесения соответствующих изменений и дополнений во многие законодательные акты, в том числе в УК РФ, направленных на противодействие проявлениям экстремизма, связанного с публичными призывами к осуществлению деструктивной деятельности в виде возбуждения ненависти и разжигания вражды по различным признакам. В связи с этим Федеральным законом от 28.12.2013 № 433-ФЗ «О внесении изменения в Уголовный кодекс Российской Федерации»¹⁶⁴ уголовное законодательство было дополнено новой ст. 280.1 УК РФ «Публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации», предусматривающей использование средств информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть Интернет). Аналогичной трансформации были подвергнуты составы ст. 280 «Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности», ст. 282 «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства», ст. 280¹ УК РФ «Публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации»¹⁶⁵.

Дальнейшее изменение законодательства продолжило линию на дополнение существующих норм указанием на ИТКС как средство совершения преступления. Федеральный закон от 22.12.2014 № 430-ФЗ «О внесении изменений в статью 171.2 Уголовного кодекса Российской Федерации и статьи 14.1.1 и 28.3 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях»¹⁶⁶ дополнил ст. 171.2 УК РФ «Незаконные организация и проведение азартных игр», указав на данные противоправные деяния как на совершаемые, в частности, посредством использования информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети Интернет.

Наконец, спустя почти 19 лет после принятия УК РФ наступил черед капитальной трансформации такой специальной информационной нормы, как ст. 187 УК РФ. Федеральным законом от 08.06.2015 № 153-ФЗ «О внесении изменений в статью 187 Уголовного кодекса Российской Федерации»¹⁶⁷ было закреплено новое название ст. 187 УК РФ, а именно «Неправомерный оборот средств платежей», при этом увеличилось количество как альтернативных противоправных действий, так и предметов преступного посягательства.

Очередное внесение средств ЭС и ИТКС в состав УК РФ было произведено Федеральным законом от 06.07.2016 № 375-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в части установления дополнительных мер противодействия терроризму и обеспечения общественной безопасности»¹⁶⁸. Так, часть вторая ст. 205.2 УК РФ «Публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публичное оправдание терроризма» была изложена в редакции, согласно которой в качестве квалифицирующих признаков преступлений, предусмотренных данной нормой, выступает их совершение с использованием электронных или информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети Интернет.

Очередная поправка в уголовное законодательство была вызвана дискуссией в российском обществе о влиянии социальных сетей на возросшее количество детских суицидов. Федеральный закон от 07.06.2017 № 120-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и статью 151 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в части установления дополнительных механизмов противодействия деятельности, направленной на побуждение детей к суицидальному поведению»¹⁶⁹ дополнил ч. 2 ст. 110 УК РФ «Доведение до самоубийства» пунктом «д», которым указывалось на совершение деяний, предусмотренных данной нормой, посредством информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть Интернет).

Кроме того, данный Закон добавил в УК РФ три новые нормы, непосредственно преследующие цель дополнительной уголовно-правовой защиты детей: ст. 110.1 УК РФ «Склонение к совершению самоубийства или содействие совершению самоубийства», ст. 110.2 УК РФ «Организация деятельности, направленной на побуждение к совершению самоубийства» и ст. 151.2 УК РФ «Вовлечение несовершеннолетнего в совершение действий, представляющих опасность для жизни несовершеннолетнего». При этом каждая из этих норм указывает на совершение противоправных действий посредством использования информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть Интернет).

Практически сразу же, не удовлетворившись мягкостью санкций в ст. 110, 110.1, 110.2 УК РФ, законодатель Федеральным законом от 29.07.2017 № 248-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации»¹⁷⁰ ввел в уголовный закон поправки, направленные на ужесточение наказания.

Особо примечательным является то, что в период между двумя указанными изменениями, направленными на противодействие преступности в отношении несовершеннолетних, в уголовное законодательство была введена очередная специальная норма, призванная обеспечить и защиту сферы информационно-коммуникационных технологий. Так, Федеральным законом от 26.07.2017 № 194-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и статью 151 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с принятием Федерального закона “О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации”»¹⁷¹ гл. 28 УК РФ была дополнена новой ст. 274.1 «Неправомерное воздействие на критическую информационную инфраструктуру Российской Федерации», в которой особый акцент делается на защиту данной сферы от противоправных посягательств. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что, по сути, новая норма призвана дополнить диспозиции ст. 272–274 УК РФ путем указания на такой непосредственный объект преступления, как «критическая информационная инфраструктура». Основанием для внесения поправок в уголовное законодательство послужило принятие Федерального закона от 26.07.2017 № 187-ФЗ «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации»¹⁷².

Федеральным законом от 20.12.2017 № 412-ФЗ «О внесении изменений в статьи 245 и 258.1 Уголовного кодекса Российской Федерации и статьи 150 и 151 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации»¹⁷³ в ст. 245 УК РФ «Жестокое обращение с животными» был внесен новый квалифицирующий признак, изложенный в п. «г» ч. 2, а именно совершение данных противоправных деяний, сопряженное с публичной их демонстрацией в информационно-телекоммуникационных сетях (включая сеть Интернет). Основаниями для данного законодательного решения в значительной степени послужили факты жестокого обращения с животными, которые выкладывались в социальные сети¹⁷⁴.

К числу киберпреступлений, на основании Федерального закона от 23.04.2018 № 111-ФЗ «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации»¹⁷⁵, через п. «в» ч. 3 теперь стало возможно отнести и ст. 158 УК РФ. Отмеченный квалифицирующий признак заключается в совершении кражи «с банковского счета, а равно в отношении электронных денежных средств». В данном Законе также определено новое название и содержание ст. 159.3 УК РФ «Мошенничество с использованием электронных средств платежа».

Этим перечень предметных, так называемых информационно-технологических норм, введенных в российское уголовное законодательство, не исчерпывается. К примеру, в анализируемом контексте можно отметить и ст. 274.2 УК РФ «Нарушение правил централизованного управления техническими средствами противодействия угрозам устойчивости, безопасности и целостности функционирования на территории Российской Федерации информационно-телекоммуникационной сети Интернет и сети связи общего пользования».

Появился ряд составов, которые можно, с учетом формального присутствия в них факта использования информационно-телекоммуникационных сетей, отнести к киберпреступлениям, в частности п. «г» ч. 3 ст. 158, ст. 159.6, 274.1, 274.2 УК РФ и проч. Активизировалась законодательная деятельность, направленная на уголовно-правовую оценку традиционных криминальных посягательств, при совершении которых используется опосредованный ИКТ дистанционный способ достижения преступного результата.

Тем не менее очевидно, что существующим уголовно-правовым ресурсом достигнуть необходимого уровня уголовно-правового обеспечения криминологической кибербезопасности пока не удалось. В связи с этим, с учетом отмеченной ранее специфики инновационной цифровой преступности и явного несоответствия ей существующих уголовного закона и уголовного правоприменения, наметилась предпосылка к формированию перспективного этапа эволюции уголовно-правового потенциала в сфере кибертехнологий.

Авторы не могут не обратить внимание уголовно-правового сообщества на обоснованное, как представляется, прежде всего с учетом оценки эскалации цифрового потенциала современной преступности явное моральное устаревание действующего уголовного закона, неспособного успешно предупреждать настоящую инновационную преступность, не говоря уже о будущей. Подобная дефектность проявляет себя не столько в несовершенстве диспозиций уголовно-правовых норм, сколько в явной неадекватности существующих традиционных, формируемых тысячелетиями человеческой цивилизации и присутствующих доселе в уголовных законодательствах практически всех государств видов наказаний за совершение предусмотренных ими информационно-телекоммуникационных преступлений.

Наряду с этим представляется очевидной целесообразность модернизации и иных аффилированных с уголовным законом нормативных правовых актов (НПА), поскольку одно лишь внесение предметных изменений и дополнений в текст УК РФ является недостаточным для противодействия инновационной цифровой преступности. Требуется модернизация законодательства, регулирующего уголовно-процессуальную, уголовно-исполнительную, криминалистическую, оперативно-разыскную деятельность, а также иных сопутствующих правоотношений, к примеру в сфере государственно-частного партнерства и т. д. Заложенная в тексте УК РФ процессуальная деятельность ряда участников уголовного судопроизводства, например суда (ст. 43 УК РФ «Понятие и цели наказания», ст. 60 УК РФ «Общие начала назначения наказания» и пр.), при цифровизации уголовного закона должна повлечь соответствующую цифровизацию и иных НПА — Уголовно-процессуального кодекса РФ¹⁷⁶, Уголовно-исполнительного кодекса РФ¹⁷⁷, Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности»¹⁷⁸. На наш взгляд, такая трансформация рано или поздно вообще может (должна) привести к формированию универсального уголовного законодательства, включающего в себя нормы материального и процессуального права, как это уже реализовано в КоАП РФ¹⁷⁹.

Оценивая перспективы цифровизации уголовного права, следует обратить внимание на преимущества таковой для решения задач, связанных одновременно с защитной и предупредительной функциями. Ясно, что уголовное законодательство должно обеспечивать безопасность личности, общества и государства от преступности. Однако в случае с цифровыми преступлениями традиционные (по сути, ручные, аналоговые, как принято обозначать ресурсы, противопоставленные цифровым) правовые и правоприменительные инструменты существующего УК РФ (что уже было частично обосновано ранее) не соответствуют цифровым форматам инновационных преступлений. В то же время, как известно, в ряде случаев правоохранительные органы с успехом используют цифровой режим в объективном выявлении и фиксации правонарушений, минимизируя тем самым субъективный человеческий ресурс и, соответственно, адекватно и, главное, оперативно реагируя на совершаемые правонарушения, одновременно реализуя принцип неотвратимости юридической ответственности. Речь идет о рассмотренных в первой главе социальных и технологических предпосылках цифровизации уголовно-правовых средств по аналогии с реализуемыми в административно-правовом производстве обнаружением и фиксацией нарушений ПДД с дальнейшим направлением нарушителям уведомлений о необходимости оплаты штрафа. В качестве правовой основы здесь выступают ст. 2.6.1 «Административная ответственность собственников (владельцев) транспортных средств» КоАП РФ, ч. 3 ст. 28.6 «Назначение административного наказания без составления протокола» КоАП РФ, устанавливающие особый порядок привлечения к административной ответственности за административные правонарушения в области дорожного движения при их фиксации работающими в автоматическом режиме средствами фото- и киносъемки, видеозаписи. При этом протокол об административном правонарушении не составляется, постановление по делу об административном правонарушении выносится без участия собственника (владельца) транспортного средства и оформляется в порядке, предусмотренном статьей 29.10 «Постановление по делу об административном правонарушении» КоАП РФ¹⁸⁰.

В качестве правовой и технологической основы для рассматриваемой правоохранительной деятельности в сфере обеспечения безопасности дорожного движения выступает ГОСТ Р 57145-2016 «Специальные технические средства, работающие в автоматическом режиме и имеющие функции фото- и киносъемки, видеозаписи, для обеспечения контроля за дорожным движением. Правила применения»¹⁸¹.

*ГОСТ Р 57145-2016

Работающая в автоматическом режиме видеокамера как виртуальный полицейский способна фиксировать следующие административные правонарушения, автоматически предопределяя назначение санкций за их совершение.

Выезд за стоп-линию. Остановиться на красный сигнал светофора недостаточно. Важно не нарушить дорожную разметку и не выехать за стоп-линию. Наказание: штраф 800 руб. по ч. 2 ст. 12.12 КоАП РФ.

Движение по обочине. «Обочечники» вклиниваются в поток, создают еще большие пробки, аварийные ситуации и просто пылят. Наказание: штраф 1 500 руб. по ч. 1 ст. 12.15 КоАП РФ.

Выезд на перекресток при заторе. Такая машина перекрывает проезд в поперечном направлении. Камерам проще фиксировать нарушение, когда на перекрестке нанесена специальная «вафельная» разметка 1.26 ПДД. Наказание: штраф 1 000 руб. по ч. 1 ст. 12.13 КоАП РФ.

Проезд перед пешеходом на переходе. Камеры умеют одновременно следить за автомобилем и пешеходом. Если их траектории движения пересекаются и пешеход останавливается, водителя штрафуют. Наказание: штраф 1 500–2 500 руб. по ст. 12.18 КоАП РФ.

Проезд по полосе для общественного транспорта. Такую полосу выделяют разметкой с буквой «А» и знаком 5.14 ПДД. По ней могут ездить только маршрутки, такси и городские автобусы. Наказание: штраф 3 000 руб. в Москве и Санкт-Петербурге и 1 500 руб. в остальных городах по ч. 1.1–1.2 ст. 12.17 КоАП РФ.

Выключение ближнего света фар или ходовых огней. Почти во всех современных автомобилях дневные ходовые огни загораются автоматически. Но, если водитель отключит автоматический режим и забудет включить свет вручную, камеры зафиксируют нарушение. Наказание: штраф 500 руб. по ст. 12.20 КоАП РФ.

Нарушение правил проезда железнодорожных путей. Если загорается красный сигнал, закрывается шлагбаум или дежурный по переезду запрещает проезд, необходимо остановиться. Даже если кажется, что поезд еще далеко. Наказание: штраф 5 000 руб. по ч. 1 ст. 12.10 КоАП РФ.

Пользование телефоном за рулем. Штраф выпишут, если телефон отчетливо видно на фото с камеры. Наказание: штраф 1 500 руб. по ст. 12.36.1 КоАП РФ.

Езда с непристегнутым ремнем безопасности. Нарушение определяет нейросеть, а дальше фото обрабатывают вручную. К штрафу прикладывают фото, а спорные фотографии отбраковывают. Наказание: штраф 1 000 руб. по ст. 12.6 КоАП РФ.

Объезд пробки по парковке. Нарушители объезжают пробку по парковке, вклиниваются назад в полосу и затрудняют движение потока. Камера фиксирует, что водитель не припарковался, но пересек несколько горизонтальных полос. Наказание: штраф 500 руб. по ч. 1 ст. 12.16 КоАП РФ.

Езда на шумном автомобиле. Камеры с искусственным интеллектом научились выявлять в потоке автомобили без глушителя и с громкой музыкой с помощью шумомеров. Пока технология работает в тестовом режиме только в Москве. Наказание: штраф 500 руб. по ст. 8.23 КоАП РФ.

Езда по велодорожкам. Приравнивается к движению по пешеходным дорожкам или тротуарам. Камеры в Москве следят за этим в тестовом режиме. Отдельные полосы для велосипедистов сюда не относятся, но ПДД тоже запрещает по ним ездить. Наказание: штраф 2 000 руб. по ч. 2 ст. 12.15 КоАП РФ¹⁸².

Таким образом, социально-правовая результативность демонстрируемого автоматического (цифрового) административно-правового режима контроля над соблюдением правил дорожного движения, безусловно способствующего снижению числа дорожно-транспортных правонарушений, предопределяет целесообразность аналогичной цифровой модернизации уголовного права через автоматизацию процесса квалификации обнаруживаемых преступлений (программа УПФ) и назначения наказаний, причем в фиксированном размере (программа «цифровой суд»). Разумеется, предлагаемый авторами к формированию материальный цифровой уголовно-правовой ресурс предполагает включение в текст УК РФ необходимых к его реализации норм процессуального права, а также иных правовых ресурсов обеспечения социально-правовой защиты личности, общества, государства как от традиционной инновационной преступности, так и от той, каковая проявляет себя в цифровом формате. Предполагаемое нормативное правовое воплощение подобного формата содержится в Приложениях к настоящему исследованию.

§ 3. Терминологические основы цифрового уголовного права

Актуальность обращения к терминологическим основам обусловлена главным образом двумя факторами. Первый заключается в том, что в процессе эволюции уголовно-правового законодательства многие термины и понятия постепенно перестали отвечать своему первоначальному смыслу (здесь нельзя не отметить справедливости знаменитого высказывания Конфуция: «Первое, что бы я сделал [придя к власти], — вернул бы понятиям их первоначальный смысл»¹⁸³). Очевидно, что в бо́льшей степени это относится к постепенно сформировавшемуся понятийно-терминологическому аппарату, успевшему сложиться в течение продолжительного времени, что вследствие чрезмерно объемного и разнообразного доктринального воздействия практически с неизбежностью привело к смысловой деформации исходных понятий. Такого рода дефектность в какой-то мере понятна, поскольку связана не в последнюю очередь с обусловленной разностью субъективных исследовательских подходов к решению тех или иных познавательных задач.

Второй фактор имеет объективный характер, связанный с информационно-технологической спецификой, обусловленной научно-техническим прогрессом, трансформирующим социальные отношения. На нем как приоритетном, определяющем предмет исследования полагаем необходимым остановиться особо. С учетом относительно небольшого временного периода развития кибертехнологий, их взаимосвязи с точными и естественными науками следовало ожидать, что формирование и развитие соответствующей новой информационно-технологической терминологии в рамках уголовного права будет в меньшей степени зависеть от присущей гуманитариям казуистичности в обосновании собственной субъективной позиции. Потому процесс имплементации в юридическую сферу технических понятий должен придать соответствующему уголовно-правовому контролю над преступностью в киберпространстве адекватный терминологической специфике этого пространства характер.

Прежде чем приступить к рассмотрению терминологических основ цифрового уголовного права, отметим, что наша задача заключается в обозначении специфики тех или иных понятий, подробное предметное рассмотрение которых будет произведено в соответствующих параграфах.

Объект преступления. Предварительно, для обозначения общих границ предметной сферы познания, обратимся к такому понятию, как «сфера компьютерной информации», формально обозначенному в тексте Особенной части УК РФ в качестве видового (гл. 28 «Преступления в сфере компьютерной информации») и непосредственного (ст. 159.6 УК РФ «Мошенничество в сфере компьютерной информации») объектов. Что касается дополнительного объекта посягательства, то в качестве такового выступают различные интересы личности, общества и государства. В ином случае, когда посягательство направлено против чужих цифровых финансовых активов, в качестве основного объекта выступает право на имущество, а сфера компьютерной информации — в качестве дополнительного.

Отметим узость термина «компьютерная информация» и нелогичность применения данного термина при обозначении объекта посягательства, на противоречие относительно самой сути информации, которая по определению не может быть принадлежностью или атрибутом технического устройства (компьютера), призванного обеспечить лишь ее удаленную передачу. Соответственно, исходя из вышеизложенного обоснованным является использование термина «сфера информационных технологий».

Мы пришли к выводу, что объекты посягательства в рассматриваемой области должны формироваться главным образом по информационно-технологическому признаку, поскольку:

1) компьютер — результат достижений сферы информационных технологий;

2) компьютер — средство обеспечения информационных технологий, в том числе доступа к информационно-телекоммуникационной сети Интернет или иным сетям;

3) компьютер, лишенный доступа к внешнему миру посредством сети Интернет или иных сетей, является утилитарным устройством, предназначенным для выполнения заданного программным обеспечением алгоритма определенных операций и хранения внесенных в его память данных, что, собственно, и выступает в качестве компьютерной информации;

4) компьютер становится частью глобальной системы информационного оборота лишь после подключения к телекоммуникационным сетям, а значит выступает только в качестве средства электронно-технического обеспечения информационно-технологического процесса;

5) наконец, вся совокупность компьютеров мира, пусть и обладающая огромнейшей, состоящей из множества и множества величин, но гипотетически исчисляемой памятью, не способна быть носителем и, что самое главное, обладателем бесконечной, неисчислимой и не имеющей пределов информационной сферы.

Что же касается правовой обоснованности применения термина «компьютерная преступность», то надо отметить, что международные договоры и иностранные законодательные акты криминальные посягательства в рассматриваемой нами области обозначают в основном в качестве компьютерных преступлений или киберпреступлений. Естественно, подобный подход не мог не наложить отпечаток и на существующий понятийно-терминологический аппарат.

Справедливой следует признать позицию Л. А. Букалеровой по поводу того, что информация во все времена, вне зависимости от характера носителя и собственного содержания, являлась и является предметом, «который наиболее сложно “втиснуть” в рамки четкого юридического регулирования» по причине ее нематериального характера. В связи с этим, несмотря на процесс совершенствования технических способов защиты, а также усложнения и увеличения правовых норм (в том числе уголовно-правовых), регламентирующих информационный оборот, законодательству не удалось выработать систему эффективных мер противодействия посягательствам на ее законный оборот¹⁸⁴.

Вместе с тем нельзя не отметить коллизионности и неоднозначности международного уголовного законодательства. Так, в качестве примера можно отметить Рекомендации, принимаемые Советом Европы для противодействия инновационным угрозам. Например, если в Рекомендации № (89) 9 присутствовал термин «преступление с использованием компьютера»¹⁸⁵, то позднее Совет в Рекомендации № R (95) применяет другой термин — «преступление, связанное с использованием информационных технологий», подчеркивая при этом, что такого рода посягательства могут совершаться «с помощью компьютерной системы, а сама система может быть или объектом, или средой преступления»¹⁸⁶.

По нашему мнению, наиболее правильным и обоснованным будет применять вместо понятий «компьютерная сфера» и «преступления против компьютерной информации» другие, более верные по сути: «сфера информационно-коммуникационных технологий» и «преступления в сфере информационно-коммуникационных технологий». Главное — отход от «чисто компьютерной» составляющей в пользу «информационно-коммуникационной», когда компьютер является лишь средством обеспечения инновационного информационного оборота¹⁸⁷. При этом, обозначая нашу приверженность к соблюдению правил, принятых в нормативном правовом поле, подчеркнем, что до принятия нашего предложения о цифровом уголовно-правовом контроле над цифровой преступностью и оформления его в новом цифровом качестве будем следовать термину «сфера компьютерной информации», а все преступления, связанные с использованием компьютерной техники, имеющей выход в киберпространство, исходя от официальной дефиниции, содержащейся в уголовном законе («информационно-телекоммуникационные сети [включая сеть «Интернет»]), в процессе традиционного уголовно-правового анализа будем обозначать как цифровые.

Предмет преступного посягательства. В качестве такового следует отметить, помимо традиционных материальных и личных нематериальных средств (имущество, информация и другое), обусловленные современной технологической эпохой цифровые активы — финансовые и нефинансовые. Под цифровыми активами следует понимать совокупность цифровых прав, включающих в себя как права имущественного характера (цифровые финансовые активы — электронные деньги), так и права личного неимущественного характера (цифровые нефинансовые активы — репутация, интеллектуальная собственность, в целом конфиденциальная информация).

Цифровое преступление. Отметим прежде всего традиционные преступления с использованием информационно-телекоммуникационных (цифровых) технологий (кибертехнологий). К таковым возможно отнести действия с использованием изначально позитивных коммуникативных возможностей IP-телефонии, мессенджеров или социальных сетей, то есть совершение таких преступных посягательств не сопряжено с наличием высокотехнологической киберквалификации, а потому они формально не могут быть отнесены к киберпреступлениям в прямом смысле этого слова.

Собственно цифровые преступления / киберпреступления, в отличие от традиционных преступлений с использованием кибертехнологий, характеризуются киберквалифицированными действиями злоумышленника-программиста (специального субъекта преступления), совершением неправомерного доступа к компьютерной информации (ст. 272 УК РФ) либо созданием компьютерных программ либо иной компьютерной информации, заведомо предназначенных для несанкционированного уничтожения, блокирования, модификации, копирования компьютерной информации или нейтрализации средств защиты компьютерной информации (ст. 273 УК РФ).

При этом важно подчеркнуть, что под цифровым преступлением могут пониматься (в широком смысле слова) любые преступления, так или иначе связанные с использованием информационно-телекоммуникационных технологий (то есть и первые, и вторые, отмеченные выше), поскольку суть последних как раз выражается в их стержневой цифровой основе. В них цифра выступает не только главным средством, но и одновременно механизмом реализации какого-либо действа либо части этого действа (как в случае с традиционными преступлениями, связанными с использованием информационно-телекоммуникационных технологий, например телефонным мошенничеством, для совершения которого не требуется квалифицированное владение какими-либо информационными технологиями, если не считать, конечно, в качестве таковых использование обычной сотовой телефонной связи)¹⁸⁸.

В узком же смысле цифровое преступление / киберпреступление представляет собой совокупность цифровых алгоритмов реализации преступного деяния (например, хищение с помощью специально разработанного цифрового алгоритма денежных средств с финансовых счетов банка), определяемую инновационной программой искусственного интеллекта «уголовно-правовой фильтр» (УПФ) как общественно-опасное деяние, содержащееся в УК РФ. Особенность такого рода посягательства заключается в киберквалифицированных действиях злоумышленника-программиста (специального субъекта преступления), фактически остающегося недосягаемым для правоохранителей.

Таким образом, приводя некоторые формальные различия между определяемыми цифровыми преступлениями, обусловленные особенностями совершающих их субъектов, подчеркнем, что по своей сути для целей формируемого цифрового уголовного права их понимание пока остается общим, а именно цифровым преступлением. Для всех преступлений, так или иначе связанных с информационно-телекоммуникационными технологиями, понятие «цифровое преступление» является обобщающим. При этом для чистоты эксперимента отметим, что в отношении традиционного преступления с использованием кибертехнологий и киберпреступления первого порядка применяется существующий традиционный механизм их уголовно-правовой квалификации. Что же касается киберпреступления второго порядка, содержанием которого является цифровой алгоритм, то уголовно-правовая оценка такового технологически возможна исключительно посредством специально созданного для этих целей цифрового «уголовно-правового фильтра» (УПФ).

Средство (орудие) и способ совершения преступления. Следует отметить, что информация в чистом виде уже является средством совершения преступления в момент ее распространения (вымогательство, угроза убийством и проч.). Два дополнительных ее атрибута — коммуникационная технологичность и инновационность — придают информации особое свойство, заключающееся в полном соответствии той или иной исторической эпохе, уровню ее научно-технического развития.

В качестве средства (орудия) совершения отмеченных выше преступлений выступают различные кибертехнологии, сущность которых рассмотрена в первой главе. Что касается способов совершения цифровых преступлений, следует отметить, что таковых существует множество, причем речь преимущественно идет о комбинации кибертехнологий и методов социальной инженерии. Благодаря такому сочетанию и осуществляется неправомерный доступ к чужой компьютерной информации. Более подробно данные аспекты отражены во вступлении к Особенной части цифрового уголовного права.

Киберпространство. Отметим, что в основе формирования и существования этого феномена лежит совокупность всех рассмотренных средств, чем обеспечивается широчайший комплекс человеческого и машинного информационного взаимодействия, что позволяет относить киберпространство к такому элементу состава преступления в сфере информационно-коммуникационных технологий, как обстановка его совершения. Нельзя не отметить, что обстановка выступает в форме взаимосвязи физической и социальной сред в механизме преступления, формируя объективные закономерности его функционирования, развития преступного умысла или отказа от преступления¹⁸⁹. В целом же «обстановка совершения преступления — это объективные условия, при которых происходит преступление»¹⁹⁰.

Киберпространство как обстановка совершения киберпреступления заключается в совокупности объективных и субъективных ресурсов, образующих сложную среду, включающую в себя различные формы информационного взаимодействия между людьми, людьми и машинами, а также между машинами. Существуют и другие, в целом синонимичные понятию «киберпространство» термины: «виртуальное пространство», «киберсреда», «цифровой мир»¹⁹¹ и проч. Метавселенная или блокчейн-площадки также являются киберпространством.

*Метавселенная

Отдельно следует рассмотреть такой элемент объективной стороны киберпреступления, как место его совершения. В научной литературе отмечается «коллизия между фундаментальными принципами физики и международного права, а именно: электроны могут перемещаться по сетям, свободно пересекая государственные границы, а юрисдикция представителей национальных властей нет… Согласно принципу суверенитета каждое правительство обладает исключительной властью в отношении событий, произошедших в рамках его границ»¹⁹².

Очевидно, что, пока не будет разработан международно-правовой договорной алгоритм определения юрисдикции государств при обнаружении и расследовании преступлений в информационном пространстве, в рамках которого будут уточнены права и обязанности государств-участников, реальных подвижек в антикриминальной деятельности достичь не удастся. Обоснованным является мнение о том, что «методы и средства идентификации в сети Интернет ненадежны и малоэффективны, если применять их по одному, следовательно нужно выработать такой подход, который объединит методы и средства идентификации по группам для их совместного использования и повышения качества работы. Создать международный правоохранительный орган, деятельность которого будет направлена на обнаружение и расследование преступлений в информационном пространстве, с учетом законодательства государств, в интернет-пространстве которых совершено преступление»¹⁹³.

Пока же приходится руководствоваться отдельными положениями, содержащимися в ст. 11–12 УК РФ и ст. 152 УПК РФ «Место производства предварительного расследования», по сути не проясняющими вопроса о месте совершения трансграничного киберпреступления и оставляющими его практически без ответа. Здесь без эффективного международного сотрудничества, без взаимного доверия достичь приемлемого уровня кибербезопасности не удастся.

Субъект преступления (личность преступника). Полноценное раскрытие и рассмотрение таких понятий усложняется спецификой киберпространства и анонимностью цифровых злоумышленников. Помимо этого, существует еще ряд аспектов: перспектива правосубъектности искусственного интеллекта, концепция «опасного состояния личности», криминологическое и криминалистическое рассмотрение феномена «цифрового профиля». Пока же, отталкиваясь от приведенных выше характеристик цифровых преступлений, можно сформулировать соответствующие определения субъектов, причастных к их совершению, а именно цифрового преступника первичного инновационно-технологического уровня (примитивного, с точки зрения использования информационно-телекоммуникационных технологий) и цифрового преступника высшего инновационно-технологического уровня (высококвалифицированного, с точки зрения использования информационно-телекоммуникационных технологий), или по-другому киберпреступника.

Первичный цифровой преступник — лицо, которое не обладает высокой киберквалификацией и действия которого характеризуются преступным умыслом, направлены на различные объекты уголовно-правовой охраны, реализуются путем использования кибертехнологий (средств) и дистанционным способом с целью достижения желаемых последствий.

Цифровой преступник высшего инновационно-технологического уровня (киберпреступник) — лицо, которое обладает высокой киберквалификацией и действия которого характеризуются преступным умыслом, направлены на специфичный основной (сфера компьютерной информации) и дополнительные объекты, предметы посягательства (цифровые финансовые и нефинансовые активы), реализуются путем использования кибертехнологий и дистанционным способом с целью достижения желаемых последствий. К этой же категории относится физическое лицо (либо в перспективе его цифровой двойник — аватар), которое обладает киберквалификацией и действия которого характеризуются умыслом, направленным на специфичный основной (сфера компьютерной информации) и дополнительные объекты, предметы посягательства (цифровые финансовые и нефинансовые активы). Его цифровые преступные деяния реализуются, как правило, дистанционным способом путем использования кибертехнологий с целью достижения желаемых последствий. Специфика такого преступника выражается в скоротечности и интенсивности кибератаки, в полной его анонимности. Его сложно (точнее, невозможно) привлечь к уголовной ответственности традиционным образом через проведение доследственной проверки, задержать в качестве подозреваемого, возбудить уголовное дело, произвести предварительное расследование, судебное разбирательство и вынести обвинительный приговор. Такой цифровой преступник практически недоступен для правосудия. Проблема заключается в невозможности установления его возраста, вменяемости, а также, и это имеет важнейшее значение, определения того, точно ли данный феномен является человеком или же это его цифровой образ.

Что касается цифрового наказания, то под таковым понимается санкция, содержащаяся в предлагаемой нами к внесению ст. 44.1 УК РФ «Виды цифровых наказаний» (см. Приложение 1), в автоматическом режиме назначаемая программой «цифровой суд».

Стремительно развивающаяся криминологическая ситуация с поглощением цифровой преступностью традиционной преступности требует адекватного переформатирования терминологических основ уголовного права, поскольку уголовно-правовая защита складывающихся под влиянием современных и, главное, будущих мегатехнологий инновационных общественных отношений с использованием для этих целей традиционно сложившегося понятийно-терминологического аппарата представляется бесперспективной.

Глава 3. ВЕКТОРЫ ЦИФРОВИЗАЦИИ УГОЛОВНОГО ПРАВА

Не раз отмечаемая специфика цифровой преступности и явное несоответствие существующего уровня уголовного закона и уголовного правоприменения истинным размерам и характеру проявления такой преступности позволили нам определить следующие основные векторы цифровизации уголовного права, дифференцируемые нами на две группы:

1. Цифровизация уголовного права, нацеленного на защиту существующих правоотношений.

1-й вектор — осуществление цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта (осуществление цифровой криминологической экспертизы);

2-й вектор — совершенствование уголовного закона путем внесения ряда изменений в составы преступлений, связанных с использованием кибертехнологий¹⁹⁴;

3-й вектор — оптимизация посредством информационно-технологического ресурса системы наказаний применительно к традиционной преступности, а также обоснование механизма их применения.

2. Цифровизация уголовного права, нацеленного на защиту перспективных правоотношений.

4-й вектор — разработка и реализация программы искусственного интеллекта «уголовно-правовой фильтр» (программы УПФ), нацеленной на квалификацию цифровых преступлений;

5-й вектор — разработка и реализация программы искусственного интеллекта «цифровой суд», нацеленной на назначение наказаний;

6-й вектор — разработка и реализация программы искусственного интеллекта «цифровой уголовно-исполнительный контроль», нацеленной на обеспечение исполнения цифровых наказаний;

7-й вектор — разработка и реализация программы искусственного интеллекта «раскрытие цифровых преступлений», нацеленной на установление через «цифровые следы» источников ранее совершенных и нераскрытых цифровых преступлений, их квалификацию и назначение цифрового наказания с последующим контролем за исполнением такого наказания.

Сразу отметим, что все векторы, за исключением последнего, более предметно рассмотрены в дальнейших параграфах, поэтому в настоящей главе задача заключается в обозначении общей картины цифровизации уголовно-правового ресурса.

Несмотря на очевидную дефектность отдельных положений уголовного закона, о чем неоднократно говорили и говорят многие специалисты в области уголовного права и криминологии, в том числе и авторы настоящего исследования, объективно-обезличенная, лишенная субъективизма оценка со стороны искусственного интеллекта позволит законодателю предпринять меры для оптимизации уголовного закона. Здесь мы сознательно обращаемся к нарастающему значению и, образно выражаясь, «авторитету» искусственного интеллекта, чтобы через него придать импульс процессу оптимизации и модернизации уголовного права и уголовного правоприменения.

В целях оформления цифрового уголовно-правового ресурса первоначально предлагается внесение изменений в действующий Уголовный кодекс РФ и иное законодательство, включающих в себя две подгруппы.

Первая подгруппа (1-3 векторы) включает в себя изменения уголовного закона, внесение которых не требует особенной предварительной подготовки, поскольку они достаточно очевидны. Более того, актуальность осуществления этих изменений лежит на поверхности. В данном случае речь идет о дальнейшем развитии уже существующих ресурсов.

Вторая подгруппа (4-7 векторы) включает в себя изменения уголовного закона, немедленное внесение которых в настоящее время проблематично по причине необходимости их предварительного обсуждения среди специалистов в антикриминальной сфере и сфере кибертехнологий, причем положительное решение существующих проблем зависит от ряда объективных и субъективных факторов. Все эти проблемы требуют самого внимательного к себе отношения, подлежат процессу соответствующего научного оформления и тщательного анализа. Здесь необходимо не только развитие существующего потенциала, но и формирование новых уголовно-правовых ресурсов.

§ 1. Цифровизация уголовного права, нацеленного на охрану существующих общественных отношений

1–2-й векторы. Осуществление цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта (осуществление цифровой криминологической экспертизы). Совершенствование уголовного закона путем внесения изменений в составы преступлений, связанных с использованием кибертехнологий.

1. Осуществление цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта (осуществление цифровой криминологической экспертизы) на предмет выявления и устранения в уголовном законе несоответствий между уголовно-правовыми запретами и установленными за их нарушения санкциями, с вероятными общими рекомендациями по поводу оптимальных видов и сроков уголовных наказаний.

Искусственный интеллект, использующий совместно с технологией больших данных тщательно обработанный массив структурированной и неструктурированной информации, подвергает текст уголовного закона максимально критическому «машинному» анализу. Предполагаем, что искусственный интеллект, отметив недостаточность санкции ч. 1 ст. 135 УК РФ «Развратные действия», а именно до трех лет лишения свободы (преступление небольшой тяжести), укажет на такой вариант развития событий, когда целью взрослого является не столько развращение подростка в соцсети, сколько приготовление к насильственным сексуальным преступлениям, предусмотренным ст. 131 и 132 УК РФ. Здесь возможны варианты, когда при грамотно выстроенной позиции со стороны защитника, настаивающего на отсутствии достаточных данных, свидетельствующих о приготовлении к отмеченным тяжким и особо тяжким преступлениям, подозреваемое лицо вообще избежит уголовной ответственности на основании ч. 2 ст. 30 УК РФ.

По причине отсутствия в УК РФ состава, аналогичного английскому «грумингу»¹⁹⁵, существует риск того, что потенциальный половой насильник «соскочит» на более выгодную ему ч. 1 ст. 135 УК РФ. Данный очевидный факт чрезмерно мягкого наказания с высокой долей вероятности даст искусственному интеллекту стимул к формированию предложения о поднятии санкционной планки до уровня тяжкого преступления — по ч. 1 ст. 135 УК РФ с трех до шести лет лишения свободы. Помимо этого, ожидаемо «машинное» предложение по внесению в диспозицию части 4 ст. 135 УК РФ квалифицирующего признака «с использованием средств массовой информации, информационно-телекоммуникационной сети (сети Интернет)» (см. Приложение 1).

2. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения логических ошибок, в том числе связанных с несоответствиями между утратившими силу и новыми законами.

В связи с наличием негативного процесса активного внедрения административной преюдиции в уголовный закон, что входит в явное противоречие с таким исключенным Федеральным законом от 08.12.2003 № 162-ФЗ вариантом множественности преступлений, как их неоднократность (ст. 16 УК РФ), полагаем, что подобного рода нестыковка будет сразу же выявлена искусственным интеллектом в качестве логической ошибки, в связи с чем ожидаемы предложения об исключении из состава УК РФ норм, связанных с административной преюдицией, с соответствующими рекомендациями о внедрении таких норм в состав КоАП РФ, причем с назначением более суровых административных санкций, что позволяет говорить о логически обоснованной неоднократности в рамках исключительно административного права. К примеру, за управление транспортным средством лицом, находящимся в состоянии опьянения, неоднократно подвергнутым административному наказанию за управление транспортным средством в состоянии опьянения, возможно лишать права на управление транспортным средством пожизненно.

Пример следующей логической ошибки. Внесенный в части 2, 4, 6 ст. 264 УК РФ квалифицирующий признак — п. «б»: «сопряжено с оставлением места его совершения», создает ощущение алогичности и явного несовершенства данной нормы, поскольку речь идет о неосторожном преступлении, а искусственно вклиненный признак, свидетельствующий об умысле, причем прямом, кажется явно неуместным. В связи с этим гораздо более обоснованной выглядела применяемая до внесения рассматриваемых изменений ст. 125 УК РФ «Оставление в опасности» в совокупности с отредактированной ст. 264 УК РФ. Соответственно, цифровой анализ предположительно сделает вывод о том, что п. «б» ч. 2, 4, 6 ст. 264 УК РФ должен быть исключен из состава УК РФ (см. Приложение 1).

Помимо отмеченного выше факта несовершенства действующего уголовного закона, следует отметить также и иные случаи, когда в тексте УК РФ имеются логические нестыковки. Это касается прямого нарушения отмеченного в ст. 4 УК РФ принципа равенства граждан перед законом (производного от положения ст. 19 Конституции РФ «Все равны перед законом и судом»). Так, размер наказания, предусмотренный в общей норме, предусматривающей уголовную ответственность за совершение убийства лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга (п. «б» ч. 2 ст. 105 УК РФ — от 8 до 20 лет лишения свободы — уже квалифицированный состав), отличается от размера наказания, предусмотренного в специальных нормах, связанных с посягательствами на особо охраняемых лиц (ст. 277, 295, 317 УК РФ — от 12 до 20 лет лишения свободы) и явно свидетельствующих о том, что вторая группа лиц обладает в глазах законодателя приоритетом по сравнению с первой. И это без учета того, что посягательство на жизнь, в отличие от убийства, предполагает законченность преступления уже на стадии покушения.

Полагаем, что искусственный интеллект предложит снизить нижнюю планку наказания по ст. 277, 295, 317 УК РФ с двенадцати до восьми лет лишения свободы (см. Приложение 1).

Вызывает вопросы разность подхода законодателя к такому противоправному деянию, как оскорбление, совершение которого в отношении обычных граждан трактуется как административное правонарушение (ст. 5.61 КоАП РФ), тогда как такие же действия по отношению к участникам судебного разбирательства или же к представителю власти расцениваются уже как преступление (ст. 297 и 319 УК РФ).

Соответственно, учитывая принцип равенства перед законом, из УК РФ подлежат исключению ст. 297 и 319 УК РФ с переводом такого рода оскорблений в разряд административных правонарушений (см. Приложение 1).

3. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения несоответствий между «материнскими» и специальными составами.

Такого рода несоответствие существует между ст. 159.6 УК РФ «Мошенничество в сфере компьютерной информации» и 159 УК РФ «Мошенничество». Первая норма не содержит в себе обязательных способов, присущих мошенническим действиям — обману и злоупотреблению доверием, соответственно такой дефект наверняка мимо «внимания» искусственного интеллекта не пройдет. Конечно, оптимальным вариантом явилось бы исключение в целом квалифицированных видов мошенничеств из состава УК РФ, поскольку очевидно, что введение таких норм функционально не обосновано. Содержимое ст. 159.6 УК РФ в нынешнем виде не позволяет относить ее к составу мошенничества, норму необходимо видоизменить (см. Приложение 1).

4. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения уголовно-правовой тавтологии между различными смежными нормами.

В качестве примера можно указать на проблему, существующую между ст. 159.3 УК РФ и 187 УК РФ относительно такого деяния, как использование поддельных электронных средств платежей для неправомерного осуществления приема, выдачи, перевода денежных средств. В связи с тавтологией указанных норм, а также явной неопределенностью ст. 159.3 УК РФ относительно того, что следует отнести к электронным средствам платежа, а также на кого конкретно воздействует преступник, предлагается (следует полагать, что искусственный интеллект это также поддержит) внести в нее и ст. 187 УК РФ (с исключением использования поддельных электронных средств платежа) ряд изменений (см. Приложение 1).

5. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения норм-«клонов».

В научном сообществе сложилось обоснованное мнение о спорности выделения киберпреступлений в отдельный вид уголовно наказуемых деяний, поскольку таковые на самом деле являются просто результатом эволюции существующих преступлений, совершаемых новыми способами. При такой законотворческой практике возникает казуальность норм, то есть необходимость в разъяснениях их смысла для каждого конкретного дела¹⁹⁶. К примеру, в последние годы получило широкое распространение такое общественно опасное деяние, как травля, чаще всего в социальных сетях. Предлагая его криминализацию, мы исходим из того, что данное общественно опасное посягательство может иметь тяжкие последствия, способные выразиться в причинении под ее воздействием самим потерпевшим вреда своему здоровью (а то и жизни), в наступлении психических расстройств, длительной психологической травмы и др.

При этом при конструировании состава травли (кибертравли, ст. 119.1 УК РФ) целесообразно, с учетом распространенности травли среди лиц подросткового возраста, уголовную ответственность предусмотреть с минимальных 14 лет (см. Приложение 1), а административную, соответственно, с минимальных 16 лет.

Необоснованное, механистическое создание норм-«клонов/аватаров», на наш взгляд, должно вызывать неприятие не только у «машинного корректора» (искусственного интеллекта), но и у специалистов, теоретиков и практиков сферы антикриминальной деятельности.

6. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения нечетких понятий.

Здесь речь идет о так называемых оценочных категориях, которые «разбросаны» по тексту Уголовного кодекса РФ. Полагаем, что искусственный интеллект, каждый раз «натыкаясь» на расплывчатые понятия, будет активно «сигнализировать» о наличии неопределенности. Мы же ставим перед собой цель максимально оптимизировать уголовный закон, сделать его понятным и практически применимым¹⁹⁷. Мы фиксируем наличие в ряде уголовно-правовых норм явной недоработки законодателя относительно понятийно-терминологического аппарата, что однозначно будет выявлено искусственным интеллектом.

7. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет полноценного учета криминологических свойств и качеств личности преступника при назначении наказания.

К примеру, говоря о полноценном учете криминологических факторов при назначении наказания виновному, необходимо иметь в виду не только личность последнего, но также причины и условия совершения им криминальных посягательств (ч. 3 ст. 60 УК РФ). Очевидно, что без учета этих факторов эффективно предупреждать преступность, удерживать ее на социально приемлемом уровне не представится возможным. С учетом данных, полученных в ходе предварительного этапа формирования системы криминологической кибербезопасности, частью которой является создание цифрового уголовного закона, целесообразно формирование цифровой диагностической карты (ЦДК) виновного (см. Приложение 1). В нее, наряду с характерной информацией о личности преступника, возможно включать информацию и о причинах, и об условиях, и о конкретной ситуации, и о личности потерпевшего, сыгравших свои криминогенные роли в совершенном преступлении. То есть у правоприменителя появляется возможность в полной мере использовать на основе данных, включенных в ЦДК, криминологическую информацию для ее учета при установлении уголовной ответственности конкретного виновника преступления и назначении ему соответствующего всем криминологическим критериям уголовного наказания.

Проанализировав массив данных криминологического характера, искусственный интеллект способен оценить недостаточность их учета в существующем уголовном законе, что предопределит внесение соответствующих изменений не только в него, но и в уголовно-процессуальный кодекс (см. Приложения 1 и 2).

8. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет криминологической обоснованности криминализации и декриминализации деяний.

Здесь решающее значение будут иметь максимально объективные информационные пласты, содержащиеся в больших данных, касающихся тех или иных социальных проблем, решение которых должно быть отнесено к сфере уголовного закона. Например, насущность криминализации травли, в том числе происходящей в киберпространстве, проистекает от чрезмерной избыточности сведений, содержащейся в социальных сетях, где широко развит кибербуллинг в различных своих появлениях, причем вовлекающий в такой деструктивный процесс людей из различных социальных и демографических слоев населения.

Что касается «лишних» составов, то достаточно проанализировать статистику Судебного департамента при Верховном Суде РФ или же МВД РФ, чтобы понять, что большое количество уголовно-правовых норм является «балластом» для уголовного закона и излишне перегружает его.

Очевидно, что принятые в связи с бумом, связанным с «группами смерти», изменения в виде введенных в уголовный закон ст. 110.1, 110.2, 151.2 УК РФ себя не оправдали. В связи с этим предлагается исключить данные новеллы из состава УК РФ, а ряд отмеченных в них положений ввести в диспозицию ст. 110 УК РФ, что позволит в достаточной мере охватить преступные посягательства, связанные с самоубийствами (см. Приложение 1).

Представляется очевидным, что анализ, проведенный искусственным интеллектом, приведет к более четким и информативно понятным для российского населения и, что более важно, правоприменителей нормам уголовного законодательства, обеспечивающим охрану общественных отношений в новых условиях, в том числе сопровождаемых информационно-телекоммуникационными технологиями.

3-й вектор. Оптимизация посредством информационно-технологического ресурса системы наказаний применительно к традиционной преступности, а также обоснование механизма их применения.

Оценивая сегодня специфику инновационной преступности и включенного в нее личностного противоправного ресурса, можно предположить, что оптимизация уголовно-правового ресурса в его санкционной части способна эффективно противостоять как традиционным криминальным посягательствам, так и киберпреступности. Причем для реализации существующего набора уголовных наказаний в отношении как традиционных, так и инновационных преступников не требуется внесения изменений в их (наказаний) систему, однако вместе с тем предполагается рациональное использование возможностей инновационного киберресурса, нацеленного на цифровую трансформацию реализации существующих уголовных наказаний. Разумеется, такая трансформация, а точнее, цифровая модернизация применения уголовных наказаний, что представляется вполне обоснованным в условиях цифровой модернизации преступности, при одновременном обеспечении специально создаваемого для целей обеспечения реализации цифровых уголовных наказаний уголовно-процессуального контроля, направленного на недопущение неправомерного их применения, должна привести к позитивным результатам, а именно:

1. Отходу от практики назначения чрезмерно высоких наказаний в виде лишения свободы. Как представляется, необходимо определить некий алгоритм, при котором судья, вынося обвинительный приговор и назначая наказания в виде лишения свободы на большой срок, должен будет аргументированно обосновать такое решение, как это предписывается ч. 1 ст. 60 УК РФ.

2. Учету судом максимально объективных данных о виновном (подсудимом). Формирование инновационной системы относительно полной объективной квалификации и оценки уголовно наказуемых деяний в приговорах будет осуществляться с учетом данных предлагаемой к использованию в уголовном судопроизводстве информации, содержащейся в «цифровой диагностической карте» (ЦДК) личности виновного, сущность которой будет раскрыта ниже.

3. Назначению иных, более мягких, чем лишение свободы, видов наказаний. Криминологически обоснована целесообразность ориентации уголовно-правового контроля на виды наказаний, не связанных с изоляцией от общества с одновременным упором на активное использование средств цифрового контроля и мониторинга поведения осужденных.

4. Перспективе реализации концепции комбинированного (гибридного) наказания, обусловленного особым мнением потерпевшего, сущность которого заключается в реальном восстановлении социальной справедливости как одной из целей наказания.

§ 2. Цифровизация уголовного права, нацеленного на охрану перспективных общественных отношений. Механизм квалификации цифровых преступлений и назначения цифровых наказаний

4-й вектор — создание и реализация программы искусственного интеллекта «уголовно-правовой фильтр» (программы УПФ), нацеленной на квалификацию цифровых преступлений.

В качестве основы для создания уголовно-правовых программ искусственного интеллекта выступает антивредоносная (антивирусная) программа, алгоритм деятельности которой должен соответствовать стандартам, рассмотренным в первой главе. Каждый из этих стандартов предусматривает активное использование искусственного интеллекта в обеспечении информационной безопасности, что выражается в построении антивредоносного «фильтра», не просто распознающего вирусные угрозы, но и дифференцирующего их по различным критериям. Об этом убедительно свидетельствуют следующие категории, содержащиеся в ежегодных бюллетенях «Лаборатории Касперского», в данном случае за 2023 г. (особое внимание обращаем на четкое выявление и обозначение антивредоносной программой хакерских группировок, семейств вредоносных программ, конкретных компьютерных вирусов, уязвимых бизнес-приложений):

1. Банковские угрозы и вредоносные программы для банкоматов и терминалов оплаты. В рамках данной категории определены:

а) количество пользователей, атакованных финансовыми «зловредами»;

б) география атак — топ-10 стран и территорий по доле атакованных пользователей;

в) топ-10 семейств финансового вредоносного программного обеспечения: семейство Ramnit/Nimnul — вирус Trojan-Banker.Win32.Nimnul — 30,4%; семейство Zbot/Zeus — вирус Trojan-Spy.Win32.Zbot — 18,9%; семейство Emotet — вирус Trojan-Banker.Win32.Emotet — 16,1% и проч.

2. Вредоносные программы-шифровальщики. В рамках данной категории определены: а) количество пользователей, атакованных троянцами-шифровальщиками; б) наиболее активные группировки вымогателей; в) география атак — топ-10 стран и территорий, подвергшихся атакам троянцев-шифровальщиков; г) топ-10 наиболее распространенных семейств троянцев-шифровальщиков: семейство Magniber — вирус Trojan-Ransom.Win64.Magni — 17,14%; семейство (generic verdict) — вирус Trojan-Ransom.Win32.Gen — 12,39%; семейство WannaCry — вирус Trojan-Ransom.Win32.Wanna — 11,46% и проч.

3. Программы-майнеры. В рамках данной категории определены: а) количество пользователей, атакованных майнерами; б) география атак — топ-10 стран и территорий, подвергшихся атакам майнеров; в) чаще других обнаружены вирусы: Trojan.Win32.Miner.gen — 25,12%, Worm.NSIS.BitMin.d — 12,39%, Trojan.Win32.Miner.ays — 10,41%, Trojan.Win64.Miner.all — 8,51% и проч.

4. Уязвимые бизнес-приложения, используемые злоумышленниками в ходе кибератак: CVE-2023-34362, CVE-2023-35036 и CVE-2023-35708 в MOVEit Transfer, CVE-2023-23397 в Microsoft Outlook, CVE-2023-4863, CVE-2023-5217 и CVE-2023-4762 в Google Chrome, CVE-2023-28252 в ОС Windows и проч.

Далее в бюллетене содержатся категории: «Атаки на macOS», «Атаки на IoT», «Атаки через веб-ресурсы», «Локальные угрозы», — где есть соответствующие обозначения компьютерных вирусов и статистика по количеству угроз¹⁹⁸.

Таким образом, современный антивредоносный ресурс содержит в своей цепочке искусственно-интеллектуальный «фильтр», позволяющий четко определить и обозначить:

1) объекты посягательства — сфера компьютерной информации, собственность и проч.;

2) предметы посягательства — цифровые финансовые и нефинансовые активы;

3) общественно-опасные деяния, совершаемые способами, позволяющими получить неправомерный доступ к охраняемой законом компьютерной информации с использованием вредоносных средств, повлекшие общественно-опасные последствия;

4) субъектов посягательств — лиц, входящих в группировки, совершающих хищения, неправомерный майнинг и прочее, действующих с корыстным умыслом.

Специалист в антикриминальной области при беглом взгляде определит, что мы сознательно обозначили структуру состава преступления, поскольку очевидно, что по каждой позиции фактически наличествуют признаки уголовной противоправности. Уверены, что с этой аналитикой знакомы и законодатели, и правоприменители, и иные специалисты в сфере обеспечения криминологической кибербезопасности. То есть de facto рассматриваемые деяния, посягая на охраняемые законом объекты, являются преступлениями, но de jure отсутствуют основания уголовной ответственности по причине правовой неурегулированности таких деяний и их состава, а также неспособности существующей правоохранительной системы в целом воздействовать на данную сферу.

Цифровые посягательства, объективно отраженные в приведенной аналитике, не подпадают под существующие стандарты уголовно-правового и уголовно-правоприменительного контроля, поскольку эти стандарты не способны:

— юридически квалифицировать цифровые посягательства;

— определять признаки (состав) цифровых посягательств;

— документально оформлять факт цифрового посягательства;

— адекватно реагировать на цифровые посягательства путем применения соответствующих мер принуждения;

— восстанавливать социальную справедливость, привлекать хакеров-девиантов к уголовной ответственности, применять к ним уголовные наказания, обеспечивать их уголовно-исполнительную реализацию, в целом предупреждать совершение такими цифровыми преступниками новых уголовно-правовых посягательств с использованием киберресурсов.

Выходом из сложившейся опасной социально-правовой и технологической ситуации является разработка и реализация программ искусственного интеллекта «уголовно-правовой фильтр» и «цифровой суд», алгоритмы действия которых схожи с уже реализуемыми (к сожалению, пока без уголовно-правового сопровождения) антивредоносными программами искусственно-интеллектуальных «фильтров», способных при их уголовно-правовом оформлении в автоматическим режиме квалифицировать цифровые преступления и назначать цифровые наказания.

Изложенное позволяет нам предложить научному сообществу следующие меры, направленные на:

1. Законодательное закрепление инновационной цифровой преступности, о которой мы пока говорим в теоретическом и технологическом аспектах, с соответствующей трансформацией не только уголовного, но и уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного, оперативно-разыскного, информационно-технологического и иного (к примеру, о государственно-частном партнерстве) законодательства. Это создаст правовую основу для междисциплинарного комплексного обеспечения криминологической кибербезопасности личности, общества и государства от всей совокупности традиционных и инновационных преступлений. Сразу оговоримся, что представляемый нами механизм цифровизации уголовного закона универсален и может быть применим к уголовному законодательству любого государства.

Более подробное рассмотрение цифрового посягательства будет произведено в параграфе, посвященном рассмотрению специфики цифрового преступления. Здесь отметим, что по всем признакам имеются различия между предлагаемыми к криминализации нормами и теми, что уже наличествуют в уголовном законе: по характеру и степени общественной опасности, противоправности, виновности (вине), наказуемости (угрозе наказания). В параграфе, посвященном специфике цифрового посягательства, нами предложено дополнить ст. 14 УК РФ «Понятие преступления» новой частью, касающейся понятия цифрового преступления.

2. Определение сущности и признаков цифрового преступления. Процесс практической технологической реализации концепции цифрового уголовного закона может проходить этапы:

— формирования законодателями структуры цифровой уголовно-правовой нормы как конструкции, состоящей из конкретной диспозиции и конкретной санкции, переводимой информационными технологами в цифровую форму;

— «вписывания» информационными технологами всех цифровых уголовно-правовых норм в дополнительное звено антивредоносной