В. А. Вострокнутов, А. И. Клименко

Мифологический компонент в правосознании современного общества

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.11

ББК 67.0

В78

Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com

Авторы:

Вострокнутов В. А., кандидат юридических наук;

Клименко А. И., доктор юридических наук, профессор.

Рецензенты:

Денисенко В. В., доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры публичного права Одинцовского филиала Московского государственного института международных отношений (университета) МИД Российской Федерации;

Мазуров И. И., кандидат юридических наук, заместитель декана факультета истории и права, доцент кафедры государственно-правовых дисциплин Смоленского государственного университета.

В монографии рассматривается мифологическая составляющая современного общественного правосознания. Исследуются общие проблемы мифологизации в праве и мифологизации самого права в общественном сознании, взаимосвязь правового и мифологического сознания, а также мифологизация наиболее распространенных и значимых в системе правовой идеологии идей, концепций и концептов.

Книга предназначена для практикующих юристов, преподавателей и студентов, исследователей правовой и идеологической сфер жизни общества, а также для всех интересующихся проблемами правосознания, правовой идеологии и правовой мифологии.

УДК 340.11

ББК 67.0

© Вострокнутов В. А., Клименко А. И., 2024

© ООО «Проспект», 2024

ВВЕДЕНИЕ

Одним из направлений исследования феномена правового сознания является изучение мифологического компонента, в нем представленного. Такого рода исследование правосознания тем не менее не нашло должного отражения в научной юридической литературе.

Следует принять во внимание то, что, какую бы форму общественного сознания мы ни рассматривали, в ней всегда присутствуют элементы мифа. Любая культура начинается с мифа и сохраняет в себе мифологические элементы на всем протяжении развития. Таким образом, миф был и продолжает оставаться одной из важных составляющих как общественного сознания вообще, так и правового сознания как формы общественного сознания. Однако консервативность юридической науки приводит к сужению горизонтов познания, представленных в ее сфере. О консервативном подходе к исследованиям в области юриспруденции очень хорошо сказано в одной из работ французского ученого-юриста, специалиста в области юридической антропологии Н. Рулана: «“юридическая строгость”, на которую нередко ссылаются, есть иллюзорная строгость. Традиционные концепции права являются для правовой науки тем же, чем традиционная геометрия является для пространственной геометрии: они заставляют верить в то, что мир подчиняется единой логике, в то время как он управляется благодаря пересечению многих логик»¹. В юридической антропологии, как показывает Н. Рулан, изучение мифа является одним из наиболее важных направлений. В силу этого следует полагать, что и для правовой теории представляется важным провести анализ тех результатов, которых достигла юридическая антропология, и на основе этого сформировать концепцию правового мифа, представленного в теории права. Для этого необходимо уделять более пристальное внимание изучению мифологического компонента, присутствующего в современном правовом сознании. Основой для подобного изучения могут послужить научные труды в области философии, социологии, политологии, культурологии и юриспруденции, посвященные проблемам исследования мифа, тем более что в ряде подобных работ обращается внимание на политико-правовую проблематику². Разработка проблем правовой мифологии, взаимосвязи традиционного мифа и права, влияния мифологических построений на формирование правового сознания на современном этапе развития и многих других способна внести существенный вклад в общеправовую теорию.

Предлагаемая для изучения проблема ранее недостаточно исследовалась в русле теоретико-исторических правовых наук (за исключением отдельных статей и монографических работ)³, хотя о мифологизации отдельных правовых концепций существует более обширная литература. Подобное отсутствие пристального интереса исследователей в области права к ней можно объяснить тем, что в рамках современной юриспруденции принято представлять миф как социальный феномен, далеко отстоящий от собственно юридической науки. Отношение к мифу как к сказке, как к ушедшей в далекое прошлое легенде, как к пережитку более ранних эпох развития человечества и, таким образом, практически не связанному с современным рациональным подходом к исследованию разнообразных, в том числе и юридических явлений, в настоящее время широко распространено. Вместе с тем в социальных науках, в социолого-правовых исследованиях, в юридической антропологии, в работах, представленных, например, трудами Г. Д. Гурвича, Н. Рулана, А. И. Ковлера, В. П. Малахова, тема взаимосвязи и взаимодействия мифа и права рассматривалась неоднократно.

Существует целый ряд исследований, так или иначе связанных с проблематикой настоящей монографии. Эти и смежные научные вопросы изучали: Х. Арендт, Э. Арато, Р. Барт, Ж.-Л. Бержель, А. Гарапон, Дж. Кэмпбелл, Л. Леви-Брюль, Б. Леони, Д. Ллойд, Н. Рулан, Дж. Дж. Фрэзер, М. Элиаде и др⁴. Из отечественных авторов следует назвать Г. М. Азнагулову, Л. А. Андрееву, В. А. Бачинина, Г. Д. Гурвича, Л. И. Глухареву, А. И. Зиновьева, С. В. Зыкову, И. А. Исаева, С. Г. Кара-Мурзу, В. М. Курицына, А. И. Ковлера, А. Н. Кольева, О. Э. Лейста, В. И. Лафитского, В. П. Малахова, А. Г. Мамонтова, М. А. Мостовюка, Г. В. Мальцева, В. С. Нерсесянца, С. В. Недобежкина, А. И. Овчинникова, В. С. Полосина, В. М. Розина, В. П. Сальникова, В. В. Сорокина, С. В. Степашина, А. Г. Хабибулина, Н. И. Хабибулину, В. Д. Шинкаренко и других⁵. Но, несмотря на то что в отечественной науке вопросами изучения взаимосвязи мифологического, религиозного, нравственно-эстетического сознания, вопросами, связанными с изучением социальных мифов современности, занимаются по большей части политологи, социологи и философы, интерес к этой проблематике растет и среди исследователей права, о чем свидетельствует все большее количество появляющихся в печати работ юристов-теоретиков, посвященных данным проблемам. Представляется, что юриспруденция не только содержит в себе мифологический компонент, но и сама создает в своих недрах современную правовую мифологию.

Значение научно-теоретической разработки проблем правовой мифологии, взаимосвязи традиционного мифа и права, влияния мифологических построений на формирование современного правового сознания и ряда других, осуществленной в настоящем исследовании, заключается в том, что она вносит определенный вклад в современную теорию правосознания, а также в ряд наиболее важных составных частей общей теории права и государства, таких как теория правового государства и гражданского общества, теория правопорядка, теория происхождения государства и права, теория прав человека и др. Теоретическое значение исследования также состоит не только в выявлении мифологического компонента в современном правовом сознании, но и в анализе функций и дисфункций, ему присущих. В работе также обосновано подразделение правовых мифов на историко-ретроспективные и перспективно-прогностические, проводится анализ специфики мифологического компонента, заключенного в ряде концепций, входящих в систему современной правовой идеологии: в концепцию прав человека, правового государства и гражданского общества, законности, правопорядка и т. д.

Анализ специфики ряда функций и дисфункций правового мифа позволяет разрабатывать способы компенсации результатов проявления дисфункций мифологических компонентов, заложенных в правовых идеях и концепциях, а также оптимизировать их функции. Изучение мифологических проявлений в правосознании на доктринальном и профессиональном уровне, имеет важное значение и в правотворчестве, и в правоприменительной практике, а использование знаний о мифологических компонентах в обыденно-практическом правосознании в состоянии повысить эффективность правового воспитания граждан.

Создание современных мифов и правотворчество неразрывно взаимосвязаны и влияют друг на друга: содержание правовых мифов оформляется юридически именно посредством правотворчества, и, в свою очередь, правотворчество способствует формированию новых и эволюции уже имеющихся правовых мифов. Поскольку процессы современного правотворчества, одним из основных принципов которого является принцип научности, и мифотворчества тесно связаны в идеологической сфере современного общества, то возникает острая потребность (необходимость) в знаниях о том, как «работает» механизм правового мифа, для того чтобы предсказать его влияние на формирование правового сознания и поведение участников общественных отношений.

Глава 1. ВЫРАЖЕНИЕ ПРАВОВЫХ ИДЕЙ И СЮЖЕТОВ В МИФОЛОГИЧЕСКИХ СИСТЕМАХ

Принимая во внимание тот факт, что миф зачастую ассоциируется в сознании людей с некоей древней сказкой с возможными редкими вкраплениями реальных событий, исследователи на протяжении долгого времени обращались к мифологии не более как к литературному феномену; в лучшем случае — как к источнику исторических и археологических исследований, которые рассматривались как «слепок» человеческих предрассудков. Но уже с конца ХIХ века отношение к мифу изменилось. Ученые все более стали придерживаться позиции, выраженной в словах известного философа Карла Поппера, который в своей работе «Философия науки» пишет: «Наука должна начинаться с мифов и с критики мифов»⁶. Юридическая теория здесь не является исключением. Современная наука все чаще обращается к мифологии для того, чтобы выявить корни различных социальных феноменов, а также их эволюцию для лучшего и более полного понимания изучаемых явлений и процессов. В этом контексте особенный интерес вызывает мифология, которая имеет социальное значение, в частности правовая и политическая мифология⁷.

Мифы и мифология как таковая не являются результатом фантазий людей, а решают важные общественно значимые задачи и постоянно развиваются вместе с обществом. Подобная эволюция приводит к тому, что миф принимает десакрализованные формы и далеко не всегда идентифицируется в современном общественном сознании как миф в классическом понимании.

Следует признать, что теория государства и права не уделяет достаточного внимания такому феномену как правовая мифология⁸. Представляется, что данное упущение серьезно обедняет современную юридическую науку, так как право само по себе тесно связано с мифом и целый ряд правовых установок осуществляется посредством мифологического механизма⁹.

Нередко мы находим упоминание категории «правовой миф» в работах ряда современных исследователей, посвященных вопросам правовой идеологии и правового сознания. Но тема эта настолько обширна, что авторы оставляют ее за рамками своих исследований¹⁰. В связи с этим, как нам представляется, пришло время обратить пристальное внимание на исследование такого социально-исторического явления, как правовой миф.

Для начала необходимо дать дефиницию такого феномена, как миф. Существует множество разнообразных определений мифа как антропо-культурно-исторического феномена¹¹. Реферативные, справочные и специальные издания предлагают широкий и разнообразный спектр дефиниций мифа, но, к сожалению, абсолютное большинство из них характеризуют миф с позиций антропо-исторического подхода. Зачастую также, когда речь идет о мифе, этот феномен представляют как средство инструментального искажения общественного сознания, манипулирования общественным и индивидуальным сознанием в идеологической сфере. Такие термины, как «политическая мифология», «социальная мифология» и др. получили широкое распространение в современной языковой культуре и часто имеют негативную коннотацию. Не имеет смысла в настоящей монографии приводить многочисленные характеристики и определения мифа, обратимся только к характеристике, данной Г. Райлем, известным английским философом, в книге The Concept of Mind: «Миф, конечно, не волшебная сказка. Это представление фактов, принадлежащих к одной категории, в идиомах, относящихся к другой. Исследование мифа означает, соответственно, не отрицание фактов, но их переосмысление»¹². Для настоящего исследования представляется необходимым достичь подобного переосмысления с целью охарактеризовать феномен, получивший название правового мифа. Представляется возможным дать характеристику правовому мифу как элементу правовой идеологии, который на основе использования в том числе потенциала бессознательного и особенностей человеческого мышления дает возможность задействовать иррациональные ресурсы человеческой мотивации, включающему в себя правовую идею и механизм ее актуализации в правосознании.

Следует отметить, что правовые идеи и сюжеты получают отражение в мифе. В качестве правового мы воспринимаем миф в силу присутствия в его содержании правовых идей (эти идеи присутствуют опосредовано и в том случае, когда речь идет о правовых сюжетах). Следует помнить о том, что в идеологии и, соответственно, в мифах ценность всегда находит свое выражение через идею¹³. Также далее предполагается выделить специфические и сходные черты и характеристики мифологического и правового сознания, и, основываясь на этом, постараемся определить структуру и функциональные особенности вышеназванных феноменов. Что же касается терминологической специфики, то при проведении данного представляется более корректным использование термина «мифологический» вместо термина «мифический» поскольку последний подвергался дискредитации на протяжении долгого времени посредством частого и во многом неоправданного применения для характеристики чего-либо обманчивого, иллюзорного, выдуманного, нереального и т. д.

Когда речь идет о правовой мифологии, то изначально следует обращать внимание на такие два явления, как отражение права в мифах (при изучении и анализе мифологии Древнего мира мы выделяем в ней правовые идеи, а также находим большое количество нормативных правовых установлений)¹⁴ и правовые мифы, как составляющие современной правовой идеологии (при этом необходимо дать оценку современным правовым мифам и выделить их функциональные особенности). При изучении данных явлений можно заметить, что они не очень сильно различаются между собой. Тем не менее вышеназванные явления взаимосвязаны¹⁵. Фактически это одно и то же явление, выраженное в двух аспектах. Н. Рулан отмечает, что: «Мифы дают фундаментальные объяснения создания Вселенной, рождения жизни в обществе и определяют основные правила, регулирующие эту жизнь. В целом можно сказать, что мифы объединяют те области, которые современное мышление отделяет друг от друга; один и тот же миф может объяснить, почему Луна находится на таком расстоянии от Земли и почему какой-либо человек должен искать жену именно в той социальной группе, а не в какой-либо другой. Очень часто речь в них идет о временах, очень отдаленных от нас, когда люди и животные могли говорить друг с другом»¹⁶. Французский правовед подчеркивает то, что из этих мифов возникают социальные нормы и правила, в том числе и юридические¹⁷.

Следует помнить, что в государствах древнего мира мифы существовали не просто как проявление литературного творчества, как элемент художественной культуры, но также выступали в качестве определенного рода репрезентации правовых представлений¹⁸.

При изучении правового сознания в его целостности и последовательности исторического развития необходимо иметь ясное представление о том, о чем пишет в одной из своих работ К. В. Арановский: «…мифология формирует у человека определенное понимание своего места в действительности, дает основу его ожиданиям, социальным притязаниям, живущим в нем “образам мира” и ценностям. Она участвует в создании идей и представлений о “правильном”, справедливом положении вещей, о жизненной правде, праве»¹⁹.

Таким образом, становится очевидно, насколько важно обращение к мифологии, насколько существенным выступает анализ древних мифов для лучшего и более полного понимания правовой сферы жизни общества.

В данной работе нецелесообразно углублять анализ в духе правовой антропологии; более продуктивно будет поставить вопрос о том, какие концепты могут рассматриваться в качестве правовых. Основанием для этого будут служить правовые идеи и сюжеты, взятые из разных мифологических систем, но с учетом того, что, «…какую бы мифологию мы ни рассматривали: хинду, греческую, немецкую или кельтскую, мы находим в них ту же самую мифологическую базу. В каждой из них мы видим силы природы, персонифицированные и облеченные в человеческий образ и с человеческими характеристиками, за исключением различий в именах. Так же как и ведические брахманы, греческие и латинские поэты и северные скальды, кельтские барды, галлы или бритты представляли себе небо, солнце, луну, землю, море и подземный мир, так же как горы, водные потоки и леса, как стихии, управляемые существами, похожими на их собственных вождей, но гораздо более могущественными»²⁰.

Для того чтобы продемонстрировать присутствие правовых идей и сюжетов в мифах (а значит, и их правовое значение), следует опираться на наиболее очевидные идеи и сюжеты, рассматриваемые нами в правовом контексте. В. П. Науменко, говоря о типовых правовых (юридических) сюжетах в мифе, отмечает, что к ним относятся: «…сюжеты: создания порядка, спор о правах (суд как разновидность), сюжеты преступления (нарушения запрета) и наказания, сюжет обретения права властвовать (обретения легитимной власти), сюжет заключения соглашения (договора), сюжет дара, сюжет обретения того, чего достоин по праву (борьба за право)»²¹. Действительно, с сюжетами здесь дело обстоит проще: существуют, бесспорно, юридические сюжеты, к которым можно отнести сюжет возмездия (ответственности) за нарушение, сюжет суда, сюжет справедливого правового поступка, нарушения запрета (преступления). Другие сюжеты, например сюжет «дара», могут также рассматриваться как правовые, но лишь в определенном контексте. Можно говорить, что в этих сюжетах просматриваются и правовые идеи: идея ответственности, свободы, справедливости, порядка, запрета и т. д. Правовые идеи, например, в славянской мифологии представлены в образах Правды и Кривды, Суда (Усуд).

Тем не менее в сфере идей не все так бесспорно, и возникает закономерный вопрос: за какой идеей следует признать правовое качество? На данном этапе исследования этот вопрос не имеет определяющего значения. Так что следует ориентироваться на наиболее важные идеи, которые составляют смысловую основу правовой идеологии. Многие задаются вопросом об «идее права» как таковой, раскрывая ее через идеи меры и порядка, идею справедливости и т. д.²² В контексте настоящего исследования говорить об идее права вообще не продуктивно ввиду неопределенности содержания самой этой идеи²³. Скорее, следует говорить о правовых идеях, то есть тех идеях, которые качественно определяют направление правового дискурса. В этом плане следует выделить идеи справедливости, порядка, свободы, ответственности; именно эти идеи выражают основные правовые ценности²⁴. Причем правовой характер определяется не только каждой идеей в отдельности, а прежде всего соотношением этих идей. Предложенные четыре идеи задают пространство правового дискурса вообще, так как о чем бы мы ни говорили в правовом контексте, это всегда сводится к четырем «координатам», определяющим правовое качество дискурса: идее справедливости, идее порядка, идее свободы и идее ответственности²⁵.

Идеям порядка и справедливости (идее справедливого порядка) принадлежит важное место в правовом сознании. Гэльская легенда о Древе Познания повествует о том, что в том месте, где сейчас протекает река Бойн, в тени девяти магических ореховых деревьев стоял колодец. На этих деревьях росли красные орехи, наделенные волшебными свойствами: кто их ел, становился обладателем знания всего, что существует в мире. Только одному виду существ было дозволено есть эти орехи — божественным лососям, которые жили в колодце и глотали орехи, как только они падали с деревьев. Поэтому лососи знали все и в легендах назывались лососями познания. Всем другим существам, даже богам, было запрещено приближаться к месту, где росли деревья. И только Боанн (Boann), ведомая женским любопытством, осмелилась нарушить этот строго установленный запрет. Но когда она подошла к священному колодцу, то вода из колодца поднялась, превратилась в мощный поток и понесла ее на волне. Боанн удалось спастись, но вода в колодец больше не вернулась. На месте колодца возникла река Бойн, и всезнающие обитатели колодца и сейчас смотрят со дна реки, напрасно ожидая свои орехи²⁶. В данной парадигме порядок выступает как изначальное и естественное, совершенное состояние, а беспорядок, или хаос, выражает состояние болезненное, противоестественное, деструктивное. Война с гигантами и падение богов (в эпосе кельтов) также актуализируют идею противостояния порядка и беспорядка²⁷.

Идеи порядка и справедливости в мифических представлениях тесно связаны и с идеями свободы и ответственности. Наиболее четко прослеживается связь между правовыми идеями порядка и свободы ввиду того, что всякий порядок предполагает ограничение свободы. Право присутствует в древних мифах в весьма конкретных (сюжетных) формах, например, в одном из фундаментальных изданий, посвященных кельтской мифологии, мы читаем об одном из мифов, что в нем «…впервые упоминается право или институт запретов, которые составляют очень важную часть в ирландской легенде; нарушение запретов часто является поворотным пунктом в сюжетах трагических повествований»²⁸. Согласно большинству мифологических повествований, нарушение запрета «…может привести к несчастьям и смерти»²⁹ для нарушившего установленный порядок. Соответственно, порядок мыслится в контексте его границ, своего рода структурной определенности, сама идея порядка подчинена идее меры. Все вышесказанное свидетельствует о том, как велико значение идеи меры в правовом сознании³⁰.

На ограничении свободы индивидов базируется порядок. Таким образом, порядок обеспечен умеренностью свободы, которая предстает как граница свободы в форме запрета (табу), договора (связывающего волю сторон), обещания (связывающего волю одной из сторон), закона (источником которого выступает сакральный авторитет). Все это устанавливает рамки свободы.

В мифологии мы часто встречаем идею об ограничении свободы во имя порядка, которая сводится к определенному запрету, связанному с мыслью об ответственности. Так, в тихоокеанской мифологии, например, «убийца или совершивший адюльтер получали статус табу, то есть неприкасаемых. Вина за эти преступления могла быть снята с них, только если они прошли либо через особую церемонию, либо были изгнаны. Все статуи богов были табу, священными, запрещалось их поругание; храм был табу, в нем запрещались всякие сражения и даже врагам предписывалось вести себя как братьям»³¹. Например, в соответствии с сюжетом одного из кельтских мифов Парзолон (Partholon) убил своих отца и мать. В наказание за это он и его сторонники были уничтожены чумой, в живых остался только Туан Мак Стерн (Tuan Mac Stern)³².

Идеи свободы и ответственности образуют важную связь в правовом дискурсе. Свобода, как бы ее человек ни реализовывал: в позитивном или в негативном плане — всегда ответственна, это хорошо показал в романе «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевский. Герой романа Родион Раскольников, задает себе вопрос: «Кто я? Тварь дрожащая или право имею?» Решив, что свободен, то есть «право имеет», он совершает преступление, за которое впоследствии несет ответственность через наказание, которое выступает в неюридической (внутренний разлад, мучения), а позже в юридической (в качестве избавления) форме. Мифологические герои — это также свободные люди. Они свободны в своих решениях и действиях. Следует сказать, что существование и развитие самих мифологических сюжетов возможно только при условии наличия в них свободных и свободно действующих субъектов, и это, соответственно, делает возможной ответственность³³. Общественный свободный субъект (индивид) всегда несет ответственность за свои поступки, а подобная ответственность выступает компенсаторным средством регенерации равновесия порядка. Подобный пример дает нам произведение западноевропейского эпоса «Песнь о Роланде», где итогом суда над Ганелоном становится не только его казнь, но и экзекуция группы его родственников, которые невиновны (и никто их виновными не считает), но которые становятся невольными жертвами преступления своего родственника, несут коллективную ответственность за его деяния. Интересно то, что возможна и индивидуальная ответственность за неправомерное коллективное поведение, искупление «грехов» народа одним субъектом; именно на этом основан обычай жертвоприношения (символического или реального) царей, который описан в мифологических системах различных народов. Ярким примером тому является искупление грехов человечества Иисусом Христом, сыном Божьим, который принял на себя ответственность за противоправные (греховные) деяния всех людей. Для древних сообществ характерна также кровная месть как форма реализации ответственности. Описание кровной мести тоже часто встречается в религиозно-мифологических сюжетах и даже находит в них одобрение; например, Ветхий Завет, один из ранних христианских письменных памятников, предлагает такое решение социальных конфликтов: «око за око».

Заслуживает внимания также правовая по своему характеру связь идей ответственности и справедливости в мифологических сюжетах. Действительно, не любая, а лишь справедливая ответственность может выступать формой восстановления нарушенного преступным деянием справедливого порядка. Эта связь иллюстрируется в сюжетах возмездия и суда. Мифологический суд представляет собой священнодействие. Подобное священнодействие переносилось и на реальную жизнь. Например, у древних кельтов в контексте мифологических сюжетов суд, как правило, был прерогативой друидов, обязанности которых были весьма разнообразны. «Они были одновременно и священниками, и врачевателями, и колдунами, и священниками, и теологами, учеными и историками своих племен. Вся духовная сила и все человеческое знание были сосредоточены в них. Они были вторыми после королей и вождей. Они были освобождены от всех налогов в пользу государства — как от податей, так и от участия в военных действиях, — для того чтобы могли полностью посвятить себя своей божественной миссии. Их решения были абсолютно конечными, и тех, кто осмеливался не подчиниться им, ждало ужасное изгнание или бойкот»³⁴. Как заменители «чистого суждения» и способы обретения истины через привлечение сакрального зачастую выступают ордалии. Ордалии — это не просто испытания, но попытка мистически преодолеть ограниченность человеческого суждения в суде призванием «высших сил», которым ведома истина, призывом к Богу явить свою волю и определить справедливое решение (интересно, что именно от этого слова произошли такие современные термины, как английское слово an order — порядок, а также термин, широко используемый в русском языке — «ордер» — в значении «документ, дающий некое право»). Примером здесь может служить все тот же мифологический сюжет поединка как формы суда над Ганелоном в «Песни о Роланде». Довольно типичным в мифологических сюжетах суда и/или справедливого возмездия является участие сверхъестественных сил, которые гарантируют как подлинную справедливость, так и неотвратимость ответственности. В современном правовом сознании суд и правосудие также окутаны целой системой мифологических представлений³⁵.

Не требуют подробного рассмотрения такие сюжеты, как сюжет справедливого поступка и сюжет преступления. Значительная часть мифологических сюжетов, в том числе тех, к которым мы обращались выше, посвящена нарушениям установленного порядка (табу, сакрального запрета) и возмездию за эти нарушения. Наиболее типичным примером является здесь библейская легенда об изгнании из рая первых людей — Адама и Евы, вызванном их «противоправным» поступком, поступком нарушившим табу, установленное Богом.

Если говорить о сюжете справедливого поступка, то здесь нам придет на помощь героическая мифология, которая присутствует в любом эпосе. Как правило, эти поступки совершаются вопреки несправедливости и сам герой выступает носителем справедливости в силу своих особых качеств: божественного происхождения, обретения святости, мудрости (в силу божественного дара, перенесенных страданий, испытаний, свершенных побед и т. д.). Эта мифология часто воспроизводится в современном контексте, когда на современный лад получает свою мифологическую репрезентацию, например борьба за права человека.

Итак, как мы видим, в системе мифологии правовые идеи — как базовые, так и второстепенные, — а также правовые сюжеты тесно переплетены. Совершенно очевидно, что можно и более полно исследовать наличие разнообразных правовых идей в мифологии разных народов, основываясь на данных антропологического плана³⁶, но для настоящего исследования, для достижения его целей вполне достаточно определить факт этого наличия.

По справедливому замечанию К. В. Арановского, в исследовательских целях к мифу следует относиться как к научному факту, так как он существует и влияет на общественно значимое поведение³⁷. Отечественный ученый подчеркивает, что «недостоверность мифа нисколько не отменяет его как социопсихический факт и его действенное влияние на социальные, правовые отношения»³⁸.

Завершая главу, необходимо сделать следующие выводы и обобщения.

1. В древних сообществах миф как культурный феномен представлял собой гибкую, всеобъемлющую универсальную форму, которая могла наполняться религиозным, нравственным, правовым, философским содержанием; и подобно тому, как все мифологическое мышление в целом включает в себя магические и религиозные представления, современный правовой миф, в принципе, также неотделим от них.

2. Следует признать, что системы теологических квазинаучных знаний, содержащие в себе многочисленные магические элементы, имеют более подходящий для изучения мифа и его целенаправленного использования инструментарий по сравнению со многими научными концепциями, и это вполне оправдано, так как более полного понимания мифа возможно достичь, лишь «вжившись» в него, изучая его «изнутри».

3. Одной из безусловно наиболее важных для теории государства и права задач является разработка и последующее использование современного научно-теоретического инструментария изучения мифа. При этом следует помнить о том, что решение данной задачи должно базироваться на признании «реальности» мифа как одной из существенных форм изучения правовой действительности. Необходимо учитывать тот факт, что на уровне правовой идеологии миф вполне реален, функционален и значим.

Глава 2. ПРАВОВОЕ И МИФОЛОГИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ: РАЗЛИЧИЯ И СХОДСТВА

Следует уделить более пристальное внимание компаративному анализу специфических характеристик мифологического и правового сознания. Изучая нормативный аспект в ранних обществах на заре развития цивилизации, следует вести речь о так называемых «мононормах»; при этом не ставится вопрос о том, каков характер нормы, выраженной через миф, в первобытных обществах.

Необходимо заметить, что то, о чем шла речь выше, с одной стороны, демонстрирует социо-исторически верифицированную, прочную связь мифологии и права, включенность правовых представлений и идей в мифы, с другой — представляет собой простую констатацию синкретичности социального сознания и в особенности — синкретического характера мифологического и правового сознания на определенном этапе развития человеческого общества. Нам представляется необходимым продемонстрировать эту синкретичность, существующую в общественном сознании древних обществ, чтобы перейти к следующему этапу разработки данной проблемы. Действительно, нельзя просто констатировать единство и ограничиться этим. Важно в идеале представить правовое и мифологическое сознание и как разделенные формы сознания. Это является ключом к пониманию характеристик связи (синтеза) мифологических представлений с правосознанием в идеологической сфере современного общества.

Итак, перейдем к различению правового и мифологического сознания. Как уже говорилось выше, эти формы сознания (как, впрочем, и другие) взаимосвязаны друг с другом, между ними сложно провести четкую границу. Представим эти формы как самостоятельные через установление их свойств (черт), которые были бы для них, с одной стороны, отличительны, а с другой — существенны. Такие специфические черты можно выделить как на уровне мышления, так и на уровне общей характеристики той или иной формы сознания. Сравним две интересующие нас формы сознания, и это даст нам возможность подтвердить или опровергнуть их синтез в системе правовой идеологии современного общества.

Правовое сознание имеет стройную рациональную структуру. Так, В. П. Малахов, анализируя логику правового сознания, утверждает, что она реализуется в соответствии с формальными законами понятийного мышления в целом. Данные законы выражают постоянство, последовательность и обоснованность всех тех теоретических положений, которые относятся к правовой реальности³⁹. Необходимо упомянуть, что для правового мышления также характерна определенная логическая специфика. Специфика эта выражается в аналитической ориентированности правового мышления, что коренным образом отличает его от мифологического⁴⁰. Тем не менее в современном правовом сознании наличествуют элементы мифологии, и это, несомненно, должно представлять интерес для исследователей. Этот интерес вызывается необходимостью лучше понять правовые идеологические процессы, представленные в современном общественном развитии.

Говоря о рациональности правового мышления, нельзя не подчеркнуть иррациональный характер мышления мифологического⁴¹. Мифологическое мышление оперирует символами, оно символично, а правовое основано на логических конструкциях⁴². Символы довольно часто выражаются через идеограммы. Говоря об идеограммах, нельзя обойти вниманием высказывание о них известного французского исследователя Л. Бенуаса: «Идеограммы представляют собой то, что мы могли бы назвать абсолютным письмом, поскольку они не зависят от разговорного языка. Они являются синтетическим и бессловесным, чисто визуальным языком, подобно так называемым арабским цифрам, понятным всем народам, хотя по-разному именуемым разными языками»⁴³. Основываясь на вышеприведенной точке зрения, которую мы поддерживаем, можно продолжить, что мифологическое мышление имеет не понятийный, а образно-символический характер⁴⁴.

Важная особенность правового сознания, которую, пожалуй, никто не возьмется отрицать, — это нормативность. Через нормы реальные ситуации отражаются в правовом сознании. Нормы являются определенными обобщенными теоретическими постулатами социально-значимого поведения, включающими в себя также и ценностные установки. Нормы принимаются за основу при оценке конкретных ситуаций, на их основе формируется вывод, который мы называем правовым суждением⁴⁵. Ярким примером подобной схемы может служить рассмотрение дел в судах, где нормы, оформленные в законодательстве, сопоставляются с конкретными случаями, например, правонарушений, совершенных отдельными лицами или группой лиц. Затем следует оценка с позиций правового сознания — вынесение решения судом.

Мифологическое сознание также нормативно, однако его нормативность обладает серьезной спецификой⁴⁶. Речь идет о нормативности, имеющей в своем основании нормы особого рода, — это архетипические нормы, или архетипы. Архетип, согласно К. Г. Юнгу, «…есть символическая формула, которая всегда начинает функционировать, когда отсутствуют сознательные (рациональные) идеи или когда сознательные идеи подавляются в силу внутренних или внешних причин»⁴⁷. Архетипы, представленные в мифе, выступают как ориентиры бесконфликтного, «правильного» социального поведения. Примеров реальных ситуаций, связанных с проявлением нормативности мифологического сознания, в современном мире достаточно много. Террористические акты, имевшие место в ряде стран Запада и осуществлявшиеся последователями определенной религии, например, сформировали символический образ «исламского террориста», и этот негативный образ на обыденном уровне общественного сознания иногда экстраполируется на всех представителей приверженцев ислама. Здесь налицо простая мифологизация, создание современного мифа негативного содержания обо всех представителях определенной религии. Таких примеров создания современного мифа можно привести достаточное количество. Нелишним будет заметить, что подобные мифологические установки существенно влияют на поведение людей. Мифологизация подобного рода происходит там и тогда, где и когда у людей наблюдается дефицит информации, прежде всего дефицит информации объективной. Поэтому, чтобы сформировать свое собственное мнение по конкретной проблеме, люди нередко начинают создавать миф, исходя из той минимальной или неверной информации, которая им доступна. Происходит своего рода «наращивание объема», «эффект снежного кома», где один или несколько эпизодов возводятся в абсолют, превращаются в норму. Нередко такая абсолютизация проводится умышленно теми субъектами общественных отношений, которые стремятся создать тот или иной миф и внедрить этот миф в сознание «простака». Следует признать, что так же действует и государство, которое внедряет элементы мифа в область права. Здесь, пользуясь терминологией Н. Рулана, речь идет, прежде всего, о «мифах позитивного права»⁴⁸.

Продолжая вести речь о существенных характеристиках правового и мифологического сознания, следует отметить, что правовое сознание характеризует внутрисистемная контрадикция, которую нетрудно проследить при сопоставлении реальных ситуаций с теми идеальными структурами, которые представлены в теоретических источниках. В этой связи представляется уместным вспомнить образную характеристику, данную праву К. Оливерконе; в ней он сравнил право с мыльным пузырем. Следуя данной традиции, вполне уместным представляется сравнение права с мифом. Что же представляют собой идиллические картины в учебных пособиях по теории государства и права? Являются ли они «идеальным», совершенным результатом творческой активности доктринального правосознания специалистов-исследователей, или же это правосознание включает в себя определенную долю представлений, имеющих мифологическую природу? Очевидно, что рассуждения о присутствии мифологических элементов в юридических концептах имеют смысл. Следовательно, процесс создания мифа как таковой совсем не исключает мифологичности сознания самих мифотворцев. Совершенно очевидно, что право само по себе неидеально, а напротив, содержит ряд противоречий. Об этом пишут многие исследователи. Например, один из таких ученых — В. В. Сорокин — назвал первую главу своего исследования «Понятие и сущность права в духовной культуре России» — «Понятие и сущность права: опыт демифологизации»⁴⁹. В ней он убедительно показывает наличие мифологического элемента в современных правовых теориях. Тем не менее его собственное представление о праве, базирующееся на христианской религиозно-мифологической системе, является не менее мифологизированным. Поскольку рефлексия предоставляет возможность разрешения конфликта, то правовое сознание предполагает способность к рефлексии, обладает рефлексивностью⁵⁰.

В мифологическом сознании отсутствует действительная контрадикция (кажущаяся противоположность двух начал таковой не является, так как вполне умещается в онтологию мифологического цельного восприятия). В этом плане миф претендует на универсальность, умаляющую всякие противоречия. То, что религиозные концепции привлекают людей на протяжении всей истории человечества начиная с древнейших времен и до наших дней, невзирая на постоянно присутствующие противоречия с действительностью, в которые они неизменно вступают, объясняется неразрывной взаимосвязью мифологического и религиозного сознания, которая и обусловливает подобное положение вещей. Именно внутренняя непротиворечивость мифологического сознания как одна из его характерных черт во многом обусловливает его притягательность⁵¹. Правовое сознание основано на ratio, оно рационально и, соответственно, всегда допускает сомнения. Даже выдвигая некоторое суждение или делая какой-либо вывод, юрист никогда не исключает возможность ошибки. Мифологическое сознание играет в этом процессе роль, связанную с минимизацией сомнений. Нормы, содержащиеся в мифе, конкретны, они воспринимаются как конечная истина в силу цельности мифологического сознания. Нормы права абстрактны, они как бы стоят над реальностью, диктуют критерии ее оценки. В силу своей абстрагированности от реальных ситуаций они зачастую воспринимаются с недоверием. К тому же то, как эти нормы реализуются в «живых» жизненных ситуациях, дистанцирует нас от их абсолютного содержания. В обыденно-практическом сознании присутствует скептическое отношение к теоретическим правовым конструкциям или идеальным нормам права. Подобный скепсис широко проявляется в полемике о том, насколько этичны, а также результативны теоретические, формальные методы в процессе их применения к конкретным жизненным ситуациям (подобными дебатами, например, изобилуют разнообразные телепрограммы), в высказываниях о том, что правовые нормы чрезмерно сухи и схематичны, чтобы ориентироваться на них при попытке разрешить «живые человеческие конфликты». Действительно, норма представляет собой некий усредненный, обезличенный шаблон, созданный на основе представления о человеке и социуме как об идеальных абстракциях, в то время как на самом деле они конкретны и реальны. Именно поэтому норма ущербна, недостаточна и неудовлетворительна для разрешения «живых» проблем. И напротив, в поле мифологического сознания норма и конкретная ситуация представляют собой полное единство, одно непротиворечивое целое.

Одной из характерных черт мифологического сознания является его «развернутость». Миф не застывший памятник культуры. Он «живет», эволюционирует, разрастается, меняет свою символику, сюжет, и в этом проявляется его развернутость. При этом мифологическое сознание эффективно адаптируется как к новой реальности, так и к появлению новых смыслов, рожденных опытом. Мифологическое мышление претендует на полное формирование картины мира, оно с необходимостью цельно и всеохватно.

Правовое сознание, напротив, нецельно. Оно не претендует на всеохватность. В силу этого можно предположить, что в нем существуют определенные пробелы. Не всегда представляется возможным дать оценку конкретной ситуации, принимая за основу правовое сознание, и в то же время мы можем дать этой же ситуации моральную, эстетическую, политическую оценку. В. С. Соловьев не случайно замечал, что право есть лишь фрагмент — минимум нравственности⁵². Признавая невозможность существования правосознания в идеальном, очищенном от «шелухи» реальной жизни виде, тем самым мы подтверждаем и принимаем то обстоятельство, что на него безусловно оказывают непосредственное влияние другие формы общественного сознания, которые помогают преодолеть рациональную дискретность правового сознания. Мифологическое сознание также участвует в процессе преодоления правовым сознанием его дискретности и, конструируя цельную картину правовой реальности, компенсирует нецельность правосознания. Оно разнообразит его, обогащая элементами иррационального, и в том случае, если в нормативной правовой структуре обнаруживается пробел, этот пробел заполняют иррациональные элементы и мы говорим уже не только о «букве закона» (норме в чистом виде), а и о «духе закона», о справедливости или гуманизме и других иррациональных компонентах правового сознания.

Бинарность — важная характерная черта, прослеживаемая в любой мифологической конструкции, это не противоречит отсутствию в мифе контрадикции. Но двойственность в мифе не несет на себе нагрузку внутреннего противоречия, она выступает только как определенный прием. Следует заметить, что для мифологического дискурса характерно наличие бинарной оппозиции. Тем не менее в итоге соотношение полярных элементов формирует абсолютную ценность, которая выражает гармоничный идеал.

Также мифологическое сознание от правового отличает то, что оно не конкретно (в правовом понимании), а образно. Характер его дескрипционно-прогностический. В нем выражена претензия на абсолютную истину⁵³. Мысль о том, что «истина всегда конкретна» (Г.В.Ф. Гегель, Н. Г. Чернышевский, В. И. Ленин) можно считать справедливой, если речь идет, например о судебном деле. Но с позиций мифологического сознания конкретная истина представляет собой всего лишь несовершенное и далеко не полное выражение истины абсолютной. Таким образом, имея в основе своей определенный сюжет, миф, по существу, более обширен, чем конкретный мифологический сюжет. История предстает лишь в качестве означающего, в котором выражено означаемое⁵⁴. Стремление мифа к абсолюту очевидно: он зарождается в конкретной истории и вырастает из нее, превращаясь в абстрактную нормативность, что довольно неплохо иллюстрируют, например, сакральные религиозные тексты. Подобные тексты являются источниками права в религиозных правовых системах. И в этом контексте представляется возможным вести речь о таком понятии, как «форма правового мышления». Данным понятием оперирует известный правовед К. Осакве, прежде всего, для того, чтобы привлечь внимание к одному из критериев определения «правового стиля». К. Осакве вычленяет два типа правового мышления: дедуктивное — направленное от абстрактного к конкретному, от принципов и норм к конкретным случаям, и индуктивное правовое мышление, направленное от частного к общему, от конкретного случая к общим принципам⁵⁵. Представляется, что освобожденное от мифа (в идеале) правовое мышление дедуктивно, если политический компонент в нем выражен достаточно слабо, как, например, мы видим это в системе общего права. Если же правовое мышление подвергается сильному влиянию мифологического сознания, тогда мы вправе говорить об индуктивном типе мышления. Из этого следует, что правовое сознание находится в поиске возможности реализации абсолюта, нормы через конкретные случаи, тогда как мифологическое сознание поднимает конкретный случай до нормы. Мы видим, таким образом, что мифологическое сознание ориентировано на сверхъестественное, эмпирически не верифицируемое⁵⁶, тогда как правовое ориентировано на то, что верифицируется эмпирически, устанавливается посредством опыта. Продолжая данное рассуждение, представляется возможным констатировать, что правовое сознание в вышеозначенном смысле является научно-технологическим, оно преследует конкретную цель: подчинение поведения субъекта нормам, о чем пишет американский правовед Л. Л. Фуллер⁵⁷. В этом плане, проводя сравнение правового с мифологическим мышлением, мы видим, что последнее более претенциозно. В структуре мифологического мышления «означаемое» — это некоторое знание, имеющее своим источником не просто опыт, а опыт, озаренный «откровением», и это знание как результат может быть возведено в общий принцип. Если мы по-новому посмотрим на идею существования «неотчуждаемых прав человека», например, то станет совершенно ясно, что данный концепт представляет собой продукт мифологической составляющей правосознания.

Продолжая изучать различия двух форм сознания, следует обратить внимание на то, что правовое сознание направлено на создание, конструкцию систем, имеющих синтетическую логическую структуру, а мифологическое создает ассоциативную систему, которая не является синтезом, а только его видимостью⁵⁸. Если для правового сознания операция синтеза представляет совершенно конкретную логическую операцию, то в недрах мифологического сознания «синтез» осуществляется в соответствии с законом симпатии, суть которого состоит в том, что «подобное стремится к подобному»⁵⁹. Операция синтеза как бы имитируется в мифологическом сознании, она не представляет собой на самом деле четкой логической операции, и основания подобия в такой имитации произвольны, не основаны на логических характеристиках. Таким образом, мы с полным правом можем утверждать, что правовое сознание синтетично, а мифологическое «симпатично»⁶⁰. Итак, мифологическое сознание влияет на правовое, и это видно из симпатической связи, которая, например, предполагается правом собственности. Именно поэтому Г. Д. Гурвич в одной из своих работ пишет о магических и религиозных основаниях права⁶¹. Он рассматривает понятие «мана», присутствующее в системах мифов. Это понятие в мифе служило для обозначения сверхъестественной энергии, которой, как представлялось, обладал каждый конкретный индивид. Мана человека может проникать в предмет, который ему принадлежит. Принесение дара поэтому воспринималось древними людьми не как довольно обычное, ни к чему не обязывающее действие, но как важный ритуал заключения союза. На этой основе возникли ранние представления о праве собственности. И во многом очевидна схожесть данного примера с тем, какое определение дается гражданству в российском законодательстве; если понимать данное определение как прочную правовую связь государства и индивида, то возникает мысль о том, что сущность этой связи в значительной степени мифологична. Рассуждая о мифологических системах, следует вспомнить и о том, что известный этнограф, исследователь магических и религиозных ритуалов Дж. Дж. Фрэзер говорит о существовании симпатической и имитационной магии⁶². Эти две формы магии, несомненно, сходны между собой. Сходство это имеет принципиальный характер. Симпатическая магия устанавливает взаимосвязь подобных объектов в материальном смысле, а магия имитационная устанавливает связь в смысле процессуально-процедурном. Здесь следует заметить, что осуществление правосудия также включает в себя символическую или ритуальную компоненту. Правосудие всегда представлялось некоей таинственной процедурой; на протяжении своей довольно долгой истории оно было окружено мифами и магическими символами и ассоциировалось с явлениями высшего порядка. Надо заметить, что ряд символов и традиционных процедур сохранился до нашего времени. К ним, например, относится ношение специальных мантий и париков представителями правосудия в судах Великобритании, процедура вставания в знак уважения к суду, и таких примеров можно привести множество.

Далее следует отметить, что правовое сознание линейно. Оно всегда придерживается формальной логики, рассматривая каждую правовую ситуацию как отдельную и непохожую на другие. Главная задача для любого юриста — это подход к разрешению определенной коллизии, опираясь на ясно сформулированные формальные, рациональные критерии. Даже в тех странах, где развито прецедентное право, каждая ситуация все равно рассматривается как неповторимая и уникальная, так как и практика, и прецедент не «накладываются» автоматически. Что же касается норм, собранных в нормативных правовых актах, то они используются как «трафареты», как руководство, а не набор подробных схем для разрешения каждой возникающей отдельной проблемы и не претендуют на всесторонний и полный учет особенностей всех возникающих ситуаций. Поэтому зачастую применение какой-либо нормы к разрешению конкретной коллизии становится предметом юридической дискуссии.

Если, как уже говорилось, правовое сознание линейно, то в отличие от него мифологическое сознание циклично. В нем каждая ситуация представляется как повторение, рефлексия, эманация архетипической «первоситуации». Именно по этому принципу, не выходя за границы мифологического мышления, мы часто отождествляем преступника с библейским Каином, предателя — с Иудой, силача — с Гераклом, человека, известного своей неоправданной жестокостью, — с Иродом и так далее, и имена эти стали не только именами собственными, но широко используются как нарицательные. Итак, каждая ситуация воспринимается как уже когда-то бывшая, происходившая, как определенного рода регулярно повторяющееся дежавю, в ней задействованы те же самые силы, что и в «первоситуации». Если же сюжеты меняются, то для мифологического восприятия это не имеет большого значения. В качестве примера можно рассмотреть один из аспектов применения мифологической риторики в воспитании сотрудников правоохранительных органов. Речь идет о ссылке на один из знаменитых Кумранских свитков, который называется «Война сынов света против сынов тьмы». Сюжет повествования, заключенного в свитке, таков: «сыны света» и «сыны тьмы» ведут друг с другом ожесточенную борьбу. Они поочередно будут одерживать победы до тех пор, пока в последний, седьмой, раз окончательную победу не одержат «сыны света». Довольно часто правоприменители рассматривают себя как борцов со злом и сравнивают себя с «сынами света»; «сыны тьмы», соответственно, — это весь преступный мир.

В соответствии с представлениями, оформленными в мифологическом сознании, развитие мира циклично как по горизонтали, так и по вертикали. Оно идет от первой идеальной точки, нередко именуемой золотым веком или утраченным раем, например, до следующей идеальной точки, понимаемой как грядущее идеальное состояние, — это большой «вертикальный цикл». «Горизонтальный цикл» представляет собой развитие мира от добра к злу и опять к добру. Принимая во внимание эти два цикла, можно описать мифологическое представление о мире как своеобразную спираль, похожую на ленту Мебиуса, которая имеет лишь одну сторону. Таким образом, с позиций мифологического сознания каждая правовая ситуация аналогична всем другим правовым ситуациям, существовавшим до нее и будущим после нее, по этой причине она не может рассматриваться отдельно.

В работах таких авторов, как Г. Д. Гурвич, В. П. Малахов, С. В. Зыкова, одной из основных особенностей правового сознания называется негативность⁶³. В. П. Малахов пишет, что признание этой базовой установки означает, что «механизм приведения правосознания в актуальное состояние связан с появлением ситуаций, которые осознаются как неправовые. При этом та или иная социальная ситуация воспринимается как неправовая не в том смысле, что она безразлична к праву и не может быть отнесена к содержанию правовой жизни, а в том смысле, что она не обеспечена, не поддержана правом, не вызывает чувство права или воспринимается как нарушенная и даже, может быть, попранная, извращенная»⁶⁴.

В отличие от негативности характерной для правового сознания позитивность, напротив, является характеристикой мифологического сознания. Миф содержит в себе идеальное долженствование, то есть некий идеал должного, не совпадающий с реальностью, поэтому он имеет позитивный потенциал. Идеал, присутствующий в мифе, несколько утопичен (например, утопичен идеал правового государства). Мы называем его утопичным, так как он, в принципе, недостижим, но тем не менее указывает определенное направление стремления. Итак, мифологическое сознание актуализируется при наличии идеального образа, тогда как правовое сознание актуализируется в условиях негативной ситуации.

Наличие негативности как характерной черты в правовом и позитивности в мифологическом сознании приводит к определенным противоречиям между данными формами представления об окружающем мире. И если для правового сознания вполне удовлетворительным является разрешение негативной проблемы, то для мифологической формы сознания этого недостаточно. Для мифологического сознания весьма существенно не только разрешить негативную ситуацию, но к тому же сформировать в данной конкретной области идеальные формы общественных отношений⁶⁵. Это приводит к постоянной актуализации мифологического сознания, так как ничего идеального в реальном мире не существует и достичь идеального состояния не представляется возможным⁶⁶. Что же касается правового сознания, то его актуализация происходит лишь в том случае, если попран, как говорил В. С. Соловьев, необходимый «минимум» нравственности, очерченный остротой правового чувства⁶⁷.

Обе формы сознания, рассматриваемые нами в данной работе, предполагают наличие двух смысловых уровней. Обозначим эту общую черту термином «двусмысленность». Тем не менее двусмысленность по-разному выражается в каждой из форм сознания: в рамках правового мышления она определяется тем, что в нем основное место отводится первому, внешнему смысловому уровню; в мифологическом же мышлении основное место занимает второй уровень — уровень «означаемого».

Следует заметить, что правовые процедуры и формы крайне значимы в рамках правового мышления; они имеют собственную идеальную ценность, самоценны сами по себе, несмотря на то, что были созданы с определенной целью. Это легко заметить на примере англо-американской правовой семьи, в которой особое место отводится принципу соблюдения установленной формы, отход от которой ведет, как правило, к негативным последствиям: в ряде случаев там, где допускаются незначительные процессуальные нарушения, виновные лица могут избежать осуждения и, соответственно, наказания.

Существенная роль правовой процедуры состоит в том, чтобы сделать правоприменительный процесс четким и определенным, в котором человеческий фактор по возможности был бы сведен до минимума. Практически все светские правовые семьи следуют по данному пути. В качестве поддержки приведенных нами умозаключений можно сослаться на позицию сторонников самостоятельности «процессуального» или «судебного» права, на критику, которой они подвергают материально-правовую теорию, громко звучащую с начала ХХ века⁶⁸.

Очевидна дуалистичность толкования или двусмысленность, представленная в мифологическом сознании. Она заключается в том, что миф можно понимать и трактовать двояко: можно относиться к нему как к сказке, где все (или большинство) персонажи вымышлены и поэтому не стоит углубляться в символический язык мифа, а тем более пристально его изучать, так как он не имеет никакой смысловой символической наполненности. Прямую противоположность представляет трактовка мифа как текста, наполненного важным символическим содержанием, которое можно постичь только путем изучения и интерпретации символов, в нем содержащихся. Например, читая о древних ордалиях, не каждый неподготовленный человек, живущий в ХХI веке, может понять их глубинный смысл, проникнуть в суть ордалического правосудия. Подобный современный «профан» вряд ли сможет понять и принять то, что в ордалиях правота или неправота спорящих выяснялась посредством испытания или поединка. Скорее всего, подобное правосудие покажется ему как минимум странным. Тем не менее ордалия — это совсем не странный и не нелепый способ выяснения истины, а метод разрешения спора через апеллирование к «высшему», сакральному суду. Подобный метод вполне соотносится с мифологическими представлениями древних народов. Например, в кельтских легендах особо упоминается игра в шахматы как метод разрешения спора⁶⁹. Тот, кто расценивает поединок в мифе просто как поединок, в котором победит сильнейший, а не как средство разрешения спора через творимый высшими существами суд, где победа достанется не сильнейшему, а тому, на чьей стороне правда, просто не видит его глубинного мифологического значения. Примечательно, что и сегодня в обыденной жизни мы не прочь призвать на помощь божественный суд, совершая действия, которые сами называем суеверными ритуалами.

Итак, мы подчеркнули существенные специфические характеристики мифологического и правового мышления, отделяющие их друг от друга. Тем не менее не следует забывать о том, что мифы и правовые представления на протяжении длительного периода истории существовали нераздельно, и современное право также несвободно от наличия в нем мифологических компонентов, которые если и незаметны при первом взгляде, то совершенно очевидны при пристальном и подробном изучении. Поэтому неудивительно, что мифологическое и правовое сознание имеют не только специфические, но и сходные черты.

В данной работе уже не раз говорилось о том, что правовая и мифологическая формы сознания имеют целый ряд сходных черт. К основным из них можно отнести символичность, формализованность, фиктивность и описательность.

Остановим внимание на первой из перечисленных черт — символичности. Как уже упоминалось, данная черта свойственна как мифологическому, так и правовому сознанию. Говоря о символичности мифа, о его содержательной наполненности, французский исследователь Л. Бенуас, в частности, справедливо заметил, что «…развитие теоретической истины в мифах не является выдумкой по меньшей мере потому, что “выдумка”, она же “фабула” (fable), происходит от корня, означающего “слово” (fabula), между тем как “миф” происходит от другого корня, означающего “бессловесный” и “безмолвный” (mutus). А мысль о бессловесности связана с вещами, которые по своей природе не могут быть выражены ничем, кроме символов»⁷⁰. Свойством символичности обладает и правосознание. В праве (особенно в сфере конституционного и уголовного права) и правоприменительной практике (например, символизм присущ процедуре судебного заседания и т. д.) мы видим, что право изобилует символами, которые являются определенными «пунктами», обозначениями, как правило, важных правовых статусов, переходов из одного правового состояния в другое, изменения правового режима и т. д. Таким образом, и правовому сознанию присущ символизм.

Обращая внимание на формальность, также присущую и правовому, и мифологическому сознанию, следует отметить, что, рассматривая эту черту в рамках правового сознания, правомерно говорить о правовых процедурах, об установленности на форму⁷¹. В мифологическом сознании формализованность проявляется непосредственно через сюжет мифа, который и является формой ввиду своей архетипичности и нормативности. Следует заметить, что мифологический сюжет нередко символически воспроизводится через ритуал. Ритуал как таковой существует не только в ранних и средневековых культурах, но присутствует и в культурах современности. Например, в современной западной правовой культуре можно наблюдать отправление определенных ритуалов, прямо не связанных с установлением истины в судебном процессе. Мы рассматриваем этот феномен как проявление мифологического.

Фиктивность можно определить как присутствие определенных допущений, заведомо не являющихся истинными или истинность которых неочевидна. В основе фиктивности мифологического сознания лежит символизм мифа; в мифах заключена определенная информация, не являющаяся истинной в том случае, если понимать ее буквально, но при творчески-интерпретационном подходе эта информация способствует выявлению смысла мифа. Фиктивность в праве ярко выражается в юридической технике: из некоторых инструментальных соображений допускаются презумпции (например, презумпция невиновности) и фикции. Такие элементы, как презумпция и фикция, в рамках юридической техники имеют значительную мифологическую составляющую⁷².

Также обе рассматриваемые формы сознания содержат описание должного и недолжного, демонстрируя такое свойство, как описательность. Она характеризует как правовое, так и мифологическое сознание. И если правовое сознание, принимая во внимание слова А. Гарапона, следующее уголовно-правовой логике, склонно описывать возможные негативные ситуации, то мифологическое — скорее, строить определенные идеальные модели⁷³. Через описательность взаимосвязь и подобие мифологического и правового сознания проявляются особенно ярко. Обе эти формы могут как описывать, так и конструировать реальность. Мифологическое сознание в этих процессах является самодостаточным, оно способно функционально подменять правовое сознание. Современное правовое сознание выказывает не меньшую способность к созданию «картины мира», идеальной картины всеобщего правопорядка. В современном нам обществе правовой идеализм получил довольно широкое распространение. Он возводит долженствование, прописанное в законе, почти в природную закономерность. И в этом мы ясно видим развитие процесса мифологизации современного правосознания.

Взаимосвязь мифологического и правового сознания проявляется и в том, что нередко юридические на первый взгляд решения могут иметь под собой в действительности мифологическую основу. Это может показаться странным, в особенности в эпоху быстрого и бурного развития научно-технического, социального прогресса. Возникает вопрос: почему рациональное в правосознании не может полностью вытеснить мифологическое, почему современное правосознание не может отказаться от мифа? Это происходит потому, что мифологический аспект, представленный в правосознании, апеллирует в значительной степени к бессознательному. И мы поддерживаем позицию Г. В. Мальцева, полагающего, что «проблема бессознательного в правовом поведении есть проблема будущего»⁷⁴. И хотя подобное влияние мифологического сознания на правовое может быть как положительным, так и негативным, тем не менее в современном общественном сознании оно существует фактически, от него нельзя избавиться произвольно, и, кроме того, для современного общества оно жизненно необходимо. Поэтому проблема взаимосвязи, взаимодействия, взаимовлияния мифологического и правового сознания будет и должна изучаться в рамках современной юридической науки в свете решения ее наиболее актуальных проблем.

Изложенный выше материал позволяет нам представить следующие выводы и обобщения.

1. Мифологическое и правовое сознание изначально существовали в синкретическом единстве, однако современное правовое и мифологическое сознание являются относительно самостоятельными формами и, рассматриваемые в подобном качестве, имеют ряд как отличительных, так и сходных черт.

2. Только тщательно проанализировав эти черты и разграничив на их основе вышеназванные формы общественного сознания, представляется возможным выявить степень присутствия мифологического элемента в современном правосознании. Здесь речь идет уже о синтезе правового и мифологического сознания в идеологической сфере современного общества.

3. В правосознании участников современных правовых отношений присутствуют черты мифологического сознания. Они неустранимы и оказывают сильное влияние на собственно правовое сознание, однако часто не осознаются самими участниками. Именно поэтому выявление мифологического элемента в правосознании является весьма ценным для объяснения латентной мотивации правового поведения.

Глава 3. СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ПРАВОВОГО МИФА В ПРАВОСОЗНАНИИ СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА

Обращаясь к проблеме структуры и функций правового мифа в правовом сознании общества, следует помнить о том, что они неразрывно связаны и определяются характеристиками мифа и мифологического сознания. Являясь существенным компонентом идеологии, и правовая идеология в этом плане не составляет исключения, миф предстает как социальное явление идеального порядка. Следует заметить, что социальная нагрузка, которую миф несет в себе, определяет его роль и важное функциональное значение в современном обществе, и в социальном сознании в частности.

Процесс кумуляции знаний жизненно важен в целом для эволюции Homo sapiens, в основе которой лежит картезианский принцип: «я знаю, следовательно, я существую». Тем не менее знаем мы далеко не все, а мифы создают определенные иллюзии, своего рода иррациональные «протезы знания». Без этих «протезов» мы чувствуем себя некомфортно. Это связано с тем, что в нашем сознании онтологический и гносеологический моменты неразрывно связаны по тому принципу, который мы сформулировали выше. Миф не отражает правовую реальность адекватно, он в нашем сознании ее конструирует, структурирует, придает ей желательную для нас цельность. Разумеется, здесь правовая реальность как бы преломляется, искажается, фальсифицируется.

Потребность в мифе может быть продемонстрирована на примере мифологизации научного знания (чего не избежала и юриспруденция), которая характерна прежде всего для общественных наук⁷⁵. Как иллюстрацию данного положения можно привести известные труды знаменитых философов, такие, например, как «Город солнца» Т. Кампанеллы, или «Утопия» Т. Мора, или же концепции социалистов-утопистов. Мифологизация хорошо заметна и на доктринальном уровне — в юридической науке. И представляется вполне закономерным то, что российский теоретик права В. В. Сорокин ставит перед собой задачу демифологизации понятий права, которыми изобилует современная правовая наука, демифологизацию подходов к определению сущности права, высказывая мнение о том, что развитие знаний о праве давно прекратилось и о современных теоретико-правовых концепциях следует говорить не как о научных, а как по большей части о мифологических⁷⁶. О мифологическом компоненте в юридической теории справедливо пишет и В. П. Малахов⁷⁷. Все современные рассуждения, например о правах человека, о гражданском обществе или о правовом государстве, имеют в виду идеальную конструкцию. Этатистские теории государственного порядка-режима, основанного на законности и выражающего публичный интерес, часто циркулируют в идеологической сфере как мифологические конструкции, имеющие важное идеологическое значение для государства. Кроме того, само правопонимание и понимание феномена государства в рамках как юридической, так и политической теории значительно мифологизированы.

Обратимся к конкретному выражению современной социальной мифологии. Один из исследователей, В. С. Полосин, предлагает нижеследующую классификацию видов мифологии. В нее включены: общекультурная мифология, главной целью в которой является сам человек; национальная мифология, где главная цель — «Великая Семья» религиозная мифология, в которой основная цель — это абсолютное бытие; и, наконец, политическая мифология, главной целью в которой выступает политическая власть⁷⁸. Сложно согласиться с этой классификацией. Она является неполной. К тому же в ней ничего не сказано о правовой мифологии, в то время как между правом и мифом всегда существовала тесная взаимосвязь. Однако для нас интересен сам критерий классификации, предлагаемой В. С. Полосиным, — целеполагание. Очевидно, что цель и ценность между собой взаимосвязаны, и автор данной классификации верно подобрал сам ключ к дифференциации мифов, несмотря на то, что неверно их классифицировал. Не представляется возможным дифференцировать мифы по структуре и элементам, механизм мифа также универсален. Миф можно выделить по идейно-ценностному критерию. Правовой миф всегда выражает какую-либо правовую идею (за которой стоит правовая ценность). Ценности выражаются в идеях: нет ценности без идеи и идеи без ценности. Не случайно категория «идейность» часто определяется как приверженность определенной системе ценностей. Соответственно, идея, не выражающая ценность, перестает быть частью содержания правовой или политической идеологии государства. Ценность же может восприниматься в контексте идеологии государства только в виде идеи⁷⁹.

Исходя из вышеизложенного, совершенно уместно задать вопрос о том, каким образом появляются правовые мифы? Следует предположить, что они возникают как результат экстраполяции на правовое сознание некоторых априорных схем — архетипов⁸⁰. Представляется возможным согласиться с мнением о том, что «архетипы коллективного бессознательного обладают автономностью, а их влияние на личность целенаправленно и спонтанно. Следовательно, архетипические структуры можно рассматривать не только как элементы психики, но и как самостоятельные активные сущности, чье поведение можно наблюдать»⁸¹. Однако следует понимать, что миф принадлежит не только бессознательному. Он пронизывает, используя терминологию З. Фрейда, ид, эго и супер-эго человека, то есть его подсознание, сознание и уходит глубоко в бессознательное. Необходимо четко понимать это, несмотря на то, что многие специалисты в сфере мифологической проблематики имеют тенденцию относить миф только к области бессознательного, представляющего собой своего рода сверхсознание или подсознание (в зависимости от позиции автора). Тем не менее каждый мифологический сюжет поддерживается и подкрепляется неким идеальным образом, предполагающим рационалистическую концептуализацию. Создание подобного образа происходит на идеологическом уровне, и этот идеальный образ предполагает идейно-ценностную нормативную установку, связанную с архетипом, однако при этом выраженную и поддерживаемую сознанием, в котором существует. Интересное суждение по этому поводу высказывает Дж. Франкл, который в своем широко известном труде «Археология ума» предпринял попытку психоанализа общества: «Когда мы говорим, что мифология — коллективная мечта цивилизации, мы должны помнить, что, как и в снах, реальные мысли и фантазии, питающие мечты, проявляют себя в измененном виде. Мифы цивилизаций так сложны и таинственны потому, что должны скрыть от людей их подлинные желания, особенно агрессивные. Они спрятаны за ширмой метафор и символов, которые люди интерпретируют в соответствии со своими традициями и которые не позволяют им увидеть свое собственное стремление к богоубийству»⁸².

Что же касается исследования структуры мифа, то здесь также существуют разные подходы. Мы же придерживаемся той точки зрения, что миф как таковой представляет собой активное образование, некое постоянно ангажированное, актуализированное, «живое воздействие», и его структура совпадает с его механизмом. Работы современных исследователей в этой области предлагают и другие подходы к исследованию мифологической структуры. Так, например, по мнению В. С. Полосина, структура мифа включает в себя архетип, смысловое содержание и систему образов, где архетип — это логическая схема, ситуация, история; где смысловое содержание носит социально-эмпирический характер; где символика системы образов соотносит конкретный опыт с архетипом и трансформирует рациональное содержание опыта в иносказание⁸³. Подобная концепция имеет под собой все основания, и следует согласиться с тем, что структурные составляющие, приводимые в концепции В. С. Полосина, занимают весьма важное место в структуре мифа. Тем не менее полагаем, что следует рассматривать архетип, смысловое содержание и систему образов в мифе, скорее как мифологический инструментарий, как средства, присутствующие в мифологической конструкции, но не как элементы мифологической системы. В. П. Малахов раскрывает механизм мифологизации следующим образом: «…сначала видимое наделяется значением, символизируется, а затем это символизируемое возвращается как скрытое значение видимого, как воплощение смысла, символа, как порожденное смыслом; наконец, между новой видимостью и изначальной видимостью устанавливается связь, в которой следствие становится причиной, а причина — следствием»⁸⁴. В мифе простая номинация, или символизация, делается более естественной, интегрированной в опыт. Рассказанная мифом история как бы подтверждает номинацию. Здесь мы сталкиваемся уже не с простой номинацией, или символизацией, а с номинацией, или символизацией, являющейся результатом мифологического осмысления опыта. Опыт выражается в переживаемом казусе — случае, которому придается нормативное (для оценки, мотивации поведения или просто суждения) значение. В мифе важна связь с идеологической моделью (штампом) и, например, история (понятие и т. д.), имеющая собственный смысл, но этот смысл (как отмечал еще специалист по современной социальной мифологии Р. Барт)»похищается» мифом⁸⁵. Говорить о мифологической конструкции и, применительно к предмету настоящего исследования, о правовом мифе можно тогда, когда присутствует механизм мифологического мышления, в наиболее простой форме описать который можно через формулу: возведение казуального до нормативного, придание случайному мнимого качества необходимого, придание частному характера всеобщего. В этом смысле следует указать на то, что миф всегда содержит сюжет (историю) или указание на какой-то факт (свойство, качество, явление и т. д.), однако эта история и этот факт выполняют служебную функцию и являются лишь знаками иного смысла, этот иной смысл заключает общее суждение, утверждение, характеристику, модель действия общего характера⁸⁶. В этом заключается механизм и структура правового мифа. Следует, по крайней мере, в функциональном аспекте рассматривать структуру мифа и его механизм как тождественные явления, принимая тезис В. С. Полосина о том, что «диалектическая триада “тезис — антитезис — синтез” естественным образом проецируется на мифологическое сознание, поскольку такое сознание предполагает движение»⁸⁷. Исследователь также обращает внимание на то, что в основе каждого мифа лежит некая история⁸⁸.

Можно констатировать, что норма права, оформленная, например, в нормативном правовом акте, и миф действуют в противоположных относительно друг друга направлениях, так как такой структурный элемент в мифе, как миф-история, поднимается до нормы, а норма, соответственно, снисходит до случая. Как мы уже упоминали и принимая во внимание дефиницию мифа, он представляет собой динамический феномен, который способен самовоспроизводиться в человеческом сознании, и представляется возможным рассматривать его структуру одновременно как его механизм, но при этом, если речь идет о механизме мифа, простого описания структуры мифа-истории недостаточно. В сознании субъекта далеко не каждая история имеет мифологическое значение, и чтобы получить подобное значение, она должна быть убедительной для субъекта, безусловно, должна быть актуальной, содержащей ценностные установки. Эти характеристики отчасти способны к взаимной компенсации: ценностная актуальность может частично компенсировать убедительность, а убедительность, соответственно, — ценностную актуальность. Таким образом, когда речь заходит о двойственности мифа, то следует принимать во внимание тот факт, что двойственность эта (дуализм мифа) существует на различных уровнях. К ним можно отнести: а) дуализм означающего и означаемого в мифологическом сюжете (символический аспект); б) дуализм противоборствующих сил, которые представлены в сюжете (как классический вариант противопоставления обычно выступают такие силы, как добро и зло); в) дуализм существующего и должного (действительности и ценности, образа и первообраза).

Исходя из вышесказанного, при изучении современных проявлений социальной мифологии можно утверждать о наличии в ней двух основных типов правовых мифов. Первый тип — это так называемые ретроспективные, или исторические, мифы, а второй — перспективные, или прогностические. Оба этих типа играют важную роль в формировании правосознания. Подобные мифы, как правило, создаются на уровне правовой идеологии, хотя и предполагают связь с определенными архетипами и посредством символов апеллируют к иррациональному содержанию бессознательного или же к супер-эго, то есть к сверхсознанию⁸⁹. Повторимся, что правовые мифы возникают и формируются в недрах правовой идеологии, и таким образом, правовую идеологию следует считать «естественной» средой их зарождения. Тем не менее весьма важной для становления мифа в целом и правового мифа в частности является и правовая психология. На уровне правовой психологии мифологическая конструкция, представленная как теоретическая модель, полностью задействует и раскрывает, как бы разворачивает свой потенциал, и на этом же уровне осуществляется демифологизация мифа.

Обратимся теперь к первому выделенному нами типу мифа — историческому, или ретроспективному. В данном типе мифов гносеологический, познавательный, аспект представлен как основной; соответственно, ценностным установкам отводится вторичная, хотя и безусловно важная роль. Процесс создания ретроспективных мифов — это процесс целенаправленный, и это означает, что он преследует некую цель: формирование совершенно определенного ценностного отношения у субъекта либо к феноменам социальной среды, в которой он находится, либо к тем процессам и явлениям социального бытия, которые лежат в основе функционирования тех или иных социальных институтов. Примеров тому можно привести достаточное количество: это и миф о неполноценности правосознания народов развивающихся стран по сравнению с индустриально развитыми странами Запада, и миф о неразвитости и ущербности правового сознания российских граждан, и миф о крайне неудовлетворительном уровне правовой культуры граждан, проживающих на территориях постсоветского пространства и так далее. Существует целый ряд идеологов, которые ставят перед собой задачу обосновать и закрепить подобные мифы в общественном сознании. В вышеназванных примерах наличествует подмена дискурса о культурном своеобразии дискурсом о неполноценности или ущербности ряда этнических и культурных групп, подмена горизонтально направленного дискурса дискурсом вертикально направленным. Идеология расизма, нацистская идеология также основывались на мифах такого рода; они в пропагандистских целях приводили так называемые «исторические примеры» неполноценности определенных рас или народов, ссылаясь на национальные социальные мифы и другие так называемые «неоспоримые свидетельства». Многие работы российских юристов, опубликованные в два последних десятилетия ХХ века, говорили о том, что в России нет традиции результативного правового регулирования. Для подтверждения данной позиции авторы обращались к мифам о многочисленных репрессиях, о ряде других систематических нарушениях законности самим государством. Конечно, отрицать репрессии и нарушения законности невозможно, да и не нужно, но следует принять во внимание недостаточность приводимых авторами примеров, для того чтобы на их основе делать выводы, претендующие на отражение закономерности (тем более что такого рода примеры нарушения государством законности мы можем видеть и в истории «развитых» стран Запада). И к тому же представляется очевидным, что реальный рациональный компонент, имеющий место в идеологических конструкциях такого рода, существенно разбавлен иррациональным; именно это и позволяет нам говорить о данной конструкции не как о неправде (так как это не неправда), а именно как о мифе, предполагающем значительное преувеличение, возведенное в статус нормативного умозаключения (казуальное верное возведено до нормативного неверного). Кроме того, необходимо отметить существование определенных (субъективных, естественно) домыслов по отношению к объективным фактам, что также приводит к их мифологизации.

Мифологизация широко используется в средствах массовой информации при характеристике правовой проблематики. Об этом, например, пишет в одной из своих статей, посвященной Сирийской проблеме и ее информационному освещению, опубликованной в научно-образовательном журнале «Пространство и время», Г. Д. Саймонс: «В данных событиях средства массовой информации играют важную роль, поскольку они позволяют аудитории, удаленной от таких событий, как эта гражданская война, следить за ними. Тем не менее это делается через очень тщательно выбранную стратегию пафосной риторики, навешивания ярлыков и тенденциозных описаний, для того чтобы сформировать вполне определенное общественное мнение и реакцию на различные события»⁹⁰. Подобным образом происходит формирование современного социального мифа, преследующего вполне определенную цель. В вышеприведенном примере этой целью являлась «…попытка развязать руки Соединенным Штатам и их союзникам для того, чтобы те могли вести открытую военную кампанию против режима Башара аль-Асада, а также объединить различные повстанческие и террористические силы через Совет Безопасности Организации Объединенных Наций для борьбы с ним. Хотя, скорее всего, это будет представлено как гуманитарное вмешательство, которое якобы имеет целью облегчить страдания сирийского народа, и как акт добропорядочного гражданина мира в рамках Ответственности по Защите (R2P)»⁹¹.

Одним из примеров может служить также прием, широко используемый в новостных телепрограммах, показа сюжетов насилия и страданий мирного населения в режиме «без комментариев», особенно успешно, как нам кажется, применяемый телекомпанией «Би-би-си». Подобные сюжеты вызывают резкую реакцию отторжения и негодования и способствуют формированию стойкого негативного элемента как в правовом, так и в нравственном сознании потребителя информации. Здесь комментарии и не нужны, так как мифологический механизм уже задействован: в сознании индивида при недостатке полной объективной информации формируется определенное нормативное заключение, выносится ценностно окрашенное нормативное суждение. Так, посмотрев по телевидению информационный сюжет об этнических чистках, проводимых какой-либо из сторон межэтнического конфликта, обычный зритель формирует свое собственное представление о «плохих» и «хороших» участниках этого конфликта, создавая своеобразный миф.

Мифологические аспекты сознания проявляются, как раньше, так и теперь, и в том, что зачастую индивид, сталкиваясь с трудными жизненными проблемами, относит их на счет того, что когда-то в прошлом вел себя неправильно, совершал плохие поступки. Обыденные суеверия также представляют собой яркий пример мифологизации. Представленные выше исторические или ретроспективные мифы представляют довольно важные аспекты правового сознания. Они достаточно универсальны для изучения в рамках различных дисциплин, таких, например, как история государства и права, методология истории государства и права, основные концепции происхождения права и государства и других. В идеологическом плане этот тип мифа необходим для консервации традиционных ценностных представлений. Необходимо также отметить, что правовой миф исторического типа довольно трудно поддается демифологизации, и для того, чтобы развенчать его, обычно необходимо противопоставить ему контрмиф. Построение исторического мифа может происходить посредством создания теоретических схем тех событий, которые имели место ранее. Для того же, чтобы подтвердить эти схемы, наполнить их примерами, как будто бы доказывающими их правильность, избирательно приводятся устраивающие «мифотворцев» факты или звучащие правдоподобно вымыслы. Следует заметить, что в идеологии современного российского общества существует большое количество как мифов, так и контрмифов, сюжетами для которых служит недавнее прошлое нашей страны — советское время. Что же касается сферы правовой, то в ней довольно значительно количество мифов и контрмифов, сюжеты которых посвящены либо неоправданному возвеличиванию, либо неоправданному уничижению правовой культуры российских граждан. И здесь в обоих случаях мы встречаемся с приемом преувеличения. Однако уместно обратить внимание на то, что прогностический миф характеризуется наличием гораздо более сильного мотивационного эффекта, чем миф ретроспективный, а ретроспективный миф имеет более важное легитимационное значение. Тем не менее исторические (ретроспективные) мифы часто используются в сфере идеологической борьбы наравне с прогностическими⁹².

Второй тип мифов — прогностические, или телеологические, мифы — играют зачастую более важную роль в современной социальной жизни, нежели исторические. Н. Рулан замечает, что в отличие от традиционного общества общество современное предпочитает позитивные перемены следованию традиции, и это не может не выразиться в соответствующих мифологических предпочтениях⁹³. По своей структуре прогностический миф также несколько отличен от исторического. Прогностический миф направлен на создание системы перспектив. Это означает, что прогностический миф не способствует формированию определенного отношения к некому существующему явлению, как это происходит с мифом историческим, а направляет сознание субъекта на правовой идеал — идеальную цель. К категории правовых идеалов можно отнести идеал правового государства, гражданского общества, прав человека, идеального правопорядка, неотвратимой ответственности, то есть те идеалы, которые включены в систему правовой идеологии большинства современных европейских государств, включая и Россию.

В современных прогностических мифах, что следует из их названия, основной задачей является выработка концепции цели (убедительной ориентации на идеал). Это означает, что основу данного мифа представляет собой описание преимуществ какого-либо идеального состояния, к которому следует стремиться. Для иллюстрации данного положения приведем пример, взятый из основного закона России — Конституции Российской Федерации. В ст. 1 Конституции Российская Федерация провозглашается государством правовым и демократическим. Нам известно, что теоретическая модель правового государства разработана достаточно тщательно: под правовым понимается государство, которое отвечает определенным условиям, содержит определенные признаки, такие, например, как гражданское общество, ограниченность государственной власти правом, соблюдение прав и свобод человека, разделение властей и тому подобное. И если принять во внимание классические модели правового государства, существующие в российской науке, то нетрудно заметить, что все они отличаются не только от реального Российского государства, но и от всех других существующих в мире государств весьма значительно. В этом случае Конституция России вовсе не констатирует факт, она лишь дает направление, ценностную установку, позволяющую направлять усилия на достижение правового государства как современного идеала государственности, на что обращает внимание ряд российских теоретиков. Если же положение российской Конституции представляет собой не констатацию реального состояния, а всего лишь «руководство к действию», то можно ли в этом случае считать концепции, рассматривающие правовое государство, полностью научными или же следует отнести их к разряду правового мифа? Ряд отечественных ученых, например, называют отраженную в ст. 3 Конституции Российской Федерации идею народного суверенитета мифом. Тем не менее они подчеркивают функциональность важное положительное значение этого и подобных ему мифов в обществе⁹⁴. К тому же всем известно, что концепт демократии как таковой представляет собой отражение концепции народного суверенитета Ж.-Ж. Руссо.

Таким образом, необходимо заметить, что, используя образное сравнение двух рассматриваемых типов мифа — исторического и прогностического, — можно сказать, что если исторический миф — это выражение истории, прошлого, уже произошедшего, то прогностический представляет собой «историю» будущего, которая направлена на ценностную ориентацию поведения, действий индивида в настоящем. Прогностические мифы придают смысл жизни человека, они конструируют теорию.

Представляется важным еще раз обратить внимание на то, что принципиальным отличием прогностического мифа от исторического является его ценностная ориентация (специфика ценностной ориентации), где ценность предстает как модель идеала, то есть в данном типе мифа наиболее ярко проявляется аксиологический аспект. В то же время гносеологический аспект, присутствующий в прогностическом мифе, имеет второстепенное значение. Этот аспект представляет собой последовательное и непротиворечивое теоретическое построение. Однако данная теоретическая конструкция далеко отстоит от опыта, практически не связана с ним. Так, например, все то, что мы знаем о характеристиках и специфике правового государства, представляет собой знания не о существующем, а знания о должном, знания о том, как мы представляем это должное. И напротив, в историческом мифе следует брать за основу гносеологический аспект. Формирование мифа осуществляется на основе, с одной стороны, естественной потребности человека в информации об окружающем мире, в знаниях, а с другой — в объективно существующем недостатке опыта в этом мире. Тем не менее определенный опыт и знания все же существуют, хотя могут быть неточными и не очень обширными или даже ложными; и в этом случае, то есть, когда знание принимается как истинное без достаточного научного подтверждения, происходит актуализация ценностно-идейной компоненты. Два типа мифов, нами рассматриваемых, дополняют друг друга в мифологических системах. Каждый из них выполняет по отношению к другому своеобразную компенсаторную функцию: исторические правовые мифы компенсируют гносеологическую недостаточность прогностических правовых мифов, а мифы прогностические, соответственно, компенсируют ценностную, целевую недостаточность мифов исторических.

Конечно, ведя речь о типах современных правовых мифов, характеризуя каждый из них по отдельности, мы прекрасно понимаем, что нельзя механически отделить их друг от друга; в контексте реальных мифолого-идеологических схем они зачастую нераздельны, так они сосуществуют в рамках конкретной мифологической концепции. Об этом пишет Т. В. Карадже, рассматривая данную взаимосвязь на примере национальной идеи, которая выступает как вариант мифа, показывающий эволюцию нации от момента возникновения до настоящего времени, и представляет картину будущего⁹⁵. Очевидно, что в мифологическую концепцию национальной идеи включены как исторические, так и прогностические мифы, то же можно сказать о мифе о правопорядке как выражении публичного интереса и о многих других мифах. Подобным образом через систему мифологии происходит оценка происходящего и конструирование желаемого будущего — выставление целей — идеалов⁹⁶.

Теперь обратимся к функциям правового мифа (правовых мифов, или мифологической составляющей правосознания). Следует отметить, что функциональные особенности правовых мифов практически не изучены. Опосредовано с данной проблематикой связаны работы Н. Рулана, В. П. Малахова, А. А. Беседина и др.⁹⁷ Непосредственно анализа функций и дисфункций правового мифа касается статья В. П. Науменко, в которой выделяются такие функции правового мифа: гносеологическая, онтологическая, аксиологическая, легитимационная, мотивационная, нормативная⁹⁸; а также следующие дисфункции правового мифа: дезориентирующая, манипулятивная, догматизирующая⁹⁹. Следует признать позицию автора и функциональный анализ правового мифа весьма обоснованными, а аргументацию убедительной, и мы вполне можем в целом принять этот подход. Тем не менее следует указать на то, что выделение функций и дисфункций правового мифа, предложенное В. П. Науменко, страдает недостаточной дифференцированностью, что несколько обедняет теоретический анализ. Для целей настоящего исследования мы попытаемся сформировать свой подход с учетом достоинств предыдущих подходов, однако адаптированный в контексте задач и предмета настоящего исследования. Нелишним будет еще раз подчеркнуть, что здесь мы ведем речь о правовом мифе и представляем его не как выдумку, фантазию, а как некоторую ценностно-познавательную идеологическую структуру, внутренне присущую правосознанию. Как отмечалось ранее, правовой миф — это такая необходимая конструкция, которая дополняет наше знание правовой жизни. Итак, говоря о функциях правового мифа в социуме, следует отметить, что они весьма разнообразны и в различной степени присущи прогностическим (перспективным) и историческим (ретроспективным) мифологическим конструкциям. Обозначим эти функции и рассмотрим их более подробно.

Функция компенсации недостатка правового (или юридически значимого) знания. Сегодня, как и в древние времена, именно необходимость компенсировать недостаток рациональных, точных знаний и невозможность интерпретировать и осознать свой опыт и интегрировать его в «научную» картину мира влечет за собой образование мифологических построений в сознании. Это справедливо и для правосознания. В современных юридических представлениях важное место занимают такие инструменты юридической техники, как, например, презумпции и фикции, которые также в значительной степени выполняют роль компенсации недостатка знания. В них следует также усмотреть мифологическую природу. Такую роль выполняют и важные правовые мифы перспективного плана, компенсируя наше незнание будущего, а также ретроспективные правовые мифы, помогая нам сформировать цельную картину истории. С данной функцией тесно связана функция конструирования цельной картины правовой реальности в правосознании.

Функция конструирования цельной картины правовой реальности в правосознании (формирования системного мировоззрения) — одна из важных функций правового мифа. Мифологический элемент любой правовой концепции в рамках правовой идеологии содержит определенную картину мира — видение правовой реальности. Это видение необязательно включает всю правовую реальность, оно может быть и локализованным,