Современный цивилистический процесс

Идеи, взгляды, позиции

Сборник статей

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 347.9

ББК 67.410

С56

Рецензенты:

Соловьев А. А., доктор юридических наук, профессор, профессор Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), заместитель председателя Арбитражного суда Московской области;

Лукьянова И. Н., кандидат юридических наук, доцент, заведующий кафедрой процессуального права Всероссийской академии внешней торговли (ВАВТ Минэкономразвития РФ).

Ответственный редактор кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского и административного судопроизводства Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) М. В. Самсонова.

Настоящий сборник подготовлен по итогам проведения конференции, посвященной 100-летию профессора, доктора юридических наук, заслуженного юриста РСФСР Марии Сумбатовны Шакарян, которая состоялась 19 января 2024 года в Московском государственном юридическом университете имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

В сборник вошли статьи, тезисы выступлений, подготовленные участниками конференции, по наиболее актуальным вопросам совершенствования гражданского процессуального законодательства и практики его применения.

Для студентов, аспирантов и преподавателей юридических факультетов и организаций высшего образования, практикующих юристов, а также для всех интересующихся проблемами судебной защиты прав и законных интересов граждан и организаций.

УДК 347.9

ББК 67.410

© Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА), 2024

Вступительное слово

Дорогие читатели!

Вашему вниманию представляется научное издание, являющееся данью памяти выдающемуся ученому, доктору юридических наук, профессору, Заслуженному юристу РСФСР Марии Сумбатовне Шакарян.

Практически вся профессиональная деятельность профессора М. С. Шакарян связана с ВЮЗИ — МЮИ — МГЮА. Она продолжалась с 13 ноября 1950 года по 22 августа 2003 года — в общей сложности почти 53 года, из которых 50 лет было посвящено преподавательской работе.

В 1972 году на заседании ученого совета Юридического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова Мария Сумбатовна защитила докторскую диссертацию на тему «Субъекты советского гражданского процессуального правоотношения». В 1974 году ей было присвоено ученое звание профессора.

Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 20 августа 1986 года профессору М. С. Шакарян было присвоено почетное звание Заслуженного юриста РСФСР.

Тридцать два года — с 1 сентября 1971 года и до самой смерти, 22 августа 2003 года, Мария Сумбатовна Шакарян была заведующей кафедрой гражданского процесса ВЮЗИ — МЮИ — МГЮА. Более 15 лет она возглавляла диссертационный совет МГЮА по цивилистическим отраслям науки.

Перу Марии Сумбатовны принадлежат более 140 работ, в том числе монография «Субъекты гражданского процессуального права» (М., 1970); учебные пособия: «Учение о сторонах в советском гражданском процессе» (М.,1983), «Участие в гражданском процессе органов государственного управления» (М.,1983), «Участие третьих лиц в советском гражданском процессе» (М., 1990), а также статьи, посвященные актуальным проблемам теории гражданского процессуального права, реализации конституционного права на судебную защиту на различных стадиях гражданского процесса, субъектам гражданских процессуальных правоотношений, проблемам соотношения судебной защиты субъективных прав с иными формами защиты, соотношению гражданского и арбитражного процессов и др.

Значителен вклад профессора М. С. Шакарян в разработку и совершенствование гражданского процессуального законодательства. В 1962—1964 годах она была членом рабочей группы Президиума Верховного Совета СССР по координации работы над ГПК всех союзных республик и руководителем подгруппы по пересмотру судебных постановлений. С мая 1993 по 2002 год — членом рабочей группы по подготовке ГПК РФ. За эту работу Мария Сумбатовна была награждена высшей юридической премией «Фемида».

С 1973 года профессор М. С. Шакарян являлась неизменным членом научно-консультативных советов Верховных Судов СССР и РСФСР (РФ), а с 1995 года — членом Научно-консультативного совета Высшего Арбитражного Суда РФ.

Проводя 19 января 2024 года международную научно-практическую конференцию «Вопросы совершенствования правосудия по гражданским делам и гражданского процессуального законодательства: научное и педагогическое наследие М. С. Шакарян», посвященную 100-летию со дня рождения Марии Сумбатовны, кафедра гражданского и административного судопроизводства Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) понимала, что помимо блестящих выступлений участников данного мероприятия в памяти современников и потомков должно остаться то, что будет составлять «овеществленную» конференцию, — настоящий сборник.

Его название, как представляется, достаточно точно отражает те процессы, которые свойственны любой отрасли научных знаний, — единство и в то же время борьба идей, взглядов, позиций. Имели ли место эти процессы в годы научного творчества профессора М. С. Шакарян? Безусловно, ведь это время активного развития ведущих процессуальных школ.

Осознавая, что наука не стоит на месте (цивилистический процесс в современных условиях — тоже материя изменчивая), оргкомитет конференции и ответственный редактор настоящего издания не проводили жесткого отбора материалов, представленных для публикации, не ограничивали их только теми вопросами, которыми занималась Мария Сумбатовна, хотя и их спектр достаточно широк и не утратил актуальности. Даже беглое знакомство с содержанием сборника показывает, что в него вошли публикации, посвященные проблемам как гражданского, так и арбитражного, а также административного судопроизводства; были включены материалы, касающиеся вопросов, находящихся «на стыке» материального и процессуального права; несомненный интерес представляют работы, в которых исследуются различные формы (способы) альтернативного разрешения споров. Авторы данного издания представили читателю достаточно широкий спектр идей, взглядов, позиций, достаточно полно характеризующих современную доктрину цивилистического процессуального права и существующие научные школы, одновременно сохранив и приумножив научное наследие Марии Сумбатовны Шакарян.

Отдельная часть сборника включает в себя те материалы, которые представили наши молодые ученые. Всем известно, каким чутким, по сути материнским, было отношение Марии Сумбатовны к своим ученикам, какой научный потенциал она старалась в них заложить. Поэтому нельзя было не дать слово, не предоставить возможность поделиться своими мыслями тем, на кого мы возлагаем надежды как на будущее цивилистической процессуальной науки. Многие из материалов данного раздела — это уже не просто проба пера, а сформировавшийся научный подход к решению определенной проблемы. Этот подход ценен тем, что он порой достаточно нетривиален.

От лица кафедры гражданского и административного судопроизводства позвольте выразить искреннюю признательность всем авторам настоящего издания, пожелать им дальнейших научных свершений, а читателям — приятного и продуктивного чтения!

С. М. Михайлов,
заведующий кафедрой гражданского
и административного судопроизводства
Московского государственного юридического
университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА)

Черных Ирина Ильинична,
кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского
и административного судопроизводства Московского
государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина (МГЮА)
IICHERNYKH@msal.ru

Самсонова Мария Витимовна,
кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского
и административного судопроизводства Московского
государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина (МГЮА)
samsonova@msal.ru

Вместо предисловия. Вопросы совершенствования правосудия по гражданским делам и гражданского процессуального законодательства: научное и педагогическое наследие М. С. Шакарян

19 января 2024 года состоялась международная научно-практическая конференция, посвященная 100-летию доктора юридических наук, профессора Марии Сумбатовны Шакарян «Вопросы совершенствования правосудия по гражданским делам и гражданского процессуального законодательства: научное и педагогическое наследие М. С. Шакарян».

Организатором мероприятия стала кафедра гражданского и административного судопроизводства Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

В работе конференции приняли участие более 100 человек: представители российских и зарубежных научных и образовательных организаций, судебных органов, адвокатских образований, государственных органов, медиаторы, практикующие юристы.

Работа конференции началась с проведения пленарного заседания, а затем была продолжена на пяти дискуссионных площадках.

Пленарное заседание прошло в теплой атмосфере, наполненной добрыми воспоминаниями об ученом и человеке с большой буквы, которому посвящена конференция. С приветственным словом к участникам мероприятия обратился ректор Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) В. В. Блажеев. Его выступление было выражением благодарности М. С. Шакарян как учителю, наставнику и ученому. Словами признательности и глубокого уважения были наполнены и выступления первого проректора Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА) И. В. Ершовой, заведующего кафедрой гражданского процесса Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова В. В. Молчанова.

На пленарном заседании в научных докладах рефреном звучала тематика фундаментальных вопросов гражданского процессуального права, близкая исследованиям М. С. Шакарян. Все выступившие в этой части докладчики с единодушием отмечали научную прозорливость и научно-прогностический талант профессора М. С. Шакарян. По совпадению, впрочем, неудивительному, докладчики обратились к идеям, выраженным на страницах трудов Марии Сумбатовны, отмечая их современное значение и актуальность. Вопрос об отводах участникам процесса, поднимавшийся в ее трудах еще при разработке действующего ГПК РФ, так и остался не вполне разрешенным, тогда как основания для отвода эксперта, переводчика, а также новой процессуальной фигуры — судебного примирителя — нуждаются в уточнениях, отметила заведующая кафедрой гражданского права и процесса Е. И. Носырева (Воронежский государственный университет), поскольку первоочередным направлением совершенствования процессуального законодательства является четкость в определении процессуального положения участников процесса. Такую же идею подчеркнула и профессор Е. В. Кудрявцева (МГУ имени М. В. Ломоносова) на примере процессуального соучастия. Еще в 70-е годы прошлого века М. С. Шакарян отмечала значимость регулирования процессуального положения лиц, участвующих в деле, в тесной связи с материальным правом. Профессор Н. А. Громошина (Университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)) привлекла внимание участников конференции к утраченному, но не утратившему глубины и социально-политической значимости институту народных заседателей. Было подчеркнуто, что в современном меняющемся мире важно поддержать государство, как институт, государственную судебную власть, от факторов, влияющих на социальную нестабильность, поскольку суд — точка единения государства и гражданского общества, а участие общества в осуществлении правосудия — форма осуществления народовластия.

На дискуссионных площадках указанная тематика получила свое развитие. Прежде всего, генеральное направление — субъекты гражданского процесса. Ему уделялось внимание в самых разнообразных аспектах. Доцент Е. В. Буянова (Оренбургский институт (филиал) Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА)) остановилась на вызовах современности в отношении института участия органов государственной власти и местного самоуправления в делах о защите прав и интересов детей в гражданском процессе. Докладчик обратила внимание на нечеткость в разграничении функций в этом вопросе собственно указанных органов, прокуратуры и уполномоченного по правам ребенка в субъекте Российской Федерации. «Детская» проблема форм участия несовершеннолетних в гражданском процессе была поддержана в докладе доцента О. В. Жуковой (Тверской государственный университет).

Реформирование процессуального законодательства обусловлено в числе прочего, разнообразием и стремительным развитием материальных правоотношений. В связи с этим, актуальность приобрели вопросы правосубъектности искусственного интеллекта как в материальном праве так и, потенциально, в судопроизводстве. Интересный доклад был представлен доцентом Е. А. Моргуновой (Университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)). На примере споров о нарушении авторских прав на мультипликационные фильмы, докладчик продемонстрировала сложность определения надлежащих сторон по таким делам вследствие специфики аудиовизуального произведения, обладающего свойствами сложносоставности, динамичности, синтетичности. Е. А. Моргунова сделала акцент на неразрешенности вопроса об авторстве аудиовизуального произведения, созданного при помощи искусственного интеллекта. К проблемам субъектности искусственного интеллекта как предмета правового регулирования обратился и доцент И. Н. Тарасов (Уральский государственный юридический университет имени В. Ф. Яковлева), отметивший возможность наделения правосубъектностью искусственный интеллект при объективной обусловленности этого социально-экономическими потребностями.

Нетривиальный подход к правосубьектности показал доцент В. В. Аргунов (МГУ имени М. В. Ломоносова). Глубоко, с философских позиций, докладчик справедливо отметил зависимость осмысления правовых явлений от правопонимания. Автор предложил отступить исключительно от нормативистского подхода к правопониманию, а использовать также и наблюдения в праве через юснатурализм, «цифровое» право, интегративные концепции и т.д. Интегративный подход, по мнению докладчика, весьма продуктивен для построения юридической конструкции правосубъектности. Он позволяет совместить «идеальное» (право в потенции) — социальный субстрат (модель) юридической личности, закрепленный в норме права, с «реальным» (право в наличии) — правовое состояние как комплекс реальных прав/обязанностей конкретного субъекта, уже участвующего в правоотношении.

Особое внимание участники конференции уделили суду как субъекту процессуальных правоотношений, всесторонне обсудив изменение его роли в обществе как органа правосудия и отметив возрастающее значение воспитательной функции суда в современном обществе. По этой теме с интересным сообщением выступила доцент А. П. Томина (Оренбургский институт (филиал) Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА)), отметившая наблюдающуюся в судебной практике тенденцию повышения активности суда в собирании доказательств в целях правильного и своевременного рассмотрения гражданских дел.

Работа другой дискуссионной площадки проходила в форме обсуждения фундаментальных вопросов, в разработке которых принимала участие профессор М. С. Шакаряд в ходе реформы гражданского процесса в конце прошлого столетия, а также развития и трансформации институтов гражданского процесса в современных условиях.

Профессор Д. Б. Абушенко (Уральский государственный юридический университет имени В. Ф. Яковлева) обратился к проблеме правового регулирования права участников судопроизводства (помимо спорящих сторон) на возмещение понесенных ими в ходе судебного разбирательства расходов, отметив недостаточную разработанность данного вопроса в научных работах. Доцент И. Д. Августина (Северо-Кавказский институт (филиал) РПА Минюста России) обратилась к актуальной проблеме злоупотребления процессуальными правами при рассмотрении гражданских и административных дел и необходимости их пресечения. В свою очередь преподаватель Е. А. Евтухович (Воронежский государственный университет) предложил к обсуждению собственное видение механизма отнесения судебных расходов на лицо, злоупотребляющее своими процессуальными правами в рамках досудебного порядка урегулирования спора, в АПК РФ.

Профессор А. Ф. Воронов (МГУ имени М. В. Ломоносова) представил вниманию участников новое понимание критериев определения компетенции арбитражных судов посредством обращения к различным классификаторам экономической деятельности.

Практические проблемы применения процессуальных норм были отмечены в выступлениях участников дискуссионной площадки. Так, Г. В. Вердиян (судья Московского областного суда) обратил внимание на практические проблемы реализации права сторон на отводы судьям в судах проверочных инстанций, отметив необходимость совершенствования процессуальных норм. На сложности, возникающие при применении правил, регламентирующих разъяснение определений суда первой инстанции по административным делам, указал преподаватель Д. Ю. Воронин (Институт повышения квалификации Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА)).

На сложностях, возникающих у заинтересованных лиц при обращении в суд в электронном виде, акцентировала внимание доцент В. Ф. Борисова (Саратовская государственная юридическая академия), отметив серьезную проблему цифрового неравенства и противоречивую судебную практику. Е. А. Михайлова (судья Арбитражного суда Челябинской области) осветила практику применения частных определений судьями арбитражных судов.

Старший преподаватель С. П. Постыляков (НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге) обратился к проблеме определения подсудности споров с участием потребителей, содержащих требования о возмещении морального вреда, указав на сложившуюся практику отнесения таких дел к подсудности мировых судей, вопреки закону, что, мнению выступающего, приводит к умалению гарантий реализации права на судебную защиту заинтересованных в ней лиц.

На отдельной дискуссионной площадке внимание сосредоточилось на проблемах пересмотра судебных постановлений. Ее участники отметили в своих докладах несовершенство правового регулирования деятельности проверочных инстанций. Об этом, в частности, говорила профессор Е. А. Борисова (МГУ имени М. В. Ломоносова). Нередко это ставилось на обсуждение и в выступлениях иных спикеров, причем с вовлечением вопросов доказывания, унификации правил рассмотрения дел в арбитражных судах и судах общей юрисдикции. Интересно, что многие спикеры выбрали для своего выступления демонстрацию проблематики на конкретных примерах. Так, старший преподаватель П. Н. Мацкевич (Университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)) показал глубокую связь вопросов о законной силе судебного решения, значением преобразовательного судебного решения с его последствиями как материального юридического факта для материально-правовых отношений на примере решения суда о расторжении договора аренды недвижимости. Глубокую и неразрывную связь материального и процессуального отмечала в своих научных трудах и профессор М. С. Шакарян. Поэтому участники дискуссии подчеркивали эту связь, анализируя основания для изменения и отмены судебных постановлений вышестоящими судами, как с точки зрения ошибок в применении материального, так и процессуального права именно на примерах конкретных дел. Ассистент Д. Ю. Затонова (Санкт-Петербургский государственный университет) привела пример правоприменительных трудностей и ошибок, связанных с использованием заключения эксперта. Старший преподаватель А. В. Ковалева (Сибирский федеральный университет) поддержала дискуссию докладом о неопределенности доказательственного значения консультации специалиста в ГПК РФ, а В. А. Кудрина (ООО «KVADRAT») поделилась опытом использования процессуальных норм о фальсификация доказательств в гражданском процессе.

Организаторы мероприятия с удовлетворением отметили интерес участников к вопросам теории гражданского процесса. Доцент М. Ю. Бутнева (Ярославский государственный университет имени П. Г. Демидова) отметила неоправданную разницу в правовом регулировании последствий ошибочного выбора судебного порядка заинтересованным лицом, а также привлекла внимание к норме, на неоднозначность которой сложно не обратить внимание: взаимосвязанные между собой требования, частично подлежащие рассмотрению по КАС РФ и по ГПК РФ, не будучи разъединимыми, подлежат рассмотрению по правилам гражданского судопроизводства, что лишает участников публично-правового спора гарантий, установленных в административном судопроизводстве. Также поставлен был вопрос о последствиях гипотетически возможного противоположного законодательного решения этой ситуации применительно к пределам пересмотра в вышестоящей инстанции. Акцент сделан на тезис о том, что если такие неразъединимые требования рассматривать по правилам ГПК РФ, то и пределы проверки судебных постановлений будут определяться по этому кодексу, что грозит излишним вмешательством суда в частно-правовые споры. Участники дискуссии пришли к выводу о необходимости специального правового регулирования в данном случае.

Неизменное значение для развития и совершенствования гражданского процессуального законодательства имеет исследование системообразующих элементов отрасли. Этой тематике посвятили свои выступления доцент С. С. Казиханова (Университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)) и доцент Д. А. Плотников (Вятский государственный университет). Оба докладчика одинаково относятся к значимости принципов как к базовому элементу отрасли, подчеркнули значение гражданской процессуальной формы, рассмотрели разнообразные, предложенные как в отраслевой литературе, так и в общей теории права, критерии отраслеобразования. Была отмечена дифференциация критериев как фактор нестабильности отрасли.

Разнообразие научных интересов и богатство научного вклада профессора М. С. Шакарян отмечались участниками дискуссионной площадки, посвященной проблемам рассмотрения различных категорий споров, а также вопросам преподавания процессуальных дисциплин.

Доцент И. А. Невский (Южный федеральный университет) поставил на обсуждение вопросы, возникающие при допуске представителя должника в процедурах банкротства гражданина, доцент Л. К. Острикова (Университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)) ярко обозначила связь материального и процессуального права при определении надлежащих сторон и решении вопросов процессуального соучастия на примере дел о возмещении вреда, причиненного частным лицам в сфере уголовного судопроизводства. Г. П. Панфилов (юридическая компания «VERSUS.legal»), обращаясь к позициям Конституционного Суда Российской Федерации, выраженным, в частности, в постановлениях от 08.12.2017 № 39-П, от 30.10.2023 № 50-П, затронул вопросы доказывания в делах о возмещении вреда, причиненного бюджетной системе, по искам к контролирующим организацию лицам.

Отдельным блоком прозвучали выступления, посвященные альтернативным способам разрешения споров. В частности, доцент П. А. Ильичев, (Университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)) рассмотрел практические вопросы выполнения судами функций контроля в отношении третейских судов. И. В. Уткина (Коллегия посредников «Ц.С.Б.») посвятила свое выступление вопросам применения медиации как до обращения в суд, так и в ходе судебного разбирательства, отметив важное значение просвещения граждан о возможностях внесудебного урегулирования споров, о потенциале медиативных процедур.

Педагогическому наследию профессора М. С. Шакарян и современным методикам преподавания дисциплин процессуальной направленности были посвящены выступления доцентов С. П. Портянкиной и Т. В. Докучаевой (Университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)).

На конференции для выступлений молодых ученых было выделено две площадки. На обсуждение были представлены доклады аспирантов Университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, Воронежского государственного университета, Омского государственного университета имени Ф. М. Достоевского, Саратовской государственной юридической академии, Самарского национального исследовательского университета имени академика С. П. Королева, Российской государственной академии интеллектуальной собственности, Владимирского филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ, Пермского государственного национального исследовательского университета, Российского университета дружбы народов, Российского государственного университета правосудия, Уральского государственного юридического университета имени В. Ф. Яковлева.

Такая представительная география участников не уступала разнообразию тематики докладов: участие прокурора в гражданском процессе, особенности реализации принципов гражданского процесса, вопросы процессуального положения отдельных субъектов, доказывания, доступа к правосудию и др.

Участники обсуждения отметили, что самым изменяющимся явлением цивилистического процесса является институт субъектов гражданских процессуальных правоотношений. Законодатель должен принять науку в партнеры в вопросах реформирования цивилистического процесса.

Августина Ирина Дмитриевна,
кандидат юридических наук,
доцент кафедры гражданского права и процесса
Северо-Кавказского института (филиал)
Всероссийского государственного
университета юстиции (РПА Минюста России),
судья Верховного Суда Республики Дагестан в отставке
avgustina1664@mail.ru

Злоупотребление процессуальными правами и обязанностями при рассмотрении гражданских и административных дел

Аннотация: В статье исследуется проблема злоупотребления процессуальными правами; отмечается отсутствие в ГПК РФ термина «злоупотребление правом», несовершенство механизма противодействия злоупотреблению процессуальными правами. Автором вносится предложение о рецепции из АПК РФ норм, позволяющих относить судебные расходы по делу на лицо, злоупотребляющее своими процессуальными правами. На основании анализа судебной практики высказывается мнение о необходимости совершенствования норм института судебного приказа с целью предупреждения злоупотребления процессуальными правами со стороны должника.

Ключевые слова: гражданский процесс, административное судопроизводство, злоупотребление процессуальными правами, отмена судебного приказа, содержание определения суда об отмене судебного приказа.

Обращение к теме злоупотребления процессуальными правами обусловлено не только теоретическим интересом к этому чрезвычайно сложному правовому явлению, но и потребностями практическими: качественного и скорого осуществления правосудия.

Часть 3 статьи 17 Конституции РФ устанавливает, что осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц.

Недопустимо осуществление прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, что в регулятивном праве квалифицируется как злоупотребление правом, лишающее соответствующее лицо судебной защиты (ст. 10 ГК РФ). Границы есть неотъемлемое свойство всякого субъективного права, при отсутствии которых право превращается в свою противоположность — в произвол¹. Это положение одинаково верно в отношении субъективных процессуальных прав, осуществление которых не должно нарушать правовые границы и быть сопряжено с их злоупотреблением. Права предоставляются для удовлетворения собственных законных интересов, а не для причинения зла другим.

Под злоупотреблением в регулятивном праве понимается его осуществление с очевидной и исключительной целью — причинить вред другому лицу; либо осуществление правом, противное началам «доброй совести». К вопросу о злоупотреблении процессуальными правами обращались многие процессуалисты². Общим в предлагаемых учеными определениях злоупотребления процессуальными правами можно выделить недобросовестность участников процесса, т.е. осуществление прав (уклонение от исполнения обязанностей) для достижения целей, не согласующихся с задачами и целями гражданского судопроизводства (правильного и своевременного рассмотрения и разрешения дела, защиты действительно нарушенного права). Поскольку «добрую волю» участника процесса отделить от его воли, направленной исключительно на причинение вреда оппоненту, по понятным причинам сложно, всегда есть риск, что правовые нормы может заместить субъективное судейское усмотрение.

Возможно, по этой причине в действующем ГПК РФ так аккуратно проводится линия, отграничивающая добросовестность от недобросовестности участника процесса.

Так, в статье 35 ГПК РФ содержится норма, предписывающая лицам, участвующим в деле, добросовестно пользоваться всеми принадлежащими им процессуальными правами и нести процессуальные обязанности. При этом последствия недобросовестного пользования процессуальными правами лицами, участвующими в деле, в этой статье не обозначены, лишь указано, что при неисполнении процессуальных обязанностей, установленных в ГПК РФ, наступают последствия, предусмотренные законодательством о гражданском судопроизводстве. При этом законодатель даже не указал, что такие последствия являются неблагоприятными для недобросовестной стороны. Также ни в этой статье, ни в других статьях ГПК РФ не используется термин «злоупотребление процессуальным правом». Такое понятие введено в АПК РФ. Согласно ч. 2 ст. 41 АПК РФ, злоупотребление процессуальными правами лицами, участвующими в деле, влечет за собой для этих лиц предусмотренные настоящим Кодексом неблагоприятные последствия; статья 111 АПК РФ регламентирует правовые основания отнесения судебных расходов на лицо, злоупотребляющее своими процессуальными правами.

На наш взгляд, нормы ГПК РФ, регламентирующие вопросы злоупотребления участниками процесса процессуальными правами и обязанностями, нуждаются в дополнительной правовой регламентации.

На практике суд зачастую становится заложником недобросовестных участников процесса. Как указывал судья Конституционного Суда РФ А. К. Арановский, на законных основаниях стороны способны и порой имеют интерес, например, удержать доказательства, что чревато вынесением необоснованных судебных актов. В первой инстанции стороны иной раз имеют намерение и возможность создать предпосылки к последующей отмене судебного акта, чтобы истощить процессуального оппонента длительностью судопроизводства... Принимая меры к отсрочке неприятных для себя решений, стороны используют иногда процессуальные средства, употреблению которых процессуальный закон и судьи могут помешать лишь отчасти³.

Судебная практика показывает, что при определенных условиях суд становится инструментом для достижения незаконных целей; появился целый класс манипуляторов, могущих на основании процессуальных лазеек несправедливо выигрывать дела либо затягивать их рассмотрение, склоняя оппонента к излишним затратам, невыгодному варианту разрешения спора, а предусмотренные в ГПК РФ меры противодействия различного рода злоупотреблениям не всегда эффективны.

Так, согласно ст. 99 ГПК РФ со стороны, недобросовестно заявившей неосновательный иск или спор относительно иска либо систематически противодействовавшей правильному и своевременному рассмотрению и разрешению дела, суд может взыскать в пользу другой стороны компенсацию за фактическую потерю времени. Размер компенсации определяется судом в разумных пределах и с учетом конкретных обстоятельств дела.

Указанная компенсационная мера материально-правовой ответственности недобросовестной стороны практически не работает. Как верно указывает Д. Е. Зайков, фрагментарное и пробельное правовое регулирование, различное толкование и отсутствие единой практики превратили компенсацию за фактическую потерю времени в редко используемый и неэффективный способ противодействия процессуальным злоупотреблениям⁴.

Часть 3 статьи 57 ГПК РФ возлагает на каждое лицо, участвующее в деле, обязанность раскрыть имеющиеся доказательства в обоснование своих требований и возражений перед другими лицами, участвующими в деле, в пределах установленного судом срока. Однако, санкцию в виде неблагоприятных процессуальных последствий для недобросовестной стороны эта норма не содержит.

К такой санкции отчасти можно отнести норму ч. 1 ст. 327.1 ГПК РФ, согласно которой дополнительные (т.е. не представленные в суд первой инстанции) доказательства принимаются судом апелляционной инстанции, если лицо, участвующее в деле, обосновало невозможность их представления в суд первой инстанции по причинам, не зависящим от него, и суд признает эти причины уважительными. В п. 42 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 22 июня 2021 г. № 16 «О применении судами норм гражданского процессуального законодательства, регламентирующих производство в суде апелляционной инстанции» разъяснено, что дополнительные (новые) доказательства не могут быть приняты судом апелляционной инстанции, если будет установлено, что лицо, ссылающееся на них, не представило их в суд первой инстанции, поскольку вело себя недобросовестно или злоупотребляло своими процессуальными правами.

При этом указанное законоположение и разъяснение Пленума Верховного Суда РФ не содержат санкции за непредставление необходимого доказательства в срок, установленный судом. Вместе с тем этот срок имеет значение, т.к. может препятствовать суду правильно установить обстоятельства, имеющие значение для дела, что в свою очередь, отменяет пределы принятия судом апелляционной инстанции новых доказательств. Соответствующие разъяснения содержит п. 43 указанного Постановления Пленума Верховного Суда РФ.

В родственном гражданскому процессу арбитражном процессе соответствующая санкция предусмотрена. Согласно ч. 5 ст. 65 АПК РФ в случае, если доказательства представлены с нарушением порядка представления доказательств, установленного настоящим кодексом, в том числе с нарушением срока представления доказательств, установленного судом, арбитражный суд вправе отнести на лицо, участвующее в деле и допустившее такое нарушение, судебные расходы, независимо от результатов рассмотрения дела в соответствии с частью 2 статьи 111 настоящего Кодекса.

Согласно ч. 2 ст. 111 АПК РФ арбитражный суд вправе отнести все судебные расходы по делу на лицо, злоупотребляющее своими процессуальными правами или не выполняющее своих процессуальных обязанностей, если это привело к срыву судебного заседания, затягиванию судебного процесса, воспрепятствованию рассмотрения дела и принятию законного и обоснованного судебного акта.

Логика подсказывает, что аналогичная норма должна быть предусмотрена и в ГПК РФ.

К «работающим» нормам ГПК РФ можно отнести часть 1 статьи 68 ГПК РФ, часть 1 статьи 79 ГПК РФ.

Так, в части 1 статьи 68 ГПК РФ содержится прямая санкция в отношении стороны, не выполняющей свою обязанность по представлению доказательств или противодействующей другой стороне в доказательственной деятельности: в случае, если сторона, обязанная доказывать свои требования и возражения, удерживает находящиеся у нее доказательства и не представляет их суду, суд вправе обосновать свои выводы объяснениями другой стороны.

Риск возникновения для себя неблагоприятных процессуальных последствий несет сторона в случае уклонения от участия в экспертизе, непредставлении экспертам необходимых материалов и документов для исследования и в иных случаях, если по обстоятельствам дела и без участия этой стороны экспертизу провести невозможно. В этих случаях суд в зависимости от того, какая сторона уклоняется от экспертизы, а также какое для нее она имеет значение, вправе признать факт, для выяснения которого экспертиза была назначена, установленным или опровергнутым (ч. 1 ст. 79 ГПК РФ).

Указанные нормы предусматривают механизм воздействия на недобросовестную сторону, который, как показывает судебная практика, эффективно «работает».

К примеру, определением судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 19.09.2022 по кассационной жалобе Азовцевой О. В. были отменены принятые по делу нижестоящими судами судебные постановления в части взыскания с бюджетного учреждения здравоохранения Воронежской области «Воронежская городская клиническая больница № 3» в пользу Азовцевой О. В. компенсации морального вреда в размере 50 000 руб. и дело в отмененной части направлено на новое рассмотрение.

Судебная коллегия констатировала, что с учетом положений части третьей статьи 79 ГПК РФ и ввиду уклонения стороны (Воронежской городской клинической больницы № 3) от проведения дополнительной экспертизы с целью определения наличия или отсутствия дефектов оказания медицинской помощи Крыловой Н. П. (матери истицы) в Воронежской городской клинической больнице № 3 и в зависимости от этого вины данного ответчика в наступивших последствиях — смерти Крыловой Н. П., у суда первой инстанции не имелось оснований для вывода о том, что дефекты оказания медицинской помощи, допущенные Воронежской городской клинической больницей № 3, являлись менее значительными по сравнению с теми дефектами оказания медицинской помощи, которые были допущены Воронежской городской клинической больницей № 2, так как степень вины Воронежской городской клинической больницы № 3 в наступлении смерти Крыловой Н. П. судом не установлена. Как следствие, не основан на законе и не может быть признан правомерным вывод суда первой инстанции о взыскании с Воронежской городской клинической больницы № 3 в пользу Азовцевой О. В. компенсации морального вреда в размере 50 000 руб., который значительно ниже как размера компенсации морального вреда, взысканной с Воронежской городской клинической больницы № 2 (300 000 руб.), так и суммы компенсации морального вреда, заявленной Азовцевой О. В. в иске (1 500 000 руб.)⁵.

Однако, имеется потребность в совершенствовании процессуального регламента с целью воспрепятствования различного рода злоупотреблениям процессуальными правами. В частности, необходимо совершенствовать нормы института судебного приказа для предупреждения возможных злоупотреблений со стороны должника.

В целях скорейшего рассмотрения несложных предположительно бесспорных дел в 1995 году был принят Закон о внесении изменений в ГПК РСФСР, которым введена глава 11.1, регламентирующая институт судебного приказа⁶. Первоначальный процессуальный порядок выдачи судебного приказа отличался многоступенчатостью, что вызывало обоснованную критику его эффективности. В целях ускорения рассмотрения дел этот порядок был изменен. В действующем ГПК РФ приказное производство регламентирует глава 11. Однако действующий процессуальный регламент приказного производства не исключил злоупотреблений, которые производны от возможности отмены судебного приказа при наличии немотивированных возражений должника.

В частности, в приказном производстве распространение получила следующая практика злоупотребления со стороны должника. После получения судебного приказа должник, реализуя свое законное право, обращается к мировому судье с возражениями. На основании ст. 129 ГПК РФ, в связи с поступлением в установленный 10-дневный срок возражений должника мировой судья отменяет судебный приказ. Далее, при последующем рассмотрении судом соответствующего иска взыскателя к должнику последний не является в суд, уклоняется от получения судебных повесток. Аналогичная практика характерна и для приказного производства, регламентируемого нормами главы 11.1 КАС РФ (процессуальная процедура выдачи судебного приказа в обоих видах судопроизводства аналогична, с некоторой разницей в сроках, в частности, срок для представления возражений должника на судебный приказ согласно ч. 3 ст. 123.5 КАС РФ составляет 20 дней со дня направления копии судебного приказа должнику).

К примеру, Межрайонная ИФНС № 15 по Республике Дагестан после отмены судебного приказа, вынесенного мировым судьей в связи с поступившими возражениями должника А., обратилась в Кизлярский городской суд с исковым заявлением к А. о взыскании задолженности по налогам⁷. В исковом заявлении истец указал адрес ответчика, который был указан А. в его заявлении об отмене судебного приказа. Из-за неявки в суд А. рассмотрение дела неоднократно было отложено, поскольку не было сведений о вручении А. судебного извещения о времени и месте рассмотрения дела. Судебные извещения по указанному в исковом заявлении адресу ответчика были возвращены почтой с отметкой «продал дом, выехал». Судом был назначен по делу адвокат, которому на основании определения суда за счет средств федерального бюджета была произведена оплата за участие в деле в качестве представителя ответчика А. в соответствии с Положением о возмещении процессуальных издержек, связанных с производством по уголовному делу, издержек в связи с рассмотрением гражданского дела, административного дела. Как видно из указанного дела, уклонение ответчика от участия в его рассмотрении привело к дополнительным судебным издержкам за счет средств федерального бюджета.

При этом очевидно, что должник ввиду наличия его возражений на судебный приказ был осведомлен о претензиях к нему налоговых органов. Инструмент возражений на судебный приказ добросовестный должник может использовать, чтобы добровольно осуществить свою обязанность и тем самым избежать судебных издержек, либо иметь возможность при последующем рассмотрении иска кредитора к нему заявить о применении срока исковой давности, что вполне законно. Однако, направляя немотивированные возражения на судебный приказ, должник может преследовать и незаконные цели: затянуть процесс, постараться уклониться от каких-либо выплат в пользу кредитора, просто рассчитывает на «авось»: возможно, что-то поменяется.

В результате неявки ответчика в суд рассмотрение дела затягивается, увеличивается нагрузка на судей и аппарат суда, расходуются бюджетные средства по извещению ответчика письмами с уведомлением, по оплате услуг адвоката, назначенного судом в порядке ст. 50 ГПК РФ, ч. 4 ст. 54 КАС РФ).

По действующему законодательству, при уклонении ответчика от участия в деле невозможно его рассмотрение в упрощенном порядке, в порядке заочного производства, и всегда есть риск отмены решения ввиду ненадлежащего уведомления ответчика.

В пункте 39 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 сентября 2016 года № 36 «О некоторых вопросах применения судами Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации» разъяснено, по смыслу пункта статьи 165 ГК РФ, извещения, с которыми закон связывает правовые последствия, влекут для соответствующего лица такие последствия с момента доставки извещения ему или его представителю.

Извещение считается доставленным и в тех случаях, если оно поступило лицу, которому оно направлено (адресату), но по обстоятельствам, зависящим от него, не было ему вручено или адресат не ознакомился с ним.

Бремя доказывания того, что почтовая корреспонденция не была доставлена лицу, участвующему в деле, по обстоятельствам, не зависящим от него, возлагается на данное лицо⁸.

Несмотря на указанные разъяснения Пленума Верховного Суда РФ, нет единства судебной практики по вопросу о том, что следует считать надлежащим извещением. Так, при возвращении в суд судебного письма с пометкой почты «истек срок хранения», федеральные суды исходят из надлежащего извещения ответчика и указывают в решении, что поскольку адресат по извещению почты за ним не явился в почтовое отделение, и в деле отсутствуют доказательства, безусловно свидетельствующие о невозможности получения им судебного извещения, то ответчик извещен судом заблаговременно и надлежаще. Напротив, мировые судьи в такой же юридико-фактической ситуации делают прямо противоположные выводы, указывая на нарушение Правил оказания услуг почтовой связи и доставки адресату почтовой корреспонденции, согласно которым заказное отправление может быть возвращено отправителю в связи с истечением срока хранения, если к заказному письму, содержащему судебное извещение, и не полученному адресатом, приложено извещение ф. 22 по данному почтовому отправлению, свидетельствующее, что адресат знал о поступлении судебного извещения, но за ним не явился на почту. С такой мотивировкой мировые судьи восстанавливают должникам процессуальный срок на подачу возражений на судебный приказ и отменяют судебные приказы ввиду поступления возражений должника⁹.

В этой связи необходимо дополнить ст. 129 ГПК РФ, указав в ней, что в определении об отмене судебного приказа мировой судья разъясняет должнику, что на нем лежит обязанность в течение года после отмены судебного приказа сообщать взыскателю об изменении места своего жительства, постоянного пребывания. При несоблюдении такой обязанности, в случае предъявления к нему иска кредитором судебная повестка или иное судебное извещение посылаются по адресу, указанному в его возражении относительно исполнения судебного приказа, и считаются доставленными, хотя бы адресат по этому адресу более не проживает или не находится.

Аналогичные изменения необходимо внести в ст. 123.7 КАС РФ.

Такой процессуальный регламент, с одной стороны, воспрепятствует злоупотреблению со стороны должника, с другой стороны, дисциплинирует взыскателя, намеренного предъявить иск в должнику, к его скорому предъявлению в суд. Мы полагаем, что внесение указанных изменений в процессуальный закон не потребует дополнительных разъяснений Пленума Верховного Суда РФ. Очевидно, что должник на самом деле не так часто меняет место жительства, как формально прикрывается этим основанием с противоправной целью.

Аргунов Всеволод Владимирович,
кандидат юридических наук, доцент кафедры
гражданского процесса Юридического факультета МГУ
имени М. В. Ломоносова
argunov@mail.ru

Гражданская процессуальная правосубъектность

Аннотация: Предлагается авторское видение понятия гражданской процессуальной правосубъектности, обосновывается полезность данного правового института для отрасли гражданского процессуального права. На основе интегративного правопонимания, правовой динамики, сформирована модель соотношения гражданской процессуальной право- и дееспособности с гражданской процессуальной правосубъектностью. Правосубъектность рассматривается как правовое последствие реализации конкретного субъективного права (охраняемого законом интереса), состоящее из фактического правового положения конкретного субъекта процессуального правоотношения в определенный момент гражданского процесса как деятельности.

Ключевые слова: Гражданский процесс, субъекты гражданского процессуального права, гражданская процессуальная право- и дееспособность, гражданская процессуальная правосубъектность, правовой статус, компетенция.

Гражданское судопроизводство как часть деятельности по государственному управлению в сфере рассмотрения и разрешения частно-правовых споров, гражданское процессуальное право как часть отечественной правовой системы, строятся на ряде базовых категорий. Четкое понимание подобных конструкций способствует успешности в практической деятельности (правотворчество, реализация права, правоприменение), так и в научных исследованиях и преподавании гражданского процессуального права.

К одной из таких категорий относится гражданская процессуальная правосубъектность. Созданная при помощи не очень распространенного в науке гражданского процессуального права метода научной абстракции, восхождения от абстрактного к конкретному, а не на базе индуктивных эмпирических наблюдений судебной процессуальной деятельности, исследуемая категория представляет собой одно из самых спорных и неочевидных мест для большинства ученых-процессуалистов.

Положение в науке гражданского процессуального права — следствие неясности понимания категории «правосубъектность» в общей теории права. Дело заключается в том, что данная категория, являясь, одной из наиболее общих и абстрактных в праве, определяет во многом методологию отраслевых исследований. Пока спор о понимании и значении данной «универсалии» в правовой науке открыт, это позволяет ученым-процессуалистам брать за основу различные ее трактовки, строя многочисленные, порой взаимоисключающие друг друга гипотезы о процессуальной правосубъектности. Таким образом, взятые за основу общие понятия право-и дееспособности, правосубъектности, разработанные теорией государства и права для целей осмысления всей правовой системы, описания ее взаимодействия с «внешними» для права системами и явлениями (с иными регуляторами социального поведения, методами социального взаимодействия и управления), по нашему мнению, сыграли «злую шутку» с гражданской процессуальной правосубъектностью, отрядив ей место падчерицы в системе гражданского процессуального права.

Как и общая правосубъектность, рассматриваемая процессуальная категория достаточно молода по меркам науки гражданского процессуального права. Долгое время процессуальная наука не нуждалась (а по мнению многих правоведов, и сейчас не нуждается) в конструировании гражданской процессуальной правосубъектности. Пока частно-правовые традиции регулирования гражданско-процессуальных правоотношений являются доминирующими, сомнения относительно неясных и не вписывающихся в систему гражданского права конструкций будут велики. Процессуальная правосубъектность — не исключение. Вместе с тем, в рассмотрение и разрешение гражданских дел судами всегда были заложены и публично-правовые методы (ограничение свободы воли, принуждение, «свободный почин» суда, «инструкционный» метод Е. В. Васьковского и пр.). Аксиомой является положение о том, что главным субъектом гражданских процессуальных правоотношений является суд как орган государственной власти, а гражданское процессуальное правоотношение — отношение власти и подчинения. Поэтому решение вопроса о правовом статусе субъектов гражданского процесса не может решаться исключительно при помощи частно-правовых конструкций. Так в орбиту научных исследований науки гражданского процессуального права попадают категории «полномочия», «компетенция», «правосубъектность». Наряду с общими категориями, такими как «деятельность», «субъект права», «объективное право», «субъективное право», «правовое состояние», «воля», указанные категории должны занять устойчивое и однозначное место в системе гражданского процессуального права.

Итак, гражданская процессуальная правосубъектность. Внимание на нее было обращено лишь в советское время в связи с исследованиями о гражданских процессуальных правоотношениях и их субъектах. С учетом широкого государственного вмешательства в социалистическое гражданское судопроизводство понадобилась теория, обосновывающая участие многочисленных государственных органов (помимо суда) в правосудии по гражданским делам, определение их целей и задач в процессе, правового статуса и фактического положения на его стадиях и в конкретные моменты времени. Старого понимания процессуальной правоспособности и дееспособности как «стороно-способности» для социалистического гражданского процесса катастрофически не хватало.

Впервые весьма стройная концепция гражданской процессуальной правосубъектности была предложена Н. А. Чечиной, попытавшейся свести в единую систему правовые конструкции, наделяющие субъектов процессуального права специальными свойствами для возможности их участия в процессуальной деятельности. Очевидно, что в эту единую систему специальных свойств не очень хорошо вписывались конструкции право- и дееспособности, взятые из материально-правовых отраслей (в основном, из гражданского права). Надежда Александровна первой высказала мысль о том, что традиционные понятия право- и дееспособности, разработанные для нужд цивилистики, не всегда могут дать ответ на вопрос о правовом статусе субъекта процессуальных правоотношений. По ее замечанию, «правоспособностью обладают лишь носители имущественных правомочий и обязанностей, субъекты же гражданского процессуального права обладают не правоспособностью, а правосубъектностью»¹⁰. Далее, она пришла к выводу о том, что процессуальная правосубъектность не может быть явлением производным от гражданской правоспособности. Именно с гражданской процессуальной правосубъектностью (которой на момент написания ею работы обладали граждане, апатриды, иностранцы, находящиеся на территории страны, юридические и неюридические лица, коллективы трудящихся), по ее мнению, закон связывает возможность участия в процессе при осуществлении правосудия по гражданским делам¹¹. Таким образом, не все лица, которые могут участвовать в процессе и обладают процессуальной правосубъектностью, обязательно должны обладать и правоспособностью. Особняком для Н. А. Чечиной, как и для других ученых-процессуалистов, стоит суд, имеющий особый статус в гражданском процессе¹².

Концепция Н. А. Чечиной, как радикальная и незаконченная, тут же подверглась критике советскими учеными. Многие и сегодня не признают эту смелую гипотезу, нивелирующую, по сути, значение категории правоспособности для гражданского процессуального права.

Главным оппонентом Н. А. Чечиной суждено было выступить М. С. Шакарян, подробно исследовавшей проблему субъектов гражданского процессуального права. Обосновав перспективность и полезность для гражданского процессуального права понимания субъекта права в абстрактном и конкретном смысле (субъект права и субъект правоотношения), Мария Сумбатовна и правосубъектность оценивала через призму данного подхода. «…Стремление подчеркнуть различие понятий субъекта права в объективном смысле (субъекта абстрактного права) и субъекта правоотношения (субъекта права в конкретном смысле), привело к введению в общую теорию права и в конкретные правовые отрасли весьма неопределенной категории правосубъектности, в которую разные авторы вкладывают различное содержание… Понятие правосубъектности обычно употребляется как тождественное понятию «субъект права» или «субъект правоотношения», а в процессуальной литературе — и понятию субъект (участник) процесса («процессуальной деятельности»)¹³. Подробно исследовав все существующие в науке на момент 70-х годов XX века взгляды на правосубъектность, М. С. Шакарян пришла к выводу, что вся дискуссия «показывает искусственность понятия правосубъектности, не известного закону и практике, от которого следовало бы отказаться и в теории»¹⁴.

Рассуждения М. С. Шакарян кажутся настолько убедительными, что в последующих процессуальных исследованиях, вплоть до настоящего времени к категории «гражданская процессуальная правосубъектность» в науке относятся с подозрением, а в ее признании видится угроза содержанию и существованию уже более-менее сложившихся в процессуальной науке понятий «гражданская процессуальная право-и дееспособность» и «процессуальная компетенция». Так, М. С. Шакарян констатировала, что «в гражданском процессе не существует общего свойства всех субъектов, общей для всех предпосылки вступления в правоотношения ни в виде правоспособности, но в виде правосубъектности как суммы право-и дееспособности… Нет оснований к изменению действующего ГПК ни для распространения правоспособности на других субъектов процесса, ни для замены ее правосубъектностью»¹⁵.

Стоит упомянуть, что действующий ГПК РФ, в отличие от ГПК РСФСР 1964 г., не раскрывает понятия «гражданская процессуальная правосопособность», а принятый КАС РФ прямо предусматривает понятие «административная процессуальная правосубъектность», в том числе и как сумму право- и дееспособности (ст. 5 КАС РФ). В международном праве и в процессе с иностранным элементом категория «правосубъектность» практически стала традиционной. Современная судебная практика активно использует понятие «правосубъектность»¹⁶. Более того, оно проникло уже и в учебники по гражданскому, арбитражному процессу и административному судопроизводству¹⁷. При таких условиях «ставить крест» на дальнейшей разработке рассматриваемой темы было бы неразумным.

По нашему мнению, в понимании процессуальной правосубъектности, стоит сместить поставленные ранее акценты. Не стоит брать за основу то, что это некое свойство лица (индивида или коллектива), являющееся одной из предпосылок его возможности быть субъектом права и правоотношения. В данном ракурсе понимание правосубъектности действительно, прямо пересекается с уже разработанными категориями право-дееспособности и компетенции. А для обоснования ее самостоятельности и полезности не остается ничего другого, как суммировать все понятия, не вложив в эту сумму ничего нового, что существует в слагаемых. Вероятно — это тупиковая ветвь развития понятия правосубъектности.

Наука для того и существует, чтобы зайдя в тупик, не останавливаться, а признав ошибку, ретроспективно найти тот поворот, где мысль ученого поверила уговорам лукавого выбора, возвратиться к камню на дороге и выбрать другой путь.

Думается, проблема кроется в том, что все указанные конструкции строятся на основе статики, не учитывая при этом динамический аспект проявления права. В целом статичный подход свойствен позитивизму и нормативизму, где ведущей ролью в праве наделяется выраженное вовне в официальном источнике правило поведения (норма права). В юридической литературе, даже позитивистами, давно признано, что в гражданском процессе (как и в иных отраслях права), возможен разрыв между обладанием правами и способностью к их осуществлению. Первая связывается с правоспособностью, вторая — с дееспособностью¹⁸. Также давно аксиома, что правоспособность не сводится к субъективному праву (или их потенциальной совокупности). Для нормативизма этого достаточно — что и было констатировано М. С. Шакарян, признающей верность своего подхода о понимании субъекта права и правосубъектности только в рамках позитивисткой юриспруденции¹⁹.

Однако для юриста-естественника, юриста-интегратора, юриста-коммуникатора ясно, что данное исключительно ценное наблюдение можно продолжить и вывести его за рамки юспозитивизма: в гражданском процессе (как и в любой отрасли права) существует разрыв между обладанием правами, возможностью их осуществления — с одной стороны, и реальным осуществлением субъективного права (в правоотношении, вне правоотношения) — с другой.

Этот разрыв в советской науке права было предложено обозначать предельно общими категориями «правообладание» и «правореализация». Он известен с древности как разница между сущим и должным. Причем основная активность в использовании указанных категорий, по-видимому, за процессуалистами, т.к. именно для последних важен не только позитивизм (процесс как отрасль права, правоотношение), но и деятельностный подход в праве (процесс как поведение, дискурс с установленными целями и задачами). Как писал М. С. Строгович, «Обладание субъективными правами и обязанностями возможно и вне конкретного правоотношения… Реализация субъективных прав и обязанностей субъектами права происходит в правоотношении, т.е. на стадии юридического факта…»²⁰. Критикуя Е. А. Флейшиц, сторонницу существования субъективного права только в правоотношении, он писал: «В действительности же правильным является иное, третье решение: субъективные права — это не составная часть правоспособности, и не только элемент правоотношения, они могут существовать именно как права, реальные права, которые принадлежат лицу вне правоотношения, но реализуются, осуществляются в правоотношении»²¹.

На основе данного тезиса Михаила Соломоновича была построена оригинальная концепция правосубъектности С. А. Якубовым. Данная работа и сейчас вызывает интерес как «примиряющая» существование процессуальной право-дееспособности, и процессуальной правосубъектности с одной стороны, а также правоспособность и субъективное право (правовой статус) — с другой. В качестве основания своего подхода он указывал, что принадлежность субъективных прав (обязанностей) является неотъемлемым социальным свойством субъектов права, определяет их правовой статус и проявляется в форме правообладания и в форме правоосуществления. Первая форма имеет место вне правоотношения, вторая — в конкретных правоотношениях, исходя из проявившейся конкретной правосубъектности (выделено нами — В. А.)²². По мнению С. А. Якубова, правосубъектность отличается от правоспособности тем, что в первой имеется возможность как правообладания, так и реальность правоосуществления, а во второй отсутствует реальность правоосуществления. С. А. Якубовым был осуществлен значительный поворот от чисто нормативистского подхода к проблематике исследуемых категорий в отечественном праве, и в этом основная заслуга его работы.

Однако все же автор остановился на полпути, ограничившись пониманием правосубъектности как некой предпосылки участия субъектов права в правоотношении, т.е. сместил акцент процесса правоосуществления на начальный его этап и обозначил, что именно в этот момент проявляется правосубъектность: «Проявление гражданской процессуальной правосубъектности свидетельствует о том, что гражданин, организация, стали субъектами гражданского процессуального правоотношения (отраслевое понятие) и заняли в нем конкретное правовое положение истца, ответчика и т.д. (конкретное понятие)»²³. То есть по его мнению, должно существовать два вида процессуальной правосубъектности — отраслевая (физическое лицо, организация, суд как участники единого процессуального правоотношения) и конкретная (физическое лицо — истец, организация — ответчик, районный судья — суд). Придавая главную роль конкретной правосубъектности, С. А. Якубов приписывал ей свойства одной из предпосылок существования гражданских процессуальных правоотношений. Однако такой подход совершенно не решает заявленной самим автором цели и задачи существования категории правосубъектности — «возможности выяснить процесс перехода субъекта права в субъекта конкретного правоотношения»²⁴.

В таком видении отсутствует последний этап персонализации в праве, превращающий субъективное право из идеи в феномен — принадлежность правомочий и долженствований конкретному физическому лицу, конкретной организации, конкретному составу суда в конкретный момент времени и в конкретном месте (Иванов Иван Иванович — истец, ООО «В бой идут одни старики» — ответчик, судья районного суда Петров Петр Петрович — суд по иску о восстановлении на работе, назначенного к рассмотрению в основном заседании на 01.01.2024). А ведь именно на нем, по нашему мнению, проявляется главное предназначение категории «правосубъектность». Неспроста автору пришлось конструировать модель «реализации субъектами права гражданской процессуальной правосубъектности», «отложенной правосубъектности» с попытками привязки к условному времени каждого из возможных в абстракции процессуального правомочия или обязанности. И все равно процессуальная правосубъектность у него получилась как существующая в области позитивного права, нежели в реальной жизни. А его правильный тезис о том, что осуществление гражданской процессуальной правосубъектности всегда связано с конкретным юридическим фактов, остался недоказанным.

Полагаем, что гражданская процессуальная правосубъектность есть результат правоосуществления. Такой интегративный подход позволяет представить и совместить идеальное и реальное проявление права, проследить процесс перехода субъективного права «в потенции» в субъективное право « в наличии». У С. А. Якубова была незаконченная мысль о том, что необходимо выделять особую сторону правового воздействия, которая выступает после окончания правового регулирования общественных отношений нормами права (выделено нами — В. А.), «когда субъекты правоотношений стали вновь субъектами права (имеется ввиду в абстрактном смысле — В. А.), имела место реализация субъективных прав и обязанностей с определенным правовым результатом. Особенно обратная связь правового воздействия ощутима в судебной деятельности, когда граждане и организации убеждаются в правильной защите их прав и охраняемых законом интересов»²⁵. Такой особой стороной правового воздействия и следует признать категорию правосубъектности.

Мы не согласны с распространенным в теории права подходом, что право- и дееспособность — элементы правосубъектности²⁶. Таковыми они не являются и являться не могут. Правосубъектность не есть общее свойство, которое позволяет лицу или организации стать субъектом права. Особенно это видно на примере процессуальных отраслей. Правосубъектность здесь ни сколько не мешает существованию категорий «правоспособность» и «дееспособность», «компетенция», — фиксируя лишь процесс и результат их реализации. В этом смысле она действительно их объединяет, т.к. в конкретном правоотношении получает свое существование последней. При этом правосубъектность получит свое существование и без реализации правоспособности (например, как процесс и результат осуществления полномочий судом), без реализации дееспособности (в случае ее отсутствия или ограничения). Она отвечает требованию универсальности, т.к. может применяться к любому субъекту процессуальных правоотношений, лично или через представителя реализовавшему свои процессуальные права и обязанности. Как понятие, отражающее результат реализации субъективных прав, обязанностей и законных интересов, правосубъектность позволяет определить, спланировать и урегулировать будущую деятельность субъектов права, тем самым, замыкая круг правового воздействия на социальные отношения.

Таким образом, суммируя вышеизложенное:

1) правосубъектность — не презумпция, а понятие, отражающее результат реализации субъективных прав и обязанностей в процессуальном правоотношении (правовые последствия), работает «постфактум»;

2) правоспособность признается за всеми субъектами ГПП. Правосубъектностью обладают лишь те из них, кто мог и реализовал право/обязанность в своем интересе в ходе конкретного судебного процесса;

3) право-, дееспособностью и правосубъектностью могут обладать только первичные субъекты права. Коллективным субъектам дееспособность не нужна, она восполняется дееспособностью их уполномоченных лиц (которые в конечном счете — люди);

4) право- и дееспособность могут прямо варьироваться нормами права по объему (ограничение, расширение), правосубъектность — только опосредованно, через результат (например — через судебный процесс), — она всегда «индивидуальна» для конкретного субъекта права;

5) властные коллективные субъекты становятся правосубъектными путем реализации своей компетенции в процессуальных правоотношениях. В судебном процессе компетенцию реализует только суд, все остальные участники, включая органы власти (например, прокурора в обеих формах участия) — правоспособность;

6) на базе разработок С. А. Якубова теоретически возможно построение «уровней» правосубъектности в направлении от абстрактного субъективного права, субъекта права — к конкретному.

Бигуненко Анастасия Ивановна,
кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского
права и гражданского процесса Приднестровского
государственного университета им. Т. Г. Шевченко
anastasiiaivanovnat@mail.ru

Принятие судами мер для примирения сторон в гражданском процессе

Аннотация: Задача примирения спорящих сторон с точки зрения идеи законодателя позволяет вывести на первый план содержательную деятельность суда. Автор рассматривает примирение как целевую установку именно суда, достижению которой способствуют процессуальные средства, изложенные в законе и средства, находящиеся за его пределами. Большое внимание в этой деятельности уделяется коммуникативным свойствам личности судьи при выстраивании взаимодействия между сторонами. Понятность природы и сущности конфликта самими сторонами гражданского процесса, доверительное отношение их к суду, информативная функция речевого общения судьи позволяют приблизить стороны к примирению.

Ключевые слова: суд; примирение; задача; целевая установка; процессуальные действия.

В условиях развития общественных отношений и их влияния на гражданское судопроизводство не остается без внимания в науке гражданского процессуального права институт примирения спорящих сторон.

В юридической литературе встречаются мнения ученых о примирении сторон как судебном или внесудебном соглашении между ними об окончании спора миром. В философской интерпретации примирение рассматривается в двух основных значениях: как часть гражданского действия суда к примирению сторон и как способ разрешения спора на основе мирного соглашения²⁷. Н. А. Власенко приходит к выводу, что для гражданского судопроизводства имеет значение констатация примирения через процесс достижения соглашения между сторонами юридического конфликта. А. Н. Кузбагаров рассматривает примирение как правовое явление, целевым назначением которого является восстановление мирных и партнерских отношений между сторонами конфликта посредством использования приемов и способов, как правило, по инициативе сторон конфликта²⁸. Т. В. Чернышова отождествляет примирение и одно из эффективных средств разрешения конфликтов между участниками общественных отношений. Примирение, на ее взгляд, является неотъемлемой составляющей права, морали и религии. В праве оно является важным приемом урегулирования конфликтов в процессе нахождения оптимального баланса социальных интересов при разрешении спорных юридических вопросов²⁹.

Основываясь на мнениях ученых, на наш взгляд, примирение сторон является правовой категорией, способной наиболее полно себя раскрыть в гражданском процессе через процессуальные действия суда и лиц, причастных к правовому конфликту. Эти действия могут быть направлены на достижение согласия между последними, с целью разрешить конфликт самостоятельно, без вынесения судебного решения. Сам процесс достижения соглашения между сторонами в виде примирительного акта, а также его природа, условия и содержание не являются объектом исследования настоящей работы. Остановимся лишь на месте примирения в гражданском процессе, посредством той задачи, которую определил для него законодатель и на действиях суда, направленных на достижение этой задачи с помощью конкретных процессуальных мер.

Законодатель указал, что примирение сторон является задачей подготовки гражданского дела к судебному разбирательству (статья 148 ГПК ПМР). Для раскрытия проблематики, заявленной в названии данной работы, т.е. сущности деятельностного подхода суда, не углубляясь в истоки научной дискуссии, касающейся целей, задач, функций этапа подготовки гражданского дела к судебному разбирательству, обобщим лишь основные выводы и тезисы.

А. А. Богомолов в диссертационном исследовании использовал взаимосвязанные правовые категории следующем образом: процессуальная цель — желаемый результат процессуальной деятельности, и процессуальная задача — требование, при соблюдении которого указанный результат достигается³⁰. И. Н. Надин рассматривал мирное урегулирование спора как публичную цель, к которой должен стремиться суд на любом этапе гражданского процесса. «Данное положение, устанавливая иной ценностно-ориентированный характер системы целей гражданского судопроизводства, направляет деятельность суда на содействие и активное принятие мер по примирению сторон на всех стадиях гражданского судопроизводства, поэтому примирение сторон не только задача самостоятельной стадии гражданского процесса» — писал он³¹. Кроме того, по мнению ученого, промежуточная цель этапа подготовки дела к судебному разбирательству — урегулирование спора, а задача данного этапа — примирение сторон. Е. Г. Стрельцова приходит к выводу, что «в целом, безотносительно к категории спора, задача примирения сторон не является основной целью судебного процесса, а является хоть и непременным, но все же лишь дополнительным условием подготовки дела к судебному разбирательству (ст. 150 ГПК РФ)»³². Д. М. Качмазова, М. Я. Хубецов, Э. С. Бутаева писали о том, что, примирение сторон определено в ГПК РФ в качестве одной из задач подготовки дела к судебному разбирательству, поэтому деятельность судьи (суда) по примирению сторон в процессе становится его обязанностью. Эта деятельность, в зависимости от обстоятельств, может быть направлена как на заключение сторонами мирового соглашения, так и (это случается значительно реже) на отказ истца от иска или на признание иска ответчиком³³.

И. И. Черных рассматривает подготовку к судебному разбирательству как некую систему, поэтому определяет задачи, как и иные элементы системы подготовки, через их функции. Автор пишет, что функция задач подготовки может быть названа моделирующей. Смысл ее в том, чтобы воссоздать «виртуальную» конструкцию сложившейся в реальности правовой ситуации, требующей разрешения судом при помощи правовых средств. Все задачи, указанные в статье 148 ГПК РФ «работают» на эту функцию, обеспечивая реализацию такого свойства системы подготовки, как информационная концентрация. Поэтому примирение сторон является «чужеродной» задачей для этой системы. Она не участвует в процессе реализации рассматриваемой функции. Это обусловлено тем, что задача по примирению сторон — элемент иной системы³⁴.

Какой идейный смысл несет в себе задача примирения сторон? Как она способна конструировать процессуальные действия суда по достижению согласия между сторонами? Согласие здесь понимается в двух смыслах: как договоренность о неких материальных уступках или как процессуальная договоренность об окончании спора миром, прекращении рассмотрения гражданского дела в суде.

В. Н. Щеглов отмечает, что суд, реализуя задачу по примирению, должен напоминать сторонам о процессуальной возможности окончить дело миром, заключив мировое соглашение, также суд вправе помогать сторонам в определении условий мирового соглашения, если стороны желают мирно урегулировать спор. Решив задачи, предшествующие примирению сторон, судье легче провести судебное разбирательство, чем затрачивать время на склонение сторон к миру, поэтому данная задача рассматривается некоторыми процессуалистами как сверхзадача³⁵. Чтобы качественно выполнять сверхзадачу, нужен «сверхсудья» — не только профессионал в области права, но и психолог (медиатор), обладающий коммуникативными способностями, который способен прочувствовать нити конфликта и «невидимой рукой правосудия» подтолкнуть стороны к мирному урегулированию спора³⁶. Приведем тезисы о сущности примирения сторон в гражданском процессе.

Во-первых, в зависимости от характера конфликта, от заинтересованности сторон, их процессуальной активности и психологической настроенности на исход дела, только суд может в каждом конкретном гражданском деле примирить стороны. Наличие неких условий позволяет говорить о целевой установке суда — примирить стороны средствами, установленными процессуальным законом и средствами, которые находятся за гранью процесса, они вытекают из психологии взаимоотношений человека с человеком, законов общения, коммуникации, построения устной речи. Эта цель не является основной, она производна, основана на усмотрении суда и зависит от наличия перечисленных условий. Для этого суду и нужно обладать коммуникационными свойствами, он должен обращать внимание на выстраивание оптимального человеческого общения между сторонами, способного привести к понятности каждого материального требования, заявленного в исковом заявлении, возражениях на иск, компромиссному диалогу между участниками гражданского процесса. Расположение сторон друг к другу судом внутри действующей гражданской процессуальной формы (системы процессуальных гарантий) позволит подготовить их либо к состязательному гражданскому процессу, либо к примирению. Уже на этапе подготовки гражданского дела к судебному разбирательству, суд может заложить зерно продуктивного взаимодействия участников гражданского процесса, наметить пути решения конфликта и т.д. Однако это совсем не значит, что примирение сторон является задачей лишь подготовки.

Во-вторых, целевая установка способствует действиям суда по достижению примирения между сторонами на протяжении всего процесса рассмотрения и разрешения гражданского дела. Поэтому действия суда, изложенные в статье 150 ГПК РФ, касающееся оказания содействия в примирении сторон, заключении мирового соглашения, в том числе по результатам проведения процедуры медиации, которую стороны вправе проводить на любой стадии гражданского процесса, разъяснения условий и порядка реализации данного права, преимущества примирительных процедур, права обратиться за разрешением спора в третейский суд и последствия таких действий, должны проявляться и на этапе судебного разбирательства, в его подготовительной части.

В-третьих, целевая установка суда по примирению сторон, которая отождествляет его действия в этом направлении, все же напрямую связана с задачами подготовки гражданского дела к судебному разбирательству. Суд, воссоздавая «виртуальную» конструкцию сложившейся в реальности правовой ситуации, требующей разрешения при помощи правовых средств³⁷, может привести стороны к мыслительной деятельности о будущей продуктивности отношений между ними при урегулировании конфликта, условиям договоренности друг с другом, предполагаемым уступкам. Истец может согласиться на сумму материального ущерба в том объеме, которую готов выплатить ответчик, если придет к выводу, что доказать цену иска в процессе не так просто, как он думал, ответчик может признать иск, если истец представит ему неопровержимые доказательства по делу и т.д.

Для определения содержания целевой установки — примирение сторон в гражданском процессе, нужно остановиться на «траектории движущей силы», способной направлять суд к принятию процессуальных мер по примирению в каждом конкретном гражданском деле. Т. В. Сахнова, Д. А. Фурсов полагали, что суд в гражданском процессе «должен быть заинтересован в поиске «мирного» разрешения спора, в стимулировании сторон к такому поиску»³⁸. По мнению Е. С. Смагиной, «долгие годы работы судья отправлял правосудие, базирующееся на принципах, противоположных принципам примирения, привык разрешать споры в чью-то пользу, а не урегулировать их на основе компромисса, руководствоваться буквой закона, а не интересами сторон, устанавливать действительные обстоятельства дела, а не находить их взаимоприемлемую для сторон интерпретацию, дистанцироваться от сторон, не нарушая состязательности, а не сближаться с ними»³⁹. Современное видение гражданского процесса позволяет сформировать социальную конструкцию, коммуникационную платформу, в которой судья — независимый, беспристрастный арбитр, гарант состязательного гражданского процесса, главное звено в выстраивании доверительного, коммуникационного взаимодействия между участниками гражданского процесса, стороны — основные лица, способные доверять суду, информационно взаимодействовать между собой и нести бремя ответственности за любой процессуальный выбор (волеизъявление) с момента возбуждения гражданского дела. Кроме того, примирение сторон позволит сохранить коммуникацию между сторонами и за пределами судебных тяжб.

В. Некрошюс ставил вопрос ребром, что же важнее: примирение спорящих сторон и разрешение конфликта самым безболезненным способом или же решение спора по существу путем реализации установленных государством материальных норм права и констатации правоты одной стороны спора и неправоты другой? Выбор, на его взгляд, стоит между дальнейшим сохранением социальных и экономических контактов между сторонами (в том случае, если стороны будут примирены) и прекращением этих отношений (если государство в лице суда будет заботиться о воплощении в жизнь правовых материальных норм, т. е. о решении спора по существу)⁴⁰. Можно согласиться с ученым, что первый вариант более полезен как в социальном, так и в экономическом отношении.

Основные идеи деятельностного подхода к роли суда в примирении сторон, на наш взгляд, заключаются в следующем:

1. Законодатель определил, что примирение сторон является важной задачей, выполнение которой возложено на суд, тем самым, подчеркивая ее важность; законодатель также указал на предпочтительный результат, которого может добиться суд в гражданском процессе — примирения сторон.

2. Природа правоотношений, из которых возник конфликт, может определять направление деятельности суда: здесь большое значение имеют гражданские дела, возникающие из семейных или земельных правоотношений (например, гражданское дело по исковому заявлению об изменении границ земельного участка послужило поводом для обсуждения условий возможного заключения соглашения о предоставлении сервитута, о котором стороны до общения с судом и не подозревали). Особую сложность для судьи представляет установление привязанности ребенка к одному из родителей в гражданских делах, связанных с воспитанием детей. Целевая установка суда по примирению сторон в этих гражданских делах действует предельно просто — достижение согласия между сторонами по существу определения места жительства ребенка, определения степени участия каждого родителя в воспитании и т.д., освобождает суд от обязанности устанавливать фактические обстоятельства и вынести законное и обоснованное судебное решение.

3. На предложение судьи, как беспристрастного, властного, объективного арбитра гражданского процесса, о возможности примириться и разобраться в правовом конфликте самостоятельно, стороны откликаются куда охотнее, чем на предложения друг друга, либо иных лиц (адвокатов, медиаторов).

4. Действия суда, направленные на достижение целевой установки — примирение сторон, должны заключаться в следующем: — суд разъясняет участникам гражданского процесса право на заключение мирового соглашения; — суд содействует сторонам в примирении, предлагает возможные варианты условий мирового соглашения, безусловно, не нарушая принципы объективности и беспристрастности; — суд разъясняет и способствует урегулированию спора путем примирительных процедур; — суд утверждает мировое соглашение. П. Д. Багрянская обращает внимание на ограниченный перечень мер, который, на ее взгляд, не мешает судье вникнуть в существо спора, оценить позиции сторон и самому предложить варианты урегулирования спора. В этом случае роль суда в примирении сторон может проявляться в оказании нравственного воздействия на стороны, предполагающее анализ конфликта, информирование сторон обо всех его обстоятельствах и о возможностях и перспективах мирного урегулирования спора; в разъяснении сторонам преимуществ соглашения перед судебным разрешением дела; в максимально полном информировании сторон в целях адекватного прогнозирования ими вероятных результатов судебного разбирательства о последствиях заключения мирового соглашения; в акценте на экономической привлекательности заключения мирового соглашения по сравнению с несением расходов на ведение дела в суде⁴¹. Таким образом, действия суда носят информативный и содержательный характер. Информативный характер заключается в информировании участников гражданского процесса о возможности примириться, закончить дело заключением мирового соглашения, прекратить судопроизводство, обратиться к альтернативным формам урегулирования спора. Содержательный характер выражается в предложении судом возможных условий мирового соглашения, уступок материального характера, в утверждении мирового соглашения, а также в содействии сторонам при исполнении их процессуальных обязанностей: быть активными, самостоятельными и добросовестными участниками гражданского процесса.

5. Судья должен обладать коммуникационными свойствами личности. Эти свойства и возможность их применения не связаны с какими-либо сверхзадачами, которые стоят перед судом.

Выстраивание коммуникативного взаимодействия между участниками гражданского процесса по поводу материального — сущности конфликта и процессуального — прекращения судопроизводства позволит суду достигнуть как задачи гражданского судопроизводства, так и конечного итога его целевой установки — примирения сторон в каждом отдельном случае. Участники гражданского процесса, которые способны слушать, слышать, применять, аргументировать, предлагать, взаимодействовать, быть активными и добросовестными в условиях нахождения авторитетного, независимого и беспристрастного суда, способного поддержать конструктивное общение в гражданском процессе, являются высшей ценностью для правовой и социальной оценки урегулирования конфликта, а также качества и эффективности гражданского судопроизводства на современном этапе развития общества и государства.

Бутнева Мария Юрьевна,
кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского
права и процесса юридического факультета Ярославского
государственного университета имени П. Г. Демидова
mariyabutneva@yandex.ru

Дифференцированный подход законодателя к решению вопроса о возможности рассмотрения гражданского иска в рамках административного дела в судах общей юрисдикции и арбитражных судах

Аннотация: в статье анализируется подход законодателя к определению вида судопроизводства в случае поступления заявления, содержащего требования разного отраслевого характера, унифицированный для судов общей юрисдикции путем введения положений ст. 33.1 ГПК РФ и ст. 16.1 КАС РФ. Обращается внимание на противоречие норм ч. 1 ст. 16.1 и ч. 6 ст. 180 КАС РФ, по-разному отвечающих на вопрос о возможности рассмотрения гражданского иска в рамках административного дела. Исследуется дифференцированный подход законодателя к решению указанного вопроса применительно к арбитражному судопроизводству, нормы которого не содержат прямого запрета на рассмотрение требований гражданско-правового характера по правилам публичного производства. Также в статье содержатся предложения по совершенствованию действующего процессуального законодательства, способствующие устранению существующего противоречия и направленные на формирование единообразного подхода к определению порядка действий суда в подобной ситуации.

Ключевые слова: гражданское судопроизводство, административное судопроизводство, гражданский иск в административном деле.

Унификация процессуального законодательства направлена на формирование единообразного подхода к применению норм процессуального права⁴². Вместе с тем, как показывает практика, отдельные примеры такой унификации не всегда достигают указанной цели, а, наоборот, приводят к возникновению вопросов и противоречий в применении отдельных процессуальных институтов. Одним из таких примеров, по нашему мнению, является введенный в ГПК РФ⁴³ и КАС РФ⁴⁴ порядок определения вида судопроизводства в случае предъявления заявления, в котором соединены требования разной отраслевой принадлежности.

Речь идет о положениях статей 33.1 ГПК РФ и 16.1 КАС РФ, согласно которым при невозможности разделения требований частноправового и публично-правового характера заявление в целом подлежит рассмотрению и разрешению по правилам гражданского судопроизводства; если же разделение требований возможно, то каждое из них рассматривается отдельно в рамках того вида судопроизводства, которому соответствует, то есть требование, возникшее из гражданско-правовых отношений, — в порядке гражданского судопроизводства, а требование, возникшее из административно-правовых или иных публичных отношений, — в порядке административного судопроизводства.

Как видим, при решении вопроса о порядке выбора вида судопроизводства законодатель избрал подход, используемый при определении вида судебной подсистемы, в которой заявление подлежит рассмотрению. Так, согласно положениям ч. 4 ст. 22 ГПК РФ и ч. 7 ст. 26 АПК РФ, если разделение требований, часть из которых относится к ведению суда общей юрисдикции, а другая — к ведению арбитражного суда, невозможно, то заявление подлежит рассмотрению в суде общей юрисдикции; если разделение требований возможно, то каждое из них рассматривается отдельно тем судом, которому подсудно.

Использование одного и того же подхода к двум разным ситуациям объясняется тем, что из содержания требований, указанных в заявлении, можно сделать вывод о характере и субъектном составе правоотношений, попадающих на рассмотрение суда. Именно по этим критериям определяется вид суда, правомочного на рассмотрение дела, и вид судопроизводства, в рамках которого оно подлежит разрешению. И все же в правильности избранного законодателем подхода возникают сомнения.

Прежде всего они связаны с тем, что порядок рассмотрения заявления в судах разных судебных подсистем практически одинаков, поскольку вследствие унификации процессуального законодательства исковое и публичное производства в судах общей юрисдикции мало чем отличаются от аналогичных видов судопроизводств в арбитражных судах.

Если же мы говорим о видах судопроизводства, то разница между рассмотрением дела в порядке гражданского или административного судопроизводства весьма существенная.

КАС РФ наделяет суд более широкими полномочиями: он вправе в случаях, предусмотренных законом, истребовать доказательства по своей инициативе, — в то время как в гражданском процессе суд лишь вправе предложить сторонам представить дополнительные доказательства или оказать содействие стороне в получении необходимого доказательства при наличии от нее соответствующей просьбы, оформленной в установленном законом порядке; суд вправе признать обязательной явку представителя органа или должностного лица; руководствуясь нормой закона, иным образом распределяющей бремя доказывания между сторонами процесса, суд вправе возложить большую часть доказательственного бремени на орган или должностное лицо, законность действия (бездействия), решения которого ставится под сомнение, в то время как в гражданском процессе обязанность доказывания распределяется между сторонами равным образом. Как эти, так и другие особенности административного судопроизводства, обусловленные характером и субъектным составом правоотношений, способствовали становлению данного вида судопроизводства как самостоятельного.

Поэтому избранный законодателем подход, предполагающий решение вопроса о переходе к рассмотрению дела по правилам гражданского судопроизводства без учета мнения заявителя на основании единоличного решения судьи, кажется нам не соответствующим принципу диспозитивности. Кроме того, участниками процесса в судах общей юрисдикции в основном являются физические лица, как правило, не имеющие юридического образования, а следовательно, не знающие о различиях в порядке рассмотрения дела по правилам гражданского или административного судопроизводства, в связи с чем рассмотрение заявления, содержащего требования, в том числе, публично-правового характера по правилам гражданского судопроизводства лишает их тех процессуальных гарантий, на которые они вправе были рассчитывать, если бы дело рассматривалось по правилам КАС РФ⁴⁵.

Более правильным в данной ситуации кажется нам введение положения, согласно которому суд в случае поступления заявления, содержащего требования разной отраслевой направленности, принимал бы решение о выборе вида судопроизводства для его рассмотрения с учетом мнения заявителя, предварительно разъяснив ему правовые последствия принятия решения о рассмотрении заявления в целом по правилам гражданского судопроизводства. Либо введение в ГПК РФ и КАС РФ положения, согласно которому суду разрешается при рассмотрении требований административно-правового характера в порядке гражданского судопроизводства субсидиарно применять нормы КАС РФ, позволяющие суду истребовать доказательства по своей инициативе, перераспределять бремя доказывания между сторонами и ряд других.

В продолжении исследуемой темы важно также указать на противоречие между нормами ст. 16.1 и ч. 6 ст. 180 КАС РФ. Из анализа положений ст. 16.1 КАС РФ можно сделать вывод о том, что требования гражданско-правового характера не полежат рассмотрению в порядке административного судопроизводства. В то же время положение ч. 6 ст. 180 КАС РФ свидетельствует об ином, в частности п. 2 ч. 6 прямо указывает, что «…резолютивная часть решения суда должна содержать… выводы суда по вопросам, разрешенным судом исходя из обстоятельств административного дела, в том числе указание на… удовлетворение гражданского иска полностью или в части либо на отказ в его удовлетворении». Наличие данного противоречия можно было бы объяснить несовершенством законодательной техники: положения ч. 6 ст. 180 КАС РФ не были приведены в соответствие с положением ч. 1 ст. 16.1 КАС РФ. Однако практика свидетельствует о другом. Пленум Верховного Суда РФ в Постановлении от 15.11.2022 № 33⁴⁶ именно со ссылкой на ч. 6 ст. 180 КАС РФ указывает на возможность рассмотрения гражданского иска о компенсации морального вреда в рамках административного дела. Кроме того, в некоторых Постановлениях Правительства РФ⁴⁷, например, регулирующих порядок осуществления полномочий главного администратора доходов бюджетов бюджетной системы РФ, также встречается указание на администрирование доходов, полученных в связи с взысканием денежных средств по результатам рассмотрения гражданского иска, предъявленного в рамках административного дела.

Таким образом, как видим, противоречие между нормами ст. 16.1 и ч. 6 ст. 180 КАС РФ налицо. Для его устранения либо следует прописать виды гражданско-правовых требований, которые могут быть рассмотрены в рамках административного судопроизводства, либо унифицировать нормы ГПК РФ и КАС РФ в этой части в соответствии с принципами правового регулирования, используемыми в АПК РФ.

Напомним, положение, аналогичное закрепленному в ст. 33.1 ГПК РФ и ст. 16.1 КАС РФ, в АПК РФ внесено не было, что означает отсутствие запрета на рассмотрение требований разной отраслевой принадлежности по правилам производства по делам, возникающим из административных или иных публичных правоотношений. Об этом же свидетельствуют разъяснения Верховного Суда РФ, приведенные в Постановлении от 28.06.2021 № 21⁴⁸, согласно которым в случае соединения требований административно-правового и имущественного характера, например, об оспаривании решения налогового органа и о возврате излишне взысканного налога, суд вправе рассмотреть их совместно в рамках одного дела как взаимосвязанные, причем рассмотрение возможно по правилам искового судопроизводства с учетом положений главы 22 АПК РФ, которая, как известно, предусматривает особенности производства по делам, возникающим из административных и иных публичных правоотношений.

Таким образом, учитывая вышесказанное, предлагаем следующие варианты устранения существующего противоречия. Либо введение в КАС РФ общего правила, предусматривающего возможность рассмотрения гражданского иска в рамках административного дела. Решение вопроса о рассмотрении требований совместно в порядке административного судопроизводства как взаимосвязанных можно оставить на усмотрение суда с учетом мнения сторон. Либо определение на уровне закона или Постановления Пленума ВС РФ перечня требований гражданско-правовой направленности, которые могут быть рассмотрены в ходе разрешения административного дела. Либо внесение в ч. 1 ст. 33.1 ГПК РФ и ч. 1 ст. 16.1 КАС РФ положения о субсидиарном применении норм КАС РФ при решении вопроса об обоснованности и законности акта, действия (бездействия) органа или должностного лица как основания для принятия решения об удовлетворении или отказе в удовлетворении гражданско-правового требования.

Буянова Екатерина Владимировна,
кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского
права и процесса Оренбургского института (филиала)
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина (МГЮА)
oEVBuyanova@msal.ru

Участие органов государственной власти и местного самоуправления в делах о защите прав и интересов детей в гражданском процессе: заветы М. С. Шакарян и вызовы современного времени

Аннотация: Статья посвящена анализу участия органов государственной власти и местного самоуправления в делах о защите прав и интересов детей в гражданском процессе на примере Уполномоченного по правам ребенка в Российской Федерации и субъектах Российской Федерации. Автором последовательно рассматриваются вопросы, связанные с целями и задачами создания указанного института, определяется его место в системе органов государственной власти, процессуальное положение в гражданском процессе, форма участия в делах о защите прав и законных интересов детей, изучаются возможности обращения с жалобой в интересах детей в суды проверочных инстанций. На основе судебной практики, статистики, литературных источников, формулируются предложения по совершенствованию указанного института и определяются перспективы его развития с учетом богатого научного наследия М. С. Шакарян.

Ключевые слова: Уполномоченный по правам ребенка в Российской Федерации, несовершеннолетние, органы государственной власти, заключение по делу, третье лицо, не заявляющее самостоятельные требования относительно предмета спора.

Указом Президента Российской Федерации от 29 мая 2017 г. 2018—2027 годы объявлены в России Десятилетием детства⁴⁹. Это означает, что права детей официально признаны высшей ценностью в нашем государстве. В целях всемерной защиты прав и интересов детей на законодательном уровне предусмотрен ряд правовых инструментов. В гражданском судопроизводстве одним из таких инструментов является возможность участия в деле органов государственной власти и местного самоуправления. М. С. Шакарян провела глубокие научные исследования по указанному вопросу. Однако происходящие в обществе и государстве изменения предопределяют необходимость научного осмысления процессуального положения, оснований и форм участия в гражданском процессе созданных сравнительно недавно органов государственной власти. И одним из таких органов является Уполномоченный по правам ребенка в Российской Федерации.

Институт детского Уполномоченного известен во всем мире. В России его возникновение и последующее развитие связано с реализацией «пилотного» проекта по внедрению должности Уполномоченного по правам ребенка в регионах России в 1998 году. Однако правовой статус детских Уполномоченных был на тот момент весьма неопределенным, характеризующимся отсутствием самостоятельности и независимости, ввиду чего их деятельность была малоэффективной и нерезультативной. Впервые в России полноценный институт детского Уполномоченного появился в 2002 году в Москве. Согласно региональному закону, он избирался Московской городской Думой и был независим в своей деятельности от органов государственной власти.

Указом Президента Российской Федерации от 1 сентября 2009 г. № 986 «Об Уполномоченном при Президенте Российской Федерации по правам ребенка» в целях обеспечения эффективной защиты прав и интересов детей была учреждена должность Уполномоченного при Президенте РФ по правам ребенка⁵⁰. Указанную должность, последовательно сменяя друг друга, занимали такие известные общественные деятели, как: А. И. Головань, П. А. Астахов, А. Ю. Кузнецова. В настоящее время Уполномоченным при Президенте Российской Федерации по правам ребенка является М. А. Львова-Белова.

К началу 2015 года становление института было завершено во всех 85 регионах, в том числе в Республике Крым и Севастополе. Уполномоченные по правам ребенка в регионах приобрели парламентский статус и независимость, что существенно повышало эффективность их работы.

Как показывает практика, назначаемое на должность Уполномоченного по правам ребенка лицо (как на федеральном, так и на региональном уровне) должно обладать общественным авторитетом, высоким профессионализмом и безупречной репутацией⁵¹.

27 декабря 2018 г. был принят Федеральный закон № 501-ФЗ «Об Уполномоченном по правам ребенка в Российской Федерации»⁵² (далее — Закон об Уполномоченном по правам ребенка в РФ), который значительно расширил полномочия детского Уполномоченного, в том числе в сфере гражданского судопроизводства. Так, согласно ч. 1 ст. 6 Закона детский Уполномоченный в РФ теперь может обращаться с административным исковым заявлением в защиту прав и интересов несовершеннолетнего в порядке, установленном Кодексом административного судопроизводства Российской Федерации⁵³ (далее — КАС РФ) (п. 4), а также участвовать по собственной инициативе в судебном разбирательстве по гражданским делам для дачи заключения (п. 5). Уполномоченные по правам ребенка в субъектах РФ вторым полномочием Законом не наделяются.

Указанные положения Закона получили весьма неоднозначную оценку в научно-практической среде. Так, одни эксперты указывают на необходимость расширения «судебных» полномочий регионального детского омбудсмена вплоть до наделения его правом инициирования процесса в интересах несовершеннолетнего. Другие, напротив, рассматривают участие в судебных процессах в качестве дополнительной нагрузки, которую могут взять на себя далеко не все региональные детские Уполномоченные. К слову сказать, по данным пресс-службы экс-федерального уполномоченного по правам детей А. Ю. Кузнецовой, с января 2019 года она «реализовала свое право на вступление в судебный процесс» всего лишь по 19 гражданским делам⁵⁴. Цифра весьма незначительная.

В науке и на практике сложилось несколько подходов к определению процессуального положения детского Уполномоченного в делах о защите прав и интересов несовершеннолетних: привлечение к участию в деле по инициативе суда в порядке ст. 47 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации (далее — ГПК РФ)⁵⁵ в качестве государственного органа для дачи заключения по делу⁵⁶; третьего лица, не заявляющего самостоятельные требования относительно предмета спора; слушателя⁵⁷; представителя ребенка по делам об ограничении родительских прав; наблюдателя⁵⁸; свидетеля (ч. 4 ст. 69 ГПК РФ, ч. 11 ст. 51 КАС РФ); участие в судах региональных детских Уполномоченных от имени Уполномоченного по правам ребенка в РФ⁵⁹.

Представляется, процессуальное положение детского Уполномоченного не сопоставимо с процессуальным положением третьего лица, не заявляющего самостоятельные требования относительно предмета спора ввиду отсутствия личной заинтересованности в исходе дела. Цель его участия в процессе — защита нарушенных субъективных прав и оспоренных законных интересов несовершеннолетних, а не своих собственных. Детский Уполномоченный не является субъектом спорного материального правоотношения. Так, М. С. Шакарян, подвергая критическому анализу позицию Р. Д. Джалилова, который относил к формам участия органов государственного управления и общественных организаций в процессе, даже те случаи, когда общественная организация — юридическое лицо участвует в деле как сторона или третье лицо⁶⁰, правильно указывала на то, что ученый-процессуалист не учитывает, что «при участии в деле в качестве стороны или третьего лица природа того или иного органа или общественной организации, ее общественная или государственная сущность («лицо») не имеет значения, ибо главное в этих случаях — это то, что они являются субъектами спора»⁶¹. Следовательно, наиболее подходящее процессуальное положение для детского Уполномоченного — это участие в качестве органа государственной власти в форме дачи заключения по делу (ст. 47 ГПК РФ). Думается, право инициировать процесс в защиту интересов несовершеннолетнего не предоставлено детскому Уполномоченному в силу следующих причин: во-первых, его компетенция определена в законе слишком широко (ст. 5 Закона об Уполномоченном по правам ребенка), и, во-вторых, по некоторым категориям дел действующее законодательство наделяет правом на обращение в суд с заявлением в защиту интересов несовершеннолетних строго определенный круг лиц, в который детский Уполномоченный не входит. К примеру, по делам об ограничении родительских прав (п. 1 ст. 70 и п. 3 ст. 73 Семейного кодекса Российской Федерации⁶²). Именно поэтому разграничение указанных форм участия детского Уполномоченного в делах о защите прав и интересов несовершеннолетних имеет серьезное практическое значение. В этой связи справедливой критике подвергала М. С. Шакарян позицию Э. Э. Салумаа, который указывал на то, что не следует проводить различий в формах участия в процессе органов государственного управления, поскольку характер и объем процессуальных прав и обязанностей, принадлежащих органам государственного управления, определяется не формой вступления в процесс, а их компетенцией: в зависимости от вступления в конкретный процесс (стадии процесса) эти права могут быть использованы полностью или частично⁶³. Так, М. С. Шакарян указывала на то, что «закон прямо различает две формы участия в процессе органов государственного управления; от формы участия в деле зависит процессуальное положение. Достаточно сказать, что орган, возбудивший дело, не дает по нему заключение»⁶⁴. Следовательно, дача заключения по делу — это наиболее подходящая для детского Уполномоченного форма участия в делах о защите прав и интересов несовершеннолетних. Единственное, следовало бы внести дополнение в норму п. 5 ч. 1 ст. 6 Закона об Уполномоченном по правам ребенка следующего содержания: «по собственной инициативе или по инициативе лиц, участвующих в деле и суда». При этом, как показывает судебная практика, суд, даже в случае участия в процессе детского Уполномоченного не может вынести решение по данному делу без заключения органа опеки и попечительства, если его участие по данной категории дел является обязательным. В то время как случаев обязательного участия Уполномоченного по правам ребенка по делам с участием несовершеннолетних действующее законодательство не предусматривает. Следовательно, это — «рекомендательный» субъект гражданских процессуальных правоотношений, но не решающий. Безусловно, его участие в деле повышает гарантии защиты прав несовершеннолетнего, но не является достаточным для вынесения решения. В свете сказанного считаем абсолютно неприемлемым и недопустимым высказываемое предложение об участии Уполномоченного по правам ребенка вместо прокурора⁶⁵. Однако наряду с прокурором Уполномоченный по правам ребенка вполне может участвовать в процессе по делу, затрагивающему права и законные интересы несовершеннолетнего.

Что касается судопроизводства, осуществляемого по правилам КАС РФ, то, как показывает практика, на сегодняшний день право предъявления административного искового заявления в защиту интересов несовершеннолетних детским Уполномоченным практически не используется, ввиду того, что «подобные вопросы удается успешно разрешать уже на стадии обращения в прокуратуру»⁶⁶.

Уполномоченный по правам ребенка вправе обращаться с апелляционной жалобой в защиту прав несовершеннолетнего ребенка в случае, если он участвовал лично либо через своих представителей в рассмотрении дел в суде первой инстанции. Находим целесообразным дополнить указанными положениями п. 12 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 22 июня 2021 г. № 16 «О применении судами норм гражданского процессуального законодательства, регламентирующих производство в суде апелляционной инстанции»⁶⁷. Аналогичным образом ситуация должна разрешаться в кассационной и надзорной инстанциях.

Таким образом, Уполномоченный по правам ребенка в субъектах Российской Федерации должен был стать консолидирующим элементом, связующим звеном в системе межведомственного взаимодействия органов, призванных стоять на страже прав и интересов детей в соответствующем регионе. Будучи самостоятельным, независимым и авторитетным органом, детский Уполномоченный, используя предоставленные ему полномочия, был призван не только привлекать внимание государства и общественности к проблемам детей, но и эффективно их решать.

Несмотря на это, к сожалению, среди юридической обществености встречаются не совсем позитивные отзывы о деятельности детского Уполномоченного: «формальная инстанция», «декоративный орган», «свадебный генерал», который принимает участие в различных совещательных органах и мероприятиях по любому вопросу, где звучит слово «дети»⁶⁸ и т.д. Представляется, суть высказываемой критики одна и та же – отсутствие конкретных результатов работы детского Уполномоченного на федеральном уровне и в регионах. Думается, причина всех вышеизложенных негативных высказываний заключается в размытости правового статуса указанного института в системе государственных органов Российской Федерации. И исследование процессуальных особенностей участия Уполномоченного по правам ребенка в делах о защите прав и интересов несовершеннолетних весьма наглядно демонстрирует указанный недостаток.

Следовательно, нужно продолжать работу по качественному совершенствованию деятельности детского Уполномоченного, ввиду того, что указанный институт является дополнительной гарантией соблюдения прав и законных интересов детей в Российской Федерации. В том числе и в сфере гражданского судопроизводства.

Как указывала Р. Г. Башкирова, задачей науки на современном этапе развития гражданского процессуального права является исследование форм участия органов государственного управления по отдельным категориям гражданских дел на основе обобщения практики применения действующего законодательства⁶⁹.

И как верно отмечала М. С. Шакарян, «на этой основе станет возможным комплексное исследование института участия в гражданском процессе органов государственного управления, что имеет важное значение как для развития процессуальной теории, так и для дальнейшего совершенствования законодательства»⁷⁰. Особенно актуально это на современном этапе развития законодательства в сфере защиты прав и интересов детей в Российской Федерации.

Воронин Дмитрий Юрьевич,
действительный государственный советник
Российской Федерации 3-го класса, судья
Московского областного суда в 2018–2020 гг.
voroninmosobsud@yandex.ru

Разъяснение определений суда первой инстанции по административным делам без проведения судебного заседания: возможность, проблемы, практика

Аннотация: На основе правоприменительной судебной практики рассматривается проблематика, связанная с процессуальными особенностями разъяснения определений по административным делам, которые принимаются судом первой инстанции вне судебного заседания. Выявляется разность подхода судов к рассмотрению ходатайств о разъяснении этих актов — в судебном заседании и без такового, а также предлагаются пути возможного разрешения проанализированных вопросов без необходимости изменения процессуального законодательства.

Ключевые слова: разъяснение судебных актов по административным делам, разъяснение определений, административные дела, аналогия закона.

Статья 185 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации (далее — КАС РФ) закрепляет полномочие суда, принявшего решение, его разъяснить, не изменяя при этом содержания судебного акта, в случае его неясности при условии, что оно не приведено в исполнение и не истек срок, в течение которого решение суда может быть принудительно исполнено (части 1 и 2).

В рамках настоящего исследования оставим за пределами обсуждения вопросы разъяснения судебных решений и остановимся на анализе практики разъяснения определений суда первой инстанции, которые выносятся без проведения судебного заседания. К их числу следует отнести, в частности, определения, которые принимаются на этапе разрешения вопроса о принятии административного искового заявления и совершении судом подготовительных действий к рассмотрению дела в судебном заседании:

о принятии административного искового заявления к производству суда (часть 2 статьи 127 КАС РФ);

об отказе в принятии к рассмотрению административного искового заявления к производству суда (часть 2 статьи 128 КАС РФ);

о возвращении административного искового заявления (часть 2 статьи 129 КАС РФ);

об оставлении административного искового заявления без движения (часть 1 статьи 130 КАС РФ);

о подготовке административного дела к судебному разбирательству (часть 1 статьи 133 КАС РФ);

об объединении административных дел в одно производство, о выделении заявленных требований в отдельное производство или об отказе в удовлетворении соответствующего ходатайства (часть 4 статьи 136 КАС РФ).

Как известно, разъяснение решения является одним из способов устранения его недостатков, обусловленных неясностью или нечеткостью изложения, наличием противоречий, которые не позволяют либо существенно затрудняют исполнение судебного акта. При этом суд не может под видом разъяснения решения изменить его или разрешить вопросы, которые не были предметом судебного разбирательства.

Часть 1 статьи 185 КАС РФ, как отметил Конституционный Суд Российской Федерации в своем определении от 21.11.2022 № 3183-О, не предполагает произвольного отказа в разъяснении решения суда. Установление же того, является ли указанная в заявлении неясность решения реальной и требующей разъяснения или же мнимой, — исключительная прерогатива суда, которая вытекает из принципа самостоятельности судебной власти и служит проявлением его дискреционных полномочий. Гарантией процессуальных прав лиц, участвующих в деле, в данном случае является их право подать частную жалобу на определение суда о разъяснении решения суда или об отказе в разъяснении решения суда (часть 5 статьи 185 КАС РФ).

Однако положения статьи 185 КАС РФ касаются только решений суда, но не его определений, на что было обращено внимание в определении судьи Верховного Суда Российской Федерации (далее — ВС РФ) от 10.05.2018 № АКПИ18-431, сделавшего вывод о невозможности разъяснения определений суда (рассматривался вопрос о разъяснении определения об отказе в принятии административного искового заявления).

С таким толкованием приведенной нормы КАС РФ не согласилась Апелляционная коллегия ВС РФ, которая в своем определении от 20.06.2018 № АПЛ18-308, исключая соответствующие суждения из определения судьи суда первой инстанции, указала что согласно части 4 статьи 2 КАС РФ в случае отсутствия нормы процессуального права, регулирующей отношения, возникшие в ходе административного судопроизводства, суд применяет норму, регулирующую сходные отношения (аналогия закона), а при отсутствии такой нормы действует исходя из принципов осуществления правосудия в Российской Федерации (аналогия права). Следовательно, вопрос о разъяснении определения суда (судьи) также может быть разрешен применительно к положениям статьи 185 КАС РФ.

Вопросы процессуальной аналогии в гражданском судопроизводстве (ГПК РФ) неоднократно исследовались в доктрине гражданского процесса, отмечались разные подходы к его применению, в частности, в вопросах исправления судом описок и явных арифметических ошибок⁷¹. В арбитражном процессе (АПК РФ) вопрос аналогии также рассматривался в аспекте неизменности состава суда, который разъясняет судебный акт⁷².

Критики КАС РФ, фактически отказывая этому процессуальному закону в праве на существование, ввели в оборот научной дискуссии такие характеристики как «законодательный плагиат»⁷³ или «юридический клон» ГПК РФ и АПК РФ⁷⁴. Расходясь во взглядах с авторами подобных сентенций в адрес КАС РФ⁷⁵ и, разделяя точку зрения о обоснованности самостоятельности регулирования порядка рассмотрения дел, возникающих из публичных правоотношений, отметим, что единство процессуальной формы разрешения многих процессуальных вопросов в цивилистическом процессе (т.е. в гражданском, арбитражном и административном судопроизводствах) отрицать нельзя⁷⁶. Собственно ничего предосудительного в этом мы не усматриваем особенно в свете того, что современные отечественные правила рассмотрения судами споров во многом берут свои истоки еще со времен судебной реформы 1864 года, когда процессуальный порядок рассмотрения дел в судах получил свое подробное законодательное регулирование, а равно многих положений советского процессуального права⁷⁷. В этом аспекте не удивительна озвученная в свое время и даже облеченная в форму решения профильного комитета Государственной Думы ФС РФ⁷⁸ ныне, к счастью⁷⁹, уже приснопамятная идея введения единого процессуального кодекса, который бы устанавливал общие правила рассмотрения дел, установленные в ГПК РФ, АПК РФ и КАС РФ.

С учетом этого возможность процессуальной аналогии в административном судопроизводстве, использованная Апелляционной коллегией ВС РФ в приведенном примере, не вызывает сомнений, поскольку она не только основана на положениях процессуального закона, но и укладывается в рамки накопленного опыта в этом аспекте в гражданском и арбитражном процессах, и позволяет поставить новый вопрос о пределах действия такой аналогии при разъяснении определений суда (судьи) с точки зрения процессуальной формы разрешения вопросов.

В силу части 3 статьи 185 КАС РФ заявление о разъяснении решения суда рассматривается в судебном заседании. Лица, участвующие в деле, извещаются о времени и месте судебного заседания, однако их неявка не является препятствием к рассмотрению и разрешению заявления о разъяснении решения суда.

Требуется ли поведение судебного заседания по разрешению ходатайства о разъяснении определения судьи об отказе в принятии административного искового заявления?

С учетом правового регулирования анализируемого вопроса в ГПК РФ и АПК РФ, с 01.10.2019⁸⁰ не требующих проведения судебного заседания по данному вопросу, о возможности аналогии права в административном судопроизводстве в таком случае говорить не приходится, поскольку замысел законодателя на сохранение судебного заседания при решении вопроса о разъяснении судебного решения по административному делу очевиден.

В результате можно говорить о возможном конфликте двух процессуальных форм, при которых вопрос принятия административного искового заявления (а равно иные процессуальные вопросы, о которых шла речь выше) разрешается судьей вне заседания, а разъяснить определение об отказе в принятии иска необходимо, созвав судебное заседание со всеми вытекающими из этого последствиями (вызов административного истца, а то и административного ответчика, заслушивание позиции, протоколирование и т.д. и т.п.).

Иными словами, фактически суд вынужден в таком случае «возбуждать производство» по «делу», изначально отказав в этом на этапе принятия административного иска.

Нельзя не отметить, что обращение к судебной практике по рассматриваемой проблематике осложнено особенностями публикации судебных актов. Как отмечают суды, в силу положений пункта 4 статьи 1, подпункта «г» пункта 2 части 1 статьи 14 Федерального закона от 22.12.2008 № 262-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в Российской Федерации», пункта 2.1 Постановления Президиума ВС РФ от 27.09.2017 «Об утверждении Положения о порядке размещения текстов судебных актов на официальных сайтах Верховного Суда Российской Федерации, судов общей юрисдикции и арбитражных судов в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет» на сайте суда подлежат размещению тексты судебных актов, вынесенных по существу дела. Обязанность по размещению на сайте суда судебных постановлений, вынесенных в форме определений, не разрешающих спор по существу, на суды не возложена⁸¹. С учетом этого суды констатируют⁸², что определения, например, о возврате административных исковых заявлений и частных жалоб, об отказе в восстановлении процессуальных сроков публикации не подлежат.

Тем не менее доступная практика знает примеры, когда порядок разрешения рассматриваемого процессуального вопроса о разъяснении именно в судебном заседании признавался необходимым. Так, апелляционная инстанция Кировского областного суда⁸³, отклоняя довод административного истца о рассмотрении его заявления о разъяснении определения об отказе в принятии административного искового заявления в его отсутствие, указала что о времени и месте судебного разбирательства по рассмотрению заявления истца, отбывающего наказание в исправительном учреждении, он извещен, ходатайства об участии в судебном заседании не заявил, в связи с чем заявление о разъяснении определения обоснованно разрешено судом в его отсутствие.

Судебная коллегия по административным делам Саратовского областного суда⁸⁴, отменяя определение нижестоящего суда об отказе в удовлетворении заявления административного истца о разъяснении определения о принятии административного иска к производству суда, указала, что из материалов административного дела не усматривается, что лица, участвующие в деле, извещены надлежащим образом о дате, времени и месте судебного заседания, назначенного по вопросу рассмотрения заявления о разъяснении определения суда. Но примечателен в этом примере не только указанный вывод. Отменив определение, материал был возвращен в суд первой инстанции для решения вопроса о возможном принятии к рассмотрению заявления о разъяснении определения, поскольку названный судебный акт не является решением суда по предмету административного спора и не подлежит принудительному исполнению, оснований для его разъяснения не имелось. Тем самым, как представляется, вышестоящий суд допустил возможность отказа в принятии к производству нижестоящего суда подобного заявления, однако, отследить дальнейшую правовую судьбу заявления невозможно ввиду отсутствия публикаций новых судебных актов на сайтах судов.

Подобное процессуальное решение по итогам изучения судом ходатайства о разъяснении судебного акта является вполне логичным, исходя из аналогии закона, не только в описанном случае, но и тогда, когда поставленные заявителем вопросы фактически сводятся к изменению содержания мотивировочной части судебного акта, что не может быть произведено в порядке статьи 185 КАС РФ, что подтверждает практика ВС РФ⁸⁵.

Вместе с тем, согласиться с необходимостью созыва заседания для разрешения вопроса о разъяснении определения суда вряд ли возможно. Для разъяснения определений, вынесенных вне рамок судебного заседания, созывать заседание не требуется, поскольку это приведет к указанному процессуальному конфликту и со всей очевидностью не будет соотноситься с принципом процессуальной экономии.

К такому выводу приводит анализ доступной нам практики ВС РФ, сводящейся к тому, что статья 185 КАС РФ положений о разъяснении непосредственно определений судьи, вынесенных без проведения судебного заседания, не регламентирует, а сам Кодекс не предусматривается проведение судебного заседания для разъяснения определения судьи в данном случае⁸⁶.

Кроме того, заявление очевидно безосновательного или немотивированного заявления о разъяснении определения можно рассматривать как еще одну форму злоупотребления процессуальными правами в административном судопроизводстве⁸⁷, эффективным механизмом противодействия которой как раз и будет являться единоличное рассмотрение вне заседания. Тем более актуальной такая реакция суда будет в том случае, когда административный истец, со всей очевидностью реализует свое право недобросовестно, как это можно проиллюстрировать на примере практики Клинского городского суда Московской области, когда на одно определение об отказе в принятии административного иска истцом было подано 11 (!) ходатайств о его разъяснении, разрешенных в одном определении без проведения заседания⁸⁸.

Подводя итог проведенному анализу правоприменительной судебной практики по поднятой теме, полагаем, что выявленная процессуальная модель рассмотрения вопросов о разъяснении определений вне судебного заседания укладывается в рамки предписаний процессуального закона, не нарушает прав сторон административного процесса, отвечает принципу процессуальной экономии и служит действенным механизмом реагирования суда на злоупотребления процессуальными правами сторон. При этом важно подчеркнуть, что разрешение заявления о разъяснении без проведения заседания, равно как и возможность отказа в принятии такого заявления и разрешение нескольких однородных заявлений одним судебным актом (очевидно, что для этого не требуется отдельного определения об объединении в одно производство нескольких заявлений о разъяснении), не умаляют права заинтересованной стороны на обжалование постановленного определения в апелляционном порядке.

Однако для единообразного применения рассматриваемых процессуальных положений КАС РФ усматриваем необходимость их разъяснения ВС РФ. Для этого достаточно рассмотреть вопрос в одном из обзоров судебной практики, либо, как максимум, отразить соответствующую позицию в постановлении Пленума ВС РФ от 27.09.2016 № 36 «О некоторых вопросах применения судами Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации».

Воронов Александр Федорович,
доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры
гражданского процесса Юридического факультета
Московского государственного университета
имени М. В. Ломоносова, профессор кафедры гражданско-
правовых дисциплин Института международного
права и правосудия Московского государственного
лингвистического университета
evklid61@yandex.ru

О новых подходах к определению компетенции арбитражных судов

Аннотация: Работа посвящена проблемам определения компетенции арбитражных судов (подсудности дел арбитражным судам) в свете Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2021 г. № 46 «О применении Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации при рассмотрении дел в суде первой инстанции». Актуальность работы обосновывается тем, что Пленум впервые предпринял попытку определить компетенцию через понятия «предпринимательская» и «иная экономическая деятельность». Основное внимание уделено категориям «экономическая деятельность» и «иная экономическая деятельность» их содержанию, интерпретации в доктрине и в судебной практике.

Ключевые слова: арбитражный процесс, компетенция арбитражных судов, подсудность дел, предпринимательская и иная экономическая деятельность.

Арбитражный процесс был не чужд научным интересам М. С. Шакарян, под ее редакцией выходили и учебные пособия по арбитражному процессу⁸⁹, и комментарии к АПК РФ⁹⁰.

А одним из самых важных и спорных вопросов в науке и на практике являлся и является вопрос о компетенции арбитражных судов (ранее — государственных арбитражей).

В настоящей статье речь пойдет об определении компетенции арбитражных судов в настоящее время.

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2021 г. № 46 «О применении Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации при рассмотрении дел в суде первой инстанции» (далее — Постановление Пленума 2021 года) стало заметной вехой, характеризующей новые подходы в решении спорных вопросов о компетенции арбитражных судов.

К сожалению, как представляется, этому в литературе не уделяется достаточного внимания. Даже в новых учебниках по арбитражному процессу воспроизводится лишь пункт 3 данного Постановления без углубленного анализа⁹¹, да и статей по данному вопросу недостаточно⁹².

До указанного Пленума одним из самых сложных вопросов при определении подсудности (компетенции) дел арбитражным судам был вопрос о том, что понимать под экономической деятельностью и, соответственно, кто ее осуществляет.

Статья 27 АПК РФ устанавливает, что арбитражный суд рассматривает дела по экономическим спорам и другие дела, связанные с осуществлением предпринимательской и иной экономической деятельности (ч. 1).

Что такое предпринимательская деятельность было более-менее ясно и раньше, поскольку определение ее содержалось и содержится в п. 1 ст. 2 ГК РФ.

Что же касается экономической деятельности, то тут практиковались разные подходы к ее определению. Тем более, что и на уровне постановлений Пленума, и ВС РФ, и ВАС РФ, ясного разъяснения не было (Постановление Пленума Верховного Суда РФ и Пленума Высшего Арбитражного суда РФ от 18 августа 1992 г. №12/12 «О некоторых вопросах подведомственности дел судам и арбитражным судам» отсылает скорее к субъектам, а не предмету дела).

В Постановлении Второго арбитражного апелляционного суда по делу № А82-14451/2015 (иск публичного акционерного общества «ТНС Энерго Ярославль» к Блюменталю Владимиру Викторовичу) от 10 марта 2016 года было прямо констатировано: «Действующий Арбитражный процессуальный кодекс не дает понятия экономического или предпринимательского спора, равно как и экономической деятельности. Отсутствие таких понятий затрудняет определение подведомственности, поскольку любая деятельность субъектов гражданского оборота имеет экономическую основу. При этом понятие «иная экономическая деятельность» не имеет точного определения и носит субъективный, оценочный характер»⁹³.

Доктринальные предложения были различными и неоднозначными.

Интересное наблюдение С. Белых, которое может подтвердить и автор настоящей работы: «Даже беглый обзор литературы по вопросу об экономической деятельности показывает, что большинство суждений ученых носит явно декларативный характер… Парадоксально, но остается фактом: ученые-экономисты, т.е. кто должен приложить максимум усилий к разработке понятия экономической деятельности, далеки в своих исследованиях от таких научных изысканий. На этом фоне предпринимаются попытки юристов включиться в работу по выделению признаков экономической деятельности, к пониманию ее сущности, как правило, для нужд юридической практики»⁹⁴. И. В. Ершова констатирует, что «экономическая деятельность суть наиболее широкое, обобщающее понятие. Ее разновидностями являются хозяйственная, предпринимательская, профессиональная, приносящая доход, коммерческая, торговая деятельность»⁹⁵.

Автор настоящей статьи в свое время отмечал, что экономическая — это такая деятельность, которая не связана с личным, семейным и домашним потреблением произведенных товаров и услуг⁹⁶.

Главное, что, как представлялось автору, и не только ему, ни у кого не вызывало сомнений, что предпринимательская деятельность входит составной частью в экономическую деятельность: «предпринимательская деятельность — это одна из разновидностей деятельности экономической, обособление которой в рамках закона обусловлено ее такой специфической чертой как цель систематического извлечения прибыли»⁹⁷.

Существует Международная стандартная отраслевая классификация всех видов экономической деятельности (МСОК, Ред. 4) ООН, International Standard Industrial Classification of All Economic Activities, Revision 4 (ISIC, Rev. 4)⁹⁸. В пункте 28 данного акта указано: «Экономическое производство можно определить как деятельность, осуществляемую под ответственностью, контролем и управлением институциональной единицы, использующей труд, капитал, товары и услуги с целью выпуска других товаров и услуг».

Есть «Статистическая классификации видов экономической деятельности в Европейском экономическом сообществе (редакция 2) — Statistical classification of economic activities in the European Community (NACE Rev.2)»⁹⁹ и есть Общероссийский классификатор видов экономической деятельности (ОКВЭД 2) ОК 029-2014 (КДЕС Ред. 2) (принят и введен в действие приказом Федерального агентства по техническому регулированию и метрологии от 31 января 2014 г. № 14-ст), который «построен на основе гармонизации с официальной версией на русском языке Статистической классификации видов экономической деятельности в Европейском экономическом сообществе…»¹⁰⁰. Во введении к этим актам определено, что «экономическая деятельность имеет место тогда, когда ресурсы (оборудование, рабочая сила, технологии, сырье, материалы, энергия, информационные ресурсы) объединяются в производственный процесс, имеющий целью производство продукции (предоставление услуг). Экономическая деятельность характеризуется затратами на производство продукции (товаров или услуг), процессом производства и выпуском продукции (предоставлением услуг)».

Сразу можно увидеть основные отличия экономической деятельности от предпринимательской: нет признака получения прибыли, нет признака обязательной регистрации, нет «на свой риск».

Предлагалось взять данный классификатор за основу при определении экономической деятельности для целей определения компетенции арбитражных судов¹⁰¹.

Но ВС РФ не шел по такому пути.

Очередная попытка дать определение экономической деятельности была сделана Верховным судом РФ в 2020 году, в Определении от 16 сентября 2020 г. № 305-ЭС20-4513 по делу № А40-240512/2018¹⁰². Там ее охарактеризовали как «взаимосвязанную совокупность процессов (в число которых входит и предпринимательская деятельность), возникающих в результате указанной выше деятельности общества, целью которой является получение максимального положительного результата при потреблении ресурсов и благ при одновременном стремлении минимизировать влияние факторов, которые могут оказать негативный эффект».

Постановление Пленума 2021 г. пошло по несколько иному пути. В нем нет определения экономической деятельности. Но в нем есть определение «иной экономической деятельности». И компетенция арбитражных судов определяется исходя из суммы понятий «предпринимательская деятельность» и «иная экономическая деятельность», а не из понятия «экономическая деятельность», которая включает «предпринимательскую» деятельность.

В пункте 3 Постановления, указано, что предпринимательской является самостоятельная, осуществляемая на свой риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг (пункт 1 статьи 2 Гражданского кодекса Российской Федерации). Затем в пункте дается определение иной экономической деятельности. Попробуем разобраться.

Постановление Пленума устанавливает, что к иной экономической деятельности следует относить в том числе деятельность хозяйствующих и иных субъектов (статья 23 ГК РФ, пункты 1 и 3 статьи 50 ГК РФ), связанную:

• с созданием юридического лица, управлением им или участием в юридическом лице (часть 1 статьи 225.1 АПК РФ);

• осуществлением указанными субъектами своих имущественных и неимущественных прав в сфере производства, распределения, обмена, промышленного потребления ресурсов и благ;

• восстановлением и поддержанием на надлежащем уровне функционирования юридического лица, необходимого для достижения его уставных целей.

Следует, безусловно, одобрить стремление ВС РФ дать определение, это лучше, чем ничего. Это большой шаг вперед.

Получили разъяснение некоторые теоретические вопросы и вопросы, возникающие в практике арбитражных судов и судов общей юрисдикции.

Так, один из них — рассмотрение в арбитражных судах споров с участием некоммерческих организаций. Классический пример — задачи № 5 и № 3 из Практикума по арбитражному процессу МГУ¹⁰³. Задача № 5: «Автомобиль, принадлежащий религиозной организации, причинил вред во время дорожно-транспортного происшествия автомобилю гражданина-предпринимателя Сазонова.

Определите подведомственность и подсудность дела о взыскании суммы ущерба (сверх суммы, полученной по ОСАГО) по иску Сазонова».

В задаче № 3 в похожую ситуацию попали сельскохозяйственный производственный кооператив и негосударственное образовательное учреждение. Можно легко представить иные варианты соответствующих организаций: воинская часть, профсоюз, партия, иная общественная организация и т.д.

Решать подобные задачи было трудно, практика судов общей юрисдикции и арбитражных судов была различной¹⁰⁴.

В настоящее время стало ясно, как решать задачи и в учебном процессе и на практике. Пленум говорит о «хозяйствующих и иных субъектах». Некоммерческие организации формально могут относиться и к хозяйствующим субъектам, поскольку в соответствии со ст. 4 Федерального закона от 26.07.2006 № 135-ФЗ «О защите конкуренции» «хозяйствующий субъект — коммерческая организация, некоммерческая организация, осуществляющая деятельность, приносящую ей доход, индивидуальный предприниматель, иное физическое лицо, не зарегистрированное в качестве индивидуального предпринимателя, но осуществляющее профессиональную деятельность, приносящую доход, в соответствии с федеральными законами на основании государственной регистрации и (или) лицензии, а также в силу членства в саморегулируемой организации». И уж в любом случае некоммерческие организации — это «иные субъекты», осуществляющие деятельность, связанную с восстановлением и поддержанием на надлежащем уровне функционирования юридического лица, необходимого для достижения его уставных целей.

Однако к определению можно предъявить ряд претензий.

1. Не определена экономическая деятельность. Статья 27 АПК РФ прежде всего говорит об экономических спорах, то есть о спорах из экономической деятельности, так и следовало бы дать ее определение.

2. Нечетко определены пределы «иной экономической деятельности»: словосочетание «следует относить в том числе…» дает широкие дискреционные полномочия судам по этому вопросу.

3. Главное, что понятие, относящееся к предмету дела, дается с отсылками к субъектам дела. Это второй критерий определения компетенции (первый — предмет дела). Получается определенное пересечение, что ведет к неясностям.

Например, когда говорится о субъектах, то кроме «хозяйствующих», говорится и об «иных», то есть «не хозяйствующих» субъектах, с отсылкой к ст. 23 ГК (Предпринимательская деятельность гражданина) и пп. 1 и 3 ст. 50 ГК, где говорится о коммерческих и некоммерческих организациях. Если прямо применять первую отсылку, то встает вопрос о подсудности дел с участием самозанятых граждан, который, вроде бы уже решен.

Когда идет отсылка к части 1 статьи 225¹ АПК РФ, то, видимо, подчеркивается, что имеются в виду именно коммерческие организации (и другие, там указанные). Но это не критерий предмета, а опять субъекта.

На практике новые положения также не смогли дать исчерпывающие ответы на некоторые вопросы распределения компетенций судов общей юрисдикции и арбитражных судов.

Например, Махачкалинский межрайонный прокурор обратился в суд с иском в защиту прав, свобод и законных интересов неопределенного круга лиц и интересов Российской Федерации к администрации МО СП «сельсовет Крайновский» Кизлярского района Республики Дагестан и СПК «Чайка» о признании незаконным образование (результатов) межевания земельного участка недействительным в силу ничтожности договора аренды земельного участка, отсутствующим права аренды земельного участка, исключении из Единого государственного реестра недвижимости сведений о земельном участке. Кизлярский районный суд Республики Дагестан и Верховный Суд РД посчитали, что дело подсудно арбитражным судам.

Однако в определении Пятого кассационного суда общей юрисдикции от 28 февраля 2023 г. по делу № 8Г-405/2023[88-1855/2023] судья указал, «что спор о признании незаконным формирования земельного участка за счет водного объекта, его передаче в пользование органом местного самоуправления не является осуществлением предпринимательской или иной экономической деятельности, а связан с реализацией органом местного самоуправления возложенных на него обязанностей»¹⁰⁵.

Данный вывод представляется недостаточно обоснованным. Общероссийский классификатор видов экономической деятельности (ОКВЭД 2) ОК 029-2014 (КДЕС Ред. 2) в пункте 84.1 характеризует «деятельность органов государственного управления и местного самоуправления по вопросам общего и социально-экономического характера» как экономическую, в том числе «деятельность органов государственного управления и местного самоуправления по вопросам общего характера» (п. 84.11).

Представляется, что при определении компетенции судов следует исходить из положений Постановления Пленума 2021 г. в сочетании положениями Общероссийского классификатора. Такой подход внесет еще большую ясность в решение указанной проблемы.

Грибов Николай Дмитриевич,
кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры
гражданского и административного судопроизводства
Российского государственного университета правосудия
ng.law@yandex.ru

Нравственные границы реализации прав сторон

Аннотация: В настоящий момент нравственные ориентиры выделены на законодательном уровне в качестве приоритета государственной политики. Поэтому необходимо исследование их реализации в цивилистическом процессе. В статье рассмотрены вопросы ограничения прав сторон через процессуально-нравственные категории справедливого рассмотрения дела, сотрудничества, добросовестности, разумности, публичного интереса. Автор констатирует реализацию в цивилистическом процессе принципа добросовестности, выделяет его функции, в частности, дополняющую, ограничительную, корректирующую, конкретизирующую. Приводит примеры их имплементации на практике. Также автор разграничивает обязанность действовать добросовестно, указывает, что недобросовестность более широкое понятие нежели чем злоупотребление процессуальным правом. В исследовании также отмечается, что приоритетом при соотношении частного субъективного права и публичного интереса должно пользоваться благо самого социума, так как именно категория нравственности создана социальной эволюцией для учета интересов прежде всего человечества.

Ключевые слова: добросовестность, справедливость, нравственность, процессуальная обязанность, публичный интерес.

М. С. Шакарян указывала, что весь комплекс процессуальных обязанностей сторон можно определить как обязанность добросовестно пользоваться всеми принадлежащими им процессуальными правами¹⁰⁶. В данной трактовке правовед фактически говорит о реализации принципа добросовестности в советском процессе, хотя в процессуальной науке того времени идея добросовестности подробно не рассматривалась, несмотря на то, что обязанность сторон использовать права добросовестно впервые получила закрепление в ГПК РСФСР 1923 года. Такого рода обязанности дореволюционное процессуальное законодательство не устанавливало, поэтому стороны пользовались этим пробелом и различными средствами затягивали рассмотрение дела. Составители ГПК РСФСР 1923 года руководствовались прошлым опытом, поэтому советский гражданский процесс, как подчеркивают правоведы, построили таким образом, чтобы быстро разрешить дело и незамедлительно восстановить нарушенное право¹⁰⁷. При чем процессуальный кодекс не предусматривал санкций за недобросовестное поведение, хотя оно прямо им запрещалось. Впоследствии в ГПК РСФРС 1964 было установлено юридическое последствие за злоупотребление процессуальным правом в виде уплаты компенсации за фактическую потерю времени, взыскания судебных расходов (статьи 92, 261).

Современные процессуальные кодексы по модели советских гражданских процессуальных кодексов закрепляют обязанность участников процессуальных отношений действовать добросовестно. При чем исходя из буквального толкования положений кодексов недобросовестность приравнивается к злоупотреблению процессуальными правами. Так, в ч. 7 ст. 45 КАС РФ приведены действия выступающие недобросовестной реализацией прав, а также указано, что злоупотребление процессуальными правами в иных формах влечет соответствующие правовые последствия. На практике также ставится знак равенства между недобросовестностью и злоупотреблением правом.

Вместе с тем, в науке данный подход некоторыми авторами не поддерживается. Так, А. В. Юдин отмечал, что недобросовестное поведение может означать не только злоупотребление правом, но и иные случаи ненадлежащей реализации права, которые могут быть охарактеризованы как процессуальная недисциплинированность. Процессуальная недисциплинированность — отсутствие интереса, отсутствие воли, отсутствие желания способствовать беспрепятственному рассмотрению дела¹⁰⁸. С подобной позицией следует согласиться. Процессуальные права участниками процесса не всегда реализуются в целях несовместимых с реализацией задач цивилистического процесса. Лицо, применяющее соответствующее право, может заблуждаться в каких-либо юридических аспектах или наоборот более явно отстаивать свою позицию по делу, но не в целях злоупотребления, а для достижения правды.

В психологии выделяют множество когнитивных искажений, то есть отклонений в поведении, восприятии и мышлении. Одни из них выступает «предвзятость подтверждения» (attentional bias), когда человек склонен искать и интерпретировать информацию в соответствии с его убеждением. Истец или ответчик фиксируются на утверждении, что право и справедливость только на его стороне, а оппонент — воплощение зла. Эта позиция приводит к неспособности объективно воспринимать ситуацию, доводы и доказательства, не говоря уже о том, что критическая переоценка собственных суждений просто невозможна¹⁰⁹. Подобное распространяется и на подачу процессуальных ходатайств.

Соответственно понятие недобросовестности в своем содержании шире нежели чем злоупотребление процессуальным правом. Злоупотребление одна из форм недобросовестного поведения, когда лицо использует право не в тех целях для которых оно устанавливалось, а для извлечения определенной, собственной выгоды.

Другой теоретический вопрос связан с соотношением обязанности действовать добросовестно и принципом добросовестности. Данный принцип не поименован в процессуальном законодательстве. Вместе с тем, в силу всеобщности он распространяется и на судопроизводство. Так, Конституционный Суд Российской Федерации неоднократно отмечал, что принцип добросовестности выступает одним из элементов публичного порядка Российской Федерации и государственный суд должен проверять действия участников правоотношений на предмет их соответствия добросовестности. Требование о добросовестном поведении распространяется, в силу своей универсальности, на любое взаимодействие между субъектами права во всех сферах жизнедеятельности¹¹⁰. Поэтому можно указывать, что любое субъективное право ограничивается принципом добросовестности.

Касательно соотношения принципа добросовестности и соответствующей обязанности, то представляется, что принцип в своем содержании намного шире, что следует из его функций.

В современной науке цивилистического и корпоративного права выделяют четыре функции принципа добросовестности¹¹¹. Но учитывая общий характер начал добросовестности для всех отраслей права можно говорить о распространении их на нормы, регламентирующие права и обязанности участников процессуальных отношений.

Первой функцией принципа добросовестности выступает дополняющая. Она заключается в возложении на субъектов правоотношения дополнительных обязанностей. Например, в гражданском и арбитражном процессе, исходя из начал добросовестности, можно вывести обязанность говорить правду у одной из сторон и право на правду у противоположного участника процесса. На это указывает Верховный Суд Российской Федерации разъясняя, что предоставление суду и участникам процесса заведомо ложных сведений об обстоятельствах дела является основанием для пересмотра дела по новым и вновь открывшимся обстоятельствам¹¹².

Второй функцией принципа добросовестности является ограничительная. Она направлена на нивелирования злоупотребления правом со стороны участников процесса. Так, участники могут заявить ходатайство о передаче дела по подсудности в суде второй инстанции, но только в том случае, если они ходатайствовали об этом при рассмотрении дела по существу или не были извещены о времени и месте судебного разбирательства, исключением из этого правила является нарушение родовой или исключительной подсудности¹¹³. Таким образом, добросовестность ограничивает реализацию данного права стороны.

Третьей функцией принципа добросовестности выступает корректирующая. Эта функция может изменять или дополнять иные обязанности, установленные процессуальными кодексами. В зависимости от ситуации определенная обязанность может толковать правоприменителем по-разному. Например, у сторон есть обязанность раскрывать доказательства. В арбитражном процессе установлен критерий заблаговременности их представления противоположной стороне. Вопрос нарушения подобной заблаговременности оценивается судом в том числе и через призму обязанности стороны осуществлять все процессуальные действия добросовестно.

Четвертой функцией принципа добросовестности является конкретизирующая. Ее суть состоит в уточнении существующих прав и обязанностей в целях их добросовестной реализации. Так, у участников есть право заявлять отводы судье, но подобное ходатайство не должно основываться на личных качествах судьи и оскорблять ее честь и достоинство, поскольку иное является процессуальной недисциплинированностью сторон.

Иным примером выступает право на постановку вопросов при перекрестном допросе свидетеля. Действующее процессуальное законодательство предоставляет суду право мотивированно отклонить только вопросы, вынесенные лицами, участвующими в деле, при проведении судебной экспертизы (ч. 2 ст. 82 АПК РФ, ч. 2 ст. 79 ГПК РФ, ч. 3 ст. 77 КАС РФ). Соответственно, исходя из буквального толкования закона, стороны правомочны задавать любые вопросы свидетелю. Вместе с тем подобная логика представляется неверной, так как не отвечает нравственным задачам правосудия по гражданским делам и административным спорам. Через интерпретацию принципа добросовестности лица, участвующие в деле, должны формулировать так вопросы, чтобы они не нарушали честь и достоинство свидетеля.

Касательно сущности категории добросовестности следует отметить, что она является оценочной и содержит нравственные и моральные аспекты. Ее можно характеризовать как пограничную между правом, включающим нравственные начала, и законом. Дореволюционный правовед П. И. Новгородцев подчеркивал право и нравственность представляют собой единый процесс отыскания совместного разумного существования личности с обществом, равенства и свободы¹¹⁴. Принцип добросовестности выступает одним из аспектов поиска баланса между частными и публичными интересами. Его наличие и существование иных оценочных понятий в процессе указывает на влияние нравственности как на законодательное закрепление положений процессуальных норм, так и на правоприменительную практику судов.

Кроме добросовестности в гражданском процессе применяются категории сотрудничества, справедливости в плане права на справедливое разбирательство дела, разумности, публичного интереса. Подобное указывает на имплементацию нравственных начал в цивилистическом процессе.

Сотрудничество при состязательных началах цивилистического судопроизводства обозначает, что лица, участвующие в деле, должны в максимальной степени способствовать мирному разрешению спора или более быстрому и правильному рассмотрению дела.

Справедливость в процессе имплементируется через реализацию следующих гарантий: право на доступ к суду и право на обращение в суд, право на правильное рассмотрение дела, право на рассмотрение дела независимым, беспристрастным и объективным судом, созданным на основании закона, право на предоставление равных условий участникам судебного разбирательства, право участников процесса на представление суду доказательств, их объективная допустимость и оценка, право на публичность судебного разбирательства, право на получение мотивированного судебного решения, право на обжалование судебного решения, право на окончательное и стабильное судебное решение, право на рассмотрение дела в разумный срок, право на исполнение судебного решения. Нарушение одного из элементов будет выступает констатацией нивелирования справедливости в цивилистическом судопроизводстве.

Разумность российским судом применяется при определении (1) размера возмещения судебных расходов на оплату услуг представителя и при (2) установлении продолжительности процессуальных сроков. Судья при рассмотрении дела определяет баланс между реализацией прав лиц, участвующих в деле, и соблюдением процессуальной экономии, размером возмещаемых расходов.

Категория публичного интереса используется судом при соотношении интересов конкретного заявителя и социума. Судья определяет, что более рационально: отступить от интересов общества в пользу защиты конкретного субъекта или наоборот защитить интересы неопределенного круга лиц. Решение данного вопроса зависит от нравственных идеалов конкретного судьи. В идеальном варианте он должен постараться найти золотую середину между субъективными и общественными интересами. Но подобное в объективной реальности определить достаточно трудно. Поэтому приоритетом должны пользоваться благо самого социума, так как именно категория нравственности создана социальной эволюцией для учета интересов прежде всего человечества.

Самой главное фигурой, контролирующей границы реализации прав сторон с позиции нравственных начал, выступает суд. Так, в случае несвоевременной подачи процессуального ходатайства судья правомочен отказать в его удовлетворении или учитывая материальную добросовестность отказать в удовлетворении исковых требований. Поэтому к личности судьи должны предъявлять повышенные требования с позиции эмпатии и следованию тем задачам, которые поставлены перед судебной системой. Д. А. Фурсов верно отмечал, что судебное учреждение должно стать местом средоточия не отрицательных эмоций, а нескончаемым источником правды, надежды на истину, чистоты нравов и безграничного человеколюбия. Правда всегда имеет преимущества перед другими способами получения информации, даже если она производит шокирующее впечатление. Правда и справедливость являются самой большой ценностью потому, что только они позволяют понять и реально оценить действительность. Правосудие есть разновидность служения людям¹¹⁵.

Нравственность — категория субъективная и зависит от опыта человека, его начитанности, религиозных взглядов, воспитания и т.п. Не следует смешивать нравственность, мораль и религиозные правила. Они в определенных аспектах переплетаются, но по своей сущности различаются. Мораль меняется в зависимости от исторической эпохи. Так, в советское время выделялась коммунистическая мораль, как совокупность жизненных принципов и нравственных норм, исходящих из идеалов коммунистического общества¹¹⁶. Нельзя говорит о нравственности с позиции выделения добра и зла. Нравственность — это линия поведения индивида, направленная на обеспечения не только его блага, но и блага социума в целом. Скрытие доказательств, затягивание процесса, предъявление фиктивных исков — это те действия которые повышают нагрузку на судебную систему и в результате участники правоотношений в других спорах не могут получить эффективную судебную защиту. Поэтому имплементация нравственных начал в процессе имеет существенное значение для реализации итоговой цели правосудия.

В заключении работы следует сослаться на обоснованные слова А. А. Тер-Акопова, что право и нравственность явления далеко не совпадающие. Право должно в идеале совпадать с нравственностью, его нужно постоянно приводить в соответствие с этим идеалом, снимать противоречия. И в этом его стратегический путь развития. Процессуально-нравственные категории справедливого рассмотрения дела, сотрудничества, добросовестности, разумности, публичного интереса — это одни из краеугольных камней процесса, без которых недостижимо реализация верховенства права и защита прав человека. Именно они выступают границами реализации субъективных процессуальных прав участниками процесса. Недаром нравственные ориентиры были выделены на законодательном уровне в качестве приоритета государственной политики¹¹⁷.

Громошина Наталья Андреевна,
доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры
гражданского и административного судопроизводства
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина
nataligrom@rambler.ru

Институт народных заседателей — достояние истории или назревающая новелла? (тезисы выступления)

Аннотация: Анализируемые вопросы рассматриваются автором как в историческом разрезе, так и с учетом действующего законодательства, предусматривающего реализацию статьи 32 Конституции Российской Федерации об участии граждан в отправлении правосудия. Отмечается, что государство не в полной мере исполняет свою обязанность по предоставлению гражданам права участвовать в отправлении правосудия, поскольку в гражданском и административном судопроизводствах закон не предусматривает никаких форм такого участия. Констатируется атрофия института арбитражных заседателей в арбитражном судопроизводстве. Вместе с тем современная обстановка в стране и на международной арене требует взаимопонимания и стремления к единению институтов государства и гражданского общества. В этих условиях решение проблемных вопросов участия граждан в отправлении правосудия это насущная и очень важная задача. Отмечается роль доктрины в ее решении.

Ключевые слова: право граждан на участие в отправлении правосудия; народные заседатели; присяжные заседатели, арбитражные заседатели; гражданское общество.

Тему для выступления мне подсказала М. С. Шакарян. В середине 80-х годов Мария Сумбатовна посетила Венгерскую Народную Республику. Это был рабочий визит, во время которого она общалась с коллегами из Университетов ВНР. По возвращении она делилась впечатлениями, особо акцентируя внимание на наиболее заинтересовавших ее вопросах и моментах. Хорошо помню, как Мария Сумбатовна с некоторым удивлением рассказывала о том подходе, который используется в ВНР относительно реализации принципа коллегиальности при рассмотрении гражданских дел. В судопроизводстве некоторых республик, в том числе ВНР, уже имело место сочетание единоличного и коллегиального рассмотрения дел. У нас такой вопрос в доктрине только начинал подниматься. Причем, на нашем правовом поле предлагалось начать рассматривать единолично наиболее простые дела, а для сложных гражданских дел непременно сохранить коллегиальное рассмотрение с участием народных заседателей. А в Венгрии вопрос был решен абсолютно наоборот: сложные дела рассматривал судья единолично, а простые — с участием народных заседателей. Именно этот момент вызвал удивление как Марии Сумбатовны, так и членов кафедры гражданского процесса ВЮЗИ.

Понятно, что многое проясняется, когда уточняется, что понимать под простым или сложным делом. Критерий соотносится с правовой квалификацией с точки зрения подлежащих применению норм материального права. Если правовая квалификация спорных материальных правоотношений сложна, то народный заседатель, который совсем не обязательно знаток права, вряд ли может помочь судье в разрешении дела. Если дело касается тех вопросов, для оценки которых нужен житейский опыт, мудрость, то народные заседатели действительно могут оказать неоценимую помощь суду, находя правильное решение.

Для советского судопроизводства (и уголовного, и гражданского процессов) закон предусматривал участие в первой инстанции только народных заседателей, которые наравне с профессиональным судьей участвовали в рассмотрении и разрешении дела. Оценки эффективности этого института были очень разные, как, собственно были разными и сами народные заседатели. Так, два члена нашей кафедры гражданского процесса ВЮЗИ (из числа 7 человек) были народными заседателями. Это Алла Константиновна Сергун и Иван Михайлович Пятилетов. Каждый год на две недели они выбывали из учебного процесса, поскольку участвовали в отправлении правосудия в районных народных судах города Москвы. По возвращении на заседании кафедры они отчитывались перед трудовым коллективом о своей деятельности, о возникших проблемах или сложных вопросах. Делились своим мнением об организации работы в суде, об уровне судейской квалификации. Хорошо помню, как лестно отзывалась Алла Константиновна о профессионализме судьи, с которым она работала. Многие коллеги знают, чего стоила такая оценка из уст Аллы Константиновны, поскольку она сама была юристом высочайшей квалификации.

Понятно, что преподаватели ВЮЗИ — это нетипичные народные заседатели того времени. Были народные заседатели, которых справедливо называли «кивалами» или «понятыми».

За прошедшие сорок лет гражданский процесс изменился коренным образом. В суде первой инстанции нет ни коллегиальности, ни народных заседателей. Институт арбитражных заседателей, предусмотренный в АПК РФ, на практике приживается плохо, а статистика рассмотрения дел с участием арбитражных заседателей уверенно движется к нулю.

Нельзя сказать, что такое положение всех устраивает, что его надо принять как данность, которая не стоит обсуждений. Вопрос нельзя снимать с повестки дня по целому ряду причин. Прежде всего, надлежит вспомнить, что в статье 32 Конституции Российской Федерации провозглашено право граждан Российской Федерации на участие в отправлении правосудия. Однако ни в гражданском процессе, ни в административном судопроизводстве современное законодательство не предусматривает даже саму возможность такого участия, что справедливо оценивается доктриной как невыполнение государством его обязанности обеспечить гражданам реализацию их конституционного права.

Однако не менее важно и другое обстоятельство. Сложность современной ситуации в стране и мире настоятельно требует достижения максимального непротиворечия, единства государства и гражданского общества. Для решения этой важнейшей задачи необходимо использование всех доступных средств, включая законодательное регулирование заинтересованного участия общества в отправлении правосудия.

Сегодня есть две формы участия народа в отправлении правосудия: присяжные заседатели в уголовном процессе и арбитражные заседатели в арбитражном судопроизводстве. В уголовном судопроизводстве в недавнем прошлом была предпринята попытка расширения использования института присяжных заседателей за счет его внедрения на уровне районного звена. В доктрине высказываются предложения о введении в уголовный процесс наряду с присяжными заседателями и народных заседателей¹¹⁸. Такое предложение, на мой взгляд, чрезвычайно интересно.

Относительно института арбитражных заседателей попыток к расширению или реанимации явно не наблюдается. Стоит также отметить большое своеобразие законодательного решения вопроса об участии арбитражных заседателей. Оно проявляется в том, что посредством участия арбитражных заседателей осуществляется использование судом специальных знаний. Это хорошо видно в следующем разъяснении Пленума Высшего Арбитражного Суда: «Ходатайство о рассмотрении дела с участием арбитражных заседателей должно содержать обоснование особой сложности дела и (или) необходимости использования специальных знаний. Суд вправе отказать в его удовлетворении, если придет к выводу в том числе об отсутствии особой сложности дела, необходимости использования специальных знаний в сфере экономики, финансов, управления, а также по причине отсутствия в числе лиц, утвержденных арбитражными заседателями соответствующего арбитражного суда, специалистов в той сфере, в которой при рассмотрении дела требуются специальные знания»¹¹⁹.

Анализируя практику использования института арбитражных заседателей, Л. А. Прокудина справедливо отмечает, что «подобное положение дел с реализацией данного института приводит к весьма пессимистичным выводам. Современное регулирование статуса заседателей таково, что лучше вообще не иметь института арбитражных заседателей в АПК РФ, чем иметь его в том виде, в котором он существует сейчас. Об этом свидетельствует и судебная практика: уже с 2011 г. проявилась устойчивая тенденция резкого сокращения дел, рассмотренных с участием арбитражных заседателей; в 2011 году их число составило 1248, в 2012 году — всего 159, а в 2014 году — 14»¹²⁰.

Печальный опыт использования института арбитражных заседателей, равно как и критические оценки народных заседателей советского периода, не должны послужить препятствием для реализации в законодательстве и практике статьи 32 Конституции РФ. Как известно, истина конкретна. И то, что гражданские и административные дела несколько десятилетий рассматривались без участия народа, не означает, что представители народа не нужны сегодня и завтра. Они очень нужны судьям, когда нужно судить не только по праву, но и по совести, нужны на присоединенных территориях. СВО очень многое поменяло в жизни общества, в функционировании государства. Эти изменения требуют иначе посмотреть и на вопрос участия народа в отправлении правосудия.

Организационные и финансовые сложности с обеспечением участия народных представителей в отправлении правосудия вполне преодолимы. Здесь нужна государственная политическая воля. Гражданское общество в современной России не настолько сильно и организовано, чтобы добиться решения данного вопроса. Вместе с тем, обеспечить реализацию конституционного права граждан на участие в отправлении правосудия обязано именно государство.

Гражданское общество в лице своей активной и имеющей правовую подготовку, части может сыграть немаловажную роль в решении указанного сложнейшего вопроса волне доступными средствами. Во-первых, это настойчивая постановка данного вопроса на форумах и в печати. Во-вторых, это научная разработка с серьезным теоретическим обоснованием наиболее приемлемых форм участия во всех видах судопроизводства представителей народа в осуществлении правосудия.

Предвижу возможные возражения оппонентов: судебная система и с единоличным судьей задыхается под тяжестью неимоверного числа рассматриваемых дел, а введение коллегиального суда в первой инстанции вовсе приведет к коллапсу. Однако у оптимизации судопроизводства есть немалые резервы. Это внедрение цифровых технологий и перевод в цифру приказного производства, наведение порядка в работе государственных органов, дабы отучить их плодить ненужные судебные процессы, введение досудебных процедур, где это разумно и возможно и т.п.

Жукова Олеся Витальевна,
кандидат юридических наук, доцент,
зав. кафедрой судебной власти и правоохранительной
деятельности юридического факультета
Тверского государственного университета
olesyazh@mail.ru;

Вопросы процессуальной дееспособности несовершеннолетних и формы их участия в судебном разбирательстве

Аннотация: В статье проанализированы научные работы профессора М. С. Шакарян, посвященные гражданской процессуальной правоспособности и гражданской процессуальной дееспособности. Рассмотрены особенности процессуальной дееспособности несовершеннолетних и формы их участия в судебном разбирательстве. В сравнительном аспекте изучены положения гражданского процессуального законодательства и законодательства об административном судопроизводстве, закрепляющие процессуальное положение несовершеннолетнего при рассмотрении дел, связанных с защитой его прав и законных интересов.

Ключевые слова: процессуальная дееспособность, несовершеннолетний, право на судебную защиту.

В юридической литературе проблема процессуальной дееспособности несовершеннолетних является предметом научных исследований на протяжении многих десятилетий. Вместе с тем до сих пор остаются нерешенными вопросы определения критериев и пределов процессуальной дееспособности, а также формы участия несовершеннолетних в судебном разбирательстве.

Отдельная глава монографии М. С. Шакарян «Субъекты советского гражданского процессуального права»¹²¹ посвящена гражданской процессуальной правоспособности и гражданской процессуальной дееспособности. Мария Сумбатовна в монографии, а потом и в докторской диссертации, отмечала, что «гражданская процессуальная правоспособность — это абстрактная возможность быть участником гражданского процесса, возможность иметь процессуальные права и обязанности, признаваемая в равной мере за всеми гражданами, юридическими лицами и иными организациями... Способность к правообладанию у всех субъектов права одинаковая, а фактический объем прав и обязанностей — различен»¹²². Гражданская процессуальная дееспособность, по мнению М. С. Шакарян, «способность лично, своими действиями осуществлять процессуальные права и обязанности с целью защиты в суде субъективных прав и охраняемых законом интересов»¹²³.

Безусловно, научные работы профессора Шакарян не утрачивают своей актуальности и позволяют развивать идеи и предложения, давать свое толкование и современное осмысление процессуальной дееспособности. Так, например, утверждение М. С. Шакарян о том, что в нормах гражданского процессуального законодательства «не полностью учитываются условия возникновения дееспособности в материальном праве, в частности в гражданском и брачно-семейном»¹²⁴, нашли свое отражение в ч. 2 ст. 37 ГПК РФ, которая предоставляет возможность несовершеннолетнему осуществлять свои процессуальные права и выполнять процессуальные обязанности в суде лично со времени вступления в брак или объявления его полностью дееспособным (эмансипации), а также в ч. 4 этой же статьи, закрепляющей положение о том, что по делам, возникающим из гражданских, семейных, трудовых и иных правоотношений, несовершеннолетние в возрасте от 14 до 18 лет вправе лично защищать в суде свои права, свободы и законные интересы. При этом предусмотрено, что несовершеннолетний, достигший 14 лет, может вести дела лично в случаях, предусмотренных законом. Однако следует отметить, что в действующем законодательстве нет единого перечня дел, по которым несовершеннолетний может вести дела лично, а закрепленные случаи не отражают весь объем подлежащих судебной защите прав и законных интересов ребенка.

Кроме того, в гражданском процессе у несовершеннолетнего нет правомочия передавать дело представителю. В КАС РФ несовершеннолетний может не только лично вести дела, но и поручать ведение административного дела представителю (ч. 2 ст. 5). С одной стороны, это дает возможность несовершеннолетнему воспользоваться услугами представителя, например в случае противоречий его интересов с интересами законных представителей (или одного из законных представителей), а с другой стороны, сможет ли несовершеннолетний воспользоваться данным правом и выбрать себе представителя, поскольку в законе нет никаких гарантий, связанных с оплатой этого представителя. Кроме того, поручить ведение дела представителю можно только на основании соответствующего договора, а сделки помимо мелких бытовых и распоряжения своими личными доходами несовершеннолетние могут совершать только с согласия своих законных представителей (ст. 26 ГК РФ), что, по сути, означает, что этот вопрос решает только законный представитель¹²⁵.

Особо следует обратить внимание на процессуальное положение несовершеннолетнего при рассмотрении дел, связанных с его жизнью и здоровьем. Так, например, гл. 31.1 КАС РФ закрепляет судебный порядок защиты интересов несовершеннолетнего при отказе законного представителя от медицинского вмешательства, необходимого для спасения жизни. В данном случае нельзя говорить о том, что законные представители действуют в интересах несовершеннолетнего. Поскольку необходимость обращения в суд возникает у медицинской организации в связи с тем, что законные представители несовершеннолетнего, не достигшего возраста, с которого пациент самостоятельно дает информированное добровольное согласие на медицинское вмешательство в соответствии с законодательством об охране здоровья, отказались от медицинского вмешательства, необходимого для спасения жизни (ст. 285.1 КАС РФ)¹²⁶. И это не единственный случай, когда интересы несовершеннолетнего и законного представителя, могут не совпадать. Но при этом в семейном законодательстве указано, что родители не вправе представлять интересы своих детей, только если между их интересами имеются противоречия.

Судебная практика свидетельствует о том, что когда вопрос стоит о защите прав несовершеннолетних, они сами не попадают в число лиц, участвующих в деле. Это не соответствует общепринятому понятию, что сторонами по делу выступают предполагаемые субъекты спорного материального правоотношения. Таким образом, происходит трансформация стороны в ее законного представителя. При этом не всегда удается установить, имеет ли место противоречие между интересами ребенка и его законных представителей. Ведь в случае разногласий между родителями и детьми несовершеннолетнему необходимо назначить представителя (ст. 64 СК РФ). И такого представителя должен назначать суд, а не органы опеки и попечительства. Кроме того, целесообразно, чтобы таким представителем стал адвокат. Как, например, это предусмотрено по делам о помещении несовершеннолетнего в центр временного содержания (ч. 3 ст. 285.9 КАС РФ) или при рассмотрении административного искового заявления, связанного с пребыванием несовершеннолетнего в учебном заведении закрытого типа (ч. 6 ст. 285.16 КАС РФ).

Следует согласиться с предложением М. С. Шакарян о том, что при рассмотрении судом дел об усыновлении или отмене усыновления, об отобрании детей, суд должен привлечь к участию в деле ребенка, достигшего 10 лет, поскольку во всех этих делах ребенок — субъект спорного правоотношения и для разрешения дела необходимо выявить его волю¹²⁷. В настоящее время обязательное выявление желания ребенка при рассмотрении любого спора, затрагивающего его права и законные интересы, не получило законодательного закрепления.

Статья 57 СК РФ, закрепляющая положение о том, что учет мнения ребенка, достигшего возраста 10 лет, обязателен и органы опеки и попечительства или суд могут принять решение только с согласия ребенка, предусматривает ограниченный перечень таких случаев. Так, например, учет мнения ребенка обязателен при изменении имени или фамилии ребенка (ст. 59 СК РФ), восстановлении в родительских правах (ст. 72 СК РФ), при усыновлении или отмене усыновления