И. Б. Гасанов

Все о справедливости и здравом смысле:
творог, масло и далее везде

Сборник эссе

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 1:316

ББК 87.6

Г22

Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com

Автор:

Гасанов И. Б.

Как в историографии, философии и политологии, так и в биографии в целом человечества и отдельных этносов и народов есть базовые явления и моменты, которые требуют быть рассмотренными не просто с разных, но и со многих ракурсов. В предлагаемой вниманию читателей книге предпринята попытка взглянуть на отдельные гуманитарные понятия и концепты в некотором смысле с непривычных сторон с целью раскрытия незаслуженно незамеченных и незамечаемых аспектов.

Сборник предназначен широкой публике, но особенно студентам и аспирантам.

УДК 1:316

ББК 87.6

© Гасанов И. Б., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Проблемы постсоветского пространства и возможные пути их решения

С приходом советской власти в отношении многих весьма тонких вопросов, требующих ювелирного мастерства, на пространстве бывшей Российской империи в качестве инструмента применялись «топоры» в виде директив. Пострадали от тех «топоров» все этносы, оказавшиеся в пределах власти большевиков, – одни в большей степени, другие в меньшей. Нигилизм, который в последующее время преподносился и изучался как некое культурное направление, судя по тому, кому он был нужен и выгоден, представлял собой государственную политику «чистого листа», как часть той идеи, задолго до большевиков изложенной в одной строфе: «Весь мир насилья мы разрушим // До основанья, а затем // Мы наш, мы новый мир построим, // Кто был ничем, тот станет всем»¹.

Перечислять сферы, которые попали под каток той политики, можно долго, поэтому начнем с частностей. Здесь важно то, что большевикам, как определенного рода «младореформаторам», ничего не было жалко. Видимо, на их взгляд, цель, заключавшаяся в мировой революции (призывы вроде «мировой пожар раздуем»² зиждутся далеко не на поэтических порывах), оправдывала средства, которые практически не выбирались. Репрессии, уничтожение моральных устоев, распродажа культурных ценностей и многое другое служили конкретным задачам по созданию так называемого нового общества. Для новых властителей мало что чего-то стоило; то, как они поступали со страной, трудно назвать даже мародерством, – все вырывалось с корнем, в том числе и культурные, духовные и любые иные ценности, наработанные не только десятилетиями и веками, но и тысячелетиями.

Если культуру славянских народов в определенной мере спасли кириллица, выступавшая для большевиков средством общения с захваченной территорией, и христианство (в христианских этносах новая власть видела возможных союзников), то население, исповедующее ислам, оказалось в одном шаге от потери всего своего исторического наследия и истории. Начнем с того, что практически все письменные источники, созданные арабской графикой, под разными предлогами уничтожались. Об этом легко написать, вот представить, что это означало и по сей день означает, – более чем нелегкая задача.

Революционная диктатура действовала как будто бы по наитию, исходя из принципов «белое – черное», «наши – не наши», «свои – чужие». И в этом, как со временем оказалось, была своя логика, которую невозможно выстроить интуитивно. Может быть, когда-то станут известны имена истинных архитекторов тех фундаментально-радикальных перемен, но это точно не ленины и не сталины. За тем глобальным (очень может быть, что глобализационным) экспериментом стояли более подготовленные силы. Как бы там ни было, «на земле» или, как говорят, «в поле» действовали большевики – авторство всего сокрушенного, порушенного, разрушенного и вконец уничтоженного принадлежит им. И кто бы ни выступал идейным вдохновителем, проектировщиком и планировщиком той революции в весьма масштабном понимании, одно точно: с годами именно эта логика, заключавшаяся в идее превращения населения в средство, стала основой государственной политики Советского Союза по отношению к собственному народу. Переформатирование империи по новым лекалам, т. е. с учетом сохранения ее важнейших параметров, глубинная социальная трансформация общества, стремление к его стандартизации и унификации посредством стирания этнических, языковых, культурных и даже ментальных особенностей и множество иных мер были направлены именно на реализацию этой идеи.

Проблемы постсоветских стран (всех без исключения), выступавшие балластами (если не сказать колодками на ногах), не в силу застарелости, а из-за своего глубинного характера (за период колониальной зависимости они обрели имманентное свойство) кажутся неразрешимыми. Но эти проблемы являют собой тот особый вид гордиева узла, не разрубив который продвинуться дальше по эволюционной лестнице будет очень трудно. Просто потому, что к ним придется вернуться в обязательном порядке спустя годы, а если оставить их без внимания в обозримой перспективе, то через десятилетия, а может быть, и века.

ИЗ МЫШИНОЙ НОРЫ, С КУРГАНА И С ВЫСОТЫ ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

1. Масло и творог в контексте справедливости

Есть такая короткая и вроде бы незатейливая и простенькая восточная притча (я бы сказал, что она азербайджанская, знаю ее из азербайджанских источников, но в этом до конца не уверен).

В далеком прошлом в одном учебном заведении заканчивала учебу группа студентов. Преподавателем у них был старец, которого они воспринимали как весьма знающего и мудрого человека. Это объяснялось тем, что в течение нескольких лет он открывал им тайны науки, отвечал на их вопросы, вел с ними беседы на разные животрепещущие темы бытия.

И вот наступил день последнего занятия. Студенты все как один собрались в аудитории и были готовы к тому, что напоследок учитель поделится с ними самым сокровенным из того, что знает. Они внимали каждому его слову, запоминали и конспектировали все услышанное. Учитель вроде бы не обманул их ожиданий и после своих напутственных речей произнес:

– А теперь скажу самое важное, по сравнению с которым все, что мы с вами изучали в течение стольких лет, ничего не значит.

Студенты обратились в слух, чтобы не пропустить ни единого слова. Учитель продолжил:

– Никогда не оставайтесь жить там, где творог ценится дороже масла.

Сказав это, учитель попрощался и ушел. Студенты были в недоумении и очень сильно разочарованы. Одни из них решили, что он пошутил, а некоторые объяснили себе столь непонятное высказывание учителя тем, что с ним что-то случилось.

Так вышло, что через какое-то время один из преуспевавших в учении студентов отправился в путешествие. Он ездил по разным местам и остановился в городе, который ему сразу понравился. В нем было уютно, люди, которые попадались бывшему студенту, вели себя с ним доброжелательно и отзывчиво.

И однажды он решил сходить на рынок, чтобы получить полное представление о своем месте нахождения, заодно кое-что купить. И тут обнаружил, что на городском рынке творог стоит дороже масла. Конечно же, студент вспомнил своего учителя и с укоризной подумал, что тот, видимо, на старости лет разум потерял, раз в качестве напутствия сказал такую несусветную чушь. И решил остаться здесь еще на некоторое время, а возможно, и навсегда.

На обратном пути его внимание привлек глашатай. Тот звал горожан на центральную площадь, где должна была состояться казнь какого-то преступника. Наш герой не смог побороть любопытство и следом за зеваками пошел на место казни. Так получилось, что толпа вывела его в первые ряды собравшихся. Он даже обрадовался, так как с места, где он оказался, действия были очень хорошо видны.

После решения ритуально-процедурных вопросов – объявления вины и т. д. правитель города приказал палачу привести приговор в исполнение и казнить преступника через повешение. Палач резво взялся за дело, но спустя пару минут обернулся к правителю и сказал, что он не может исполнить приказ, так как у обвиняемого шея слишком толстая, а голова очень маленькая. По этой причине веревка соскальзывает с шеи, значит, повесить его никак не получится.

Правитель призадумался, собрал небольшой консилиум из ближайших заместителей и помощников, обсудил непредвиденную проблему и через довольно короткое время вынес вердикт: повеление нельзя отменить, следовательно, казнь должна состояться, но вместо преступника, которого невозможно повесить по физическим причинам, нужно казнить кого-нибудь, у кого шея тонкая, а голова большая.

Толпа одобрила приговор – для нее представление становилось еще интереснее, и палач тут же приступил к поиску подходящего объекта. Выбор, как можно было догадаться, выпал на нашего любопытного знакомого. И когда бывшего студента вывели на эшафот, он вспомнил последнее напутствие своего учителя.

У этой притчи разные завершения. В исполнении одних он горько пожалел, но было уже поздно и его лишили жизни. Другие источники придерживались более оптимистических позиций и заканчивали повествование тем, что, вспомнив напутствие, студент громко рассмеялся и этим сначала привлек внимание правителя, а затем, поведав свою историю с учителем, добился отмены приговора в отношении себя. Действительность подсказывает, что первая версия гораздо ближе к реальности, чем вторая.

Разумеется, этот рассказ не о масле с творогом, а о справедливости в масштабном понимании. Притом о справедливости как человеческой морали, так и государственного закона. А пример о стоимости названных продуктов придает ему универсальность по отношению практически ко всем случаям жизни.

Творог, как и сыворотка, попутный продукт, а масло – цель производства. Соответственно, он никак не может стоить дороже, чем масло, ради которого все производство и затевается.

Оглянувшись вокруг, мы увидим массу случаев, когда по своей стоимости (восприятию, значимости, осознанию, цене) творчество уступает креативу, а иногда и обслуживанию, производство – торговле, транзиту и всякому другому оперированию его результатом, т. е. продукцией. Мы – свидетели времени, когда не только творог, но и сыворотка может стоить дороже масла, притом кратно. Заработок или заработная плата производителя, добытчика, создателя, проектировщика, разработчика, автора, как правило, уступает, часто очень сильно, доходу не только перевозчика, переработчика, торговца, логиста, редактора, корректора, но и обслуживающего персонала в широком смысле слова. Речь не о том, что последние слишком хорошо зарабатывают, а о справедливости. Здесь надо исходить из того, что без первых – производителей, добытчиков, создателей, проектировщиков, разработчиков, авторов сами профессии всех остальных невозможны.

Проецируя нашу притчу на что угодно, в конечном счете мы получим эшафот для самых главных ценностей человеческой жизни. Изложенное в ней может быть воспринято как частный случай или сказка; в реальности в этой притче, повествующей о фундаменте морали и закона, содержится предупреждение всему человечеству. Как дуновение крыла бабочки при соответствующем стечении обстоятельств может обернуться смерчем или ураганом, так и элементарная несправедливость в отношении чего бы то ни было способна привести к глобальным социальным бедствиям.

К сожалению, в актуальной действительности всякая несправедливость, как ее элементарные и повседневные формы, так и глобальные, не знающие пределов проявления, претендует на место нормы и все чаще становится обыденностью. Всему виной то, что именуется законом и производится государством и властью во имя собственных сиюминутных (по историческим меркам любые каденции, определяемые людьми, сиюминутны) интересов. Речь о том законе, который в первую, вторую и все другие очереди функционирует как служанка власти и действует как ее оборонительный щит от общества, заполняя собой все освобожденные от людской сущности государственные пространства. Хотя даже в своих реальных (настоящих и подлинных) проявлениях закон не может быть выше справедливости, иначе это не более чем произвол, точно так же и справедливости не дано стать над моралью, определяющей весь мировой порядок.

2. Кровь, почва, этнос, народ, общество

Человеческая организация на каждом этапе своего становления подвергается определенным, но каждый раз необходимым эволюционным процессам. Семья, как первичная форма людских союзов, возникла не на пустом месте. Люди долго шли к тому, чтобы разовые и в какой-то мере спонтанные гендерные связи, опирающиеся на первичные инстинкты – сохранение вида и продолжение рода, преобразовались не только в постоянные отношения, но и стали базовой основой бытийности. Прежде чем превратиться в устойчивые альянсы, союзы мужчин и женщин претерпевали период формирования, т. е. несколько, возможно, десятки, а может быть, и сотни поколений людей развивали половые взаимоотношения, придавая им бóльшую значимость и облекая их в совершенно новые форматы. Семья же, сложившись и обретя собственное и мало от чего зависящее значение, приступила к самостоятельной эволюции, чтобы продолжить род. Далее дети создавали свои семьи, которые были естественным образом (через общих родителей) связаны, и на базе родственных семей возникали роды. Дальнейшая дорога, можно сказать, сама подсказывала вектор движения: роды, объединившись в союзы, формировали кланы, а далее и племена. Таким образом, общая кровь выступала фундаментом появления людского сообщества.

После этого в дело вступает почва. Если для выживания семьи, рода и даже клана достаточно ареала, обеспечивающего им пропитание, то племя, у которого потребности существенно выше, не может ограничиться общим пространством и стремится к обладанию собственной территорией. У первого в истории человечества племени в отсутствие конкурентов особых проблем в данном отношении, скорее всего, не было. Но когда племен стало много, пришлось задуматься о формах взаимоотношений, ведь ресурсы редко бывают безграничны даже в конкретный отрезок времени. Чего-то обязательно на всех не хватает. Частные территории племен (в нынешнем понимании – родины) в существенной мере решали проблему возможных претензий. И так как земли были разные: одни были богаты съедобными растениями, другие – объектами охоты или рыбалки, то племена волей-неволей общались и сотрудничали. Взаимные дела, обмен ресурсами, а затем и случаи породнения, всякого рода иные необходимости сначала редко, а затем все чаще приводили к образованию племенных союзов, которые со временем могли перерождаться в некие сообщества – прообразы современных этносов.

Очевидно, что здесь история развития людского мира упрощена до минимума – в нескольких предложениях или абзацах можно лишь намекнуть на какие-то глобальные события, но что бы мы ни принимали в качестве начальной точки возникновения человечества – божий замысел, природную эволюцию или даже вмешательство каких-то пришельцев из космоса, оно происходило примерно описываемым образом. На всех этапах людского развития ничего ниоткуда не падало, каждый раз одно порождало другое, может быть, не сразу, но, в конце концов, более совершенное. На начальном этапе совершенствования человеческого сообщества главным подсказчиком для людей выступала природа: в первую очередь география, точнее, ландшафт, а затем климат. Они и в итоге трансформировали этносы в народы; как племена во имя решения насущных задач объединялись в союзы-этносы, так и этносы со временем догадывались о важности и безопасности совместного проживания с себе подобными.

Общество, имеющее в существенной мере политическое значение и способствующее организации внутреннего порядка, в данной конструкции стоит в некотором смысле поодаль как от семьи и рода, так и от племени, этноса и народа. Возникнув как нечто надсемейное, надродовое, надэтническое и тем более наднародное, оно с самого начала выступало неким контролером, вплоть до того, что его первичные формы представляли собой некую протовласть. Обладая собственной дорогой эволюции, т. е. развиваясь по своему особому пути, именно общество создавало такие актуальные на вечные времена ценности, как мораль и порядок. И надо отдать ему должное – в течение всей истории власти множественные попытки отобрать у общества определенные функции, особенно те, что касаются морали и даже порядка, успехом не увенчались. Цели они не достигнут и в долгосрочной перспективе: до того времени, когда возникнет абсолютно новая форма социума, т. е. тогда, когда само человечество по тем или иным причинам, а скорее всего, просто в силу собственной эволюции будет другим.

Изложенное имеет отношение ко всему глобальному миру, так как мы – разумный мир и человечество безотносительно к расовым, религиозным, территориальным, культурным и многим другим принадлежностям – выходцы из той самой первой семьи, которая породила роды и племена.

В частности, по отношению к тюркским народам, волей истории надолго выбитым из глобальной магистрали самостоятельного развития, вывод более конкретен: разумеется, биография тюрков короче, чем история людского рода в целом. Но нет никаких сомнений в том, что все тюркские народы вышли из одного этноса, возникшего в результате объединения как минимум нескольких племен (антропологическая наука говорит, что в происхождении любого из существующих этносов, включая этносы-изоляты – те, что в течение долгих времен оказывались закрытыми в каком-либо природном заповеднике, участвовали минимум два этноса). И у них достаточно оснований, чтобы, во-первых, вернуться к своим истокам, во-вторых, прислушиваясь к зову крови, рассудку, здравому смыслу, разуму и рациональному мышлению, построить на пространстве своего обитания общий тюркский дом.

3. Как устроен мир?

Мир бесконечно разнообразен. Он не только внешне разноцветен, разнороден и разнозвучен, но и внутренне состоит из огромного числа множественностей и сложностей. В нем соседствуют потоки и веяния, факторы и явления, концепты и понятия, сути и значения, прогрессы и регрессы, эволюции и деградации. Что касается людского пространства, то в нашем мире не просто рядом живут, а в буквальном смысле друг в друге пребывают нации и национальности, этносы и народы, этнические группы-изоляты и последние представители исчезающих сообществ. Это положение сложилось не вчера и не позавчера, а издавна, и не придумано, не создано, не сформировано, а само возникло в силу предельно естественных причин. Здесь можно было добавить исторические, климатические и географические моменты, но все они входят в содержание естественного хода природных, мировых и вселенских событий.

И вот всем этим разнообразием управляют системы, устройства, режимы, конструкции, структуры, механизмы, конфигурации, а если сузить до самого минимума, то организации, в распоряжении которых имеется всего два цвета: белое и черное. Как в обиходе, так и официально эти организации носят название «государство», а если исходить из того, что они действуют на всем земном шаре, то в совокупности представляют собой государственную систему управления, которая во всех возможных случаях в качестве главного своего инструмента выставляет власть, обладающую весьма универсальными свойствами и функционалом. Но при этом в сношениях с многообразным и многоцветным миром власть, как и само государство, может опереться только на названные цвета.

В определенной, вполне доступной человеческому взору мере ситуацию спасает то, что у черного и белого цветов много оттенков, в число которых входит спасательный для власти и государства серый цвет. Именно благодаря ему человеческая бытийность господствующей системой оценивается не только по меркам «законно – незаконно» или «казнить – помиловать», но и промежуточными моментами. Дело упирается в то, что, как передовой отряд государства, власть действует не только в формате вердиктов в отношении собственных оценок, но и в формировании людского мира исходит из такого образа, подобия и схожестей. В итоге разумный мир, т. е. общественное пространство, все больше окрашивается в черный и белый цвета, а в лучшем случае в оттенки серого.

Оглядываясь вокруг, множественный по своей сути человек сталкивается с тем, что его глубинное содержание все меньше совпадает с окружающей реальностью, авторство которой все больше переходит в руки государства, главная проблема которого заключается в его основном преимуществе перед социумом – системности. Ведь система, как правило, состоит из линий и углов; для ее формирования особых гамм, палитр или спектров не требуется; а общество – это сплошные овалы, изгибы, кривизны, извилины, изломы, излучины, а если брать в общем и с учетом позиции власти, то одни проблемы и противоречия. Приплюсовав к данным формам уже упомянутое цветовое разнообразие социума, мы получим то состояние, при котором государству не остается ни единого поля для договоренностей на своих условиях. Вот оно и ломает общество через колено, пытаясь придать ему системный характер в надежде, что в конечном счете сумеет превратить социальное пространство в систему с собственным (однозначно государственным) форматом и приемлемой для себя координацией.

Если упростить сказанное, то власть решает (или пробует решить) проблемы своей компетенции, потолка которой она достигла (принцип Питера) три, а то и четыре столетия тому назад, в одностороннем порядке вне поля компромиссов и даже без участия общества. В сущности, она берется за невыполнимую задачу, следовательно, своими действиями, можно сказать, каждым своим шагом роет себе яму. Государство функционирует в собственном, полностью подчиненном ему пространстве (в его случае власть, какими бы она полномочиями ни обладала, всего лишь средство), а значит, полностью (или практически полностью) лишено оппозиции и оппонентов, у него нет даже шута при короле, т. е. в пределах его влияния, а эти пределы все больше простираются в пространство общества; ему некому подсказывать, и оно исходит из своего системного по всем параметрам восприятия и понимания.

Первичные итоги подобного подхода видны уже сегодня, а контуры будущего устройства мира проявляются в его настоящем. При нынешнем течении истории за грядущее никто гарантий не даст, а что касается настоящего, то оно не вызывает оптимизма и действует на разум более чем удручающе. С одной стороны (в данном контексте было бы лучше применить фразу «с одного берега», так как между сторонами пролегает не просто расстояние, а нечто более непреодолимое), само государство с бесконечным функционалом и монополией на что угодно, власть с множественными и постоянно расширяемыми полномочиями, конституции, уставы, законы, законодательство, почти вся наука, идеологии, доктрины, религии, фонды, институты, организации, официально признаваемая культура со всеми театрами и кино, образование, кое в чем воспитание, государственные и транснациональные корпорации, всякие иные предприятия, банки, полиция, армия, особые силовые структуры, всевозможные юриспруденции, как бы право, как бы социология, как бы политология, так называемое общественное мнение, пропаганда, агитация, пресса в целом и частностях, телевидение, коммуникации, транзиты, Интернет, цифровизация и т. д. и т. п.; с другой – общество с загнанной в угол моралью, превращенной в декорацию справедливостью, мало кому понятным менталитетом, но с одной пока еще непререкаемой, бесспорной и неотторжимой особенностью, заключающейся в том, что оно является единственным ресурсом как для власти, так и для государства.

Судя по тому вниманию, которое государственная система управления уделяет унификации, стандартизации, глобализации, демократизации и всевозможным ложным проектам вроде глобального потепления/похолодания (исходя из всякого рода публикаций, выступлений, материалов мировых и локальных форумов, что выбрать в качестве основной идеи обмана – потепление или похолодание, система еще не решила), она не до конца осознает значение и особенно главное предназначение общества, иначе бы она не делала ставку на олигархат, в лице которого видит своего союзника, притом подчиненного союзника, на «ошейнике» которого установлено сдерживающее устройство. В последнем предположении она права: олигархат, как бы высоко ни поднялся в обогащении и какие бы сообщества ни взял под контроль, источником благосостояния в своих глобальных вариациях видит государственную систему управления, а в локальных – государство, власть и – это самое главное – государственный порядок, так как любые немыслимые богатства, впрочем, как и беспросветная бедность, возможны только в рамках той или иной системы управления.

На нынешнем этапе истории государство в сочетании с властью и олигархат в две руки закрашивают общественное пространство, т. е. мир, в котором обитает социум, в различные оттенки черного и серого, оставляя белым собственное место нахождения. Одновременно под свой воображаемый трон подкладывают кирпичи из спрессованных денежных купюр и золотых слитков в надежде на то, что однажды сумеют подняться до неимоверных и недостижимых высот. За счет чего – не так важно; возможностью для подобного возвышения могут стать всякого рода продвинутые технологии вроде роботизации, цифровизации или чего-то еще, в том числе какой-нибудь эликсир бессмертия. В их искаженном стремлением к выгоде восприятии они поднимутся так высоко, что ни одному индивиду, человеку, личности общественного порядка, а тем более этносу, нации, народу не будут доступны. Но оба субъекта забывают о том, о чем в известном мифе был осведомлен Геракл, который победил Антея, всего лишь оторвав его от земли.

4. Что происходит с миром?

Тому, что происходит с миром сегодня, уже несколько веков. Более того, с давних времен в мировой политике немалое место занимало «право силы» в связке с коварством, вероломством, хитростью и обманом. Но именно немалое место – политическое пространство в значительной степени оперировало благородством, честью, совестью, понятиями морали и т. д. Война и тогда была войной, а значит, человекоубийством как по сути, так и по содержанию, но цивилизация в целом и отдельные правители, полководцы и воины в частности обладали внутренними сдерживающими факторами, еще и потому что проливать кровь своего врага кинжалом, мечом, пикой или даже стрелой, когда неприятель умирает у человека на глазах, не то же самое, что убивать пулей, снарядами, бомбардировками с применением авиации или оружия дальнего действия на таком расстоянии, что о количестве собственных жертв пилот, офицер наведения, оператор, стартовик или расчет, управляющие запуском того или иного дальнобойного оружия могут узнать разве что из новостей.

С определенного периода – возможно, со времени крестовых походов или с началом так называемых великих географических открытий, а может быть, с наступлением техногенного века или в разные эпохи по-разному – в суть политики как мирового явления стали входить элементы предпринимательства, которое по своей сути является и торговлей, и бизнесом, и погоней за прибылью, и многим другим, изменив ее до неузнаваемости. Так или иначе, но постепенно ключевым средством политического действа стала ложь в разных формах, одеждах, масках и под разными, в том числе вполне официальными и даже академическими названиями, а то и званиями.

Примерно так, как это происходит в торговых делах; но в торговле, будучи допустимой, понятной и в определенном смысле логичной (в пределах локальной, торговой логики), ложь имеет как границы, так и сроки. В политике в отношении кого бы то ни было (субъекта – деятеля или страны) она убийственна; с позиции данного своего качества ложь может проявлять себя в разных перспективах, но нередко – в случаях наличия соответствующей материальной или силовой базы – бывает действенной в течение долгого срока. Иногда по самым разным причинам этот срок растягивается на длинную перспективу, создавая превратное впечатление вечности, хотя политический (местами и временами и физический) суицид с учетом истории многих цивилизаций/империй, не говоря о политиках, которые, действуя на поводу у лжи, выбирают для себя и своих потомков как минимум забвение, по определению неизбежен.

Но в том-то и дело, что наказание – вопрос будущего, а от того, что происходит с миром, страдают ныне здравствующие поколения. Торговая суть политики привела к тому, что из нее практически начисто исчезли понятия нравственности, морали, честности, прозрачности, место которых занято такими очевидно ложными форматами, как тот же популизм, который массово применяется и во внутренней, и во внешней политике. В сочетании со всеохватной коррупцией, разного рода манипуляциями, политиканством и монополизмом популизм действует как мина замедленного действия.

Необходимо оговориться: то, что происходит с миром, – результат деятельности отдельных представителей тех или иных стран (в основном это граждане так называемых цивилизованных государств), личностей, оторвавшихся от реальности. Глобальное людское сообщество, в силу естественных причин вовлеченное в актуальную реальность, в своем преобладающем (или подавляющем) большинстве выступает, с одной стороны, ее жертвой, с другой – безмолвным созерцателем. А это значит, что дело только с конкретной позиции в человечестве, со многих других точек зрения оно имеет прямое отношение к группе политиков и бизнесменов, возомнивших себя теми, кто знает все. Тем они и опасны: все знать невозможно, а полагать себя обладающим абсолютно полным набором знаний на свете – самое настоящее безрассудство.

Сложность ситуации в том, что сторона, которая руководит происходящим на планете, находясь за спиной у государственной системы управления и используя ее полномочия и всякие иные возможности, обладает наиболее действенными средствами не просто двойного, а множественного назначения. Обозначенная группа, расположившаяся на мировых материальных богатствах в прямом и опосредованном смысле слова, с определенного времени пришла к самостоятельному выводу (внешних причин для этого нет), что она способна спасти цивилизацию, и действует по собственному усмотрению. Система власти, в обязательства которой входит безопасность человечества, по неизвестным широкой общественности причинам действует так, словно она прямой союзник, а то и подручник данной группы. Так как, кроме государства, в мире нет никакой другой инстанции (наднациональные ведомства не в счет, так как они выступают исключительно инструментом современной политики, т. е. они не субъекты), способной и правомочной задавать соответствующие вопросы фигурантам организации рукотворных катастроф, в частности конфликтов, войн, эпидемий и всевозможных иных бедствий, практически открыто преподносимых в качестве средств спасения цивилизации (или ее «лучшей» части), то общество, точнее мировое сообщество, оказалось в положении заблудившегося в пустыне путника.

Есть расхожее выражение: «Миром правят деньги». Поскольку его можно услышать от кого угодно, включая академиков по экономическим, политическим и другим не менее важным наукам, оно превратилось в некую аксиому. Странно, но мало кто задается вопросом «почему?». Кто-то высказал очень ценную мысль, что, если по любой проблематике пять раз подряд задать вопрос «почему?», можно выйти на метафизику. В отношении обозначенного выражения трудно сказать что-либо исчерпывающее по поводу метафизики, в то же время очевидно то, что уже после первого вопроса «почему миром правят деньги?» можно выйти на правду, особенно если задавать его прямо из-за пульта управления какой-нибудь баллистической ракетой.

Не менее интересно другое: как деньги, т. е. один из множества инструментов обменных отношений, могли встать над всем человечеством как определяющий фактор? Здесь без злой силы не обошлось. Притом вряд ли в качестве таковой выступает что-то из списка смертных грехов, каждый из которых имеет физические пределы. Без подобных ограничений и ограничителей обходится одна лишь глупость, последствием действия которой может быть всеобщая катастрофа, касающаяся в том числе и ее носителей³.

Глупость нынешних власть имущих проявляется в том, что ими по разные стороны в значительной мере разведены и продолжают разводиться два по определению неразрывных концепта: интересы общества (индивида, человека, коллективов, этносов, наций, народов, мирового сообщества) и интересы государства, сторону которого составляют не только власть и бюрократия, но и (всякий раз по разным, но в каждом случае по материальным основаниям) олигархат, корпорации, институты и все остальное из этой среды.

У общества нет ни единой возможности перейти невидимую, но при этом более чем явную черту и оказаться плечом к плечу с государством, которое водит дружбу, притом чуть ли не на равных, не с тем, кто его произвел на свет (т. е. с обществом), а с частностями и частниками, т. е. с собственными производными, в том числе со своим случайно получившимся и ошибочно инкубированным выводком.

Государство, обладая всеми ресурсами и потенциалом, чтобы приблизиться к социуму или приблизить его к себе в качестве равнозначного и равноценного партнера во имя общего, а значит, и собственного будущего, увлекшись играми на стороне, банальной роскошью, второстепенными привилегиями, можно сказать, уже погрязло в пустых по сути и катастрофических по наступившим и возможным последствиям чужих деяниях и находится на грани того, чтобы воскликнуть: «Что с миром происходит?» Притом это восклицание, как и множество не менее тяжелых вопросов, оно может обратить только к самому себе.

Посредством человеческой смертности, которая максимально парадоксальным образом служит сохранению разумного вида, эволюция указывает людям на необходимость соразмерного подхода к своим (человеческим) действиям. Она ограничивает индивида в бо́льшем (в сроке жизни), чтобы тот умерял себя в малом. Возможно, через собственную эволюцию людской род когда-нибудь сможет выйти из-под влияния глупцов и перейдет на тот уровень сознания, который позволит ему оперировать более глубокими и масштабными смыслами, и сумеет заглянуть хотя бы чуть дальше своего носа. И тогда все у него будет получаться с первого раза, а не методом множественных проб и ошибок.

5. Как может быть устроен мир?

Главная проблема человеческого сообщества заключается в неравенстве. Высказывание категоричное, но тем не менее верное, если исходить из того, что неравенство, как множественное по своему контенту понятие, обладает несколькими уровнями и функционирует на большом количестве плоскостей людской бытийности. Разумеется, люди не могут быть равны по интеллекту, физическому потенциалу, психологическим особенностям и многим другим характеристикам и ресурсам. Скорее всего, эволюция когда-нибудь с этим вопросом разберется по собственным мерилам, а может быть, изначально заложенное в суть человеческого рода неравенство является одним из ее условий и предпосылок. Чуть внимательнее вглядевшись в сущность природной разности людей, можно легко убедиться, что интеллектуальные, физические, психологические и другие подобные критерии практически не сказываются на частных достижениях. Говоря точнее, умный от природы человек необязательно успешен на научном поприще; физически сильные люди могут быть на подхвате у личностей, страдающих различными болезнями; а психологическая сила часто дремлет в индивиде до скончания его века, так и не проявив себя.

Если идти по такому пути рассуждений, сопоставляя природные возможности людей с уровнем их успешности в отдельных сферах деятельности, можно, во-первых, долго блуждать в исторических дебрях, постоянно натыкаясь на особые случаи, во-вторых, тратить свое время и силы на то, чтобы выйти на общепринятое оправдание неравенства, опирающееся на разную длину пальцев одной руки. Разобраться в сути земных или океанических глубин исходя из поверхностных наблюдений невозможно и неразумно. В отношении человеческого неравенства, которое, начинаясь со своих индивидуальных форм, распространяется на коллективные вариации, а далее простирается сначала на нации, народы, а затем и на все человечество, нужно полагаться на существенно более расширенную базу данных.

Многие специалисты так и поступают. Не случайно проблема неравенства достаточно давно (минимум со времен создания мифов и сказок) не сходит с людской повестки. С возникновением гуманитарных знаний, особенно с их эволюцией в науку, немало светлых умов вкладывали усилия, чтобы, с одной стороны, понять истоки неравенства, с другой – попытаться найти какие-то пути его устранения. В разные века, исходя из того материала по особенностям данного далеко не однозначного явления, что было под рукой, некоторые мыслители просто опускали руки, ограничиваясь недосказанностями; другие выдвигали различные неприменимые на практике версии, связывая возможные варианты выхода из состояния всеобщего неравенства с мистикой, религией, чудесами или еще чем-то из такого ряда явлений; а наиболее успешные (они оказались особенно запомнившимися) упирались в утопию, сутью которой почти каждый раз выступала неявная диктатура.

Прямо сейчас в существующей действительности одна из форм такой неявной диктатуры в виде ложной по всем возможным критериям и параметрам демократии главенствует в человеческом пространстве на безальтернативной основе, под лозунгом всеобщего равенства и опираясь в первую очередь на глобальное неравенство. Даже внутри себя она в чем бы то ни было не оставляет ни единого шанса, который бы позволил возникнуть равенству, являющемуся ее фундаментальной основой. Прикрываясь формальными и имитационными качествами, демократия посредством, во-первых, фиктивного разделения властей, во-вторых, распространением своих фальшивых версий вроде парламентской, одно-, двухпалатной, прямой, косвенной, президентской, президентско-парламентской, парламентско-президентской и всяких разных других демократий монополизировала форму государственного правления таким образом, будто никакие иные виды и разновидности власти не могут быть эффективными, а то и легитимными.

Разноуровневое неравенство – очевидная сущность формальной демократии. Именно оно, обладая всей полнотой власти в мире, а значит, и в общественном пространстве, лишает человечество реального развития. Каких бы высот ни достигло общество в производстве или науке, все его изобретения, творения, шедевры благодаря как бы демократической власти оказываются в руках у людей, которые используют их для достижения собственных частных, личных, корпоративных, т. е. корыстных целей, параллельно, опять же руками демократии, добиваясь упрощения и примитивизации содержания и сути как отдельных индивидов и человеческих коллективов вплоть до народов, так и всей по множественным параметрам физически, интеллектуально, ментально и даже эмоционально и эволюционно разной людской популяции.

Ныне применяемая форма демократии, ползучим образом проникающая во все углы глобального мира, представляет собой банальную диктатуру, а кое-где и вовсе коллективную (сословную, классовую, стратовую, а нередко и корпоративную) монархию. Для внедрения реальной диктаторской формы правления нет необходимости поставить во главу власти какого-то индивида с соответствующими полномочиями или вписать диктаторство в преамбулу конституции. Парламент, какой-нибудь закрытый клуб или политбюро с неменьшим успехом могут выполнять роль диктатора.

Под словами о том, что неравенство – главная проблема человечества, имелось в виду его особое свойство, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не допустит подлинной демократии и реального народовластия.

Вопреки сложившемуся на основе давних (Марк Антоний де Доминис⁴ [1560–1624]) и относительно недавних (Уинстон Черчилль [1874–1965]) высказываний о демократии как о худшей форме правления, особенно о том, что человечество лучше нее ничего не придумало, если каждый раз при формировании власти исходить из специфики общества и народа, то систем власти может быть довольно много. А универсальные формы правления несложно обнаружить в обыденной жизни и обустройстве семьи и общества. Чтобы не быть голословным, приведем элементарный как для восприятия, так и для понимания, при этом абсолютно эволюционный пример.

Исходя из того, что страна, государство, власть, как и общество в целом, существуют на фундаменте экономики, а экономика, в отношении которой функции центральной власти ограничиваются координационными действиями, происходит из низов, т. е. все производство находится в пределах муниципального (общественного) уровня, можно в особом смысле «богово», т. е. сферу политики и безопасности, отдать «богу» (значит, государству и власти), а «кесарю» (муниципалитетам, следовательно, обществу) предоставить «кесарево» – полновластное управление всем, что касается производственных вопросов, т. е. экономики, и этим образовать два вектора пресловутой «вертикали власти», один из которых направлен вниз на общество, другой – вверх к государству. И таким образом уравновесить возможности сторон так, чтобы государство было действенно в своих полномочиях, а общество – в своих, а значит, муниципальных.

Здесь в одном абзаце контурно изображено, каким образом без особых усилий и вложений можно нейтрализовать веками сложившееся неравенство между обществом и властью. Внутри данной схемы кроется множество вариаций, а если ее обогатить тем или иным историческим, научным или практическим опытом, то выйти на какие-то более или менее верные решения большого труда не составит. То же самое можно сказать о человеческом (индивидуальном) неравенстве, являющемся основой (причиной, предпосылкой, условием) всеобщего неравенства между народами, расами и государственными образованиями.

Проблема неравенства не в том, что одни умнее или белее, чернее, выше, богаче, важнее, красивее, чем другие. Дело в равенстве возможностей, которое и определяет устройство как отдельных сообществ, так и всего мира. Неравенство, являющееся результатом деяний власти (его больше некому создавать), порождает несправедливость, которая, в свою очередь, лишает человеческую мораль базовой основы и действенности, приводя к возникновению во внутреннем содержании общества тектонических разломов, по сути, ломает его. С учетом того, что вся людская бытийность, включая государственность и законность, зиждется на обществе, то сначала отдельные социумы и сообщества, затем страны и государства, а впоследствии и разумный мир обретают черты «заднего двора» в одних случаях отдельных корпораций, в других – конкретных индивидов со всеми вытекающими отсюда последствиями.

6. Как изменить мир?

Чтобы какое-либо более или менее сложное явление подвергнуть трансформации, сначала надо разобраться с тем, что оно из себя представляет. С данной позиции только кажется, что мир, в котором мы живем, как-то непонятным образом структурирован и вряд ли доступен полному пониманию. Кое в чем так и есть – сам человек, возникший задолго до того, когда он обратил на собственную персону хоть какое-то внимание (точнее, когда достиг интеллектуального уровня, чтобы в минимальной мере осознать себя), до конца не изучен ни по одному из возможных критериев. То же самое можно сказать о людских сообществах и в целом о социуме, который, с одной стороны, представляет собой сложившееся явление, с другой – словно кварковая частица, находится в постоянном движении и развитии и, в том числе по этой причине, полноценному измерению не подлежит.

Речь может идти лишь о структурном, т. е. в наиболее значительном смысле политическом изменении мира. Как раз с данной позиции он достаточно примитивен и по большому счету состоит из двух элементов: общества как основы основ и власти в качестве его производного. Еще и довольно легко воспринимается: власть, как ведущее, управляющее, правящее и руководящее начало, находится сверху; а общество, пребывая в практически полном ее подчинении, ютится снизу. Все полномочия, санкционный и силовой потенциал в обозначенной структуре принадлежат власти; за обществом числятся в основном обязанности; если у него и существуют реальные свободы или права, то они могут быть предоставлены (редко бывают получены) исключительно властью.

Единственная потенция, которой в полной мере (самостоятельно и самодостаточно) обладает социум, – это ментальность. К ней – к ее содержанию в той же степени, как и к ее сути – у власти нет доступа. Более того, подобный доступ невозможен и недостижим. В то же время ментальность, являясь определяющим фактором, выступает негласной преградой между властью и обществом. Это своего рода непокоряемый бастион. Благодаря ментальности общественное пространство может быть захвачено властью лишь до некоторых (в каждом отдельном случае разных) пределов. Распространяясь на власть, в определенной мере функционируя в том числе в ней и гарантированным образом обеспечивая обществу минимально необходимую для ограниченной независимости компетенцию, ментальность способствует сохранению некоего двоевластия в государственной системе управления.

Если исходить из масштабного подхода и учитывать возможности социума, включая их интеллектуальные, психологические, эмоциональные и физические вариации, то на современном этапе развития людского сообщества (разумной цивилизации) социум для отстаивания своих интересов обладает только одним по-настоящему действенным средством. И это все та же ментальность.

Власть располагает достаточно широким и разнообразным арсеналом, чтобы справиться с обществом на всех других полях, особенно с учетом того, что бóльшая, более качественная и эффективная часть интеллектуального, психологического, эмоционального и физического потенциала социума не просто находится в руках у власти, а принадлежит ей. Но людской менталитет в своих универсальных возможностях во всех случаях сравним с властью: чем бы власть ни обладала и ни оперировала, во фронтальном соприкосновении (столкновении) ей не дано даже сравниться с ментальностью. Именно ментальность порождает все смывающие революции, заканчивает кровопролитные войны братанием, превращает массы, толпы и населения в народы, а индивидов – каждого в отдельности и всех вместе – в полноценный ресурс.

Изложенное выше говорит о том, что у социума достаточно сил и возможностей для изменения мирового порядка, основу которого составляет двухуровневая система подчиненного общества и всевластного государства. При этом власть не только происходит из общества – по всем возможным правилам, законам, канонам, принципам, божьим наказам и человеческому порядку она является работником, нанятым обществом для выполнения воли как населения, так и нации и этноса. А по отношению к народу она всего лишь координатор: почти все инструменты, предоставленные в ее распоряжение, имеют исключительно координационное значение. Монополия на насилие, которой она обладает, опять же с позволения народа, исходит из конструктивных основ и должна служить добру в максимально конкретном, в то же время широком смысле слова.

Если уж так получилось, что властные возможности и государственные полномочия откровенным образом приватизированы, захвачены и узурпированы локальной и глобальной бюрократией, а доверие между обществом и властью (а в лице власти и государством) во многом сведено на нет, то мир должен быть подвергнут таким изменениям, чтобы по возможности, т. е. посредством масштабных реформ, возобновить союзнические отношения между обозначенными сторонами. Иначе недолго скатиться и во вражду.

Ныне у мирового сообщества есть значительные основания задавать власть предержащим вопросы по поводу того, в чем истинный смысл тлеющих и пылающих конфликтов, противостояний, войн, частных военных компаний, неимоверно огромных военных бюджетов, масштабной преступности, неравенства, бедности, малопонятных эпидемий, «неизлечимых» болезней, прививочных кампаний, коммерческой по своей сути фармацевтики, торговли людьми, оружием, наркотиками, стандартизаций, отвлекающих маневров, тайных организаций, государственных секретов, подчиненного положения науки, культуры, медицины, фондовых бирж, экономических пузырей, бесконечных эмиссий, инфляций, девальваций, дефицитов, голода, невежества, расовой политики, неоколониализма, кастовой системы в международных отношениях и многого другого.

В пылу погони за прибылью и потеряв голову от всевластия, бюрократия упустила из виду, что все придуманное, проектируемое, создаваемое в мире придумывается, проектируется и создается обществом. Государство, как и власть, ничего не производит. Данная привилегия предоставлена ему взамен на то, чтобы оно рука об руку с властью и бюрократией, используя весь возможный потенциал общества, генерировало смыслы. Исходя из того, что сегодня происходит с миром, из того же количества войн, состояния экологии, в целом миропорядка, в котором конкуренция все больше превращается в кровопролитие, не только государство, но и вся глобальная система государственного управления с поставленной задачей не справляются. Произведенные ими смыслы служат только им самим, их подручным в виде разного рода корпораций и олигархата и практически никакого отношения к общественному благу не имеют.

Чуть больше века тому назад Октябрьский переворот в России привел к череде революций по всему миру. В наше время и в существующей реальности триггером глобальной социальной катастрофы может выступить что угодно. И власти, и государству в масштабном понимании (т. е. как явлениям и структурам) должно быть известно, что в XXI в. социум способен применить не только булыжники, – он вооружен по-другому, а может вооружиться еще основательнее, и как бы далеко ни был загнан в угол, обладает знаниями и умениями, и при необходимости мало что ему помешает добраться до нужных инструментов и соответствующего арсенала.

Мир нуждается не в революциях и не в том, чтобы начинать с нового или даже с чистого листа, а в реальных реформах. Полномочия, права и компетенции общества должны быть сопоставимы с ресурсами власти и государства. Только в таком случае между ними возможно сотрудничество. При монопольной власти государства ничто не удержит бюрократию от своеволия в отношении собственных интересов, что во всех вариантах и по определению приводит к «мутным» делам. Добиться реального мира внутри человеческого сообщества можно, только уравновесив общество с властью.

7. Правила глобального мира

Если попытаться посмотреть на мировой порядок издалека – нет, не из космоса, а хотя бы с высоты птичьего полета, то может показаться, что он вполне себе структурирован, налажен и установлен с учетом большинства сторон человеческой жизни. Государства отделены друг от друга легитимными границами, народы живут по своим законам, существуют наднациональные организации, следящие за тем, чтобы все в мире происходило в рамках справедливости. Но человечество, находясь внутри этого миропорядка и непосредственно на себе ощущая все его недостатки, не может не понимать, что он только называется порядком.

Последние сотни лет людской род существует в условиях перманентной войны. То в одной, то в другой стране практически в регулярном режиме вспыхивают новые конфликты, перерастающие в вооруженные столкновения или готовые стать войной. Одно лишь это обстоятельство отвергает всякое значение миропорядка и низводит до ничтожного уровня всю его эффективность. Главные акторы глобальной политики поддерживают тлеющие конфликты в горячем состоянии, то подбрасывая в костер противостояний дрова и уголь, а то и заливая их маслом. Более того, держат как бы про запас ситуации, которые могут перерасти в те или иные формы конфликтов. И это все – во имя интересов, а если быть более точным, ради выгоды.

При рассуждениях о правилах глобального мира (у них есть много других названий – законность, легитимность, международное право, мировые стандарты, демократия и т. д.), которыми якобы руководствуется человеческое сообщество, нужно исходить в первую очередь из данных моментов. Проблема в том, что часто, а местами и временами обыденным образом весь этот миропорядок выполняет функцию некой вуали, за которой может скрываться что угодно: расизм, нацизм, фашизм, человеконенавистничество, деспотизм и многое другое, в том числе и в самых крайних формах и видах. В политологии есть понятие «двойные стандарты». В реальности политические стандарты, т. е. мерки, по которым оцениваются отдельные события, деяния, подходы, народы, этносы и все остальное, могут быть не только двойными, но и тройными или даже множественными. Если коротко, такими, какие понадобятся для реализации тех или иных интересов.

Казалось бы, существуют и функционируют Организация Объединенных Наций (т. е. ООН) со своей Ассамблеей, Советом Безопасности и с множественными вполне себе полномочными структурами, Всемирная организация торговли (ВТО), Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) и даже ЮНЕСКО, которая как бы курирует мировую культуру. Притом все эти структуры наднациональны, а значит, никому по большому счету не подчиняются и даже действуют на консенсусной основе. Но почему-то из их решений довольно часто торчат «уши» избирательного подхода. Складывается впечатление, и небезосновательно, что кастовое восприятие стран и народов и те самые множественные стандарты входят в число неявных правил миропорядка.

Не требует никаких доказательств то, что современный мир (по крайней мере, пока) так устроен, что большинство стран, государств и этносов находятся в значительной степени в положении объектов мировой политики. Субъектность – дело избранных государств, и в основном тех, которые обладают ядерным оружием (и то не всегда). Таким образом, за формальным равенством в мировой государственной системе кроется неравенство, притом очень часто в самых отвратительных формах: одни государства считают себя вправе диктовать условия другим полноценным государствам. Здесь по логике вещей возникает несколько моментов, которые, во-первых, свидетельствуют о сущности правил глобального мира, во-вторых, говорят о возможных векторах развития человечества, в-третьих, сужают возможности как этносов, так и индивидов. И это только очевидные обстоятельства.

Неочевидные же состоят в том, что в мире, в котором правит неравенство между государствами, а значит, и народами, этническими образованиями, обществами и сообществами, невозможно равенство между индивидами. А это, превращая людей в средство и инструментарий в глобальном смысле, начисто исключает вероятность нормального развития человеческого рода. В глобальной государственной системе создается ситуация, когда одни субъекты международного права более значимы, чем другие: одни – паханы, главари, начальники, другие – подчиненные, сателлиты, приспешники, пособники; мораль, справедливость, честь, совесть, правда, а за ними и законность, право, порядок и многое другое отходят на второй, третий или десятый план, уступая место интересам и голой марже.

К сожалению, то, что описано выше, не имеет отношения к футурологии, а представляет собой действительность, притом если не в полной, то точно в значительной мере, т. е. уже сегодня на наших глазах человеческий мир, главным свойством которого является разум, сужает собственные глобальные во временнóм и пространственном смысле интересы до уровня банальной выгоды. При таком положении вещей возможность наличия каких-либо разумных и общих для всех правил исключена; и все, что под видом порядка, мировоззрения, миропонимания, идеологии или чего-то подобного предлагается сверху – наднациональными структурами, мировой политической мыслью и кем-либо еще более авторитетным, может быть только фикцией.

О ГОСУДАРСТВЕ И ВЛАСТИ БЕЗ ПИЕТЕТА

1. Роль тактики и стратегии в государственном развитии

В общественном пространстве нет структуры, которая бы справлялась с более сложными задачами, чем государство. Не потому, что оно так хочет или у него особые филантропические побуждения, – государство это делает в рамках своего функционала. Значит, занимаясь решением сложных задач с самого своего зарождения, возникновения и становления, т. е. выполняя свои обязательства, оно давно набило руку на делах, которые мало кому вообще по плечу. Правда, это одна сторона вопроса. Другая сторона в том, что государство соответствующим образом снабжено и возможностями, и инструментарием: что-то из всего этого само заработало и накопило, но бо́льшая часть потенциала предоставлена в его распоряжение обществом. Это если говорить об источнике его ответственности.

Задачи государства носят более чем дифференцированный характер. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что их львиную долю вполне допустимо обозначить как «текучку». Притом текучка текучке рознь, бывает, что от нее просто так не отмахнешься. На решение проблем текущего свойства уходит значительная часть сил и времени, но государство создано и существует не ради решения каждодневных бюрократических и хозяйственных задач. Главное, чем оно занимается, – это тактика и стратегия. Но если «текучку» можно поручить так называемому аппарату и забыть, так как часто она решается по стандартам и клише, то в отношении тактики и стратегии необходимы непосредственные и интеллектуальные усилия. Именно тут начинается самое интересное.

Дело в том, что как тактика, так и стратегия находятся в пространстве знаний, так как они происходят из сферы тех проблем, которые выдвигает сама жизнь. И то и другое важно, но характеризуется по-разному и по большому счету по значению. В определенных ситуациях, когда стратегия совершенна и предусматривает если не все, то многое, без тактики в определенной мере можно обойтись. Но так бывает редко, и поэтому собственную тактику государство вынуждено разрабатывать и обновлять ежедневно, примерно так, как крестьянин рассчитывает полевые работы исходя из погодных условий. Со стратегией все обстоит существенно иначе. Она составляет фундамент государственной политики, экономики, а тем более тактики, а это означает, что в нее нельзя по каждому случаю вносить коррективы (здесь нарратив излагается по возможному идеалу, чтобы не ограничивать мысль частностями, но в том-то и проблема, что стратегия может быть только идеальной или выверенной до идеала; любой недосмотр, ошибка, погрешность, не говоря о намеренном просчете при ее разработке, могут привести к катастрофе).

С тактикой у Советского Союза дела кое-как складывались, особенно если исходить из того, что тактику можно поправлять и даже редактировать, а вот его стратегия, основывавшаяся на так называемой сильной руке, смогла дотянуть только до середины 1950-х гг. (по сути, до смерти И. В. Сталина). Если оглянуться на историю, то вроде бы ничего такого катастрофического тогда не случилось, но пошатнувшееся в стратегии, в своей фундаментальной части, государство оказалось перед необходимостью сменить основной вектор собственного развития. Последствия известны. Если продолжить разговор о примерах, то президентство Д. Трампа обнажило уязвимость стратегии первой державы мира; сложно предположить, в чем, когда и в какой форме она в следующий раз проявится, но в том, что у американского государства со стратегией не все гладко, теперь можно не сомневаться.

Тактика в основном базируется на уровне рассудка и здравого смысла, по сути дела, она может обходиться (так часто и поступает) одной лишь хитростью, используя в том числе и ложь или, скажем так, «не всю правду». Притом в тактической среде нередко это может считаться доблестью. Из-за того, что тактика – дело недолгосрочное, к тому же допускает и даже предполагает взлеты и падения вместе с прорывами и отступлениями, подобного рода «недостатки», не совсем сочетающиеся с моральными принципами, воспринимаются как побочные проблемы. Они и в реальности не сильно сказываются на содержании государственных задач, и хочет того власть или нет, но посредством неразборчивой в средствах тактики как минимум ложь (что может нести с собой ложь, легко догадаться) проникает в суть стратегии и делает допустимым недопустимое.

Не всегда, но в отношении тактических или краткосрочных задач, как правило, можно обходиться и одним лишь опытом. Со стратегией в государственном исполнении такой «номер» не проходит – она в обязательном порядке и во всех случаях опирается на ум. И когда при разработке стратегии вместо ума используется, например, здравый смысл, рациональность или хитрость (примерно так, как творчество может быть подменено креативом, а талант – способностью), полученное может быть чем угодно, только не стратегией. Есть еще один технологический «фокус», которым время от времени пользуются некоторые притворяющиеся демократиями диктаторские, авторитарные и тоталитарные режимы, выдавая тактику за стратегию. Он может и удаваться, но обычно заканчивается не так, а часто совсем не так, как рассчитывалось. Все это говорит об одном: главное созидательное качество государства заключается в его интеллектуальной оснащенности (кадры решают все). Опираясь на ум и интеллект, а далее на знания и образование, уже «на этом берегу», т. е. еще не приступив к решению тактических и стратегических задач, государство обеспечивает свою действенность и эффективность. Об обратной ситуации, т. е. о том, к чему приводят непотизмы, протекционизмы и всякие иные подобные подходы, говорят примеры, которыми наша планета изобилует.

Тактику можно изобразить, т. е. заменить симулякром, а со стратегией никакое изображение не получится, она может быть настолько долгосрочной, что охватит срок жизни нескольких поколений. В то же время тактика – это порождение стратегии, т. е. ее параметры, качества, свойства определяются стратегическими параметрами, качествами и свойствами. Это только кажется, что государственная стратегия (не путать с планом), ориентированная на десятилетия, с реальной жизнью почти не сочетается и имеет с ней очень мало общего. В действительности именно она определяет как в целом тактику, так и частные характеристики и последовательность тактических задач.

По уровню взаимосвязей стратегию и тактику можно сопоставить с отношениями тактики с «текучкой». При определенных ситуациях последняя вполне может достичь значения, которое заставит отложить всякие побуждения по поводу тактического мышления. Но подобное возникает не потому, что «текучка» обладает внутренней самостоятельностью и может действовать суверенно, а по той причине, что непроработанная, несовершенная и, соответственно, неправильная государственная тактика (неважно на каком уровне, здесь речь не обязательно может идти о государственном аппарате) превращает второстепенное в важное, а иногда и важнейшее. Даже если такое происходит в течение недолгого времени, оно становится действенным как прецедент и, таким образом, вносит в государственную политику откровенный разлад.

В заключение – пара слов о том, почему тактика и стратегия государства обладают беспрецедентным значением. Ответ в некоторой мере очевиден: в отличие от общественного пространства, где действует немало незыблемых и долгосрочных факторов вроде морали, справедливости, разного рода принципов, стереотипов, убеждений, верований, в поле функционирования государства нет ничего незыблемого. В сфере эффективности и постоянстве характера своей деятельности оно ни в чем таком и не нуждается. В очень широком смысле – во внутренних и в узком смысле – в каждодневных делах государство исходит из собственной тактики, а во внешних (в предельно масштабном понимании) вопросах и долгосрочных перспективах – из стратегии. На них и опирается. Роль незыблемого в государственном пространстве принадлежит стратегии, и этого во всех ситуациях достаточно. Все остальное, включая государственную конституцию и государственный бюджет, находится в ее границах и на ней же основывается.

2. Государство как иллюзия

Когда-то очень давно общество пришло к тому, что для сохранения порядка необходимо создать некую стационарную структуру, и породило власть. Иначе говоря, власть была призвана обеспечить уже сформированный порядок: ей предшествовали не только многие общественные структуры на семейном и родовом уровне, но и устоявшаяся мораль, поведенческие принципы, ментальное пространство, стереотипы, эмоциональная сфера; более того, к тому времени социум успел накопить множество навыков и опирался на значительное число базовых традиций и обычаев. Судить обо всем этом как о чем-то примитивном некорректно – в перечне обозначенных явлений все друг другу соответствовало. Иначе и не могло быть. В обществе, как и в природе, практически во всех ситуациях одно порождает другое и одно вытекает из другого.

Для семейного и родового пространства достаточно было родительской власти, которая определяла и гарантировала порядок. Соответственно, обходясь внутренним (субъективным) устройством, оно не нуждалось в стороннем (объективном) управлении. В качестве управленческого инструмента власть понадобилась в племенном сообществе в силу усложнения общественного поля и возникновения межродовой тематики. Далее она естественным образом (примерно так, как из единственного семени вырастает дерево, а из дерева образуются сады и леса) обрела свое русло внешнего развития и глубинной эволюции.

В течение долгих эпох племенной формы существования власти ее управленческих возможностей и потенциала хватало, чтобы удовлетворить потребности общества в обеспечении внутреннего порядка и внешней безопасности. Здесь нужно учесть, что на протяжении довольно значительного времени людская популяция была сосредоточена в климатически более или менее комфортных географических широтах. По мере роста населения человеческие сообщества все чаще пересекались, встречались и, наконец, контактировали. Эти контакты, став перманентными, привели к случаям образования межплеменных союзов, со временем эти случаи учащались и порождали новые и более сложные сообщества. Происходило соприкосновение и столкновение разных, а иногда мало похожих друг на друга порядков, ментальностей, бытийностей (можно сказать, культур); сложности трансформировались в множественности, и наоборот, а это все, вместе взятое, требовало расширения обязанностей власти. По мере усложнения общественной сферы одного расширения оказалось недостаточно, понадобились и качественные коррективы. В конце концов, общество оказалось перед необходимостью строительства государства.

Важно, что в течение всего периода совместного функционирования власть и социум в буквальном смысле по природной необходимости действовали сообща. Во внутрисемейных и внутриродовых отношениях главным скрепляющим моментом выступает общая кровь – родительская власть являет собой прямое продолжение как семьи, так и рода. На уровне племенных отношений власть – это порождение социума и связана с ним, но все же по своей физической (кровь, но необязательно своя кровь) и ментальной (может состоять из других и даже чужих субъектов) сути представляет собой нечто иное. При этом общество и власть были связаны очевидными (физическими и человеческими) и незримыми (ментальными) нитями, с одной стороны, и явными и неявными договоренностями, с другой. Не вникая в подробности этой ситуации, можно сказать, что данным обстоятельством: тем, что могла состоять из представителей разных родов, власть получала некое свойство объективности. В случае с тем уровнем власти можно говорить только об управлении, так как та власть к господству никакого отношения не имела.

Господство пришло вместе с государством, оно же в итоге привязало к господству и власть, хотя возникновение государства тоже было вызвано необходимостью. Дело в том, что бóльшую часть своей биографии человечество придерживалось интенсивного подхода в отношении хозяйствования: сначала обходилось ареалом (охотники и собиратели), затем конкретной территорией (земледельцы и скотоводы-кочевники), и только тогда, когда вышло на плоскость глобальной инфраструктуры, т. е. освоило значительную часть природного пространства, стало действовать менее рачительно, обращаясь притом, как правило, к экстенсивным методам добычи и производства.

Созданием государства общество положило начало разрыву связей между собой и властью, как бы отодвинув ее от себя. Маловероятно, что в те далекие времена строительства, точнее формирования, государства можно было об этом хотя бы догадываться. Изначально идея заключалась в структурировании власти и расширении ее полномочий. Получилось так, что структура оказалась сильнее и значимее элементов самого устройства, а спустя какое-то время и вовсе превратилась в прочный каркас. Возможно, на первых порах власть имела намерение сопротивляться, но затем, вписавшись в государственную структуру и поняв, что все свои недочеты может списать на нее, успокоилась, подчинилась и в принципе полностью приняла новые (государственные) правила игры.

Как ни странно, и обществу, и власти удобна и выгодна сакрализация государства и превращение его не только в нечто огромное, бескрайнее, могучее, универсальное и мудрое, но и чистое, безгрешное, великое и священное; государство как автор и исполнитель законов восседает над всем сущим в общественном пространстве; знает лучше, обладает большим, может распоряжаться судьбами и жизнями, формирует, определяет, указывает, ведет и ведает; ему одинаково свойственны милость и справедливость; все, что создано обществом, этносом, народом или каким-нибудь индивидом, находится в его распоряжении; может карать и миловать.

Власть понять можно – она, как правая рука государства (по крайней мере, так себя ведет и так представляется), пользуется всеми благами, добываемыми из своего положения. Общество исходит из узких интересов – ему всего-то нужно чем-то оправдывать свое бессилие, тянущееся веками. С абсолютной уверенностью можно фиксировать, что общество, сразу после того как сформировало государство, лишилось всякого на него влияния. Сначала могло разговаривать с ним через ограду, затем глухой забор, а еще позже через стену, в которой все окна не более чем декорации. А с определенного времени оно не знает не только то, где государство находится, но и то, что оно из себя представляет хоть в каком-то смысле. Государство для него не более чем абстракция, а то и вовсе иллюзия⁵; примерно так, как тот призрак, который, чтобы дать знать о себе, время от времени дует на занавески или звонит в колокола.

На долю общества, которое одно во всем виновато по причине своей недальновидности, беспринципности, лени, невежества, политической слепоты и гражданской глухоты, выпало бессилие, в котором оно заключено, судя по всему, на долгие годы. Все, о чем оно осведомлено в отношении своего главного изобретения и производного, ему ведомо со слов власти. Для социума яснее ясного: «государство (кем бы и чем бы оно ни являлось) и власть действуют заодно – зарабатывают вместе и едят вместе; ждать от них что-нибудь хорошее – дело бессмысленное; но если мне что-то путное перепадет с их стола, то это как с паршивой овцы хоть шерсти клок».

На таком или примерно подобном восприятии и строятся взаимоотношения главных акторов мирового пространства, в конфигурации которого государство и власть обладают статусом хозяев, а общество находится в положении обслуживающего персонала настолько плотно и очевидно, что у первых все чаще появляются мысли о том, не пора ли его уволить или чем-нибудь (именно так) заменить.

3. Империи

Суть всякого явления проистекает из его внутренних целей и задач. В этом империи ничем не отличаются от других политико-экономических феноменов. В своей способности к мимикрии (могут притвориться не только союзом, альянсом, добровольным объединением, федерацией, конфедерацией, но и «родным отцом» и «родной матерью») они намного опережают традиционные государства. У империй больше возможностей во всех сферах политической и экономической деятельности. Сложно в деталях описать то, как было когда-то, но примерно так, как посредством изучения застрявших в истории племен мы изучаем прошлые стадии развития человеческой цивилизации, нам доступны выводы в отношении былых империй исходя из характеристики их нынешних подобий.

Цели и задачи империй не изменились, точнее, они претерпели определенные трансформации по форме и содержанию, но их суть осталась прежней. Расширившиеся технико-технологические (в широком смысле, т. е. включая психо-, экономико- и политико-технологические) возможности позволили современным империям обрести другой размах, другое значение и иную значимость.

Прежние империи многовековой давности, особенно те, которые исторически относятся к языческим временам, были заинтересованы в захвате чужих пространств по совсем скромному, но важному числу причин. Во-первых, бóльшая территория означала соответствующую налогооблагаемую базу, во-вторых, значительный (имперский) авторитет и, в-третьих, безопасность (существовали и другие похожего рода факторы, но они были достижимы и на уровне государственной формы правления). Расчеты почти никогда не оправдывались (ни одной древней империи не сохранилось), рано или поздно какой-то имперский механизм давал сбой, который приводил к краху и, как правило, исчезновению еще недавно мощнейшей империи с глобальной или региональной политической сцены. Большая территория требовала должного внимания (охраны), значительному авторитету сопутствовали адекватные ему расходы, а с безопасностью редко что-то получалось – всевозможные санитарные кордоны и буферные зоны нуждаются в точно такой же защите, как и основная (изначальная) территория.

До каких бы размеров ни дорастали и какого бы могущества ни достигали, империи сохраняют в себе родовые (первоначальные) свойства государства. В сущности, это те же государственные образования с некоторыми гипертрофированными физическими характеристиками и возможностями. Как бы ни менялось устройство империи, ее внутренний (несущий) каркас остается прежним. Нагрузка расширившегося функционала распределяется по насаженным на прежний фундамент структурным элементам (перегородкам), и таким образом достигается некая (всегда шаткая) устойчивость: не все захваченное прививается, а нередко новые элементы находятся в состоянии перманентного отключения (норовят отвалиться). По свидетельству истории, еще ни одной империи не удавалось добиться оптимальной устойчивости. Любые формы правления, на что бы они ни опирались, уязвимы по одной довольно простой причине: империя – это во всех случаях насильственное объединение этносов и народов (сообществ), т. е. она рукотворна (значит, неестественно – других не бывает; всевозможные «исторически сложилось» – политические установки, и ничего другого из себя не представляют), следовательно, империя (как и любое традиционное государство) ни по одному своему параметру не может совпасть с таким сложнейшим явлением, как сообщество социумов. Здесь демократия или социализм так же бессильны, как всякие «вертикали»-«горизонтали».

А те самые родовые свойства, присущие империям изначально, – тех времен, когда они были традиционными (обычными) государствами, носят другие виды уязвимости, связанные с взаимоотношениями индивида и власти (парадоксальные как по содержанию, так и по сути субъектно-объектные отношения между двумя субъектами), к которым как нельзя лучше подходит определение «вечные». Перевод подобных отношений на уровень партнерских с определенной долей вероятности устранит уязвимость, но это доступно (и то за счет огромного труда и при обоюдном желании) в сфере тех государств, которые имеют дело с одним (консолидированным) обществом. Здесь соответствующий вывод можно сделать с учетом того, что любое общество –сумма сообществ, следовательно, на подобный перевод получится выйти при определенных обстоятельствах и только на какое-то время.

У империй, противопоставляющих (именно так) себя множественному социуму, каждый элемент которого обладает собственной этнической ментальностью, таких возможностей нет. Потому и они постоянно озабочены упрощением сути общества (народов, этносов) посредством всяких ассимиляций, пустых и бесперспективных унификаций, стандартизаций, роботизаций или созданием новых общностей. Тут явно не достает понимания, что тот же этнос (не говоря о народе) силен своей внутренней множественностью и сложностью, т. е. теми характеристиками, которые нельзя ни передать, ни пришить никакой общности.

С возникновением религий, проповедующих монотеизм (у иудаизма были кардинально иные, более узкого направления задачи, а вот христианство и ислам в этом преуспели), у империй начался своего рода «золотой век». В виде единобожия они получили нечто объединяющее и цементирующее на вечное пользование, к тому же – как бы объективное и находящееся вне политического поля. Не случайно эту особенность монотеистических религий первым узрел римский император Константин, который, уступив часть своей неограниченной власти, приобрел гораздо бóльшую власть и таким образом включил в систему имперских ценностей идеологию. С тех пор идеология выступает имманентным свойством всех империй; одно время ее роль безоговорочно принадлежала верованиям, но с развитием науки и доступностью образования, соответственно, и знаний одной лишь религии для обеспечения хотя бы элементарных форм социальной консолидации не хватает. В ход идут различные учения и доктрины, из которых формируются идеологии как столпы империй. Так же поступают обычные государства, но в имперском исполнении идеология должна носить глобальный характер и касаться не только завоеванных земель и народов, но и этносов и территорий, на долю которых выпало более чем сомнительное «счастье» оказаться в так называемых «сферах влияния» империй.

Империи не брезгуют и деструктивными учениями. Обычному государству, ответственному перед одним, к тому же собственным народом, незачем оперировать негативными стереотипами и разрушительными концепциями. При необходимости оно может рассчитывать и на понимание со стороны социума и даже солидаризоваться с ним. Империям же приходится иметь дело с крайне дифференцированными сообществами. Из-за нехватки сил и интеллекта на то, чтобы управлять, часто они пытаются руководить. Но так как руководство разнородными сообществами непросто, империи берут на вооружение и используют в качестве обыденного инструмента всевозможные лживые, но при этом весьма действенные реакционные воззрения, убеждения и теории, как расизм, шовинизм, сегрегация и различного рода этнические и социальные фобии. Не потому, что по-другому никак, а по причине того, что иначе сложнее; еще и времени не хватает, ведь править по-другому означает договоренности, притом в перманентном режиме, а в случае с империями договоренности еще и со своими «чужими» («инородцами», «иноверцами», «туземцами»).

Империи – вечные заложники своих внутренних проблем, но поскольку у внутренних проблем по определению решения нет, они (империи) ориентированы на внешнее пространство, на то, чтобы внешней деятельностью (войнами и конфликтами) отвлечь внимание своего населения от насущных вопросов. С данной позиции наука предоставила в распоряжение империй универсальное средство в виде геополитики, название которой прикрывает имперскую политику оккупаций, аннексий, экспансий, колониализма и откровенной агрессии. Как научная дисциплина геополитика в качестве дополнения к геоэкономике может выступить прекрасным средством определения логистических маршрутов, оказавшись в «служанках» у империй, она способствует дальнейшему превращению места обитания разумного вида в пространство вражды.

Здесь дело не в научной дисциплине. Подобное происходит со всеми факторами и явлениями, к которым прикасаются империи. Именно благодаря им язык международных отношений и межгосударственных взаимодействий обретает все более милитаристский характер. Империи, как правило, могущественны: в них сосредоточена бо́льшая часть возможностей и потенциала и планеты, и цивилизации. Осталось лишь это могущество направить на благие дела не в имперском, а в человеческом понимании. Но по данному аспекту рассчитывать на какой-либо оптимистический исход не приходится – в ближайшем будущем что-то подобное вряд ли случится. Современные империи, как и их предшественницы, переживают «подростковый возраст» и в большей степени сосредоточены на своих мускулах, внешних атрибутах и величии, чем на интеллекте; наслаждаются тем, что могут многое, в том числе и подчинять, и наводить страх. Да и редко какая сила, не имеющая над собой контролирующего субъекта, способна на проявление рационального мышления. Одно хорошо – империи не склонны к договоренностям между собой и в некотором смысле уравновешивают друг друга. От этого не сильно легче, и поэтому вывод для остальных стран (неимперий) напрашивается сам собой – объединиться.

4. Зачем (кому) нужны министерства?

Система государственного управления состоит в том числе из различных ведомств с самыми разными функциями, большинство которых можно отнести к атрибутивным свойствам государства. Министерства сельского хозяйства, промышленности, топлива, энергетики, культуры, науки, образования – каждое со своих позиций – обеспечивают жизнеспособность страны. Некоторые ведомства создаются на определенный период для решения различных задач. Но время от времени, особенно в периоды реформ, реорганизаций, модернизаций, революций и каких-то иных мягких или жестких, вынужденных или регламентных потрясений, власть поступает несколько нелогично, в одночасье закрывая несколько министерств. Притом могут подлежать упразднению ведомства, еще недавно казавшиеся предельно необходимыми, а то и вечными.

Особенно странно то, что практически всякая реорганизация государственного управления сопровождается сокращением числа министерств. Более того, предвыборные программы политиков (чуть ли не как правило содержат обещания всяких сокращений. Правда, какой бы политик ни победил, он практически первым делом начинает расширять собственную бюрократию, восстанавливая старые и создавая новые службы. Подобные процессы происходят после получения «мандата» на правление, следовательно, в особых аргументациях и пояснениях уже не нуждаются.

С учетом сказанного всевозможные сомнения естественны в отношении если не всего государственного устройства, то конкретных ведомств, функционал которых не совсем ясен и не всегда очевиден.

По одним министерствам допустимо однозначно утверждать, что их деятельность может носить только хозяйственный характер, – вряд ли те же наука, образование, культура или медицина нуждаются в управлении. В координации – да, но нужно ли ради одной лишь координационной деятельности создавать целые бюрократические структуры, суть которых в первую очередь и по определению заключается в самосохранении, расширении собственных пределов и оправдании своего существования со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами? К тому же названные отрасли интеллекто-, знание- и наукоемкие, и значит, сами способны как на создание координационных центров, так и на самоуправление. А в отношении хозяйственных вопросов проще нанять менеджеров, чем плодить бюрократию.

Говоря о министерствах торговли, без которых вроде бы нельзя обойтись, приходится признать, что и их существование не укладывается в обыденную логику. В условиях рынка и рыночного хозяйства, которые сами способны собой управлять, нужда в каком-то общем ведомстве, как во внешних (министерство внешней торговли), так и во внутренних (министерство торговли) вариациях, отсутствует. Рынок исключает применение любых командных методов в отношении торговли, на то он и свободный. Сложно придумать, чем эти министерства оправдывают свое присутствие в перечне государственных органов, но если они попытаются влезать в рыночные дела и начнут назначать цены, ни к чему хорошему это не приведет. Страны постсоветского пространства это уже проходили.

К сожалению, похожие моменты касаются и многих других ведомств. Скорее всего, поэтому и государственное управление так легко можно представить себе без тех или иных министерств. Понятно, что когда-то заданная структура государства, в силу предельной консервативности последнего, нередко подлежит только косметическим изменениям. Оно и неплохо. Прежде чем избавиться от старого, нужно сначала создать новое, затем его апробировать, испытать на действенность и прочность в самых разных условиях и только после этого поэтапно внедрять. Проблема в том, что нечто подобное имеет право совершить только само государство, которое, по крайней мере в существующей реальности, может обходиться своими старыми форматами и без всяких глубоких, а тем более глубинных трансформаций. Нет ни одного глобального актора, который был бы в состоянии вносить коррективы в деятельность государства или потребовать от него масштабного реформирования. Определенным потенциалом обладает только общество, но в своем нынешнем практически разобранном состоянии оно даже с собой не может определиться, не то что с государством.

Иначе ничем не объяснить существование некоторых структурных единиц власти, функция которых абсолютно конкретна и подлежит оценке как во времени, так и в пространстве. Речь об организациях, которые специализируются на борьбе с теми или иными негативными явлениями: болезнями, преступлениями, наркоманией, наркоторговлей, терроризмом и т. п. Здесь специализация часто носит узкий характер, т. е. ведомство борется не просто с криминалом, а с его определенным проявлением (к примеру, полиция нравов).

Начнем с медицины, перед которой стоит задача оздоровления населения. Тут пафоса настолько много, что пробиться сквозь него к реальности почти невозможно. Медицинская отрасль обвешана огромным количеством проблематики, хотя речь может идти всего лишь о здоровье и его поддержке. Здесь нагромождено все: и профилактика, и фармацевтика, и технологии, и экология, и постоянное возникновение новых, невиданных доселе болезней и т. д. Здесь присутствуют не только национальные министерства, но еще и Всемирная организация здравоохранения. Медицинские министерства, как бы по определению имеющие право на существование, всем перечисленным занимаются десятилетиями. Но воз и ныне там. Разумеется, изменений хватает – что-то создано, что-то совершенствовано, но в основном в области диагностики и по части технологий, которые непосредственно к лечению имеют косвенное отношение. Не медики совершенствуют диагностическую аппаратуру или хирургические средства, а технари – инженеры, лазерщики, компьютерщики, изобретатели и т. д. Так где же здесь врачи, точнее их работа, где новые методы лечения?

Официально признанной медицине от силы 200 лет, она берет свое начало со времени становления техногенных процессов. При этом возраст человечества исчисляется в тысячах лет, и оно в течение этих тысячелетий как-то решало свои проблемы со здоровьем, т. е. лечилось. Судя по тому, как те же древние мыслители доживали до 70–80 лет, довольно успешно. Как ни удивительно, медицине, которая по определению и очевидной необходимости должна быть восприимчивой к знаниям, свойственен некий нигилизм по отношению к предшественникам – травникам, знахарям, лекарям и т. д. Это мы так, к слову.

Оставим платность медицинских услуг на совести государства (как явления), которое по данному вопросу занимает антигуманную позицию. Конечно, превращая лечение людей в бизнес, государственная система управления меняет местами цель и средство. Цивилизация (на любой плоскости – на уровне индивида и семьи, так же как и на уровне этноса, нации и народа), чтобы развиваться, должна быть здоровой, в том числе физически, и в данном вопросе нельзя наступать на те же грабли, на какие государство наступает в ситуации с тем же образованием и воспитанием, отдавая их на откуп то бюрократии, то бизнесу.

Возможно, и здесь дело в основном в бюрократической системе (в тех же надструктурных ведомствах), для которой важны в первую очередь количество, индексы, параметры, коэффициенты, а во вторую – удобство их собирания. Что касается всего остального – того же лечения, то это необязательные показатели; их можно списывать на много чего. В случае с медициной сам здравый смысл требует несколько других форм управления, в нем, по крайней мере, бюрократическое начало должно быть сведено к минимуму. Разумеется, диагностика – основа основ, но обычная логика подсказывает, что само лечение должно начинаться с терапии в широком смысле данного понятия. По сути дела, не столь давно медицина этого принципа и придерживалась. В наше время терапевт не совсем врач, его функции ограничены первичным осмотром; чаще всего дальше он может лишь направлять пациента к тому или иному специалисту.

Бо́льшая часть сказанного представляет собой частности. Оно и понятно: в небольшом эссе о такой сложной отрасли, как медицина, притом всего лишь касательно, трудно изложить все. Но хотелось бы акцентировать внимание на одном вопросе: если задача медицинских ведомств (тех же министерств) заключается в борьбе с болезнями, то почему они, из года в год занимаясь только ею, с ними не справляются? Более того, как болезней, так и больных становится все больше, а нужда в медицинских учреждениях только растет. А может, вся проблема в том, что в отсутствие болезней исчезнет необходимость в самих министерствах здравоохранения?

Государство бережет бюрократию как зеницу ока и держит ее подле собственного трона. Оно уверено в том, что она и есть работающее и даже управляющее звено, хотя очевидно, что на уровне созидания не только производит, но и управляет только общество. Всякие министерства и ведомства – это представители государства в общественном пространстве, потому они существуют в том числе и там, где в них нет необходимости. Стоит лишь задуматься о крайне обязательных в любой государственной системе правоохранных министерствах (часто они носят непонятные названия и обозначаются как министерства внутренних дел, вызывая интересные вопросы вроде «каких» и «чьих внутренних дел»); тут же на ум приходит сравнение с медицинскими ведомствами, хотя здесь ситуация несколько другая.

Министерства, охраняющие правопорядок, т. е. занимающиеся борьбой с криминалом, по логике вещей сильнее своих «оппонентов» – правонарушителей, притом во всем: они профессионально (в профильных учебных заведениях) обучены, технологически и технически лучше оснащены, во всех сферах обладают бóльшими возможностями, могут рассчитывать на потенциал государства (например, ради поимки какого-нибудь бандита власть вправе привлечь армию с ее авиацией, спецназом и т. д.) и поддержку общества, но почему-то никак эту борьбу не закончат. Напротив, при всем непрекращающемся давлении на них преступники становятся все более изощренными в своих действиях. Тюрьмы переполнены, но оставшихся на свободе правонарушителей хватает, чтобы держать в напряжении целые министерства. Опять же, есть ли шанс, что когда-нибудь полиция останется без дела или хотя бы без такого огромного объема работы?

Очень не хочется этого делать, но если повернуть цепочку в обратном направлении, перед общественностью могут предстать странные явления, так как правоохранительные ведомства любого уровня нужны до того момента, пока существуют правонарушители.

5. На чьей стороне государство – швабов и гейтсов или людей?

В последние годы многими умами в мире овладел некий явно вброшенный в информационное и научное пространство нарратив о сокращении популяции разумного вида, т. е. людей; а если сказать еще проще, то нас с вами. Притом он внедрен в различного рода дискурсы как естественный полемический элемент: то ли эта тематика каким-то образом сумела прошмыгнуть через так называемое окно Овертона⁶, то ли стадию этого «окна» она проходит прямо сейчас. Если последнее предположение верно, то мир пока еще даже не представляет, о чем, о каких масштабах в реальности идет речь. По сути, мировое сообщество устами и энергией своих в том числе лучших представителей включилось в кощунственную дискуссию о допустимости массового уничтожения человечества. Именно о допустимости – о недопустимости речи нет, она только о том, как это, т. е. уничтожение, лучше (может быть, мягче, незаметно, безболезненно или как-то еще) осуществить.

Сложно сказать, с какого времени это началось, но после того, как случилась эпидемия ковида, о реальных последствиях которой мало что известно (и без специалистов понятно, что они могут проявиться в течение лет, десятилетий или даже в следующих поколениях), данная тема как будто получила юридическое право на существование. Ее стало можно обсуждать публично и с таких трибун, на которые попасть не так просто. Микрофонами завладели сначала совсем неизвестные субъекты, затем обычные медийные персоны («говорящие головы»), а чуть позже на подмостках появились такого масштаба по своему богатству, биографии и общественному статусу личности, которых невозможно подозревать в каких-либо материальных интересах. В то же время кажется маловероятным (скорее, вовсе невероятным), что эти люди вышли на авансцену исходя из собственных душевных порывов или даже по своей воле. Зачем Клаусу Швабу (основатель и бессменный президент Давосского всемирного экономического форума с 1971 г.) или Биллу Гейтсу (в представлениях не нуждается, к известному о нем можно добавить, что числится в филантропах) быть по другую сторону цивилизационной «баррикады» (т. е. не на стороне человечества), выступать с позиции глобальной преступности, по своему возрасту находясь одной ногой в могиле? Чей заказ они выполняют? Кто те заказчики, кому не могут отказать Шваб и Гейтс?

К сожалению, все происходит настолько открыто, что это дело и на конспирологию не спишешь. Каждый из названных фронтменов (их имена мы приводим в качестве примера, на самом деле таких «энтузиастов» легион) осознанно выступает с уголовно наказуемыми речами. Какими бы формальными моментами они ни прикрывали суть своих высказываний, то, что они говорят на соответствующие темы, является откровенным призывом к убийству людей, всеобщему рабству, уничтожению морали и т. д. Более того, их идеи могут нанести человечеству больший урон, чем любая война.

В то же время названные господа – всего лишь люди; ни миллиарды долларов, ни Давос определяющего значения для их человеческих характеристик не имеют; возможно, они вынуждены говорить по чьему-то сценарию. Но кроме почти 200 государств – субъектов международного права, в мире есть организации, которые должны следить за соблюдением законности. Есть практически всеми странами признанный мировой порядок; существуют Совет Безопасности ООН, Международный уголовный суд, не говоря о всевозможных обязывающих документах, по которым наш мир живет; в наличии целая глобальная государственная система, вся основанная на праве, юстиции, юриспруденции и состоящая из законности; и, наконец, в добром здравии пребывают почти две сотни действующих государственных деятелей высшего уровня: президенты, монархи, председатели, премьер-министры и т. д. Чего они ждут? Неужели им нечего сказать в отношении рукотворных эпидемий, генной модификации всего и вся, бесконтрольного клонирования, массовой чипизации и т. п., что по крайней мере на данном этапе своего развития (правильнее было бы сказать «недоразвития») не должно выходить за пределы научного пространства и уж точно не может быть предметом массовых и бесконтрольных экспериментов, а тем более практики.

Вряд ли на склоне лет лишившие себя чести и совести, выбравшие внеморальное существование, неуважаемые Гейтс со Швабом, выступая с антигуманных позиций, представляют государства, гражданами которых являются, – скорее всего, они уполномочены нести свой смертоносный бред какими-то конкретными компаниями, преследующими корпоративные интересы. Но в мире нет как неподсудных людей, так и коммерческих компаний или каких-либо иных организаций вне юрисдикции государств.

Ссылки на свободу слова здесь неуместны. Прямо сейчас, в марте, мае, сентябре 2024 г., в государствах – законодателях демократической моды, странах, причисляющих себя к цивилизованным, передовым и видящих себя в авангарде человечества, скручивают руки и заковывают в кандалы студентов и преподавателей университетов, мнение которых по поводу одного-единственного регионального события не совпадает с позицией власти. Говоря иными словами, при необходимости государство способно переступить через что угодно, включая свою предельно сакрализованную конституцию. К тому же в отношении внедряемых швабами и гейтсами смыслов дело касается не индивидов, личностей, сообществ, этнических групп, этносов и народов, а всей цивилизации.

Исторически недавно идея пресловутого «золотого миллиарда», которая не пропагандировалась, не навязывалась и тем более не апробировалась, а была внедрена в публицистический и научный дискурс, своей бесчеловечностью вызывала оторопь и внутренний протест. В актуальной реальности закрытие практически всего человечества в пандемийные рамки своего рода домашнего ареста воспринимается почти как нечто естественное. Не означает ли это, что подготовка к общемировому реальному аресту идет достаточно динамично и «сюрприз», своими масштабами многократно превышающий недавнюю пандемию, может ждать людской род в совсем скором времени?

Возникает естественный вопрос: на чьей стороне мировая государственная система и каждое без исключения государство? Кому они служат и каких интересов придерживаются? Во время той же пандемии ковида, в постпандемийный период возникала и поныне возникает масса вопросов по поводу ее политической подоплеки. Раскрываются тайны и секреты, притом о них говорят специалисты, которые были непосредственными участниками лабораторных работ, разработки вакцин и т. д. В то же время Всемирная организация здравоохранения в течение всей ковидной истерии чуть ли не рекламировала как сам ковид, так и всевозможные чудодейственные вакцины, о последствиях применения которых по сей день идут дискуссии. Ей вторили национальные министерства соответствующего профиля, да так, будто они действовали по высочайшему приказу от самого бога.

Человечество понятия не имеет, как при следующей подобной катастрофе поведет себя государство, на которое оно когда-то сделало ставку и по сей день опирается. Да и вообще, что государство как явление из себя представляет, если миром на разных уровнях – цивилизацией в целом и народами в частности – правят силы, всего лишь обладающие материальным богатством? Есть такое выражение «деньги правят миром». Удивительно, что у преобладающего большинства людей оно не вызывает вопросов, хотя бы по поводу того, почему именно деньги, которые представляют собой всего лишь экономический инструмент, занимают высшую ступень известной пирамиды. Можно ответить, что так устроен мир, но здесь философский вопрос, ведущий нас в глубины метафизики, очевиден: почему же он так устроен?

О ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ОСНОВАХ ЦИВИЛИЗАЦИИ

1. Мораль и закон

В человеческой бытийности есть только одно явление, которое по своему значению может быть сравнимо с моралью. Это – разум. Мораль порождена разумом и следует за ним, но она способна выступить его заменителем как на уровне рассудка и здравого смысла, так и ума и мудрости. В отличие от разума, который является порождением природы (т. е. разум – естественное свойство человека), мораль создана самим человеком, вернее, обществом для конкретных нужд. Если быть точным, то для самозащиты – продолжения рода и сохранения вида. Место функционирования и воздействия морали – общественное пространство, которое по большому счету и сформировано моралью. В целом мораль – явление творческое, она смело разделила общее человеческое пространство на множество различных полей, на которых действует по-разному: в отдельно взятой семье выступает из одних принципов, в референтной группе (трудовом или каком-либо ином коллективе, религиозном сообществе) – из других, в этносе – из третьих, в народе – из четвертых. А когда дело касается мирового пространства, то находит для него так называемые общечеловеческие принципы.

Закон, чуть ли не по всем своим внешним признакам напоминающий мораль, по происхождению, функциям, содержанию и многому другому отличается от нее. Как минимум закон никогда и ни при каких обстоятельствах не может выступить полноценным заменителем морали. Проблема в его базовых особенностях. Закон – опосредованное проявление даже не самой морали, а ее определенных принципов. В генезисе закона участие природы минимально. Цепочка его возникновения выглядит так: мораль породила (разумеется, не в одиночку) общество, общество сформировало власть, а за ней и государство, а последнее, в свою очередь (примерно как разум в отношении морали), во имя самосохранения сконструировало закон и оформило (или обустроило) им собственное пространство. При этом (создании сферы законности), не имея в окружающем мире никаких иных подходящих примеров, в качестве основы использовало мораль. В идеале ему и дальше следовало двигаться этим путем, – законы должны были выступить продолжением морали. Но выбрав дорогу обособления от общества и возвышения над ним, государство впустило в собственное поле влияния всевозможные интересы, а за ними и политику, интриги и многие подобные факторы, которым удобнее было обходиться управляемыми явлениями. В отличие от закона, мораль не входит в число подобных явлений.

Отношение закона к морали носит весьма неоднозначный характер и во многом, особенно по своей сложности, напоминает взаимоотношения государства и общества. С одной стороны, мораль выступает непреодолимым препятствием на пути закона. По замыслу государства, закон должен бы вытеснить мораль из человеческого пространства и таким образом открыть власти дорогу к своего рода абсолютизму; управляемый закон, не встречая сопротивления морали, мог бы обратить общество в пластичную и податливую субстанцию. Всякие принципы, стандарты, разделение общества на большинство и меньшинства (как будто непонятно, что любое человеческое большинство состоит из меньшинств и никакой иной вариант структурирования людского сообщества невозможен), предложения рабских вариаций существования под видом тех или иных форм правления, а то и свободы, справедливости, яркого будущего служат одной-единственной цели – снижению пространства влияния морали на глобальное сообщество.

С другой стороны, закон если и возможен в отсутствие морали, то только в качестве суицидального элемента. Как государство не способно существовать без общества, так и закона без морали не бывает. Но, к сожалению, в условиях запредельного неравенства исчезает понимание того, что мораль основывается на разуме, и, чтобы покончить с ней, нужно уничтожить разум. Сосуществование морали и закона – естественный процесс, и это несмотря на то что мораль может обходиться без закона, а закон без морали – нет. Первичный общественный (человеческий) порядок обеспечивался исключительно моралью в течение десятков и сотен тысяч лет. Порядок, основанный законом и на законе, точно так же, как и сам закон, временен и преходящ даже в относительно близкой перспективе. Для людей, переживших советскую власть, более понятным может быть пример того, как коммунистический строй, претендующий на вечность да и казавшийся вечным, был заменен на собственную противоположность за довольно короткий срок.

Мораль, закон, порядок, как, впрочем, и многие другие базовые факторы человеческого существования, роднит одно: все они возникли как следствие необходимости и востребованности. У каждого из них есть свое место и пространство действия и функционирования. В сложившейся государственной системе управления человечеством у морали недостаточно полномочий, чтобы выполнять функции закона и выступать единственной основой порядка, но и закон, как бы ни была расширена его зона воздействия, не может заменить мораль. Есть только одно но. В актуальной реальности ситуация сложилась таким образом, что закон, призванный служить справедливости, стоит на страже локального и глобального неравенства, которое охватывает все новые пределы, выдавливая из людского пространства фундаментальные основы гуманизма, а мораль, загоняемая в угол властью, соответственно и государством, с трудом отстаивает границы людской бытийности. Силы тут явно неравны. Вся надежда на то, что разум, как и всегда, находится не только на стороне, но и на страже морали, и пусть и опосредованным образом, но отстаивает собственные принципы. А нам нужно быть уверенным в том, что разум, обладающий ни с чем не сравнимым могуществом, не единственный бастион человечества.

2. Справедливость

Вряд ли в человеческой ментальности существует более значимое явление, чем справедливость. По своей привлекательности она может быть сравнима с счастьем – с тем особым, в значительной мере абстрактным состоянием, испытать которое дано не каждому. Ведь счастье – это не безмятежность, не нирвана, не покой, не благополучие, а все это и многое другое, вместе взятое, в единый отрезок времени. Примерно так же обстоит дело и со справедливостью. По причине своей абсолютной субъективности (в том смысле, что она для одного и того же человека по-разному субъективна в разное время) она, так же как и счастье, достижима лишь в эфемерном понимании. Значит, в одну секунду некое решение может выглядеть предельно справедливым, в другую – оно не просто перестает быть таковым, а обретает форму хрестоматийной несправедливости. Вердикт, принимаемый миллионами людей как справедливый и отвечающий всем соответствующим критериям морали и закона, оказывается совершенно неприемлемым для одного человека.

Это только некоторые из внешних характеристик справедливости. Вникая в ее глубины как одного из философских, юридических, политических и, наконец, обыденных понятий, можно обнаружить сокрытые сложности. Для этого не обязательно быть специалистом, экспертом, ученым, практиком по делам справедливости; обывателю, даже если он не приучен четко формулировать свои мысли, подобные выводы доступны не в меньшей мере. Справедливость можно характеризовать исходя из множества ее особенностей, но всякого индивида она сопровождает по жизни как нечто бытовое. В то же время во всех проявлениях она должна удовлетворять каждого, кто ее добивается или с ней соприкасается, по самой главной своей характеристике, которая невозможна по определению. Речь идет, конечно же, об универсальности, напрочь исключенной из социальной сферы субъективной сутью справедливости.

Во избежание недопониманий скажем: субъективность – это частное мнение, но в том его осмыслении, что оно порождено определенным опытом, включающим в себя жизненный путь в широком понимании и воспитание, и образование, и ментальную характеристику; более того, в возникновении мнения всякого человека участвуют его настроение, физическое и эмоциональное состояние и многое другое. Значит, в понятии «субъективность» сосредоточена практически вся биография человека, которая в одних случаях служит справедливости в классическом восприятии, в других – предлагает свои не всегда приемлемые для окружающих варианты справедливости. Все эти моменты вместе с множеством иных обстоятельств переработаны человеческой моралью и выведены в виде неких стереотипов справедливого и несправедливого, т. е. сложнейшее понятие упрощено до минимума.

И все же безотносительно ко всему сказанному индивид, независимо от того, какими возможностями он обладает, не может предложить справедливое для всех решение. Поэтому и люди строят свои жизни по-разному, опираясь на собственное понимание добра и зла, верного и неправильного, справедливого и несправедливого. По крайней мере, так было в течение многих тысячелетий. С появлением власти, государства и законов ситуация изменилась. В отличие от более чем гибкого морального порядка, возникшего и базирующегося на всем субъективном, государственный порядок опирается на объективную реальность. Как правила, которыми оно руководствуется, так и законы, посредством которых правит, могут носить объективный характер. Справедливость в государственном восприятии – своего рода уравниловка с минимальными исключениями: все должны жить по одним законам, а это значит, что и справедливость может быть только одинаковой для всех.

Во имя данной концепции и придумано множество различного рода учений, теорий, доктрин, определений и т. д., среди которых особенно выделяется идея, заключенная в словосочетании «справедливые законы». Понятно, что законы, которые нередко меняются по десять раз в течение срока полномочий одного «начальника», никак не могут претендовать на справедливость. Их можно считать мягкими, жесткими, твердыми, строгими, гуманными и какими-то еще, но справедливыми они выступают лишь в отдельных случаях: только в тех ситуациях, когда «сходятся звезды». Но справедливые законы означают как «справедливое государство», так и «справедливую власть». Опять же, исходя из субъективной сути явления справедливости, можно сказать, что ни то, ни другое невозможно.

Просто государство, как и мораль, но только с кардинально другой целью и по совершенно иным принципам упростило понятие справедливости до уровня собственных стереотипов. Здесь можно было сказать, что оно договорилось с социумом о применении одной и той же терминологии для обозначения определенных концептов, но так как, вопреки всяким стародавним и современным теориям, никакой явной или неявной договоренности между властью и обществом не может быть, государство просто заставило последнего принять свою терминологию.

Многим народам прямо сейчас, спустя более чем три десятилетия, приходится начинать государственническую деятельность с чистого листа. Дело не в том, что у них нет опыта государственности. Он в той или иной форме имелся у каждого народа со времен племенных отношений. Получилось так, что страны, по разным причинам оказавшиеся в техническом и политическом авангарде человечества (в основном это империи), чтобы зафиксировать сложившееся положение на как можно больший срок, начиная с позапрошлого века прививали существенной части народов мира различного рода комплексы неполноценности. Одни империи этого добивались, основываясь на насилии, другие – на религии, третьи – на различных античеловеческих доктринах вроде расизма, институционального или этнического превосходства одних наций над другими. В итоге образовался некий стандарт государственности, который якобы определяет цивилизованность, передовой характер или какие-то иные обязательные характеристики для всех народов.

Формируя собственную государственность и обставляя свою территорию, постсоветские страны не обязательно должны исходить из европейского или американского опыта, ведь государственность они оформляют не для европейцев и американцев или некой всемирной выставки достижений, а для себя. Разумеется, нужно использовать любой полезный опыт и основываться на имеющейся практике, но повторять чужие ошибки точно не стоит. И тогда самим можно будет определить место морали в общественном и государственном пространстве, а к законам и справедливости подходить с позиций собственной ментальности.

3. Свобода

В человеческом мире нет ни одного явления, которое могло быть сравнимо со свободой. Понятно, что истина рождается в сравнении, и с этим трудно, да и не стоит спорить. Но по своему значению свобода так высоко находится и так глубинна, что в сопоставлении с ней любые форматы, концепты, понятия оказываются на вторичных позициях. Нельзя сказать, что она есть основа основ, – фундамент людской бытийности раз и навсегда и при этом прочно занят сознанием, которое породило в том числе и свободу. Возможно, в данном порождении и кроются те начальные корни, в контексте которых мы можем в определенной, в далеко не полной, но хотя бы в значимой мере открывать для себя суть свободы.

Предшественником свободы выступала воля. Впрочем, она является матерью-основательницей многих иных явлений, развиваясь внутри себя и в разных (положительных, отрицательных, прогрессивных, регрессивных и т. д.) направлениях; воля создавала как своеволие и вольность, самомнение и самодурство, так и право, волеизъявление, выбор и даже власть (кроме того, что существует воля к власти, есть еще воля власти или властная воля). Да и сама воля живет и здравствует, в том числе и в первозданном виде, т. е. в той вариации, которая возникла из первичных инстинктов и по сей день служит самосохранению разумного вида.

Собственной эволюцией добившись возникновения свободы, воля превзошла саму себя. Оставаясь на своих начальных позициях и не выходя за пределы первичных функций, она предоставила миру самостоятельное явление, способное детерминировать смыслы, определять свойства, придавать характеристики и трансформировать содержание. Свободная мысль – это кардинально другая мысль; свобода выбора привносит в выборное действо совершенно иное, можно сказать, гораздо более высокое или даже возвышенное значение. Это не просто облагораживание, – включаясь в психологические, эмоциональные, ментальные процессы, свобода меняет их суть в соответствии с собственными лекалами и на свое известное и понятное усмотрение. Наиболее яркий пример касается человека: свободный индивид является личностью независимо от своего статуса, социального положения, материального состояния и многих других возможностей. И наоборот, несвободным людям, если даже они обладают всеми богатствами мира и им дано править державами, никогда не стать личностями.

Ни сама воля, ни какое-либо из ее порождений не в силах сравниться со свободой и иметь с ней хоть какие-то общие черты. Бывают похожи на нее по своим контурам, по своему поведению могут напоминать свободу с очень далекой дистанции, но при обозримом расстоянии между ними нет практически никаких соответствий. Речь здесь о том, что исследование свободы как явления посредством сравнения обречено на неудачу. В случае со свободой сравнение не тот метод, который может привести к истине.

Свобода – одно из немногих явлений, которые содержат в себе, в собственных пределах истину. Возможно, по этой причине ее пространство – заповедная зона для любых форм лжи. В каком-то весьма важном, существенном и значимом восприятии, которое нуждается в изучении, понимании, выяснении, осмыслении, свобода представляет собой хранилище смыслов: на одном своем уровне движет индивидами, поддерживая их и сохраняя в них разумность, на другом – управляет цивилизацией, удерживая человечество от опрометчивых шагов.

Она, как направляющий и ведущий фактор, оснащена защитными элементами, способными обезопасить ее и от внутренних брожений, и от внешних воздействий. Во-первых (этот момент является ключевым), свобода может быть только осознанной; в этом смысле она своего рода продолжение разума. Благодаря тому, что львиную долю ее содержания составляет интеллект, а если быть более точным, то ум, свобода всегда и во всех ситуациях осмысленна. У нее не может быть симулякров и подобий, так как во всем разумном пространстве нет ничего, что можно было выдавать за свободу. По крайней мере, пока вне людского понимания находятся те механизмы функционирования свободы, которые не просто оберегают, а обеспечивает ей гарантию безопасности от всевозможных спекуляций в прямом, опосредованном, косвенном и во всяком ином смыслах.

Во-вторых, осознанность свободы подразумевает ответственность. Другими словами, в поле ее функционирования нет места страху, манипуляциям, играм, а если выйти на более масштабный уровень, то и политике. Свобода не может быть представлена, дарована, получена, куплена, документально зафиксирована или вручена. Термином «свобода» очень часто обозначаются явления, которые к ней не могут иметь отношения по определению. А за такими официальными понятиями, как «права и свободы человека», как бы говорящими о том, что свобода может быть обеспечена в целом государством и властью, отдельными властными структурами или законодательно, и вовсе нет ничего реального. За свою свободу отвечает только сам индивид, притом исключительно перед собой и в пределах собственной ответственности.

Данный постулат означает (и это – в-третьих), что свобода бывает только внутренней. Во внешнем мире функционируют иные форматы и явления. Выражения вроде «стремление к свободе», «добиваться свободы», «борьба за свободу» лишены содержания. В мире нет никого, кто мог бы ограничивать человеческую свободу, так как она глубоко внутреннее дело каждого индивида. Есть еще один момент: способствуя возникновению, созданию, раскрытию, рождению, развитию чужой свободы, человек открывает новые возможности для собственной свободы; в то же время, ограничивая свободу другого (или других), люди сужают ее пространство для себя и своей свободы.

В-четвертых, свобода для человека, как продолжение сознания, а затем разума и ума, который в числе всего прочего в обязательном порядке подразумевает знания, – естественное состояние. Как правило, индивид получает возможность определения и оценки уровня своей свободы только после ее потери. Свободному человеку, перед которым открыты совершенно иные, более широкие горизонты, незачем стремиться к свободе, у него и жизненные цели, и жизненные задачи обретают другое, как минимум более высокое значение.

На уровне людских коллективов положение примерно такое же, хотя здесь проявлением свободы выступает независимость. У свободного сообщества нет никаких причин покушаться на свободу других этносов или народов. Свобода предоставляет как отдельному человеку, так и группам не только цели и задачи, но и пространство их реализации. Покушаясь на чужую свободу, как люди, так и народы пытаются справиться с собственной несвободой, с застрявшими в них по каким-то, как правило, давним причинам, своего рода психологическими комплексами неполноценности, при этом приговаривая себя к обретению новых, еще более глубоких ментальных травм.

В неволе возможно только существование; для индивидов вне свободы, а для народов вне суверенитета жизнь есть, даже кое-какое развитие возможно, но раскрыть весь свой потенциал (в чем бы то ни было) способны только свободный человек и независимое сообщество. А если исходить из глобальных масштабов, то для полноценного развития людской цивилизации ни разума, ни материальных ресурсов, ни техники и технологий недостаточно – реальное самосовершенствование доступно только свободному человечеству.

4. Что есть религия и для чего она существует?

С самого начала существования человеческое сознание во всех своих действиях исходило из инстинкта самосохранения: продолжения рода и выживания вида. Ничего в этом отношении по сей день не изменилось. Люди и сегодня руководствуются первичными инстинктами, основу которых составляют страх и боль. Азербайджанская пословица «когда вода достигает до горла обезьяны, она кладет под ноги собственного детеныша» как нельзя лучше описывает действие инстинкта самосохранения. Все, что разум порождал под воздействием страха и боли, обладает защитными функциями. Эта тема более чем обширная, и очень может быть, что мы ее так до конца не осознаем. Но есть очевидные моменты, которые, возможно, первыми вышли за пределы подсознания. Речь идет о факторах, касающихся людской ментальности.

Понятно, что людям первым делом нужно было обеспечивать свою безопасность, исходящую из внешней среды, т. е. нейтрализовать угрозу, носящую очевидный характер. Это было непростым вопросом хотя бы потому, что враги человеческих существ часто по своей силе и другим возможностям значительно превосходили практически голых людей. Но эта проблема была открытой: ее можно было изучать, обозревать, наблюдать и справляться с ней, опираясь на постепенно аккумулируемый опыт. Но внешняя опасность была не единственной. Человек довольно быстро осознал, что есть значительно бóльшая угроза его жизни, которая происходит от него самого и от которой физическими методами не удастся отделаться.

Так возникли такие фундаментальные принципы людской бытийности, как мораль, порядок, справедливость, которые со временем обрели собственное русло эволюции. К подобным же факторам относится и религия. То, что она изначально была основана на страхе, сомнений не вызывает. Важно, что с первых моментов своего присутствия в человеческой жизни религия служила внутренней безопасности людей. Надо понимать, что в течение десятков тысяч лет – задолго до возникновения современных вариантов единобожья – верования существовали в самых разных формах, но во всяких своих проявлениях были связаны с природой. Религия не могла быть столь тщательно, как в наши дни, оформлена, она охватывала небольшие сообщества, а иногда и вовсе отдельные группы людей, но всегда действовала парадоксальным образом: основывалась на страхе и одновременно способствовала его нейтрализации, словно лекарство паллиативного действия.

Не отходя от своей первоначальной психотерапевтической функции, религия почти в такой же форме, как мораль, порядок и справедливость, развивалась в направлении универсализации и, надо сказать, в этом преуспела. Возникнув значительно позже многих иных ментальных, внутренних и сущностных, факторов, она образовывала собственные пространства, заполняя все «пустоты» в человеческом сообществе. Становилась медициной там, где не было медицины, судьей там, где не было судей, и даже государством там, где не хватало государства. Похожим образом действовала по отношению к своим предшественникам: морали, справедливости, порядку и т. д. Не случайно появились такие понятия и термины, как «церковная (читай религиозная или даже божья) власть», «высшая справедливость», «божий суд» и т. д.

Видимо, истоки подобного поведения находятся в глубине человеческой истории, когда люди чем-то должны были компенсировать нехватку (отсутствие) знаний, а затем (намного позже) и науки. Естественно, и религия (в те времена так называемое язычество) никакими особыми знаниями не обладала, вот она и применила догмы (говоря по-другому, «голую» и безосновательную веру или культы, каноны, заповеди), которые впоследствии превратила в один из своих наиболее действенных инструментов. Скорее всего, именно из религиозных догм со временем выросли в том числе и государственные законы, наоборот не могло быть, так как по возрасту верования значительно старше государства.

Здесь просто необходимо обратить внимание на то, что общество, являясь основой основ человеческой бытийности, так как именно оно породило не только порядок, но и государство и религию, не имеет своей власти, не существует даже самого концепта «общественная власть». Находясь вне общества, религия из века в век в прямом понимании слова диктует ему свои условия как источник некоего знания и посредник между человеком (людьми) и богом. Неважно, что это посредничество никем и ничем не доказано, – все доказательства значимости, необходимости, сакральности верований имеют религиозное происхождение.

Но как религии удалось сохранить свои позиции в техногенную эпоху, в период научно-технических революций, а тем более в наше время электронных, компьютерных, коммуникационных, цифровых, генных и многих других продвинутых технологий? Вовсю пользуясь всеми благами научных изысканий, оборудуя собственное пространство последними достижениями техники, применяя для своих служений новейшие материалы и средства, она так же, как и тысячу лет тому назад, придерживается позиции о нечеловеческом происхождении всего и вся, иногда отрицая абсолютно очевидное, и при этом всюду продвигает собственную повестку. Что же такое религия из себя представляет, что продолжает оставаться востребованным (временами и местами более чем востребованным) фактором людской бытийности? Что она умеет такое, с чем не может справляться общество, а тем более всемогущее государство?

Ответы на эти вопросы кроются в существовании глобального невежества. Все, что касается знаний, науки, полноценного образования, полномасштабного воспитания, технических и технологических достижений, научного и творческого осмысления и переосмысления действительности, к великому сожалению, имеет то или иное отношение к небольшой доле населения планеты. Значительная часть человечества в силу самых разных обстоятельств – собственной лени, чьей-то злой воли, изоляции, естественных преград, искусственных ограничений, сужения доступа к знаниям и многого другого – по-иному и в разной мере, но почти так же, как в начале своей истории, нуждается в эрзацах, субститутах, суррогатах, заменителях знаний, науки, медицины и т. д.; если по большому счету, то в добровольном самообмане, который можно обозначить в виде уже упомянутой психотерапии. Только в данной ипостаси она носит масштабный характер, никакого отношения к лечению не имеет и выступает в роли отвлекающей, маскирующей, а нередко и дезориентирующей терапии. И пока в людском восприятии такая нужда присутствует, религии, общее число которых составляет около 4000, без дела не останутся.

5. «Жесткая сила», «мягкая сила»

Сфера всякой научной отрасли формирует свой язык исходя из присущих ей потребностей. У некоторых гуманитарных дисциплин, в том числе (или даже особенно) у политологии, на вопросы терминологии свой взгляд, в котором перечень рабочих терминов дополняется формулировками, имеющими двойное дно, заднюю сцену, особый контекст, неоднозначный подтекст и т. п., т. е. множественное значение. Политологии как научной дисциплине в этом смысле сильно «повезло». Функционируя в поле одного из наиболее сложных явлений – политики, чтобы иметь возможность высказываться более или менее беспристрастно и членораздельно, она вынуждена брать на вооружение некий сленг из многозначных (неоднозначных) понятий, перечисление которых заняло бы слишком много времени. К тому же последние становятся многозначными как бы «при деле» (во моменты своего действия), в статике они понятия как понятия и термины как термины.

К подобным политико-лингвистическим изыскам относятся формулировки «жесткая сила» и «мягкая сила». С первой вроде бы все понятно, а вот вокруг второй в последние полвека ломаются копья – она преподносится едва ли не как панацея для установления покоя в межгосударственных отношениях. Автор термина «мягкая сила» Джозеф Най пояснял ее как силу, основывающуюся на симпатии, привлекательности, добровольном участии, и для пущей наглядности демонстрировал в сравнении с «жесткой силой», являющейся однозначным принуждением.

Антонио Грамши, рассуждавший об этом же предмете в 1930-е гг. и обозначавший его как «культурно-идеологическая гегемонию», был честнее и искреннее. Хотя, на наш взгляд, в пространстве не только честности и искренности, но и откровенности и объективности, следуя за довольно древними выражениями народа, который, как правило, обо всем догадывается раньше любых ученых и экспертов, эти термины смело можно заменить «кнутом» и «пряником», так как в обоих случаях – при использовании и «жесткой», и «мягкой» силы – речь идет о захвате, оккупации, господстве, агрессии и, что самое главное, несправедливости.

Так-то «жесткую силу» можно было назвать «мужской», а «мягкую» – «женской» или еще «краше»: «жесткую» – силой кулака, оружия или просто насилия, а «мягкую» – силой уговоров, посылов, обещаний, взяток, внедрений, ассимиляций, разного рода культурных интервенций и т. д. Суть дела, конечной целью которого является банальный грабеж посредством лишения воли, от этого не меняется.

В действительности, как в политологии, где «мягкая сила» представляет собой теоретический аспект, так и в международном праве и дипломатии, в которых она обладает почти исключительно прикладным и практическим значением, данное явление выступает своего рода маской лжи. Притом не обыденной и примитивной, а вполне себе масштабной лжи, претендующей в том числе и на перспективу; говоря иначе, в отличие от «жесткой силы», часто применяемой для решения насущных задач, «мягкая сила», как правило, рассчитывается на десятилетия и века. Притом это только во-первых. Во-вторых (и в основном), в противоположность к «жесткой силе», направленной на «тело» (жизнь людей и все материальное), «мягкая сила» подразумевает воздействие на «душу» (культуру, религию, менталитет, образование, воспитание и т. д.).

Хрестоматийные монголо-татары (или легендарные, так как и те и другие – в значительной мере художественные персонажи; и монголы, и татары, так же как и десятки других скотоводческих и кочевых племен, оставивших в истории глубочайший след, являлись представителями тюркских каганатов, т. е. были тюрками), захватывая территории и подчиняя народы посредством предельно «жесткой силы», по большому счету ограничивались обложением их 10-процентной данью (налогом), не более того. Они не претендовали ни на обращение покоренных этносов в свое тенгрианство (кстати, являющее собой почти такое же единобожие, как и нынешние мировые религии), ни в шаманство, ни во что-то другое, не навязывали им свои языки и культуру, не внедряли в их среду собственную ментальность и не ассимилировали; за непослушание наказывали, но никого массово не уничтожали – не потому, что были милосердны, просто в их системе ценностей люди, населяющие захваченные территории, выступали налогоплательщиками, а, как гласит пословица, курицу, несущую золотые яйца, не убивают.

Европейские и азиатские империи XVI, XVII, XVIII, XIX, XX вв. мало того, что уничтожали целые этносы, используя силу в крайне жестких формах, но и пытались лезть им в души, сердца и мозги, обратить в свою веру в широком смысле слова, лишить языка общения и даже ментальности (в XXI в. они ведут себя точно так же), а по сути поработить.

Так называемую «жесткую силу», которая по всем без исключения своим характеристикам представляет собой агрессию, ничем невозможно прикрыть (на зверские убийства мирных людей в Марокко, Алжире, Сонгми, Афганистане, Ходжалы и сотни других подобного рода санкционированных бесчеловечных действий платок не накинешь). «Мягкую силу» можно подавать под самыми разными «соусами», в том числе гуманизма, филантропии, милосердия, доброты, спасения душ, а в последних на сегодня (продвинутых за счет технических и технологических новинок) версиях – демократизации, глобализации, унификации и т. п.; но надо иметь в виду, что это может закончиться уничтожением цивилизаций (притом под корень), как когда-то на Американском континенте; исчезновением народов, как на Русском Севере⁷; превращением целого материка в мусорную свалку, как в случае с Африкой, – на то, чтобы просто перечислить все беды, обрушенные на человечество его «передовым отрядом», называющим себя «цивилизованным сообществом» и ведущей силой в лице мировой государственной системы управления, понадобится много времени.

Да, «жесткая сила», «мягкая сила» и даже та самая «война», которая ничего другого не означает, кроме как «человекоубийства», всего лишь термины. Применяя подобного рода терминологию, наука в самом непосредственном понимании слова поступается принципами (единственными, благодаря которым является наукой), уступая давлению власти, а если говорить конкретнее, то откровенным образом, хотя и под прикрытием благих намерений, теоретических выкладок, объективности, субъективности, логики времени, вызовов эпохи, патриотизма, рационализма, здравого смысла, необходимости, временного отступления и чего-то еще, идет на служение власти, а значит, меняет истину на деньги.

Тут важны юридические аналоги «мягкой» и «жесткой» силы, которые преподносятся в более презентабельном виде: то же «мягкое» право, означающее, что право может быть еще и «жестким», следовательно, и каким-то еще (например, промежуточной жесткости, средней мягкости или даже каких-то форм жидкости), обладает еще и саморазоблачительными свойствами. В отличие от силы (как явления), которая всякий раз и во всех своих формах, положениях, представлениях, позициях (да в чем угодно) выступает как субъективный фактор, право (другое название закона; как бы содержащее в себе и закон тоже; более широкое понятие, чем закон и т. д.) его авторами, разработчиками и одновременно применителями, т. е. государством и властью, преподносится как нечто объективное. Не будем вдаваться в подробности того, каким образом субъективные по всем параметрам (так как состоят из субъектов, притом субъектов тех же права и закона) государство и власть могут породить нечто объективное, остановимся лишь на том, как объективному праву удается взять на себя противоположного рода свойства, т. е. быть и мягким, и жестким.

Если смотреть на вещи с более беспристрастных позиций, то понятно, что, с одной стороны, «мягкое»/«жесткое» право, с другой – «мягкая»/«жесткая» сила – это два конца одной палки, точнее, дубинки, притом полицейской, но более масштабного действия. Обозначая их как некие понятия и концепты со своими определениями, ученое сообщество участвует в легитимации этих явлений. Наука на то и наука, чтобы назвать добро добром, а зло – злом; ложь – ложью, правду – правдой. Облагораживая однозначно негативные явления всякими благообразными дефинициями, некими «поглаживаниями по шерсти», выводом в свет в «чистеньких одеяниях», т. е. превращая их в полноправные факторы реальности, предметы своих дискурсов и дискуссий, научная мысль попросту берет на себя часть ответственности за преступления против человечности, которые совершаются публично, в существующей действительности и на глазах нынешнего поколения людей.

Наука должна не говорить, а во весь голос заявить, что «жесткая сила» – это насилие, и не более того, и его нельзя оправдывать никакими определениями. А «мягкая сила» точно такое же насилие, подаваемое в прикрытой форме; что бы кто-то на него ни надевал и чем бы ни прикрывал; его главное и имманентное (внутренне присущее) свойство остается неизменным и означает только смерть и разрушение – ничего больше.

6. Территориальная целостность и право на самоопределение

В мировом политическом глоссарии сложно обнаружить более лицемерные термины, чем «территориальная целостность» и «право наций на самоопределение». Их и в отдельности с более или менее трезвым умом осознать невозможно, а рядом и вместе они выглядят явными образцами политической спекуляции. С одной стороны, дело, как и обычно, не в терминологии, хотя оба понятия достаточно прозрачны, – казалось бы, за словосочетанием «территориальная целостность» ничего другого, кроме территориальной целостности, не может стоять, а термин «право на самоопределение» означает только право на самоопределение, но с другой стороны, как «территориальная целостность», так и «право наций на самоопределение» изначально, со дня своего формирования и введения в дискурсивный оборот, имели одно предназначение и должны были стать элементами политической и дипломатической «акробатики».

Лживая суть этих понятий настолько очевидна, что их не обязательно анализировать, стоит лишь, вооружившись относительно небольшим багажом профильных знаний, вдуматься и в пределах здравого смысла вникнуть в них, и все тут же становится яснее ясного. Зададимся одним-единственным вопросом, которым по большому счету можно эту тему в значительной мере закрыть: каким образом при наличии в мире примерно 5000 наций и около 200 государств добиться права на самоопределение первых и территориальной целостности вторых? При этом в рамках данного текста при всем нашем желании не получится привести хотя бы перечень официальных материалов по поводу важности претворения в жизнь этих чуть ли не основополагающих факторов межэтнических, межгосударственных и международных отношений. Речь не идет о почти бескрайней массе теоретических творений, рассматривающих территориальную целостность и право наций на самоопределение со всех сторон, аспектов, позиций, ракурсов в одних случаях в отдельности, в других – вместе, в третьих – в сочетании, в четвертых – комплементарно, в пятых – критически и т. д. Достаточно исходить из всевозможных деклараций, решений, вердиктов, резолюций и т. п. В устах солидных представителей мировой дипломатии, «патриархов», «корифеев», «идейных вдохновителей» и «основателей» глобального политического пространства, генерирующих наиболее значительные и практически неопровержимые смыслы, не говоря об Организации Объединенных Наций и главах государств, территориальная целостность и право на самоопределение звучат как дежурные слова, без которых речь не может быть признана речью, разговор – разговором, а переговоры – переговорами.

Кстати, здесь – в излагаемом нарративе – в качестве ремарки стоит обратить внимание и на то, что в глобальной политике межгосударственные отношения безотносительно к тому, насколько они открыты или закулисны, превалируют над всеми остальными сношениями подобного уровня, – межэтнические связи существуют, но только в рамках культуры, и не более того, если не считать конфликтов и противостояний; что же касается международных отношений в прямом смысле слова, то они только фигурируют и разве что возможны, так как любые относительно значимые отношения допустимы и происходят только между государствами. Так и тянет поинтересоваться: где здесь нации со своим правом на самоопределение и как они вообще вписываются в отношения государств, для которых территориальная целостность относится к факторам, имеющим экзистенциальное значение?

Лицемерие анализируемых терминов в том, что они, по крайней мере в реальности, существующей в течение веков и тысячелетий, несочетаемы по определению. Их совместное, параллельное, одновременное функционирование может привести исключительно к противостояниям и конфликтам. Проблема в том, что не все народы способны самоопределиться по чужому велению, т. е. в различного рода депортациях, ссылках или даже там, где комфортно и безопасно в силу наличия гарантий покровителей. Преобладающее большинство этносов разборчиво и прихотливо в отношении места своего проживания – имеют родину и предпочитают не покидать ее пределы даже ради мнимой или реальной независимости, государственности или чего-то еще более заманчивого. Претендуя на самоопределение, этнические сообщества в буквальном смысле слова покушаются на территориальную целостность, на страже которой стоят ни много ни мало политически и экономически организованные, технически оснащенные необходимым инструментарием для обеспечения своей безопасности государства.

Разумеется, территориальная целостность и право наций на самоопределение в качестве явлений и факторов сосуществования народов ничего негативного из себя не представляют. Но в мире нет ни одной силы, которая могла бы обеспечить их единовременное существование в полной мере и безопасным образом. Пока оставим в покое территориальную целостность, но когда мы говорим о праве наций на самоопределение, то мы, естественным образом не имея возможности отказать каким-либо этносам в данном праве, по сути дела ведем речь, хоть как о какой-то перспективе, т. е. в будущем, о создании 5000 моноэтнических государств.

Тут надо принять во внимание, что в мире нет ни одной моноэтнической страны. Более того, моноэтничность недостижима в принципе – она была невозможна тысячи лет тому назад на уровне племен, которые уже были этнически (по крови) неоднородны, хотя тогда людские сообщества пересекались от случая к случаю, а торговые дороги вроде Великого шелкового пути имели не только экономическое, но и определяющее культурное и цивилизационное значение. В наше время, когда логистика и прокладывание транзитных маршрутов являются элементами одного из самых востребованных и стабильно развивающихся кластеров мировой экономики, расстояние в несколько тысяч километров преодолевается в течение часов, людская мобильность многократно превышает все мыслимые величины, а значит, человеческий мир безо всякого преувеличения можно назвать глобальным, этничность стран носит более чем относительный характер. Даже в тех государствах, которые целенаправленным и, как правило, кровавым (кровопролитным) образом в определенной степени добились национальной однородности (яркий пример – Армения, но и Израиль над этим «работает»), генетический анализ может выявить огромное национальное многообразие.

Допустимо поступать более «цивилизованно», превратив этническую идентификацию во «входной билет» в гражданство какого угодно государства, – здесь демократия ничему не препятствует, а законодательные рамки унитарных образований так же безграничны, как и соответствующий потенциал федераций. Понятно, что подобные меры служат не национальным или государственным целям, – обычно они основываются на корпоративных принципах с конкретными задачами, направленными на продление сроков властвования тех или иных групп интересов, для которых цена вопроса значения не имеет⁸.

Опыт применения концепции «право наций на самоопределение» однозначно отрицателен. А в большевистском исполнении она, выполняя роль примитивного, при этом масштабного обмана, привела к воссозданию империи на менее значительных и важных факторах, чем основания, на которые опиралась царская власть, и тем самым заложила мину замедленного действия в сам фундамент перспективного сообщества, зарождающегося на абсолютно новых принципах.

Можно было не беспокоиться по поводу использования рассматриваемых факторов, так как в 99 случаях из 100 они пускаются в дело исключительно в политических (читай спекулятивных) целях для решения сиюминутных корыстных задач. Но вся проблема в том, что спекуляции в отношении таких базовых явлений, как территориальная целостность, право наций на самоопределение и многие другие, не только могут обернуться, но и довольно часто оборачиваются смертями, трагедиями, этническими чистками, ксенофобией, враждой, ненавистью и иными крайне негативными итогами, способными порождать кровоточащие конфликты на долгие времена. А те, с чьей инициативы начинаются подобные противостояния, т. е. безответственные популисты, карьеристы, политиканы и всякие случайные обитатели политического олимпа, действующие на второстепенных ролях в русле своих (или чужих) частных, корпоративных, но всякий раз мелких меркантильных интересов, по большей части остаются безнаказанными. Более того, нередко (в последнее время все чаще), отираясь вокруг высоких кресел, они добиваются и тронов.

7. Дела оппозиционные

Уже тем, что противостоит другой позиции, оппозиция представляет значительное явление, обладающее возможностью оказать воздействие на социум. Она сильно отличается от оппонирующей силы или оппонентов власти, которых в политическом поле тоже хватает (лат. opponens – противопоставляющий), и критика, который может анализировать и разбирать некую позицию со стороны и с определенной (чаще со своей) точки зрения. Будучи политическим явлением, оппозиция, как правило, находится если не в центре общественного внимания, то рядом с ним или около него, и потому вынуждена смириться с тем, что у нее хватает не только подражателей, но и симулякров, о которых нам придется говорить, чтобы в сравнении понять суть подлинной оппозиции.

Правда, последних легко отличить исходя из главной характеристики оппозиции, целью которой является достижение власти: она невольным образом может находиться рядом с действующей властью и даже подставить ей плечо, но каждый раз подразумевает одно – восхождение на трон. Ее подражателей отличает то, что они не столь целеустремленны: работают на себя, собственный имидж, используют статус оппозиции в коммерческих целях и при встрече с первым существенным препятствием сходят с дистанции без зазрения совести. Среди разновидностей эрзац-оппозиции выделяются провокационные и политические варианты с «ручными» функциями: одни занимают позицию на «улице», при необходимости изображают классовую, социальную или какую-то другую борьбу и выводят людей на площади, чтобы дать возможность власти натренировать «мускулы»; другие восседают в парламентах, демонстрируя противостояние, т. е. произнося острые по форме, пустые по содержанию речи, и таким образом создают впечатление присутствия другой – противостоящей власти силы.

С симулякрами случай особый. Они проектируются, конструируются, создаются, холятся и лелеются властью: один в один выглядят как оппозиция, но все делают «как бы». Как бы противостоят существующей власти, как бы борются за то, чтобы стать властью, как бы в борьбе ее достигают. Иначе говоря, это та же власть, которая в нужные периоды переодевается в оппозиционные одежды. Наиболее яркие примеры оппозиций-симулякров обитают в «традиционных демократиях». Демократы и республиканцы в Соединенных Штатах Америки, консерваторы и лейбористы в Великобритании, играя в одну и ту же игру, точнее, применяя практически одинаковые методологии, пользуясь массовым политическим невежеством населения и инертностью общества, обеспечивают себе «вечную жизнь».

Со стороны это выглядит так, будто два кузнеца по очереди бьют по одной и той же наковальне. Проблема в том, что молоты, которыми они пользуются, сделаны по единой мерке и из общего материала, и, как бы они ни били, из раза в раз получается то, что заложено в общей программе, подразумевающей роскошное существование для одних и бедность и беспросветность для других, за исключением показательных моментов вроде чернокожего президента или премьера-женщины. Власть практически во всех так называемых цивилизованных странах в отношении весьма важных и определяющих вопросов беспринципна; более чем легко находит общий язык как с диктатурами и автократиями, так и с тоталитаризмом.

И это только по одной причине: по сути своей, т. е. под распрекрасными демократическими одеяниями, она так же, но по-другому придерживается монархических принципов: чем дольше сидит на троне, чем сильнее сужает круг имеющих право на власть. Опять же по-другому и несколько иначе, но авторитарна и тоталитарна: что угодно может объявить чем угодно; кого угодно может записать в гении или, наоборот, в сумасшедшие. Основоположными средствами ее бытия являются классовые, кастовые и расовые принципы, а главным оружием выступает политика. Гуманность в списке ее приоритетов в лучшем случае занимает последнее место.

Рассуждая объективно и без оглядки на обстоятельства, можно прийти к логичному выводу: если хоть что-то из перечисленного – правда, то о какой оппозиции можно вести речь. В глобальном восприятии практически вся видимая часть оппозиции в реальности служит власти, работает на нее, действует в ее интересах, в значительном смысле являясь ее содержательной частью.

Настоящая оппозиция должна быть слеплена из принципиально другого теста. С властью она ничего общего не может иметь. Не потому, что она радикально настроена к действующей власти. Нет, конечно, тут личные принципы, а тем более психологические и эмоциональные моменты к делу отношения не имеют. Проблема в том, что при всей своей привлекательности консенсус сопутствует развитию только на определенном отрезке пути, дальше во имя прогресса в управленческий процесс (это справедливо и даже очевидно для любых процессов) должны включаться конкуренция, расхождение мнений, плюралистическое восприятие реальности и многое другое.

Преемственность – важное дело, но только тогда, когда она служит сохранению фундамента и основополагающих элементов (например, самой государственности и ментальных принципов), во всем остальном необходимо перманентное обновление. Потому, с одной стороны, власть не может быть долговечной, так как она во всех случаях имеет обыкновение устареть, притом как физически, так и морально, с другой – власть ради власти – пустое дело, и она если не условно «завтра» (через месяцы и годы), то абсолютно безусловно послезавтра (в течение десятилетий) в обязательном порядке заведет и страну, и общество, и государство в тупик, из которого придется выбираться веками.

Ссылки на то, что «такова реальность», происходят от нежелания думать. Если реальность такая (которая нас не устраивает), то почему мы полагаем, что она породит другую, более привлекательную реальность? Две (или три, даже четыре) политические партии, попеременно играя роль оппозиции и власти, в лучшем случае добьются стабильности, которая по определению (во всех случаях) упирается в застой и стагнацию. Общество должно опосредованным образом – руками власти и оппозиции (здесь роль оппозиции как еще одной инстанции более чем важна) – добиваться постоянного обновления и таким образом держать их в постоянном творческом состоянии, направлять их по вектору поиска, требовать, чтобы и власть, и оппозиция были ориентированы не на «перенос из пустого в порожнее», что происходит по всему миру (иначе глобальные технические и технологические достижения работали бы на эволюцию, а не на контролирование и ограничение), а на развитие.

Реальная оппозиция должна быть «вооружена» кардинально новыми идеями, заключающимися в масштабном обновлении и улучшении человеческой жизни, сохранении и приумножении природных ценностей, круг которых естественным образом охватывает «повышение пенсий и стипендий» и проблему «загрязнения воздуха и воды» (в кавычках обозначены одни из дежурных предвыборных обещаний). Только таким образом она может, во-первых, претендовать на получение власти, во-вторых, стимулировать действующую власть на действия и почти в прямом смысле подталкивать ее к реальным преобразованиям.

Одно точно: оппозиции не следует гнаться за «дешевой» славой, призывая людей на баррикады и к революции, после которых остаются только кровь и грязь. «Величие» Октябрьской революции 1917 г. во всей красе продемонстрировала Августовская революция 1991 года.

8. Безопасность

В общественной и государственной бытийности огромное место занимает проблема национальной безопасности, обладающая множественным значением. Как важнейший фактор существования общества и государства, она состоит из большого числа внутренних факторов. Перечень одних только ее проявлений может занять немало места, в то же время в каждом виде безопасности кроются собственные моменты, элементы и особенности. Когда речь заходит о безопасности, в первую очередь на ум приходят такие ее виды, как военная безопасность, а далее все то, что связано с силовыми и так называемыми специальными службами. Затем идут вопросы, включаемые в сферу деятельности министерства по чрезвычайным ситуациям, в том числе пожарная безопасность. Название данного ведомства явно условное – не все чрезвычайные ситуации могут входить в перечень обязанностей какого-либо одного учреждения. Так или иначе, люди, привыкшие думать простыми категориями, т. е. бóльшая часть населения, воспринимают систему безопасности как нечто связанное с особыми случаями – межгосударственными конфликтами, войнами, рукотворными и стихийными бедствиями и т. д. Между тем как общества и государства, так и отдельных индивидов фактор безопасности касается в гораздо масштабной мере, чем это можно предполагать исходя из созерцательной позиции.

Одним из важнейших и основополагающих документов каждой более или менее развитой страны должен быть закон о безопасности. Часто так и бывает. Он может носить любое название в зависимости от амбиций составителей и разработчиков: доктрина, рекомендации, стратегия, руководство и т. д. Важно, чтобы этот документ предусматривал возможные действия власти во всех случаях угрозы государственности и общественному благу. На рабочих столах государственных руководителей он должен находиться как минимум рядом с конституцией, так как может наступить момент (для многих стран данный момент носит в той или иной мере перманентный характер), когда действовать придется исключительно по этому документу; т. е. обеспечение безопасности – важнейшая функция государства. Демократия, выборная власть, либерализмы и остальные его атрибуты возможны только после того, как обеспечена безопасность страны и общества.

Независимым и суверенным может быть только государство, в котором безопасность гарантирована в полной мере и во всех смыслах. Здесь идеологическая безопасность так же важна и значима, как и информационная, а продовольственная безопасность имеет не меньшее значение, чем военная. Жанр текста не позволяет развернуто рассказать о свойствах и специфике факторов безопасности. К тому же в век революционного развития всевозможных компьютерных, коммуникационных, а следом за ними и политических, экономических, психологических и многих других технологий фактор безопасности подразумевает более масштабную сферу ответственности, чем в совсем недавние времена.

Вкратце можно привести лишь примеры. Сегодня проблема экологической безопасности распространяется на многие сферы жизни, – понятием экологии обозначается не только то, что связано с природой, но и вся общественная среда. Будучи самостоятельными единицами, те же идеологическая и культурная безопасность составляют имманентный контент экологии общества. Медицинская безопасность, которая еще совсем недавно могла быть обеспечена самостоятельным производством препаратов и обучением национальных кадров, теперь распространяется на многие другие отрасли человеческой деятельности и почти напрямую связывается с функционалом спецслужб. Продовольственная безопасность не может быть обеспечена одним лишь выращиванием необходимого объема сельскохозяйственной продукции, тут по пути нужно еще противостоять всевозможным технологическим, химическим, экологическим и даже политическим проникновениям с негативной окраской.

Проблема народов постсоветского пространства в том, что они, в течение десятилетий и веков находясь в зависимом положении, были лишены опыта (притом всякого – безопасность им гарантировал так называемый Центр) обеспечения безопасности собственного существования. Если обойтись без политкорректности, то до получения независимости они сами за себя не отвечали. Государственность, которой они обладали в границах Советского Союза, была куцей (ограниченной по всем параметрам, т. е. практически фиктивной) и не включала в себя ни одну из сфер безопасности. Она, скорее, представляла собой некое внешнее управление, форма, вид, содержание, цель и задачи которого определялись извне.

В итоге получилось так, что в ситуации, требующей немедленных политических и экономических решений, они (за редким исключением) долгое время вели себя как ученики, надеющиеся на правильный ответ от учителя. Им попросту были неведомы такие понятия и сферы деятельности, как политическая или дипломатическая безопасность. А об образовательной, воспитательной, педагогической, языковой, научной или культурной безопасности они будто и слыхом не слыхивали. Масштабные проблемы, относящиеся к жизненно важным моментам для общества, замечались (этот процесс и сегодня в некоторой форме продолжается) только тогда, когда они достигали почти неразрешимого уровня. Огромное число трудностей постсоветских государств связано с их недавней частью биографии. Справедливости ради скажем, что в некоторых из них число и масштабы проблем, порожденных национальными правительствами и собственной властью, не просто сравнимо, а местами по своей значимости превышает уровень бед прошлого. Более того, отдельные страны сумели благополучно избавиться и от всего хорошего, что было достигнуто во времена советской власти.

По этой и многим другим причинам и исходя из множества обстоятельств, суверенные государства должны действовать исключительно в рамках обеспечения собственной безопасности в широком понимании. Ведь суверенитет страны не только напрямую связан с ее безопасностью – он состоит из безопасности. Потеря даже одного ее компонента может оказать убийственное воздействие на независимость государства.

Есть здесь очень важный и обнадеживающий положительный момент. В частности, тюркскими народами Евразии начато движение к приближению, можно сказать, возвращению к самим себе. Это в определенной перспективе может привести к серьезным и действенным союзническим отношениям. А они могут быть и таковыми, что вопросы безопасности одного из этносов будут значимы для всех других его союзников, т. е. в вопросах обеспечения безопасности в целом будет на кого опереться.

ОБЩЕЕ И ЧАСТНОСТИ

1. Правда о гуманитарных науках

В последние годы с разных трибун и на разных научных и дисциплинарных уровнях звучат мнения о том, что, в частности, философия устарела и не отвечает запросам актуальных веяний, история лжива и в большей степени служит пропагандистским целям власти, т. е. ее можно использовать как угодно, а что касается таких сфер гуманитарной науки, как логика и социология, то они или удалены с дискурсивного поля, или загнаны в подполье; о политологии и говорить нечего – ей приклеен такой ярлык, что рассуждения о том, что она наука или не наука, возможны и в приличных компаниях; о литературе ничего не скажем, так как, несмотря на свои пророческие возможности, исходящие из ее свободной сути, в современной версии она воспринимается почти исключительно в качестве чтива: мол, есть классика, и есть остальные литературные тексты, которые можно обозначить как писанину. Здесь же добавим, что на самих философии, истории, логике, социологии, политологии, литературе эти разговоры практически не сказываются, – они как жили своей жизнью, так и живут и здравствуют практически в автономном режиме.

Рассуждая о гуманитарных дисциплинах, в первую очередь нужно исходить из того, что все называемое сегодня наукой или имеющее отношение к научной сфере началось с них. Восприятие и понимание первых людей, соединившись с начальными знаниями, в различной или определенной последовательности породили представления, стереотипы, воображение и, выйдя таким образом на мифологию, образовали людскую картину существовавшей действительности как некое глубинное осознание окружающей среды – внутренний мир (контент) человека. Из этого мира возникли размышления и смыслы, в том числе об опыте и практике, в конечном счете превратившиеся в примитивные формы тогда еще условной истории, а затем и философии, которая, в свою очередь, в русле своего развития и собственной эволюции доросла до уровня системы с внутренними структурными элементами, примерно так, как дерево обрастает ветвями. На все это ушло довольно много времени – уж точно тысячи лет, но в итоге от философии, обретшей значительное содержание, стали вычленяться различные сферы знания, в том числе и те, которые в последние века числятся как точные науки.

Главное отличие точных наук от гуманитарных знаний заключается в том, что результаты первых являются прикладными, они более очевидны и оказывают прямое и часто немедленное воздействие не только на человеческое бытие, бытийность, но и быт, способствуя упрощению и решению каждодневных, в том числе фундаментальных задач (они же создают у человечества ложное представление о его могуществе, а то и неуязвимости, но об этом поговорим в другой раз). Плоды гуманитарных наук, как правило, служат тому, чтобы трансформировать (менять, развивать, реформировать, совершенствовать) социальное пространство, но они не столь очевидны для обывательского (т. е. преобладающего в людской среде) мышления из-за того, что не имеют тела, запаха, цвета и всей остальной атрибутики, по которой примитивный (по той или иной причине оказавшийся примитивным, загнанный в сферу элементарного восприятия, закрытый в пределах простоты и обыденности, имеющий в большей степени желудочную, чем мозговую основу) рассудок ориентируется в сложнейшем по определению общественном пространстве.

Получилось так, как обычно получается. С течением времени было в некоторой мере забыто, что точные науки – плоды гуманитарных знаний, а это, если говорить языком народных поговорок, значит, что «телега» заняла прочное место «впереди лошади» (кстати, данная тема – особая, и заслуживает отдельного внимания). Начисто выбив из собственной памяти то, что все естествознание, включая физику, математику, химию и т. д., вышло из гуманитарной сферы знаний, а логика, юриспруденция, политология, социология являются ее прямыми наследниками, разумная цивилизация в своем преобладающем большинстве стала склоняться к позиции созерцателя, а то и зрителя, уверовав в то, что «технари» все сделают так, как надо: и Луну колонизируют, и из Марса соорудят субтропики, и из Венеры вырастят еще одну Землю.

Есть одна существенная со всех точек зрения проблема. Социум, общественное поле или человеческий мир – это, вопреки сложившимся представлениям, с одной стороны, часть природного пространства, с другой – он, имея собственные (в данном случае локальные, людские, социальные) законы развития, существует не в том числе, а в первую очередь по природным (можно сказать и вселенским) правилам. Для пущей значительности общественные правила принято называть закономерностями. Но как бы их ни обозначать и как бы ни превозносить, эти закономерности функциональны и действенны только в рамках внешних естественных правил. С данной позиции точные науки, изучающие окружающую природную действительность, первичны, но в этой последовательности есть и другой, не менее значимый для человеческой цивилизации ракурс: ко всем так называемым фундаментальным знаниям люди получили доступ посредством гуманитарных наук. Но и этим дело не ограничивается.

В частности, математика устроена как вещь в себе (в этом смысле геометрия, физика, химия или астрономия от нее не сильно отличаются), хотя и находится в постоянном развитии. Но ее развитие в значительном понимании происходит вглубь, притом внутрь самой себя. Во многих случаях изыскания математики представляют собой поиск знаний ради знаний. Здесь к месту вспомнить, что существует еще одно обозначение точных наук – их нередко называют и конкретными науками. Этот термин как нельзя лучше иллюстрирует суть точных знаний: они занимаются не просто конкретным, а узкоконкретным делом, добывая из гранита науки крупицы своих достижений; и при этом сами по себе не могут быть прикладными. Свою практическую суть та же математика может проявить только через посредника и в определенном контексте. Так вот, и посредником, и контекстом для фундаментальных знаний выступают гуманитарные науки, в одних случаях исполняя роль координатора, в других – проводника, в третьих – заказчика и т. д., таким образом перенося плоды чистой науки из «лабораторий» в общественное пространство.

Говоря более простым, но от этого не менее поэтичным языком, точные науки, находясь в непосредственной близости и в некоем соприкосновении с собственными открытиями, оценивают их по-своему, т. е. по-научному, не осознавая их практическую ценность («лицом к лицу лица не увидать»), в то же время гуманитарная сфера, «купающаяся» в социальном «море», техническими результатами распоряжается со знанием дела («большое видится на расстоянии»). Разумеется, далеко не непосредственным образом. Например, философия раскрывает общественное поле, детализируя его укромные уголки и сокровенные тайны, и, основываясь на знаниях истории, логики, юриспруденции и других наук; подсказывает действия и прогнозирует последствия тех или иных нововведений и тем самым придает социальному развитию осмысленный (научный) характер. Так было, будет и должно быть.

Актуальная реальность такова, что точные науки, по гуманитарным меркам опередив свое время, представили людской цивилизации технически универсальные форматы (изобретения, факторы, решения), к осознанному восприятию и пониманию которых мировое сообщество, мягко говоря, не совсем готово. Люди в очередной раз в своей истории используют условные микроскопы для разбивания «орехов», а и то собственных голов. На этот раз в роли пресловутых микроскопов выступают более совершенные средства и технологии: компьютеры, смартфоны, компьютерные программы, системное программное обеспечение, прикладные приложения и т. п. с огромным числом функций; а с некоторых пор человечество получило в свое распоряжение еще одну «игрушку» в виде цифровизации, которая представляет собой нечто множественного применения. Но она уже пущена в дело, притом чем это «дело» обернется, мало кому хоть в какой-то мере ведомо.

Казалось бы, сейчас гуманитарным наукам самое время выйти на мировую «сцену», занять должную позицию, разобраться в происходящем и поделиться с миром собственным видением решения технологических проблем и так называемых глобальных вызовов, используемых сильными мира сего в качестве дымовой завесы для прикрытия собственных мало кому известных «делишек». Но в том-то и дело, что ныне в большей или меньшей мере в пределах своего функционала и кое-как действенна только философия; история, социология, политология, юриспруденция, уйдя «на заработки», устроились помощниками и служащими государственной системы управления, почти начисто забыв, что в предыдущей жизни их числили общественными науками; кое-как держится литература – ухватилась за талант, как тот утопающий за «соломинку», и лишь в глубине души надеется, что хоть как-то сохранит себя в перипетии мировой неразберихи.

Здесь не была упомянута экономическая наука, и это не случайно. Ее вина особенная. Если в отношении других представителей гуманитарной сферы можно допустить, что они вынужденно оказались по «чужую» сторону, бездействовали в нужные моменты, проявили слабость или что-то еще, то экономическая наука в буквальном смысле слова предложила себя в качестве «чужого среди своих», продавшись торгашескому сообществу даже не за известные «тридцать сребреников», а за «карьеру». На ее совести не только политизация экономики, создание экономических пузырей, легитимизация абсолютной лжи в производственной сфере, превращение обыденной выгоды в самоцель, но и использование социальных бедствий, в том числе войн и революций, в качестве средства обогащения. Когда состоится общепланетарный суд по восстановлению глобальной справедливости и для раздачи «всем сестрам по серьгам», вся гуманитарная сфера человеческих знаний окажется на скамье подсудимых, но экономической науке достанется самый жесткий приговор за то, что она первой и безо всякого принуждения покинула ряды Добра, чтобы стать наиболее действенным инструментом мирового Зла.

2. Территориальные и ментальные узы

С появлением современных магистралей и автомобилей, скоростных поездов, качественных самолетов и продвинутых коммуникационных технологий наша планета как бы стала меньше, а расстояния – короче. Реальность та же, но для того, чтобы перебраться с одного места на другое как в пределах города или региона, так и страны и мира, требуется не так много времени и усилий. Переезд, который относительно недавно – буквально век назад – представлял собой целое мероприятие, а то и событие, в наше время превратился в обыденное действо. И вроде бы такие понятия, как «отчий дом», «земля предков», «родной причал» или «родина», должны размываться. Какой смысл в переживаниях о том же отеческом очаге, если при желании до него можно добраться за несколько часов, а связаться с родными по телефону получается буквально в мгновение ока? Но почему-то большинство людей, где бы они ни проживали, одной ногой находятся в тех краях, где родились и провели детство, юность и молодость.

В древности одним из самых страшных наказаний считалось изгнание из племени (остракизм), которое равнялось современной высшей мере наказания. Изгнанник, оставаясь без защиты соплеменников или родных, оказывался легкой добычей врагов или хищников, лишался крова над головой и многого другого, т. е. тогда привязанность к конкретным территориям имела свое значение; более того, каждое сообщество обладало собственным ареалом, к которому в течение определенного времени приспосабливалось так, что он становился своим. Смена ареала давалась с трудом, так как много чего приходилось менять. В этом смысле и ныне мало что изменилось: в наши дни в некоторых обществах переезд нередко сравнивается с пожаром («два переезда – один пожар»).

В то же время привязанность к территории не для всех народов имеет одинаковое значение. Иногда различие в отношениях к так называемой родине («так называемой», потому что она за период жизни рода, племени и этноса может не один раз меняться) приводит к противоречиям между народами и нациями. Здесь нужно подчеркнуть, что люди, часто сами того не осознавая, несут в себе (в своем сознании – в той самой «подкорке») то, что тысячами лет впитывалось в их генную суть обстоятельствами существования предков.

Издавна отношение к территории у разных сообществ довольно сильно отличалось. Этносы-производители считали свою территорию кормилицей, но даже в их восприятии имелись различия: земледельцы были в большей степени привязаны к земле, скотоводы – в меньшей, собиратели находили в ней одно, охотники – другое. Но понятие «родина», которое сакрализовало землю обитания или ареал пребывания, могло возникнуть только среди них. Для индивидов и сообществ, специализирующихся на торговле или посредничестве, территория особой святостью не могла обладать. Профессиональное положение обязывало их практически постоянно передвигаться и менять пункты пребывания. Разумеется, последние могли иметь и, скорее всего, имели постоянное место жительства, но оно для них было не так значимо, как для производителей. К тому же как физическая и ментальная привязанность к конкретной территории, так и необходимость всякой другой привязанности не могла совпадать с их профессиональным функционалом.

Поскольку подобным образом сообщества существовали из века в век и из тысячелетия в тысячелетие, то форма восприятия территории становилась внутренней сутью и тех, и других. У земледельцев и скотоводов оно развивалось по одной, у собирателей, охотников и рыболовов – по другой, но все же параллельной траектории сакрализации ареала проживания. Что касается представителей торговых, посреднических и других обслуживающих профессий, то их отношение к земле становилось все больше потребительским: они в основном исходили из того, насколько та или иная территория интересна с коммерческой точки зрения.

Как и производительские племена, людские коллективы, занимающиеся оперированием материальными ценностями (купля, продажа, переработка, транзит, доставка и т. д.), развиваясь как сообщества, достигали уровня этносов и наций. Но в отличие от производителей они редко создавали свои государства, так как для них любая привязанность, требующая постоянной опеки, заботы и развития, являлась в первую очередь обременением и мешала главному делу жизни. Понятно, что внутри себя подобные этносы делились (и делятся) на самих операторов, выступающих лидирующей, ведущей и наиболее значимой силой, и остальных, практически не имеющих права голоса и во всех случаях следующих за операторами: производителей, ремесленников и других членов сообщества, которым определена роль народа. Внутренняя структура подобных наций более чем запутана и с позиции производительских этносов выглядит едва ли не абсурдной. Именно по этой причине операторские сообщества, обладающие собственной государственностью, придерживаются мононациональной формы существования. Но чаще все же ведут диаспорную форму проживания, т. е. живут среди, точнее, внутри других народов.

Говоря по-другому, операторы – приверженцы кочевого образа жизни, только их «пастбища» – территория, с давних времен служащая им рынком и торговой площадкой; по ней пролегают их логистические пути и доставочные маршруты, простирающиеся почти по всем континентам. Это значит, что именно они представляют собой настоящих кочевников, притом таких, которые, в отличие от скотоводов, два раза в год меняют горные (или северные) пастбища на равнинные (или южные), не имеют постоянного жилища, места обитания и даже простого дома и следуют исключительно за прибылью.

В течение более чем трех десятков лет азербайджанцы находились в состоянии горячей формы конфликта с операторской нацией – армянами (самоназвание – «хаи»), при полном и взаимном непонимании сторон. И это несмотря на то что многие века в составах тюркских империй сельджуков, ильдегизов, хулагуидов, тимуридов, так называемых гарагоюнлу, аггоюнлу («так называемых» потому, что я не уверен, что названия этих государств не искажены), а далее сефевидов, афшаридов, гаджаров, Российской империи и Советского Союза армяне жили среди азербайджанцев, а довольно долгую часть этого времени и вовсе бок о бок. Проецируя собственное понимание территории на ближайших соседей, они действовали с полной уверенностью, что азербайджанцы уступят им часть своей родины под каким-то воздействием – политическим, экономическим, по воле внешних сил и т. д.; не осознавали, да и сейчас не могут понять, что земля для азербайджанцев (для каждого азербайджанца) означает совершенно другое, чем для них: она сакральна, – не освящена и не стала святой по чьему-то велению, а свята по определению изначально и навсегда.

Республика Армения, сформированная и созданная на азербайджанских землях (один только указ Николая I от 1828 г. о создании Армянской области чего стоит⁹), – в историческом восприятии транзитная стоянка для армян. Да, ее срок может исчисляться веками, но рано или поздно территория, которую занимает данная республика, потеряет свое значение для лидеров армянской нации, а следом за ними и для армян в целом. Впрочем, это видно и сейчас – исход населения из так называемой Армении уже получил тенденцию к ускорению. Значит, азербайджанцам даже не придется освобождать свои земли – армяне уйдут сами, и это – только вопрос времени.

Азербайджан – родина азербайджанцев, таковой останется во веки веков. Никакого другого пояснения здесь не требуется, но все же скажем пару слов. Азербайджанцы связаны со своей землей ментальными узами, и они, как обладатели производительских профессий с древнейших времен, чувствуют ее и как земледельцы, и как скотоводы-кочевники, и как охотники, собиратели и рыболовы.

3. Воля – частная и общая

«Частная воля» и «общая воля» – это, скажем так, изобретения швейцарского философа и писателя Жан-Жака Руссо, того самого автора теории об общественном договоре. Понятно, что оба явления существовали задолго до Руссо – практически с начала времен, но оставившему в гуманитарных науках глубокий след ученому удалось, во-первых, сформулировать их в качестве концептов, во-вторых, оценить, в-третьих, дать им определение. Все это случилось во второй половине XVIII в., а значит, не только по историческим, но и людским меркам совсем недавно человек сначала догадался еще об одном очень важном формате, а затем, осознав, с чем имеет дело, взял его на вооружение.

Дело в том, что как в отдельности, так и в совокупности «частная воля» и «общая воля» представляют собой суть властвования и управления. На первый взгляд, оба явления находятся как бы поодаль и от власти, и от государства. Но когда в данном контексте в том или ином восприятии упоминается народ, то почти всякий раз речь идет не о толпе, группе, коллективе, массе, населении, публике или о какой-то еще более инертной субстанции, а о живой и активной человеческой воле. Можно назвать общепринятым конституционное выражение в разных версиях о том, что источником власти является народ. И в то же время в качестве как обозначенного источника, так и в общем – кладезя, мотива, первопричины, основания власти подразумевается воля народа, которая, не выступая суммой индивидуальных воль, возникает из «частной воли». Иначе говоря, «общая воля» и «частная воля» сделаны из одного материала и вроде бы по определению должны ладить между собой.

Здесь все выглядит слишком красиво и удобно, чтобы быть правдой, так как «частная воля» и «общая воля» в течение веков и тысячелетий, по крайней мере со времени образования инструментов правления – власти и государства, располагаются по разные стороны неявных, а нередко реальных и видимых баррикад. Условному стороннему и беспристрастному наблюдателю, далекому от земных дел, может показаться, что в описываемой конструкции все перевернуто вверх ногами. Ведь «общая воля» – это воля всех, следовательно, она должна быть правящей волей, что и справедливо, и очевидно, и логично. Но управление отдано «частной воле», которая может носить какие угодно маски правителей, монархов, диктаторов, избранных президентов, политбюро, парламентов, председателей и т. д., но от этого не перестает быть частной, т. е. индивидуальной (разговоры «для бедных» о том, что «частная воля» и индивидуальная воля – это разные понятия и означают совершенно несопоставимые явления, представляют собой наукообразный треп и ничего более; термины «частный» и «индивидуальный» могут отличаться друг от друга в любом ином понимании, но в рассматриваемом контексте они означают одно и то же).

Действительность такова, что эти явления находятся в постоянном противоречии. Более того, при обретении того или иного уровня самостоятельности, внутренней свободы и внешнего суверенитета «частная воля», будучи основой «общей воли», по отношению к ней выступает своего рода оппозицией. А «общая воля» только в редчайших случаях по-настоящему соглашается с решениями, вынесенными «частной волей». По сути, мы здесь имеем дело с обществом и властью, а можно полагать, что с народом и государством: общество и народ представляют «общую волю», власть и государство – «частную». В некотором смысле повторяясь, скажем, что проблемной сферой взаимоотношений рассматриваемых явлений выступают занимаемые ими позиции в общественном пространстве, в социальной, экономической, правовой и политической системах. Нужно отдать должное «частной воле», которая, всюду проявляя первичность, глубинность, корневое значение и изначальность свойств, опережает «общую волю» и если не абсолютно во всех возможных случаях и ситуациях, то очень часто и в буквальном смысле слова возвышается над ней.

Но людской мир состоит не из одного лишь общественного поля, даже если оно в своем развитии достигло невиданных высот и располагает множеством различных и практически самостоятельно действующих и действенных сфер. Существуют еще и интеллектуальное, психологическое, эмоциональное и, наконец, ментальное пространства, которые по определению не подчиняемы ни одной силе. Эти явления только кажутся разрозненными, – человеческий интеллект напрямую связан с чувствами, а людская психология являет собой продолжение менталитета. Они как прутья лозы, которых можно согнуть, а при оказании более долгого, масштабного и усиленного воздействия – свернуть, скрутить или даже разорвать, но сломать не получится. Государство можно заставить капитулировать, власть вполне поддается подчинению, в то же время с народом, источником той самой «общей воли», и воевать бессмысленно: как бы он далеко ни отходил, как бы низко ни опускал голову, как бы ни уходил в себя и ни сгибался под разного рода давлением и натиском, – это делает во имя того, чтобы однажды распрямиться и вернуть свое утерянное пространство.

Как и каким образом – всякий раз подсказывает время. О потенциале власти и государства можно узнать все; они сами регулярно публикуют перечень того, чем обладают, демонстрируя собственные достижения. Как бы высоко ни сидели и как бы ни опирались на свою частную волю, которая часто проявляет себя в отрыве не только от «общей воли», но и в целом от реальности, и власть, и государство существуют и представляют собой нечто значимое исключительно благодаря своим взаимосвязям с «общей волей». Без общества и народа нет и не может быть ни власти, ни государства. В то же время о потенциале народа, независимо от его численности, материальных ресурсов, географического и геополитического положения, образовательного, воспитательного уровню, рейтинга среди себе подобных и т. д. невозможно сказать что-либо с той или иной точностью, притом ни в отношении возможностей, ни по поводу намерений, ни касательно поведения в конкретных ситуациях. Народ, как и общество, почти всегда ведет себя словно вулкан, живущий по своему времени, но он, кроме времени, пребывает еще и в собственной и только ему доступной и открытой картине мира. Возможно, для кого-то это утверждение отдает мистикой, но в нем больше реальности, чем во многих теориях, по своей сути, как и по своей цели поднимающих «частную волю» над «общей волей», следовательно, власть – над обществом, а государство – над народом.

Прибрежные жители знают: море не всегда подчиняется воле ветра, оно может разбушеваться при полном затишье и, наоборот, почти безмолвствовать при ураганном ветре. Воля моря всегда превыше воли волн, а тем более воли капли. Как бы своеобразно ни вели себя волны, море в каждом случае возвращает их в собственное лоно, и как бы далеко ни улетели капли-брызги, они через какие-то минуты или часы оказываются в родных объятиях. Так и с «частной волей» и «общей волей». Первая может возвыситься над второй настолько, что окажется для нее недосягаемой; обретет такую самостоятельность и независимость, что забудет то, в чем заключается ее потенциал; иногда состоит из значительно большего, чем здесь описывается или даже мы способны себе представить. Но когда придет время падать, – а оно приходит всегда, так как улететь «частной воле» некуда, – и она сумеет упасть только в пространство «общей воли».

Так с обществом и властью, так и с народом и государством. Рано ли, поздно ли, при жизни ныне живущих поколений или тех наших потомков, которые войдут в историю человечества в грядущем, и власти, и государству придется наладить свои отношения и взаимосвязи с обществом и народом. В лучшем случае это произойдет по воле разума, т. е. само сознание заставит людскую цивилизацию избрать путь рационального развития вне того множества бессмысленных идеологий, доктрин, нарративов, т. е. той пустоты, которой все больше наполняется бытийность разумного вида, в худшем – во избежание глобальной катастрофы, для которой не будет ни белых, ни черных, ни умных, ни глупых, ни важных, ни второстепенных, ни начальников, ни подчиненных, и даже – здесь многие мне не поверят, но это точно так, – ни бедных, ни богатых.

4. Об истории свободы

Заглавием этого текста я отдаю должное Паоло Проди (1932–2016), автору великолепной книги о справедливости¹⁰, которая, откровенно говоря, прежде чем привести меня в интеллектуальный восторг, несколько разочаровала слишком большим вниманием к взаимоотношениям церкви со справедливостью как явлением. На мой взгляд, справедливость – слишком широкое понятие в своей субъективности, чтобы ее историю можно было уместить в русло одной только религии, даже если эта религия считается просвещенной. Полностью признавая роль церкви (в широком смысле слова) в становлении и развитии гуманитарных наук, отмечу, что из-за своей догматической сути она могла способствовать развитию только одного из крыльев общественной мысли. И все же Проди понять можно, – он написал именно историю справедливости, а для этого ему нужны были обоснования в виде исторических манускриптов: текстов, различного рода решений и высказываний, документов.

Трудно сказать, что бы он написал и на какие бы работы ссылался, если бы взялся изложить философию справедливости на фоне истории человечества. Еще труднее предположить, как бы Проди поступил и что бы у него получилось, если бы он захотел предложить нам свое видение философии и справедливости безо всяких ссылок на источники. В последнем случае его работу вряд ли бы кто стал рассматривать как научную. Скорее всего, прилепили бы к ней ярлык публицистики (может быть, качественной), как в свое время грандиозному труду Эрнста Канторовича (1895–1963) «Два тела короля» (1957)¹¹, пока тот не издал дополнительный том с указанием источников, предъявив научному миру всю кухню предварительной исследовательской работы. Как читатель, я очень хотел бы узнать субъективное, абстрагированное от документальных свидетельств, обстоятельно изложенное, при этом основанное на научных знаниях мнение специалиста уровня Паоло Проди. Нынешний академический подход к научным текстам с абсурдными требованиями об обязательном присутствии (и в конкретных формах) понятийного аппарата сужает возможности автора, как будто пытаясь уложить его фантазию, силу воображения в узкое русло уже изведанного. А определение эффективности ученых специалистов посредством цитируемости работ и вовсе ставит их в ситуацию человека, который, к примеру, параллельно с работой над концепцией дальнейшей деятельности Организации Объединенных Наций должен вести ее бухгалтерию.

Научные работы должны снабжаться понятийным аппаратом, – автор пишет не для себя, а для широкого круга читателей, которым необходимо предъявить доказательство научности предлагаемого труда. Но научность исследований не должна оцениваться по количеству цитируемых работ. Вряд ли кто-то может сомневаться, что создание подлинно научного труда доступно людям, имеющим немалый научный «багаж», прочитавшим и переработавшим множество работ. Более или менее подготовленному читателю достаточно легко отличить научную работу от наукообразной. Иногда авторам удается создавать вполне научные труды, как говорится, на одном дыхании, больше с помощью вдохновения, чем денных и нощных сидений за рабочим столом. Это удивительное состояние: мысли появляются так быстро, что человеку приходится лишь успевать их записывать. Тут не до чужих мнений в виде каких-то цитат, они могут только отвлекать. И как тут быть, особенно если в результате «единого дыхания» получается стоящая вещь? Л. Н. Гумилев – автор фундаментального научного произведения «Этногенез и биосфера Земли»¹² – свои труды хранил в собственной памяти, находясь в лагерях. К его идеям читатель может относиться по своему усмотрению, но то, что он создавал науку, сомнений не может быть.

Со ссылкой на научных авторитетов я пытаюсь защитить свою уже озвученную выше позицию: критерии оценки научности трудов, особенно в сфере гуманитарных наук (возможно, в других отраслях науки специфика другая и требует более конкретных подходов) подлежат пересмотру. Они должны быть более свободными и менее бюрократическими. Понятно, что, оценивая эффективность ученого уровнем цитируемости его работ, авторы подобных подходов вносят в науку понятие «полезности». Но в данной конкретной форме эта полезность выглядит не научной, а коммерческой. В современном мире деньги (т. е. голая, абсолютно лишенная какой-либо субъективности и абстракций прагматика) стали критерием или, как говорили до нас, мерилом многого. Но мир не так прост и тем более не так примитивен. Интересы сегодняшнего дня и отдельных групп необязательно соответствуют интересам человечества и его будущего. Узкие рамки коммерциализации могут вносить в суть науки смертоносные и необратимые изменения.

5. Земледельцы, скотоводы и операторы

Все, кто хоть немного интересовался историей человечества, наверняка слышали о таком направлении исторической науки, как общественное разделение труда. К сожалению, оно не удостоилось большого внимания специалистов, тем более фундаментальных трудов. Но все же, во-первых, есть несколько работ, которые, скажем так, отдают должное данной очень важной проблеме людской бытийности (в частности речь может идти о почти одноименной книге Эмиля Дюркгейма¹³), во-вторых, во всех относительно серьезных учебниках и значимых трудах по истории этой теме практически в обязательном порядке уделяется внимание.

На заре зарождения человеческого сообщества, когда люди только начинали свою разумную и самостоятельную биографию, пропитание они добывали по-разному в зависимости от довольно большого числа обстоятельств. Находясь под постоянным воздействием природы – климатических, географических, рельефных, ландшафтных и других условий, одни люди занимались собирательством, другие – охотой и рыболовством, третьи – еще чем-нибудь. Пропустим переходные моменты и промежуточные этапы: их так много, и они так разнообразны, что мы их здесь даже перечислить не сможем. Но со временем эволюция подвела людей к тому, что одни из них стали земледельцами, занявшись выращиванием тех или иных культур (в основном злаков), другие – скотоводами, избрав передвижной (кочевой) образ жизни. Вопреки сложившемуся мнению и вброшенным в научное пространство политическим нарративам, последние не блуждали по земле, а передвигались между пастбищами исходя из сезонных условий. Некоторые сообщества, в определенном смысле отставая от жизни, так и остались на поприще собирателей, охотников и рыболовов, но большинство составляли в первую очередь земледельцы (их специализация требовала использования множества рабочих рук), а во вторую – скотоводы-кочевники.

В классической литературе речь в основном идет именно о названных сообществах. Как ни странно, из виду практически упускается такое важное направление разделения труда, как ремесленничество. Понятно, что в начале истории ремесленников было не так много и они чаще всего могли быть представлены строителями, ткачами, скорняками, портными, кузнецами и т. д. Скорее всего, представители этих профессий выполняли свои функции на смежных началах, т. е. при необходимости, а в основном были, как все, земледельцами и скотоводами. Важно другое: все эти и многие другие занятия, включая собирательство, охоту и рыболовство, являлись производственными, а их представители обязательно что-то добывали или производили.

Но так как эволюция никогда и ничего не забывает, то параллельно она породила сначала отдельных индивидов, а затем целые группы людей, которые были вовлечены в общие для цивилизации дела в качестве своего рода операторов. Они ничего не производили, никаких ценностей не создавали, но в то же время производителям невозможно было без них обходиться. Мы здесь речь ведем о посредниках и торговцах, которые создавали некую инфраструктуру, осуществляя обменные процессы между различными производителями. Через некоторое время их ряды постепенно стали пополняться специалистами из других областей – знахарями, жрецами, шаманами, охранниками, воинами, палачами, скоморохами, лицедеями и кем-то еще. Некоторые представители этих направлений, передавая навыки и умения из поколения в поколение, сбивались в группы, развивались по-своему и в итоге создавали собственные сообщества. А нашлись и такие, кому удалось вырасти до уровня этнических образований.

Подобных этносов оказалось не так много, но они в конце концов сумели выкроить себе «место под солнцем». Для этого им пришлось создавать собственные идеологии-религии (одни – с нуля, другие – на базе существующих верований), а некоторые из них на религиозном уровне запретили членам своих сообществ заниматься производительным трудом. Как изначально, так и впоследствии и вплоть до настоящего времени производители смотрят на операторов с определенной долей предубежденности, которая в отдельных случаях вырастает до уровня конфликтов. Но, судя по всему, в отношении последних (операторов) «овчинка» все же «стоила выделки»: с развитием техники, технологий, промышленности и появлением машин среда производителей все меньше нуждалась в огромном числе рабочих рук. А операторское пространство, наоборот, вовлекало в свои ряды все больше людей. В итоге получилось так, что сегодня, вопреки логике и здравому смыслу, глобальная власть в значительной мере находится в руках у операторов. Возведенные до мирового уровня разговоры о всяких меньшинствах, правах животных, стандартизации жизни, глобализации разумного пространства и многом другом, имеющем по сравнению с реальными проблемами человечества (голодом, холодом, бедностью, невежеством, всевозможными конфликтами, включая войны, экологической обстановкой и т. д.) десятистепенный характер, связаны именно с данным обстоятельством. Разумеется, это – явление временное. Сейчас производители находятся в состоянии всеобщего кризиса, – в каком-то смысле они сами себя загнали во мрак, но это – тот кризис, после которого, как правило, наступает расцвет и возрождение, и тьма, предшествующая рассвету.

Азербайджанцам сильно не повезло в том, что двести лет назад на их земли в массовом порядке были поселены представители операторской нации, которая в итоге сумела обосноваться, а затем впервые за свою историю обрести государственность. Отвлекаясь ненадолго, подчеркнем, что нации-операторы практически не нуждаются в собственном государстве. В основном они ограничиваются своего рода базовыми объектами, где могут хранить ценности, разрабатывать тактику и стратегию, обозначить постоянное присутствие, т. е. государство операторов – это, скажем так, головной офис.

Важен еще один момент, который сыграл с азербайджанцами злую шутку: операторы, как торговцы по своей сути, во-первых, всегда ищут какую-либо «крышу», т. е. покровителя (протекцию, охранников, посредников, «сильную руку» и т. п.), во-вторых, перманентно занимаются саморекламой – добиваются того, чтобы постоянно находиться, условно выражаясь, «на первых страницах прессы». Поэтому конфликты с народами-соседями, как элемент саморекламы, для них обычное дело.

Главная причина армяно-азербайджанского противостояния в этом и заключается¹⁴; никакие религиозные разногласия, этнические, экономические или какие-то иные дела здесь ни при чем. Благодаря той самой вышеозначенной торговой инфраструктуре, которая представляет собой главное преимущество операторов (именно она основа диаспорного существования, многочисленных политических, экономических, кровных, торговых и всяких других разветвленных связей операторов с различными чужеродными семьями, этносами и государствами), армяне, имея своего долгосрочного покровителя-попечителя в лице России, сумели обзавестись сонмом иных партнеров-заступников (США, Франция, Канада, Нидерланды и др., – притом это только государства; в число покровителей входили и входят масса сообществ, корпораций, частных лиц, включая вездесущих «полезных идиотов»).

И то, что азербайджанцам удалось закрыть тему территориального конфликта с операторской нацией, это удача на уровне чуда и стоит детального изучения не только политиками, но и политологами, социологами, психологами, этнологами и т. д. Продолжение данной истории вполне предсказуемо: без территориального (в реальности – политического) конфликта и соответствующей «ауры» (а может быть, и «нимба») вокруг армян и Армении нынешнее армянское государство будет терять свое значение для операторов в ускоряющемся порядке. Субъектность для операторов, конечно же, имеет значение, но она чаще мешает, отвлекая материальные средства на всякие второстепенные (социальные, политические, имиджевые, военные и т. п.) нужды. Ведь в операторском восприятии процесс достижения субъектности (государственности) – более выгодное дело, чем ее наличие. Это значит, что нынешняя территория Армении и дальше будет пустеть (так называемый безвиз здесь может сыграть одну из определяющих ролей). Возможно, в конце концов там останется какая-нибудь точка религиозного или исторического поклонения с горсткой людей, которая будет выполнять роль метки или сторожевой башни. Точно так же представители этой нации без всякого сожаления покинут территорию Грузии. Но они в обязательном порядке включат эти территории в мифический список «армений» (великих, малых, восточных, западных, верхних, нижних, горных, равнинных и т. д.), который в течение уже не одного века таскают в переднем кармане своих парадных пиджаков.

6. Язык вообще – масштабы значения

Своим значением язык охватывает все (без преувеличения) пространство человеческой бытийности. Функционированием в качестве средства общения он только обнаруживает себя. Если отбросить все остальные моменты его воздействия на людской мир, то в одном только проявлении язык работает на множестве уровней, так как даже элементарное человеческое общение состоит из огромного числа плоскостей. Значит, всякий раз – на каждом из уровней – язык должен продемонстрировать себя по-разному. Что же касается общения в целом, то оно само по себе не только многогранно, глубинно и имеет широчайшие временные и пространственные пределы, но и представляет собой один из важнейших детерминантов разумной действительности.

Начиная с