# Рыцари и ангелы

Майя Яворская

Приключения неразлучной троицы – Киры, Кирилла и Кузьмича – продолжаются. На этот раз в тайнике старинного бюро Кирилл находит пачку писем столетней давности, в которых упоминаются спрятанные сокровища. Он приезжает в антикварный салон, где купил бюро, чтобы выяснить адрес прежнего владельца мебели. Но не успел Кирилл уйти, как хозяйка салона была обнаружена мертвой. Самое неприятное, что он становится одним из подозреваемых в ее убийстве. Деваться некуда – теперь друзьям предстоит выяснить, связана ли смерть владелицы салона с письмами или нет, а также кто совершил это преступление. И, разумеется, постараться найти старинный клад…

Серия «Детектив под абажуром. Уютные детективы Майи Яворской»


© Яворская М., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Глава 1

Пока Кирилл толкался в вечерних пробках, еще теплилась надежда проскочить до начала дождя. Но уже у самого дома о ветровое стекло разбились первые крупные капли. Зонта с собой он никогда не брал, и к подъезду нестись пришлось, как сайгаку, уходящему в степи от погони. К сожалению, резвость не спасла. Дорогая замшевая куртка пострадала больше всего, но настроение от этого не испортилось. На губах Самойлова, как всегда, блуждала полуулыбка, а в глазах проскакивали лукавые искорки. Сестра по своей дурацкой привычке открыла дверь, не спрашивая кто пришел и не глядя в глазок. Увидев на пороге мокрого и веселого брата, Кира молча принесла из ванной полотенце, сунула ему в руки и ушла на кухню.

Как ни странно, Кузьмич успел прийти раньше и занять свое любимое место на кухне. Наряд приятеля, как обычно, поражал своей оригинальностью. Он не вписывался ни в какие рамки представлений о моде и вкусе – мятая рубашка почти до колен с огромными карманами, поверх строгий жилет в тонкую полоску от делового костюма. Незабываемый образ довершали шаровары в мелкий цветочек и копна длинных чуть вьющихся волос, которые постоянно падали на глаза. Но никто из присутствующих уже не удивлялся колоритному образу, они видали в исполнении приятеля и не такое. Кира даже перестала задаваться вопросом, где он берет все эти чудовищно-нелепые вещи.

До прихода брата Кира была занята кормлением Чика, а приятель в ужасе следил за процессом. К этому зрелищу он привыкнуть так и не смог. Самойлова, встав над псом, сдавливала коленями его жирные бока и грозным голосом обещала: «Сейчас отниму. Сейчас все отниму и съем!» Чик воспринимал угрозу вполне серьезно, рычал, делал броски вперед, закрывая грудью еду, и опасливо косился. При этом он успевал периодически выхватить из миски порцию корма и судорожно проглотить. Дело двигалось медленно, хозяйка от этой игры уже начинала уставать. Тогда она нагнулась, чтобы забрать миску.

– Ну, хватит! Ты меня уже достал, – сообщила она и потянула миску на себя. – Отдавай, раз не хочешь есть.

Пес сделал очередной рывок в ее сторону, но только рявкнул громче обычного. Ни на что больше он бы никогда и не отважился.

– Кира, ради бога, прекрати его дразнить. Это может плохо закончиться. Один раз он не рассчитает и цапнет тебя! – взмолился приятель.

– Кузьмич, заканчивай паниковать, – усмехнулась Самойлова. – Ты посмотри на его глаза. Да и хвост поджат. Это же часть ритуала, что-то типа приправы. Без нее корм – просто коричневые камушки, а так – добыча.

– Эта бойцовая рыбка? Цапнуть? Никогда! – поддакнул брат, который наблюдал всю эту сцену с порога кухни, продолжая вытирать полотенцем намокшие волосы.

Когда миска оказалась в руках у хозяйки, Чик встал, озадаченно посмотрел на то место, где она должна стоять, потом на Киру. В глазах его читался вопрос: «Как же так? Мы же так хорошо играли». Он явно расстроился. К тому же остался голодным.

– Ладно, – Самойлова сжалилась и поставила миску на место. – Доедай быстрее.

Но собака опять легла рядом в ожидании продолжения игры. Как и сказала хозяйка, корм сам по себе не представлял для питомца никакого интереса. Пришлось занимать исходную позицию и вещать театрально-страшным голосом о своих планах оставить того без харчей.

– Позволь, я пока пройду, сделаю всем чай. Ваши игрища могут длиться еще очень долго, а мне жутко хочется пить, – Кирилл стал протискиваться мимо сестры. – Кузьмич, думаю, тоже не откажется.

Кухня у Самойловой была не самой удачной формы – длинной и узкой, как школьный пенал. Даже поставленные только по торцам обеденного стола стулья мало что исправили. По центру помещения оставался лишь узкий проход, где разойтись двоим было проблематично. При этом, на удивление, оно выглядело очень уютным. По этой причине ни разу ни у кого не родилась мысль перебраться в комнату, где было намного больше места.

Пока брат пробирался мимо Киры в дальний угол кухни к электрическому чайнику, один за другим раздались два раската грома. Таких оглушительных, что от неожиданности у Киры дрогнули коленки. Порывом ветра распахнуло окно, и занавеска взметнулась к потолку. При первом ударе Чик вскочил, поднял настороженно уши и поджал хвост, при втором умчался в комнату и там затих под диваном.

– Что это он? Даже не доел, – удивился брат.

– Грозы боится. И петард. В общем, любых громких звуков. Для него самое трудное время – новогодние праздники. Почти совсем из дома не выходит.

Раздался еще один раскатистый удар. Он был особенно мощным и продолжительным. А за ним хлынул стеной ливень. На пороге появился Чик, в глазах у него плескался ужас. Он медленно и осторожно пробрался между ногами Кузьмича и стулом, влез под стол и громко задышал. На пол закапала слюна, обещая через пару минут превратиться в приличную лужицу.

– А чего он назад примчался? – опять не понял действий пса Кирилл.

– Наверное, решил, что бояться в компании удобнее, – пожала плечами хозяйка и отправилась в ванную за тряпкой.

Пока брат наливал всем чай, Кира закрыла окно на кухне и пошла проверить, все ли в порядке в комнате. Вернувшись, она услышала странный звук, как будто кто-то слегка хлопает рукой по картонной коробке.

– Что это такое? – тоже обратил внимание Кузьмич, вертя головой в разные стороны.

Кира постояла, прислушиваясь, откуда идет звук. Поняв, что источник находится под столом, она нагнулась и посмотрела на пса. Тот сидел абсолютно прямо и неподвижно с выпученными от ужаса глазами. Только иногда его грудная клетка делала толчок, и раздавался этот тихий звук.

– Это Чик икает, – рассмеялась она.

– Собаки умеют икать? – удивился приятель.

– Конечно. И чихать, и икать, и кашлять. Все, как у людей.

– А икает он почему? Из-за сухого корма? – поинтересовался брат. – Говорил же я тебе, корми его нормально, а не этими коричневыми камушками.

– Нет. От страха.

– Так успокой его.

– Нельзя, он не ребенок.

– В смысле? – не понял Кирилл.

– Это детей можно успокоить, погладив по голове и сказав что-то ласковое и утешительное. Для собак все наоборот, это закрепление поведения. Если я его сейчас приласкаю, значит, это правильно, так и надо всегда делать.

– Так что, сидеть и смотреть, как пес умирает от страха?

– Фактически да. Для него я – вожак. Вожак не боится и ведет себя спокойно. Это для него пример. Со временем станет меньше бояться.

– Или не станет.

– Возможно. Но это уже его проблема.

– Садистка! – брат ехидно подмигнул. – Я всегда говорил, женщины с желтыми глазами…

– Они у меня ореховые, – Кира заняла воинственную позу.

– Нет, желтые. Как у дворовой кошки. Зюзя, не спорь со мной. Я старше, мне виднее.

– Еще раз назовешь меня Зюзей, придушу! – тонкие Кирины пальчики хищно потянулись к шее брата. – Вообще не понимаю, как ты, Фофа, из всего Тургенева мог выкопать это дурацкое прозвище, да еще и переврать?

– А в чем дело? Откуда столько негатива? Посмотри на себя. Какая ты Кира? Ты же Зюзя чистой масти, – губы Кирилла растянулись в улыбке еще шире, такая реакция его всегда забавляла.

Подобные подколки были частью культурной программы во время сборищ на кухне. А сборища были постоянными, потому что кайф от них ловили все. Обычный формат – взять какую-нибудь абсурдную или туманную на первый взгляд историю, препарировать ее и найти логичное объяснение событиям. Это намного увлекательней, чем тупо упираться в телевизор. И неважно, касалось ли дело их общих знакомых, соседей или каких-то медийных личностей. Главное, найти повод размять мозги.

Но в этот день настроение Киры не располагало к острословию. Чтобы сменить тему, она нырнула в холодильник и достала несколько небольших стеклянных баночек с яркими этикетками. Поставив их на стол, бросила еще пачку мацы и столовые ножи. Кирилл взял одну из них и прочитал: «Паштет из мяса дикобраза», на второй было написано: «Паштет из мяса бобра с морковью». Остальные он и рассматривать не захотел.

– А из утиной или гусиной печенки не было? На худой конец, из индейки, – с грустью поинтересовался он.

– Закончились. Скажи спасибо, что не из опоссума.

– Кира, ну зачем этот гастрономический экстрим?! Сколько раз просил, купи просто пряники или вафли.

– Пряники и вафли, а также пастилу и шоколадные конфеты ты можешь поесть и дома. Это же так скучно и примитивно.

– Зато вкусно.

– Убогий, в общем, элемент, – процитировала Кира строчку из песни любимого барда.

– Вырываешь из контекста, – не согласился с таким определением Кирилл.

– Ну, ты понял, что я хотела сказать. Сколько раз тебе объяснять? Я пытаюсь расширить гастрономические горизонты, а не питаться этим постоянно. Неужели не интересно попробовать что-то новое? Посмотри на Кузьмича, сидит и уплетает молча. Налетай, а то тебе вообще ничего не останется.

Кузьмич действительно ел, как через себя бросал. Видимо, делал он это совершенно механически, потому что был занят увлекательнейшим занятием – изучал содержимое своих карманов. На стол один за другим легли – резец от штихеля, здоровенный ржавый саморез, маленький кусочек синей кожи, монетка какой-то неизвестной страны, половинка ракушки морского гребешка, оранжевая канцелярская резинка, дисконтная карта давно не существующего магазина, колпачок от шариковой ручки и сувенирный значок с надписью «Свердловск».

Кирилл взял пластинку мацы и с сомнением покрутил перед носом:

– А почему маца? И вообще, где ты ее взяла?

– Потому что хлеб закончился. А взяла в магазине.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем взяла?

– Потому что это удобно. Она не портится.

Брат тяжело вздохнул и намазал на тонкий слой сухого теста еще более тонкий слой паштета, а затем с опаской откусил крошечный кусочек. Распробовав бобрятину, он отложил угощение на блюдце и на всякий случай подальше отодвинул его от себя. После этого достал из пачки еще одну пластинку и стал грызть, с укором глядя на сестру и посыпая крошками все вокруг. Желаемый эффект был достигнут, и Кира от удовольствия потерла руки.

Брат правильно оценил перспективы. Оставаться голодным ему совсем не улыбалось. Поэтому решил ознакомиться с содержимым холодильника. Но набитые овощами и зеленью полки его ничуть не вдохновили. Он закрыл дверцу с горестным вздохом:

– Мда… Рацион юной буренки. Странно, что ты еще мычать не начала.

Сестра предпочла не комментировать данное замечание, но и глумиться до бесконечности ей совсем не хотелось. Поэтому из шкафчика была извлечена пачка овсяного печенья и торжественно вручена родственнику. Самойлов тут же простил сестре измывательства и даже послал воздушный поцелуй. После двух печенек внутренняя гармония была полностью восстановлена, и он еще раз внимательно взглянул на Кузьмича.

– Идеальный муж. Можно кормить хоть туалетной бумагой, он и не заметит, – негромко прокомментировал с улыбкой Кирилл.

Сестра нахмурилась и отрицательно покачала головой в знак того, что она не одобряет такие шуточки. Самойлов постоянно подтрунивал над приятелем по любому удобному поводу. К счастью, тот никогда не обижался. То ли с чувством юмора был полный порядок, то ли просто пропускал мимо ушей.

– Кузьмич, ты с нами? – обратилась Кира к гостю и пощелкала пальцами у него перед лицом, привлекая внимание.

Тот с легким недоумением рассматривал извлеченные богатства, беря предметы один за другим и крутя перед носом. Потом сгреб все в одну кучу и сунул обратно в карман. Только после этого он поднял голову.

– Да, – с некоторой запинкой ответил он.

– Выходи из сумрака, ты нам нужен.

– Зачем?

– Затем, что письма у тебя. А я изнываю от любопытства.

Кузьмич достал из другого кармана пачку пожелтевших писем, перевязанных светло-зеленой шелковой ленточкой, и положил на стол.

– Интересные письма ты нашел, – заметил он, задумчиво глядя на стопку.

– Не я, ребята из реставрационной мастерской, что бюро взяли восстанавливать, – поправил Кирилл. – Я же рассказывал. Купил старый комод, решил привести в порядок. Отдал знакомым реставраторам, а они где-то что-то нажали и открылась боковая панель. А за ней письма и серебряная цепочка от карманных часов.

– Это неважно. Важно то, что там кое-что действительно любопытное есть.

– Подожди минуточку, прежде чем начнешь рассказывать, – остановила Самойлова приятеля и обернулась к брату. – Ты нашел хозяина бюро? Мы письма ему возвращать вообще собираемся?

– Конечно! – возмутился тот.

– Что, конечно? Нашел или собираемся?

– Собираемся. Я уже и с владелицей антикварного магазина пообщался. Правда, она ушла в глухую несознанку. Типа «я координаты своих клиентов не даю». Прямо тайна вкладов, как в швейцарском банке. И еще зыркнула так, будто я у нее бумажник решил стянуть.

– Что за чушь? Ты же не собираешься ему какие-то претензии выдвигать. Ты письма хочешь вернуть.

– Я именно так и объяснял. Но на нее это не произвело впечатления. Единственное, чего я добился, так это обещания, что она сама поговорит с продавцом и даст ему мой номер телефона.

– Ну, хоть что-то. Будем ждать звонка, – удовлетворенно кивнула Кира. – Извини, Кузьмич, продолжай. Мне очень-очень интересно!

– Зюзя, вот видишь, – обратился Кирилл к сестре. – А ты говорила, что чужие любовные письма читать аморально.

– Фофа, перестань тыкать в меня палочкой! И вообще, не перебивай, – отмахнулась от него сестра. – Кузьмич, ну и что там?

– Автор писем – мужчина. Любимую женщину он называет Евой.

– Я тоже это прочел. Как оригинально. А его, надо полагать, зовут Адамом? – усмехнулся Кирилл.

– Не совсем так. Он не называет ее своей Евой, а просто обращается к ней по этому имени. Я полагаю, оно подлинное. Может быть, сокращенное от какого-нибудь более сложного.

– Ладно. Что дальше?

– У Евы есть дочь Вера. Судя по всему, совсем маленькая, года два или три. Возможно, даже меньше, – Кузьмич порылся в пачке писем, достал одно из них и развернул. – Он пишет: «…Я буду Верочке отцом. Она такая маленькая, что и не вспомнит, кто ее настоящий родитель…».

– Ну и что это нам дает?

– Пока ничего. Я просто перечисляю всю информацию, что удалось найти. Но я еще не закончил.

– Извини. Слушаю.

– Автор – врач, работает в больнице и занимается какими-то исследованиями на животных, – Кузьмич достал другое письмо и зачитал: – «…так жаль, что редко удается тебя увидеть. Сейчас так много работы, опыты на животных идут один за другим. Для меня такая радость, когда ты заходишь к нам…» Вот здесь только непонятно, она пациентка, которая иногда приходит на прием, или врач.

– Ну, пациенты не шастают в больницу периодически, они в ней лежат. Больница – это не поликлиника. Скорее она медсестра. Врачи в те времена в основном были мужчины, – вставил Кирилл.

– В какие «те»? – поинтересовалась Кира.

– Ну те, далекие. Дат на письмах, правда, нет. Но, думаю, это еще до революции было.

– Письма точно написаны после восемнадцатого года, – заметил Кузьмич.

– С чего ты взял? – удивилась Самойлова.

– Ятей нет. Их большевики упразднили, как пережиток.

– Чего нет?

– Буквы «ять», – Кузьмич посмотрел на подругу грустными глазами учителя грамматики.

– Первый раз слышу. И на что она была похожа? На «я»?

– Нет, скорее на долгий звук «е».

– И зачем так сложно? Мало, что ли, одной буквы? – Самойлова сдвинула брови к переносице и потрясла головой.

– В устной речи, может быть, и не очень надо, а в письменной очень удобно.

– Например?

– Например, слово «лечу» имеет два значения. Первое – лететь по небу, тогда ставилась буква «е», второе – лечить людей, тогда ставилась «ять», – стал невозмутимо втолковывать приятель.

– Ну хорошо, допустим, с восемнадцатым годом мы разобрались, но все равно более точной даты у нас нет.

– Ну почему же? Я могу сказать совершенно определенно.

– Как? Где-то в письме упоминается год или какое-то событие?

– Не совсем. Он пишет, что на дворе двадцать шестое сентября, а погода летняя, двадцать шесть градусов.

– Ну и что? Причем здесь климатические условия?

– А то, что двадцать шесть градусов тепла в Москве, не считая две тысячи пятнадцатого, было только один раз – в девятьсот двадцать четвертом году.

– Кузьмич, ты – гений! – с восторгом воскликнула Самойлова.

– Нет, просто обратил внимание, – пожал плечами приятель.

– Ну, а дальше что?

– Жили они где-то по соседству. Он пишет, что достаточно пройти до угла дома, чтобы в переулке вдали увидеть эркер ее квартиры.

– Это нам ничего не дает, – с разочарованием проговорила Кира. – Все равно не понятно, где он жил. И где жила она – из этого тоже невозможно установить.

– Знаю. Но это важный момент. Он может пригодиться.

– Может быть.

– Не может быть, а точно. В одном из писем он пишет, – Кузьмич какое-то время рылся в бумагах, пока нашел нужную. – «…Иногда вечерами я стою у открытого окна и думаю, как было бы хорошо, если бы мы жили здесь с тобой вместе, а мой каменный рыцарь охранял твой покой. Я вижу только его профиль, но все равно чувствую, что ему так же грустно, как и мне».

– Так, и что, после этого тайна раскрыта? – с недоумением воскликнул Кирилл. – Стоит у него дома какая-то статуя или статуэтка, и что? Не понимаю.

– А тебя разве ничего в этом тексте не смутило? На мысль не навело?

– А что меня должно смутить?

– То, что он видит только профиль.

– Нет. А что в этом такого?

– То, что, если бы статуя стояла у него дома, видеть ее можно было бы со всех сторон. Но он видит только профиль. И только тогда, когда стоит у окна. Это значит….

– Что статуя на улице. И видна она из окна только сбоку! – догадалась Кира.

– Именно! Но есть один момент. Если бы она стояла во дворе, то из окна можно было бы видеть только его макушку, а не профиль. Так что она находилась рядом с его окном. Рыцарь же должен охранять покой.

– Рыцарь на фасаде здания?

– Это же очевидно.

– Как же мы его найдем? Наверное, таких зданий в городе полно. И еще больше снесено. Все, как положено, – бульдозерами раскатать культурное наследие, а на его месте соорудить уродца из стекла и бетона, – опять поникла Самойлова.

– Ты с питерскими львами не путай. Их-то, как собак на помойке, а рыцарей в Москве совсем немного. Точнее, всего семь. Это тебе не средневековая Европа.

– Правда? Так мало?

– Может быть, сейчас больше. Но я рассматривал только те дома, которые были построены до двадцать четвертого года.

– Ну и что, нашел нужное?

– Погоди, не беги впереди паровоза. Обо всем по порядку, – Кузьмич достал ноутбук и открыл документ в Ворде. – Я тут записал, чтобы не забыть… Первое, самое известное здание – доходный дом Филатовой на Арбате. Был построен в четырнадцатом году. Но его я отмел сразу.

– Почему? На Арбате же много переулков.

– Не поэтому. Было две причины. Во-первых, строился этот доходный дом для очень состоятельных людей. Вы, вообще, знаете, что такое доходный дом?

– Не очень, но по смыслу угадывается, – неуверенно сказала Кира. – Дом, с которого получается доход?

– Совершенно верно. Это дома, которые строились для сдачи квартир в аренду. До революции почти половина домов в Москве были доходными. В таких зданиях совершенно определенная планировка – квартирная, как в современных, а не как в частных. Стоимость аренды в них зависела как от расположения дома, так и от количества в них квартир. Чем больше квартир, тем аренда меньше. Так вот, доходный дом на Арбате был рассчитан на очень состоятельных жильцов – витражные окна, мраморные лестницы, огромные зеркала в холлах. Конечно, все эти шикарные квартиры после революции были переделаны под коммуналки. Но, думаю, в таком помпезном доме селились ответственные номенклатурные работники, а не доктора, которые кромсают бедных животных в научных целях.

– Не согласна! Он мог быть известным хирургом, мировым светилом, которому Советское государство выделило роскошную квартиру за заслуги.

– Теоретически это возможно. Но практически нет, он в этом доме не жил.

– Почему ты так уверен?

– Потому, что рыцари на его фасадах, а их два, стоят за колоннами, и из окон их просто не видно.

– Зачем ты нам тогда вообще задвигал про интерьеры? – возмутился Кирилл. – Только с толку сбиваешь!

Гроза уже закончилась, и Чик перестал икать. После пережитого стресса его явно мучала жажда, и пес рискнул вылезти из-под стола, чтобы промочить горло. Пил он, так громко хлюпая, что разговаривать стало невозможно. Все замолчали в ожидании окончания процесса. Опустошив половину миски, питомец совершенно неприлично рыгнул, обвел присутствующих задумчивым взглядом и отправился в комнату. У Кузьмича наконец появилась возможность ответить:

– Хорошо, больше не буду. Итак, второе здание – тоже доходный дом, но теперь уже купца Демента на Большой Полянке. Построен в девятьсот двенадцатом году.

– А с ним что не так?

– С ним все в порядке. Простоит дольше, чем все элитное жилье, что строится сейчас. А вот с рыцарями тоже неувязочка. Вернее, с одним рыцарем.

– Так с рыцарем или рыцарями?

– Всего изначально их было два. Но один таинственным образом исчез.

– В каком смысле таинственным образом?

– Пропал в семьдесят третьем году. Прошу обратить внимание, в то время в стране была советская власть, и просто так ничего не пропадало, как сейчас. Тем не менее, пропал. Но это к делу не относится. В любом случае, нам это здание тоже не подходит. Рыцари стояли на фронтоне, выше окон квартир. Между ними только маленькое круглое слуховое окошко. Так что доктор не мог его видеть из окна своей комнаты.

– Очень хорошо. Круг сужается. Бегать по городу, как вошь по бобику, придется меньше, – с удовольствием заметил Кирилл, развалившись на стуле.

– Согласен, – кивнул Кузьмич. – Третье здание, как вы уже догадались, также доходный дом. Теперь уже Шугаевой на Садовой-Самотечной. Был построен в четырнадцатом году.

– Поветрие какое-то. В начале двадцатого века в Москве начали строить дома с рыцарями. Не иначе как мода.

– Совершенно верно. В то время наряду с модерном популярна была еще и эклектика. Архитекторы заимствовали много, в том числе из готики. Поэтому и стали появляться рыцари на фасадах.

– А потом уже нет?

– А потом уже нет. Наступила советская власть, и всем стало не до рыцарей. Им на смену пришли работники с кувалдами и отбойными молотками и колхозницы с серпами и коровами.

– Ладно. Опять мы отвлеклись. Этот рыцарь нам подходит?

– Опять мимо. Он стоит на фасаде между окон верхнего этажа, но в нише. Так что из квартиры его не видно, только с улицы.

– Отлично! Уже трое отпали. Осталось только четыре. Давай следующего! – Кирилл начал входить в азарт.

– Ты неправильно считаешь. Я сказал, что рыцарей в Москве семь, но я не сказал, что домов с рыцарями семь. На доме Филатовой их двое.

– Еще лучше. Четыре отпало, остались трое.

– Совершенно верно. Следующий доходный дом Рекка на пересечении Пречистенки и Лопухинского переулка. Поскольку дом стоит на углу, главный вход его также угловой. И рыцари на самом верху здания тоже выходят на угол. Более того, как и в доме Демента, они расположены выше окон этажей, на фронтоне, и увидеть их можно только с улицы, но никак не из квартир.

– Погнали дальше. Осталось два объекта.

– Опять ты ошибся. Я же сказал, рыцари. Их там тоже два. Так что с ними вместе шестеро у нас отпадают. И остается один – доходный дом Эпштейна в Гусятниковом переулке. Дата постройки – девятьсот двенадцатый год. Рыцарь один, стоит на небольшом постаменте на уровне второго этажа.

– Это наш?! – воскликнула Кира. – Поехали смотреть.

– Не торопись. Я уже съездил и посмотрел.

– Ну и?

– Тоже не подходит.

– Почему?

– Потому что в письме врач пишет, что, дойдя до края дома, он может увидеть в дальнем углу переулка эркер ее комнаты. Во-первых, у этого здания как такового края нет, справа и слева к нему плотно прилегают другие постройки. Во-вторых, если встать на одном условном углу, то на противоположной стороне улицы вообще никаких переулков нет, там тянется почти до горизонта ряд домов. А если встать на другом, то Большой Харитоньевсий переулок с этого места не виден. Вернее, виден только первый дом. Сейчас это кирпичное восьмиэтажное здание постройки советских времен, но это ничего не меняет. От угла дома переулок целиком не просматривается.

– Думаю, надо еще поискать, – почесал в затылке Кирилл.

– Где? Как? – не поняла сестра.

– Есть же еще снесенные здания. Почему мы ограничиваемся только уцелевшими?

– Отличная идея! И кто этим займется? У меня, например, доступа к архивам нет.

– Зато у меня есть. Зюзя, не кипиши, – Кирилл подмигнул и обратился к приятелю. – Ты нам лучше скажи, что там с сокровищами?

– Фактически ничего. Кроме самого упоминания. Врач пишет, что драгоценности достались по наследству. И если с ним что-то случится, Ева должна их забрать. Он спрячет их за ангелом.

– Ангелом? И где он?

– Об этом ничего.

– Значит, надо его найти, – у Самойловой загорелись глаза.

– Зюзя, приди в себя! – постарался умерить пыл брат. – Как ты себе это представляешь? Он может быть где угодно: на здании, на иконе, на картине. Да хоть статуей в парке.

– Кузьмич?! – с надеждой обратилась Кира к приятелю.

– В принципе да, – как-то неопределенно согласился тот. – В письмах на этот счет никаких намеков.

– Ну все, это тупик. Где ангел, мы не знаем. А дом, видимо, снесли. Узнать, где жил врач, нереально, – расстроилась Самойлова и отвернулась к окну.

Ей так хотелось найти потомков этих людей и отдать им письма. Увидеть, как они обрадуются, будут выхватывать друг у друга из рук, зачитывать вслух и делиться воспоминаниями. А еще круче было бы найти настоящий клад. Нет, не забрать себе, а просто найти. Как в приключенческом романе – разыскать сундук, открыть, а там перстни, диадемы, колье. Все это сверкает на солнце и переливается всеми цветами радуги. Аж дух захватывает, такая красота! И тут в одно мгновение видение рассыпалось.

– И что, больше ничего полезного в письмах нет?

– По большому счету, нет. Там еще упоминается, что у Евы туберкулез и он теткины драгоценности припрятал именно для того, чтобы всем вместе перебраться жить в Крым, где ей будет легче.

– Интересно, где можно спрятать целый сундук с сокровищами, чтобы его никто за сто лет не нашел?

– А кто тебе сказал, что это сундук? – удивился Кирилл.

– Ну, а как же? Если теткины драгоценности, то в сундуке. На худой конец, в большой шкатулке.

– Почему ты вообще решила, что шкатулка должна быть большой? Ты еще про ларец вспомни.

– В большую шкатулку больше помешается, чем в маленькую. А если они хотели уехать жить в Крым, значит, хотели купить дом. А дом приличных денег стоит. Получается, что шкатулка должна быть большой.

– Не получается.

– В каком смысле?

– В прямом. Поясню свою мысль на примере. Фирму «Картье» знаешь?

– Наслышана. Вроде часы выпускают.

– Не только. Еще и ювелирные украшения. Так вот, в девятьсот семнадцатом году некий Луи Картье предложил сделку миллионеру Мортону Планту – он отдаст ожерелье всего лишь из двух ниток жемчуга в обмен на пятиэтажный особняк в стиле ренессанс на углу Пятой авеню и Пятьдесят второй улицы в Нью-Йорке. И Плант согласился. В этом здании до сих пор находится бутик фирмы «Картье». Так что шкатулочка может быть и маленькой.

– Мда. Идиот этот Плант.

– Не факт. Мы не знаем, что в те времена ценилось дороже. Да и история умалчивает, что это было за ожерелье. Может, каждая жемчужина размером с грецкий орех.

– Ладно, такая версия принимается как жизнеспособная. Но это мало что нам дает.

– Вернее, пока ничего.

– Какая, в принципе, разница – большая шкатулка или маленькая, если мы дом найти не можем?

– А архитекторы на что? – удивился Кузьмич.

– В каком смысле? – не поняла Самойлова.

Но вопрос остался без ответа, приятель опять приступил к созерцанию содержимого карманов.

## Глава 2

Алла, как обычно, встала раньше остальных. К тому времени, как проснулись сестра и племянница, она уже успела приготовить завтрак, погладить для них кое-что из одежды, полить цветы и собраться на работу. Времени хватило только чтобы на минутку присесть и глотнуть кофе. Когда уже настало время убегать, на кухню вошла Мила ленивой, чуть шаркающей походкой, сладко потягиваясь и зевая. В своей серенькой пижамке в крупный белый горошек она была похожа на заспанного котенка, которого только что вытащили из корзинки. Опустившись на стул, она потянула носом.

– Что у нас сегодня, сырники?

– Да. Бери сама.

– Угу, – кивнула Мила, но не пошевелилась.

– Как там у тебя дела с Ильей? – поинтересовалась Алла, бросая вещи в сумку.

– Все как обычно, – зевнула сестра. – Вырвался от своей мегеры в командировку. Меня, естественно, с собой зовет.

– Он от жены вообще собирается уходить или нет? Сколько времени он уже раскачивается.

Алла со своей гиперопекой и вмешательством в личную жизнь доставала изрядно. «Ну почему, – часто думала Мила, – просто не оставить меня в покое? Я уже взрослая. Не надо все контролировать и всем управлять. Сама разберусь, как и с кем жить. Лучше бы собой занялась, нашла бы себе кого-нибудь. В конце концов, имею же я право сама решать, как мне лучше. Ну как ей это объяснить? Ведь обидится. Понятно, что кроме меня и Вари, у нее никого нет. Но она же сидит в каждом углу!» Младшая Чистякова несколько раз мысленно проигрывала диалоги, но открыто дать отпор так ни разу и не решилась. Уже вроде и открывала рот, но в последний момент включала заднюю. И в этот раз, проглотив стихийный бунт, вяло ответила:

– Ты такая странная. Как будто не знаешь. Он же тряпка и подкаблучник. Ныть будет долго и усердно, но ничего делать не станет. Его даже друзья называют «нельзя жалеть».

– Так пугни его, что бросишь, если не решится.

– Не хочу я его заставлять. Да и замуж за него не хочу, – Мила снова долго зевнула и уставилась в окно. – Меня и так все устраивает.

– Послал же Господь в сестры дуру! – воскликнула в сердцах Алла, грохнув об пол сумкой. – Я же тебе тысячу раз объясняла, что для нас это единственный способ вырваться из этого клоповника. Ты бы хоть об Варе подумала! Вот сейчас она встанет, попробуй внятно объяснить, почему она в свои пятнадцать лет спит с тобой на одной кровати.


Алла Чистякова, почти сколько себя помнила, постоянно заботилась о сестре. Когда ей исполнилось восемь, а младшей сестре три, родители решили, что дети довольно большие, а сами они достаточно насиделись дома. В маме с папой вдруг проснулась безудержная любовь к театру, где они и стали регулярно пропадать пару раз в неделю. В такие дни Алле приходилось самой кормить, мыть и укладывать маленькую Милу. Но она не жаловалась и не капризничала. Ей нравилось чувствовать себя взрослой и ответственной.

Через несколько лет такой художественно насыщенной жизни папа пришел к выводу, что любит актрис, пожалуй, больше, чем сам театр. Нашел себе восходящую звезду и ушел из семьи. Маме данный вид искусства тут же разонравился, но появился другой стимул выбираться в свет: надо было устраивать личную жизнь. В сферу интересов попали ночные клубы, концертные залы, стадионы и другие места повышенного скопления мужской части населения. В редкие дни она появлялась дома раньше десяти. Приготовив кое-что из еды, она усаживалась на кухне с кружкой чая и интересовалась у старшей дочери, как дела у нее и у ее сестры в школе. Но слушать подробный отчет ей довольно быстро надоедало, и она переводила разговор на другую тему. Любимой была «Все мужики – редкостные козлы». Родительница сетовала на очередного ухажера, который оказался жаден до отвращения, да к тому же женат. Или запойный алкоголик с долгами и алиментами. А это уже вообще диагноз. Но сдаваться и терять надежду она отказывалась категорически. Одно фиаско следовало за другим. Однако процесс поиска затягивал все сильней. Он уже напоминал игроманию.

Со временем забота о Миле полностью легла на плечи старшей сестры – утром умыть, накормить, причесать и отвести в школу. Потом забрать, сделать уроки, приготовить что-то на ужин и постирать. Но Алла по-прежнему не бунтовала, ей было жалко маму. Очень хотелось, чтобы та снова вышла замуж. Может, хотя бы тогда она будет проводить вечера с семьей, а не непонятно где. О том, что отношения с будущим отчимом у девочек могут не сложиться, дочь даже не задумывалась.

Несмотря на домашние дела, Алла училась хорошо, поэтому и с поступлением в медицинский институт проблем не возникло. Это было вполне логично, поскольку родители выделили из своих хромосом детям поровну – одной ум, другой красоту. Старшая из сестер – с нескладной фигурой, грубыми и какими-то смазанными чертами лица, редкими волосами и не очень чистой кожей – никогда не пользовалась у противоположного пола популярностью. Она не питала на этот счет никаких иллюзий и все свободное время проводила за учебниками. К тому же у нее со временем обнаружился отменный интеллект, что молодых людей отпугивало еще больше.

Мила же была ей полной противоположностью. К своим пятнадцати годам она четко усвоила, в чем ее преимущество в жизни. Лицо, хоть и не вписывалось в каноны классической красоты, привлекало своей какой-то детскостью и свежестью – широко расставленные, большие глаза, высокий крутой лоб, остренький подбородок. Не лицо, а сердечко. И, главное, ощущение детскости с возрастом у девушки не пропало, даже наоборот, в сочетании с невысоким ростом и точеной фигуркой стало только сильнее выделять ее из толпы.

Иногда сестры вместе подходили к зеркалу и рассматривали свои отражения.

– Создал же Бог такую красоту! – веселилась Мила, любуюсь на себя со всех сторон.

– Кого-то из нас точно подменили в роддоме, – задумчиво сообщала своему отражению Алла.

– Или обеих, – заливалась смехом сестра.

Неудивительно, что при такой внешности поклонники у Милы появились еще в детском саду. Они дарили ей конфеты и били друг друга лопатой по голове за право гулять с красивой девочкой за ручку. В школе мальчики проявляли к ней еще больший интерес. Сказывался пубертатный возраст. Одноклассники одаривали ее разноцветными ластиками, красивыми ручками, забавными наклейками и прочей чепухой – лишь бы получить возможность донести до дома портфель или сходить вечером в кино. Иногда соперничество между ними разгоралось не на шутку. Бывало, доходило и до потасовок.

Как ни странно, такой повышенный интерес со стороны противоположного пола Милу ничуть не испортил, она не стала капризной и надменной. Ее искренне забавляли неуклюжие ухаживания юных кавалеров, о чем она постоянно рассказывала сестре. Под стать внешности был и характер – все вокруг девочка воспринимала как игру, и ничто особо не задевало ее чувств.

Юность у обеих сестер, можно считать, была вполне благополучной. Но когда Миле до окончания школы оставался один год, а Алле до получения диплома два, маме поставили страшный диагноз – рак щитовидной железы. Причем обнаружили на четвертой стадии, когда метастазы уже появились в мозге, легких и костях. В подобном состоянии особых надежд на лечение врачи не возлагали. Хотя старались сделать что могли. Пробовали все, но болезнь стремительно прогрессировала. Через какое-то время они честно признались, что надежды практически нет. Это было, наверное, очень жестоко, но позволило женщине успеть как-то позаботиться о дочерях. Она продала дачу, чтобы у девочек были деньги хотя бы на первое время. Алла и Мила похоронили ее через несколько месяцев.

Несмотря на то, что мама была непутевой и мало внимания уделяла детям, они тяжело переживали ее кончину. Алла корила во всем только себя. Наверное, можно было предпринять что-то еще: показать другим специалистам, продать квартиру и отправить маму на лечение в Германию или Израиль, отвезти к шаманам на Алтай. Но Чистякова-старшая этого не сделала, доверившись словам врачей, и пустила дела на самотек. И теперь чувство вины грызло постоянно. Миле самобичевание было несвойственно, она просто плакала и все время спрашивала: «Как же мы теперь будем жить одни?»

Но горевать до бесконечности невозможно, особенно в юном возрасте. Благодаря своему легкому и поверхностному характеру, первой от потери оправилась Мила. И пустилась во все тяжкие. Если при матери она еще как-то держала себя в руках, то теперь почувствовала полную свободу и стала пропадать где-то целыми днями. Ночные клубы, поездки за город с друзьями с ночевкой, зависание в гостях до утра – это только то, что знала Алла. Она пыталась серьезно поговорить с сестрой. Все же сначала надо закончить школу, а потом уже заниматься личной жизнью. Но Мила только смеялась в ответ, рассказывала про очередного забавного ухажера, который так трогательно объяснялся ей в любви, чмокала брюзгу в нос и опять куда-то убегала.

Для кого-то этап бурной молодости проходит без каких-либо серьезных последствий. Остаются только милые воспоминания о творимых в ту пору безумствах. Миле же не повезло, она забеременела. Признаваться сестре было страшно. Ведь и так ясно, какой разразится скандал. Поэтому тянула до последнего, наряжаясь в объемные свитера, пока живот не стал заметен даже под ними. А когда пикантное положение стало очевидно для окружающих, ругать дурочку уже не имело смысла. Шел пятый месяц.

Алла поговорила с кафедральными преподавателями, потом с врачами в больнице, где проходила практику. Все в один голос заявили, что аборт нерожавшей женщине на таком сроке делать уже поздно и опасно. Дело может закончиться, в лучшем случае, бесплодием. Оставалось только одно – рожать. Но на какие средства содержать ребенка? Тех денег, что остались после продажи дачи, должно было как раз хватить до окончания института, Алла все рассчитала до копейки. А потом она уже устроится на работу, и вопрос отпадет сам собой. Но маленький ребенок требует огромных денег – нужны и еда, и одежда, и коляски, и кроватка. Если сейчас потратить часть средств, то на что они будут жить через год? К отцу за помощью обращаться не хотелось. Он за все это время ни разу не появился, только алименты присылал. Даже на похороны не приехал попрощаться.

Первой мыслью было отдать непутевую сестру замуж. Пусть молодые сами отвечают за свои поступки – рожают, воспитывают, зарабатывают. Почему она опять должна все тянуть на себе? Но выяснилось, что Мила знает только имя будущего отца и видела-то всего один раз в жизни. Поехала с друзьями к кому-то в гости за город, там и познакомились. Молодой человек упал к ногам, поклялся в вечной любви, покрыл всю поцелуями. Под таким мощным натиском пылких чувств она сдалась. Наутро кавалер попросил телефон, чтобы продолжить знакомство, но так больше ни разу и не позвонил. Мила не знала, где его искать, а у друзей спрашивать отказалась наотрез. «Зачем мне такой муж, если он вообще со мной общаться не хочет?» – пожала плечами она. И была, в сущности, права.

Более того, Чистякова-младшая не хотела и в школу возвращаться в таком положении. Будут издеваться и тыкать пальцем. Алла смирилась с ситуацией и стала рассматривать вариант, где достать денег. Сначала была мысль отправить Милу в какое-нибудь училище получать профессию. Но какой от этого толк, если через несколько месяцев та все равно сядет с ребенком? Самой пойти работать? Но на старших курсах на вечернее отделение уже не переводили. А мест, где нужны люди во вторую половину дня, было не так уж и много. Если только официанткой в какую-нибудь сетевую закусочную. Но платили там так мало, что проблемы это точно не решало. Несмотря на это, она регулярно просматривала объявления. Время шло, но ничего подходящего не попадалось.

Как-то ей вспомнилось, что один из сокурсников подрабатывал по вечерам после института тем, что частным порядком ездил по клиентам и выводил из запоя. Перспектива общения с алкоголиками ее совершенно не радовала. Мало ли с каким маргинальным типом придется иметь дело. А вдруг там «белочка»? Кинется с ножом или просто голыми руками попытается задушить? Она даже за себя постоять не сможет. Не дай бог, с ней что-то случится, кто тогда позаботится о Миле? Такой вариант тоже не подходил. Но чужой опыт натолкнул на одну идею.

Несколько лет назад, когда еще была жива мама, как-то на даче Алле захотелось сложить из кирпича красивую клумбу для цветов. Но для этого был нужен цемент, кирпичи категорически отказывались самостоятельно лежать друг на друге стройными рядами. Поехав на рынок, она купила пятидесятикилограммовый мешок, который рабочие любезно положили в машину. Но вернувшись домой, тащить его до сарая пришлось самой. Поднимала из багажника аккуратно, ногами, чтобы не сорвать спину. Операция по транспортировке прошла успешно, поясница осталась цела. Но через пару дней появилась боль в локте. Она была не постоянной, а возникала только при резких движениях рукой в сторону.

Сначала Алла не обращала на это внимание. Рассчитывала, что все пройдет само. Но проблема не исчезала. Закончилось лето, Чистякова вернулась в институт, и тут локоть стал настоящей бедой. Писать приходилось много, а в таком положении, когда рука лежит на парте, он ныл непрерывно. Сперва Алла пыталась мазать какими-то мазями, потом принимать противовоспалительные препараты, но ничего не помогало. Однажды она обмолвилась об этом соседке по подъезду, и та посоветовала попробовать пройти сеанс акупунктуры. Алла к таким вещам, как гомеопатия и иглоукалывание, просто не могла относиться серьезно, считая их каким-то шаманством и знахарством. Однако решила попробовать. Все равно другого выбора у нее не было. Как ни странно, боль уменьшилась после первой же процедуры, а после третьей прошла совсем. Алла задумалась. Как же так? Все, чему ее учили в институте, не помогло, а то, что не признавалось традиционной медициной, работало? Ответа на свой вопрос она не нашла, но опыт ей запомнился.

И вот когда пришлось решать, как зарабатывать на жизнь, родилась идея – а почему бы не попробовать научиться ставить иголки самой? Базовых медицинских знаний у нее уже достаточно, все основные дисциплины уже были пройдены, а в качестве специализации она выбрала себе хирургию. Так что трудностей с изучением возникнуть не должно.

Поискав в интернете подходящие курсы, она остановилась на Международной школе восточной медицины. Все же акупунктуру лучше изучать у тех, кто это придумал. Отучиться пришлось несколько месяцев, да еще обложиться кучей книг для пополнения знаний. Но оно того стоило. Мила еще не родила, а Алла уже обзавелась первыми клиентами. Когда же появилась на свет Варенька, она уже могла купить все необходимое для девочки. Правда, секонд-хенд, но зато не залезая в деньги от продажи дачи, только на гонорар от частной практики.

Как росла племянница первые два года, Алла пропустила. Она уходила из дома, пока еще та спала, и возвращалась, когда девочка уже опять спала. Женщина даже толком не помнила, как выглядел ребенок в этом возрасте. О том, в какое беличье колесо ее запихнула сестра, она почти не думала. Времени на это не было, да и желания тоже. Что толку размышлять в стиле «если бы…»? Ничего от этого не изменится. История не любит сослагательного наклонения. Частная практика приносила неплохие деньги, сестра с племянницей ни в чем не нуждались, а это на тот момент было самое главное.

Когда Алла закончила институт, ей очень хотелось пойти в ординатуру, чтобы продолжить образование и, наконец-то, стать настоящим врачом. Хирургией она просто упивалась, это была ее стихия. На последнем курсе Чистякова уже самостоятельно проводила простенькие операции, пока одногруппникам доверяли только стоять на крючках и шить. На практике врачи в отделении ее хвалили: говорили, что рука твердая, как у мужчины. «А чего дергаться? – удивлялась про себя Алла. – Есть проблема, и ее надо решить. А все эти истерики и заламывание рук, увольте. Пусть этим родственники занимаются». Но пришлось отказаться от мечты. Три года ординатуры на копеечную зарплату? Нет, такую роскошь она себе позволить не могла. Надо было зарабатывать деньги.

А потом стало как-то вдруг намного легче – Варю отдали в ясли, а Мила пошла учиться на парикмахера. Решила стать мужским мастером. Хоть раз в жизни она послушалась сестру. Логика совета была проста, как карандаш, – у какой-нибудь клиентки, толстой старой жабы с тремя волосинами в шесть рядов, как на заячье губе, молоденькая хорошенькая парикмахер могла вызвать раздражение и зависть. Ладно, если просто чаевых не оставит, так может за что-то нажаловаться руководству. Просто так, из вредности или сорвать дурное настроение. Но любому мужчине, молодому или старому, всегда приятно, если с его головой возится такая куколка. Он и что-то от себя оставит, и снова именно к ней придет в следующий раз.

Расчет Аллы оказался даже более верным, чем она рассчитывала. Выяснилось, что дорогие престижные салоны смотрят на внешность и манеры своих сотрудников ничуть не меньше, чем на их умения и навыки, иногда даже больше. Обеспеченный клиент никогда не будет стричься у мастера, если он, вернее она, похожа на торговку рыбой с одесского привоза. Мила, обладая нужными внешними данными, попала именно в такой салон. Правда, сначала на правах стажера. Ее тут же отправили на другие курсы, где пришлось отучиться даже больше. Но после этого она уже стала работать в зале наравне с другими. Так что зарабатывать теперь стали обе сестры.

Материально жизнь стала налаживаться, бытовые проблемы отступили. Но с материнством у Милы как-то не задалось. Она родила слишком рано, чтобы почувствовать себя матерью, плюс ее природный инфантилизм сыграл свою роль. У детей не может быть детей. Пока единственным добытчиком в семье была Алла, а Варю нельзя было отдать в ясли, младшая сестра еще как-то держалась. Но как только ребенка отдали в детский сад, а она вышла на работу и оказалась в центре мужского внимания, Мила опять сорвалась. Ей по-прежнему нужны были признания в любви, ухаживания, «серенады под балконом». Все чаще Вареньку сначала из яслей, а потом из детского сада стала забирать Алла, и по вечерам они все чаще проводили время вдвоем.

Сначала это было вынужденной мерой. Аллу совершенно не радовало, что опять приходилось возиться с ребенком. Но потом все изменилось. Мила, проработав в салоне год, яростно запросилась в отпуск. Она мотивировала это тем, что ее ногам уже нужен отдых. Она каждый день по восемь-девять часов работает стоя, можно же хоть две недели полежать? Например, на пляже. Алла не стала с ней спорить и говорить, что лучше это время провести с ребенком на том же море, и отпустила ее одну. Она прекрасно понимала, что дело не в ногах, а в очередном кавалере. И оказалась абсолютно права. Один из клиентов, воспылав юношеской страстью, предложил Миле провести с ним две незабываемые недели в Италии. Алла не только не злилась или обижалась на сестру, она, наоборот, даже радовалась. А вдруг у той наконец-то сложится личная жизнь, Мила выйдет замуж, и у Вареньки появится отец. Поэтому она так легко согласилась с тем, что останется одна с ребенком, а сестра уедет отдыхать.

Но как только Мила укатила с ухажером, Варя принесла из детсада скарлатину. Сначала поднялась температура, появилась боль в горле и в животе, а потом еще и рвота. Алла вызвала неотложку, но та не приехала. Правда, на следующий день пришел участковый педиатр и поставил диагноз ангина, прописал лекарства и ушел. Тетка закупилась всем необходимым в аптеке и приступила к лечению, отложив на время прием всех своих пациентов. Прошло несколько дней, язык у Вари стал малиновый, а в горло просто страшно было заглядывать. Пришлось повторно вызвать врача. Опять пришел тот же педиатр, отругал Аллу за ложный вызов и обвинил ее в том, что плохо следует рекомендациям по лечению.

Алла стала шуршать по своим однокурсникам, не присоветует ли кто хорошего специалиста. Такой нашелся. В тот же день на пороге квартиры появилась Ванда Матвеевна. Маленькая, сухонькая и очень живая пожилая женщина, которая, не здороваясь, тут же осведомилась, где можно вымыть руки. Подойдя к ребенку, она бесцеремонно открыла ему рот, заглянула и, развернувшись к Алле, сообщила: «Мне тут делать нечего. Вызывайте неотложку, везите в больницу». На вялые протесты в стиле «а, может быть, дома?» ответила категорически: «Если хотите избавиться от ребенка, то это вариант» – и удалилась, даже не запросив платы за вызов.

Аллу в инфекционное отделение детской больницы не пустили, даже чтобы посмотреть на Вареньку хоть одну минуту. Но она каждый день приходила и справлялась у лечащего врача, как самочувствие племянницы. Сначала все было очень плохо. Врач отводил глаза, что-то мямлил. Но потом его речь стала четче, и в ней даже стали появляться целые предложения. От сердца немного отлегло, но успокаиваться было еще рано.

Кошмар продолжался ровно те две недели, что Мила отвела своим ногам, и не только им, на отдых. Но Алла ни разу не потревожила ее, да и сестра не очень все это время интересовалась, как дела у ее ребенка. К моменту ее возвращения Варю уже выписали, и она была дома. Еще вялая, апатичная, но уже без температуры. Мила приехала довольная, загорелая, с красивым сапфировым колечком на пальчике – и с бездной впечатлений. Вскользь поинтересовавшись что нового и выслушав краткое описание событий двух прошедших недель, она легкомысленно пожала плечами и сказала: «Ну, главное, теперь-то все в порядке». А затем чмокнула в лоб Варю, затем в нос сестру и пошла распаковывать чемодан, чтобы всех осыпать подарками.

Жизнь потекла своим чередом. Но это было только внешне. На самом деле все принципиально изменилось. Пока Варя болела, а Алла металась между ней и врачами, вдруг образовалась между ней и ребенком какая-то пуповина. Алла уже не могла воспринимать эту девочку как дочку своей сестры. Это был ее ребенок. Он болел и умирал на ее руках. В тот момент только от нее зависела жизнь этого маленького существа. Такое чувство невозможно забыть или изгнать из памяти. Невозможно затереть бытовыми хлопотами. Алла все больше и больше сближалась с ребенком, а Мила все больше отдалялась. Младшая сестра иногда замечала, что Варя больше любит тетю, чем родную маму. Но Алла не хотела обострять отношения и переводила разговор на другую тему.

Шли годы, Алла растила Варю, готовила ее к школе – учила читать, писать, водила в разные кружки и секции. А Мила все устраивала свою жизнь. Вернее, она ее не устраивала, а просто плыла по течению. Все тот же самый инфантилизм. О будущем она просто не думала. Чистякова-младшая не очень отдавала себе отчет, что все бытовые проблемы тащит на себе старшая сестра. Стоило бы повзрослеть, взять на себя ответственность. Но зачем? И так все хорошо. Она уже привыкла, что главная в доме – Алла. Так было всегда, сколько она себя помнила. Зачем же что-то менять? Тем более, так приятно вернуться во времена юности – беззаботность, веселье, неограниченный доступ к мужскому вниманию.

Алла, думая, что перед ней не ребенок и не подросток, а взрослый человек, который осознает последствия своих поступков, все время говорила сестре, что надо подумать о будущем. Но фразы «молодость не вечна», «всегда найдутся те, кто моложе и красивее тебя», «не до пенсии же тебе щелкать ножницами» вызывали у младшей сестры рефлекторную глухоту. Мила основательно застряла в парадигме «шестнадцать», дальше вакуум.

Варя подросла и уже стала превращаться из подростка в девушку. Алла устала бегать по клиентам, открыла свой кабинет, чтобы принимать пациентов в одном месте, дополнила свою практику баночным массажем, изучила методы Риодараку и Фоля. А Мила все никак не могла найти того единственного, с кем счастливо проживет долгие голы и достойно встретит старость. Она периодически сетовала: «К нашему берегу то говно, то щепки». Но это была неправда. В ее фильтрации поклонников был какой-то изъян. Не ей только такие попадались. Это она таких выбирала. Как говорил психолог Сатья, подсолнух тянется к солнцу, а банный лист к жопе. Алла, несмотря на полное отсутствие личного опыта, тем не менее неплохо разбиралась в людях. Она периодически пыталась направить поток отсева в другое русло, но безуспешно. Сестра просто не понимала, о чем она говорит.

– Мила, ну чем тебе не угодил Толя? Хороший, спокойный, детей любит, зарабатывает хорошо, – проводила профагитацию старшая сестра.

– Он скучный, – отвечала вяло Мила, качая ногой, сидя на табуретке в кухне и рассматривая свой педикюр.

– А тебе клоун нужен? Иди работать в цирковое училище. Или в Театр эстрады. Их там – море Лаптевых.