# Черная любовь

Амина Асхадова

Камаль Шах провел четыре года в цепях. Годы боли, пыток и мрака стерли из него человека.

Он – зверь, сбежавший из клетки, и я единственное, что он уносит с собой.

Чтобы любить.

Черной любовью.

– Пожалуйста… не надо…

Он волочет меня за собой и силой укладывает животом на капот. Воздух выбивается из груди, и я глухо вскрикиваю.

– Заткнись, – его голос низкий, рычащий.

Холодный металл пистолета касается моего бедра, и я перестаю дышать.

– Кудрявая, правила нашего с тобой будущего просты. Будешь сопротивляться – будет больно.

Его движения медленные, почти ленивые, будто он наслаждается моей реакцией. Ствол пистолета скользит выше по моему телу.

– Поэтому будь хорошей девочкой, Ева, – выдыхает он у меня над ухом.

Я всхлипываю.

А он, затолкав меня внутрь, срывает машину с места.

– Куда… вы… меня…

– Туда, где нас никто не найдет, – он быстро оборачивается, скользнув по мне несладким взглядом.

Все герои книги – совершеннолетние.

## Глава 1

Ева

– Вам больно? – спрашиваю шепотом.

– Будет. Тебе.

В камере лязгают цепи. Я знаю, что он крепко прикован к стене, но все равно инстинктивно подаюсь назад и дрогнувшим голосом переспрашиваю:

– Что?

Я резко вскидываю взгляд и тут же жалею о своем смелом поступке, ведь его глаза – самая настоящая черная бездна.

А его лицо – сплошное побоище из синяков и порезов. Губы пленника разбиты, одна щека в запекшейся крови, а его голос…

Это не голос.

Это шепот зверя.

Угрожающий, хриплый…

Его зовут Камаль. И это все, что я о нем знаю.

Этой ночью его снова мучали. Я слышала его стоны. Теперь я пытаюсь его спасти и даже накормить, и вместо благодарности я получаю это – угрозы.

– Когда я положу всю охрану, я приду за тобой, – повторяет, словно разжевывая мне по кусочкам. – И тогда. Тебе. Будет. Больно.

В его полухрипе столько угрозы, аж сердце замирает. Мне хочется все бросить и сбежать отсюда, ведь даже прикованный цепями он выглядит устрашающе! Его слова до жути пугают меня, ведь я бы совершенно точно не хотела, чтобы он приходил за мной.

Опустив взгляд, я заставляю себя не реагировать на его слова. Это бред сумасшедшего. Ему отсюда никогда и ни за что не выбраться!

Как и мне…

– Доедайте свой стейк, пожалуйста. Они могут догадаться, что я таскаю для вас еду в своей одежде. Нужно будет разлить побольше спирта, чтобы не учуяли…

Я протягиваю ему последний кусочек говяжьего стейка, и его зубы жадно забирают поджаренное мясо из моих пальцев, коснувшись языком моей кожи. Я резко одергиваю ладонь и быстро вытираю влажные пальцы салфеткой.

Он так близко. Слишком. Я почти чувствую его дыхание на своих губах, а на пальцах будто до сих пор осталась его слюна. Слюна зверя.

Прожевав кусок мяса, он хрипло спрашивает:

– Сама поела?

– Д-да… Сегодня стейк был больше обычного, я тоже смогла поесть…

– Если бы ты только помогла мне, я бы вытащил нас отсюда и потом… – пауза. – Потом я был бы нежен с тобой.

– Но я действительно не могу вам помочь! У них здесь, под Лондоном, мой брат, и я не могу рисковать его жизнью… Я делаю для вас все, что могу. Приношу лекарства тайком. Таскаю еду. Вчера мне удалось принести несколько яиц и овощи, сегодня целый стейк из говядины. Вам же было вкусно?

– Да… – хрипит так, словно во рту пересохло.

– Вам этого, конечно, мало, но мне больше не дают. Если попрошу больше, заподозрят. Зато завтра обещают поставку овощей и фруктов, я вам принесу яблоки, несколько ягод вишни… – я понижаю голос. – Обещают привезти даже персики, как несколько месяцев назад! Все, что смогу – принесу. Обещаю.

Я с шумом сглатываю слюну, медленно наблюдая за тем, как он жадно облизывает губы, стирая с них кровь, слюну и остатки жира с мяса. Его взгляд – черная бездна, в которой страшно утонуть. Он голоден. Очень. Он уже четыре года голоден. Зря я о еде заговорила…

– Давайте лучше я обработаю вам раны, – шепчу.

– Я сам себе не нужен, а ты пытаешься меня спасти? – его голос звучит как насмешка.

– Послушайте!.. Скоро меня уведут. Если я не успею вам помочь, кожа не успеет восстановиться… к следующим пыткам… и будет больно… Мне так жаль! Мне очень жаль, но я не могу вам помочь!

Жизнь моего брата мне, увы, дороже.

Слезы прорываются сквозь хрупкую броню и текут по лицу. По щекам, искусанным в кровь губам…

Я тихо всхлипываю, но продолжаю делать свое дело. Достаю бинты и мазь. Моя рука чуть заметно дрожит, когда я касаюсь пальчиками его разбитых губ. За эти месяцы путем проб и ошибок я нашла лучшую мазь, которая помогает его ранам зажить.

– Она еще с охладительным эффектом… чтобы вам не было так больно, – произношу, облизав соленые губы. – Когда я делала заказ, я сказала, что эта мазь для меня. Чтобы они не подумали, что я пытаюсь облегчить ваши муки. Потом я зашью вам рану. У вас снова плечо разошлось. Я говорила им, что я не врач. Я повар. Я выбрала глупую профессию, которая ни черта не помогает мне в жизни…

– Ты из Италии?

– Что?

– Итальянка или нет? Отвечай, когда спрашиваю, – хрипит, придавливая тяжелым взглядом.

– Нет…

– У тебя акцент. Внешность. Лучше не ври мне.

Я пытаюсь уловить, какой у пленника настрой. Хороший или плохой? Мне сказать правду или солгать? Ведь он даже прикованный выглядел так, словно может порвать меня за неверный ответ.

– Моя мама русская. А папа… он… итало-албанец…

– Ясно, – грубо прерывает меня.

– Вам не нравятся албанцы, да? Или итальянцы? В свою защиту хочу сказать, что ни те, ни другие нас не любят. Я другая… на случай… если вы недолюбливаете итальянок или албанок…

По лицу пленника пробегает мрачная тень, и я не понимаю: это разочарование или злость, но продолжаю говорить. О стране, где родилась. О медицине. Несмотря на потухший взгляд, я вижу, что ему все равно интересна моя болтовня. И раньше было интересно, просто сейчас…

Сейчас он не со мной.

– Бога ради, если вам не нравятся ни те, ни другие, считайте меня русской. Благо, выбор есть. Не то вы меня взглядом придавите…

– Не задавай лишних вопросов.

– Ладно…

Я изливаю ему душу порядка десяти минут, и все это время он молчит.

Только смотрит внимательно, чуть склонив окровавленное лицо. Его взгляд тяжелый, и от него становится трудно дышать. Я не понимаю, как могу стоять так близко к нему, когда каждая клеточка кричит о том, чтобы бежать. И я очень хочу это сделать, но у меня есть обязательства. Мой брат жив, пока жив этот мужчина. После каждой пытки, после каждого издевательства я вытаскиваю его с того света!

Потому что мой брат – залог моего послушания.

– У меня есть дом. Я увезу и спрячу тебя в нем.

Коснувшись его влажного лба, понимаю, что у него температура. Высокая.

– Вы бредите, у вас снова жар, – поясняю ему. Отвернувшись, вытаскиваю из бюстгальтера маленький блистер и достаю одну таблетку. – Откройте, пожалуйста, рот…

Момент, когда я кладу таблетку ему на язык, напоминает мне сцену с пастью тигра. Кажется, что еще немного, и он захлопнет свою пасть вместе с моими пальцами…

– Запейте водой… – протягиваю стакан. – Завтра полегчает. На самом деле вы выглядите бодро. В первую нашу встречу вы сказали, что мечтаете сдохнуть…

– Увидел тебя и перехотел.

– Что перехотели?

– Подыхать, – он произносит это так серьезно, что я почти ему верю, но затем вспоминаю, что у него жар.

Когда за спиной лязгает дверь, я прошу еще немного времени!

– Пожалуйста! Я не успела зашить!

– Поторапливайся, албанская сучка! Засиделась здесь! – рявкают на меня. – Ему все равно подыхать скоро…

В этот раз я зашиваю рану очень быстро. За несколько месяцев пребывания здесь я почти научилась делать это красиво. Этот стойкий мужчина по имени Камаль стал моим учителем в этом непростом деле.

Я касаюсь его плеча, осторожно, чтобы не причинить лишней боли. Его кожа горячая, влажная от крови, но я не могу понять, это его кровь или чья-то еще.

– Извините… – мой голос дрожит, когда он вздрагивает от моего прикосновения.

– Мне не больно. Мазь твоя действует.

– Я рада… – шепчу почти беззвучно, пытаясь заставить свою руку не дрожать! – Вот и все…

Лязг цепей заставляет меня замереть. Руки пленника резко поднимаются вверх, и я даже не успеваю вскрикнуть, как оказываюсь в его железной хватке.

– А-а! – вырывается из меня вскрик.

Его пальцы сжимают мои запястья, а тело тянет меня вперед так резко, что я едва не падаю на него. Я упираюсь руками в его грудь, пытаюсь оттолкнуться, но он не дает мне ни малейшего шанса, роняя меня на свое тело!

Боже…

– Пустите! – отчаянно хриплю, но он только сильнее сжимает мои руки, а цепи глухо звенят при каждом его движении.

– За «албанскую сучку» я вытащу ему кишки и заставлю его их сожрать. Обещаю тебе, кудрявая…

Его лицо совсем близко, слишком близко. Я ощущаю тепло его дыхания на своей коже, а в чертовой попытке увернуться мои губы случайно касаются его лица.

И от этого скольжения моих губ по его острой щетине пульс начинает греметь в ушах!

Я чувствую, как мужчина напрягается. А потом он резко наклоняется, скользя по моей скуле острой обросшей щетиной, и все это заканчивается тем, что его губы впиваются в мои!

Мамочка!

Я задыхаюсь от остроты. От страха. И немножечко от боли…

Его поцелуй – это ярость, боль, ненависть. Он грубый, как его хватка на моей спине! Я до слез в глазах пытаюсь вырваться, но его цепи в одночасье становятся и моими цепями тоже…

– М-м-м! – болезненно мычу. Его поцелуй причиняет боль! Настоящую!

Его губы горячие, тяжелые, требовательные. Я чувствую, как по щеке катятся слезы. Запах крови, металла и свежего мяса становится единственным, что я ощущаю в своем рту, а вскоре и соль примешивается к горькому поцелую, и именно соль заставляет его отстраниться!

В его глазах, мама, настоящая черная мгла.

Черная, черная!

Я отшатываюсь, но упираюсь в его сцепленные руки за своей спиной, а его тело – оно настоящий кремень! Он так тяжело дышит, мама…

– Назови свое имя.

– Это запрещено…

– ИМЯ!

– Ева, – пищу тихо.

– Я приду за тобой ночью, Ева, – обещает он, поглаживая меня по щеке.

– Н-не надо! – запинаюсь, глотая слезы. – Не хочу, чтобы вы за мной приходили… Если вы решите уйти, меня здесь бросьте. Живую, пожалуйста.

– Собери вещи и жди в своей кровати. Я сам все сделаю. Твое дело – быть послушной, Ева. В Албании ведь этому учили? Тебя учили послушанию?

Я медленно киваю, дрожа всем телом. Учили. Розгами, цепями, голодом. Чем выше покорность, тем выше цена. Так отчим говорил перед тем, как продать нас с братом и выручить кругленькую сумму денег, и вот я здесь. В объятиях зверя с черными-черными глазами.

Удовлетворенно кивнув, Камаль жадно облизывает губы, на которых остался мой вкус…

## Глава 2

За спиной раздается лязг двери, и в камеру заходят трое надзирателей. Уж не знаю, кому так насолил этот Камаль в прошлой жизни, но охраняют его сильно. Со складов ему ни за что не выбраться, если только он не сам дьявол!

Я в спешке пытаюсь отползти назад, но ничего не выходит! Я запуталась в цепях… боже… И пленный не спешит мне помочь. Он словно специально нарывается. Специально удерживает меня в кольце своих рук, будто хочет неприятности! Мне и себе…

– Смертник, ты совсем страх потерял?

Самый главный из надзирателей вытаскивает меня из-под Камаля, пнув его ногой, а затем смотрит то на меня, то на Камаля.

– Прикованный, а все равно полез?

– Он ничего не сделал! Это случайно вышло… – мой голос дрожит, и я облизываю губы со вкусом черной любви.

– Эй, ты слышал? – усмехается один из них, обращаясь к главному. – Наш «зверь» решил развлечься.

– Руки тянул? – хмурится главный. – Снимай его с цепи. Ночью посадим на электрический стул. Только разряды тока не перепутай, как в прошлый раз.

Они посмеиваются, вспоминая какой-то прошлый раз и явно наслаждаясь мучениями живого человека, а у меня мурашки по телу бегут. Я ведь не хотела такой участи для него! Боже…

– Не надо! Он ничего мне не сделал! – кричу сквозь басистый смех.

– Заткнись, если не хочешь получить, – говорит мне второй, не дожидаясь объяснений.

– Да, а вот с тобой, звереныш, мы разберемся. Ты слишком хорошо живешь, раз решил руки распускать. Секс с ней тебе не светит. Я себе ее давно присмотрел, – посмеивается главный, и мне становится тошно.

Он поднимает дубинку и, не раздумывая, со всей силы бьет Камаля в бок.

– Вставай давай! Электрический стул ждет, падла…

– Стойте! Не надо! – кричу я, но они даже не поворачиваются в мою сторону. Им нужен был лишь повод. Их работа – его мучения.

Главный хватает меня за локоть, вытаскивая из камеры. Я слабо сопротивляюсь, продолжая защищать мужчину, чей вкус остался на моих губах!

– Без меня сегодня, парни. Я устал. Лучше с албанской сучкой время проведу…

– Не трогайте меня! – я отшатываюсь от главного в сторону. То, что он давно положил на меня глаз, я узнала недавно, когда он пробрался в мою камеру посреди ночи. Тогда своими криками я подняла весь склад, но не уверена, что это сработает в следующий раз…

– Смотри не тронь ее. Хозяин насилие к бабе не поощряет, – предупреждают его.

Обернувшись, я успеваю лишь мельком увидеть, как Камаль оседает на пол. Это его привычное положение вот уже долгие годы, из которых я видела только четыре месяца. Он подвергался мучениям изо дня в день. Из ночи в ночь. На его месте я бы сломалась через неделю. Максимум – через две.

– Эй, кудрявая, – зовет главный. – Веди себя хорошо, если своего брата хочешь увидеть живым…

– Где он?! Почему вы не даете с ним увидеться?!

– Увидишься позже.

Затолкнув меня в камеру, главный уходит, и от беспомощности я пинаю дверь ногой.

К ночи, когда за стенкой начинают раздаваться стоны и звуки издевательств, я по привычке баррикадирую дверь стулом, чтобы услышать, если главный решит прийти ко мне. Сбросив верхнюю одежду на одинокий стул, переодеваюсь в сорочку. В моей камере, в отличие от камеры пленника, было тепло.

В первые дни, проведенные здесь, мне было жутко. В последующие меня рвало, и я молила не мучать его. А затем они начали избивать и меня. Каждый раз, когда я защищала его. В какой-то момент я перестала это делать. Защищать. Больше не лезла. Я залечивала свои раны и молчала, а теперь и вовсе приноровилась засыпать под его крики и стоны.

Вот и этой ночью мне удается заснуть, хотя после такой жизни мне, наверное, вечность будут мерещиться глухие удары и мужские стоны Камаля…

…Этой ночью я просыпаюсь от звука скрежета металла. Мороз ползет по спине, когда я понимаю, что что-то не так. В коридоре тихо, слишком тихо, если не считать еле слышных шагов, приближающихся к моей камере.

Я подтягиваю одеяло к груди и сжимаюсь в угол.

Дышу через раз, боясь пошевелиться.

Шаги становятся громче. Быстрее, увереннее. Это точно не надзиратели – они никогда не ходят так тихо.

Дверь камеры резко распахивается, откидывая мои баррикады и ударяясь о стену, и я невольно вскрикиваю.

Долгих четыре месяца он просил меня помочь ему выбраться. Он предлагал планы. Его мозги хорошо работали. Я, конечно же, отказывалась. Трусила. Сдавшись, Камаль просто попросил достать для него острый предмет. Он говорил, что все сделает сам. Сам будет точить свои цепи. Сам убьет охрану. Обещал помочь мне найти моего брата, мне всего лишь нужно было принести ему острый предмет. Не так сложно. Мне это ничего не стоило.

Но я отказалась.

Отвернулась от него.

Я отказала ему в такой простой мелочи, потому что поставила жизнь своего брата выше нашей с ним.

И теперь…

Теперь он стоит в моих дверях, весь в крови. На руках, на лице, на разорванной одежде. Грудь вздымается от тяжелого дыхания, глаза сверкают в тусклом свете лампочки.

Это Камаль, и на нем больше нет цепей, разделявших нас.

Впервые за четыре года он обрел свободу, и звучит это дико страшно.

Я забиваюсь в угол кровати, потому что понимаю – он выбрался и пришел, чтобы сделать мне больно. Как обещал.

– Камаль… – шепчу совсем тихо, но слова застревают в горле.

Я давлюсь.

Давлюсь собственными мольбами, которыми я готова была усыпать этого зверя, лишь бы он не трогал меня. Лишь бы оставил в живых. Одну единственную меня.

Ведь остальные его мучители, я слышала, уже захлебываются в собственной крови.

– Одевайся, – его голос низкий, хриплый. Это больше похоже на рычание.

– Что?

Я вжимаюсь в угол кровати, стараясь держаться как можно дальше от него.

Он делает шаг вперед, и я вижу, что кровь не только на нем, но и на полу за его спиной. Она тянется дорожкой откуда-то из коридора. Прямиком ко мне.

– Я сказал, одевайся или пойдешь так, – повторяет первый и последний раз.

– Я не могу… Я здесь такая же пленница, не трогайте меня…

– Ты можешь, – он подходит ближе, и я чувствую запах металла и чего-то еще, чего-то животного. – Или я сделаю это за тебя.

– Я не пойду с вами!

Мой крик срывается на шепот, когда он останавливается прямо перед моей кроватью.

Я невольно поднимаю глаза. Его лицо – смесь боли и ярости. Глубокий порез на щеке, шрамы от ожогов, запекшаяся кровь на губах. Такого невозможно полюбить. Он совсем не похож на принца, о которых я читала в книжках.

Впрочем, любить меня никто не собирается.

Меня собираются убить.

– У них мой брат. Я с вами не пойду.

– Твой брат с большой долей вероятности мертв, – жестко говорит он.

Мир вокруг меня почти рушится. Осыпается на мелкие осколки.

Но я смотрю на него и прекрасно понимаю, что он лжет. Лжет, лишь бы я пошла за ним, но этого не будет.

– Раньше вы обещали его спасти… – напоминаю ему.

– Мое предложение больше не актуально, – он склоняется ближе, так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже.

Он больше не говорит.

Только молча хватает меня за руку, железной хваткой вытягивая из кровати.

Силой! Он действует одной только силой, которой у него очень много, ведь на протяжении четырех месяцев я делилась с ним половиной порцией своей еды! Как минимум! Фрукты, овощи, мясо… обязательно мясо!

Я была слишком добра к нему, и тем же он мне, увы, не отплатит, и словно в подтверждение этому…

Губы пленника резко касаются моих.

Резко, жадно, словно он хочет забрать последнее, что у меня осталось. Я отчаянно пытаюсь оттолкнуть его, но он сильнее.

– Отпустите!

Я вскрикиваю, но он только сильнее прижимает меня к себе. Губы скользят по его острой небритой щеке, раздирая кожу в кровь.

– Ты просто… пахнешь… едой, – шепчет мне в рот, отпуская.

Моя голова кружится. В глазах темнеет.

Он дергает меня за локоть, и я буквально лечу в его руки, которые волочат меня по коридору – прямо на выход! До тех пор, пока в глаза не ударяет яркий огненный закат.

Мы оказываемся посреди десятков трупов. Его мучителей больше нет. Здесь никого нет!

Есть только зверь. И я. И главный… выпотрошенный… я впервые вижу человеческие вспоротое человеческое тело и кишки.

«За албанскую сучку я вытащу ему кишки и заставлю его их сожрать. Обещаю тебе, кудрявая…».

Меня выворачивает наизнанку. Прямо здесь. Я падаю в миллиметрах от тела и выворачиваю последний ужин.

В горле стоит кислый привкус ужаса.

Я пытаясь отползти, но его рука резко сжимает мой затылок, заставляя смотреть.

– Так будет с каждым, кто предаст меня. Или обидит тебя.

Я сжимаю веки, пытаясь не заплакать, но он тянет меня за волосы назад, вынуждая посмотреть на него.

– Скажи спасибо.

– Что?..

– Просто поблагодари меня.

Моя голова кружится, грудь резко вздымается от рваного дыхания. Я мотаю головой, но он жестко встряхивает меня, больно натягивая волосы.

– Говори.

– С-спасибо…

– Большое, – ласково поправляет.

– Б-большое…

Камаль кивает. Его глаза черные, дикие, лишенные всего человеческого.

– Умница, – шепчет он и гладит тыльной стороной ладони мою щеку, оставляя на ней липкий след крови.

Его грубая ладонь закрывает мне рот, и я чувствую металлический привкус его крови на своей коже. Он тащит меня за собой, легко, будто я ничего не вешу.

Он не человек.

Он – зверь, сбежавший из клетки, и я единственное, что он уносит с собой.

– Пожалуйста… не надо…

Я не успеваю опомниться, как он грубо разворачивает меня, укладывая животом на капот. Воздух выбивается из легких, и я глухо вскрикиваю, но он только сильнее вжимает меня в холодный металл.

– Заткнись, – его голос низкий, рычащий.

Холодный металл пистолета касается моего бедра, и я перестаю дышать.

– Кудрявая, правила нашего с тобой будущего просты. Будешь сопротивляться – будет больно.

Его движения медленные, почти ленивые, будто он наслаждается моей реакцией. Ствол пистолета скользит вниз по бедру вдоль ночной сорочки, задерживаясь у внутренней стороны, а затем чуть выше, между ног.

Ему даже не приходится напрягаться, чтобы удерживать меня на месте.

Я и так под ним.

– Поэтому будь хорошей девочкой, Ева, – выдыхает он у меня над ухом.

Его дыхание горячее, ровное, будто он и не вырезал только что дюжину людей.

У меня же едва получается дышать, и это совсем не от того, что я босыми ногами стою на снегу…

– Сколько тебе лет, Ева?

Я не спрашиваю, сколько лет ему. Знаю, что около сорока. Он старше меня. Намного старше.

– Двадцать один, – всхлипываю.

– Мне жаль.

Ему не жаль. Ни капельки не жаль!

Его руки жестко хватают мои запястья, выкручивая их за спину. Боль пронзает плечи, а через секунду что-то жесткое и грубое стягивает мои руки, обжигая кожу. Веревки.

Я горько всхлипываю.

От боли.

От страха.

Я так хочу увидеть брата, и чтобы он спас меня! Сейчас же…

Но вместо этого Камаль закидывает меня на плечо, как тряпичную куклу.

– Умоляю, оставьте меня здесь! Мой брат живой! Он обещал вернуться за мной…

Мгновение – и он бросает меня на заднее сиденье машины, как ненужную вещь. Я резко падаю, ударяясь боком о жесткое сиденье, и пытаюсь перевернуться, но веревки сковывают каждое движение.

Камаль садится за руль, его руки в крови, но он не обращает внимания. Заводит мотор, и машина резко трогается с места.

Меня разрывают горькие рыдания, а тело…

Я даже пальцем не могу пошевелить!

– Куда… вы… меня… – мои слова сбиваются с дыханием, когда мы вылетаем на дорогу.

– Туда, где никто нас не найдет, – он быстро оборачивается, скользнув по мне несладким взглядом.

## Глава 3

В машине душно, пахнет кровью, металлом и его тяжелым дыханием.

Скорость, с которой этот Камаль ведет автомобиль – просто огромная. Ведет он не очень, ведь за четыре года он растерял все навыки. Иногда нас подбрасывает на снежных ухабах и шатает на особо заметенных дорогах, но этот мужчина понимает, что нас легко вычислить, поэтому бешено гонит.

В машине, вероятно, установлен жучок, и на него вся моя надежда, ведь здесь остался мой брат, да и этого мужчину…

Да, я его боялась.

Я не успеваю оглянуться, когда он резко жмет по тормозам, а вокруг я не вижу ничего кроме бескрайних лондонских лесов.

И поэтому мне страшно.

Очень.

Хлопнув дверью, Камаль одним рывком тащит меня на себя. В его руке оружие, в другой – нож. Грудь душат свежие рыдания, и я срываюсь на мольбы:

– Пожалуйста! Не убивайте меня!..

– Закрой рот.

Я визжу, когда лезвие проходит вплотную к коже.

Одним рывком он развязывает веревки на моих запястьях, затем резко хватает мои лодыжки, сдирая путы и давая мне свободу…

Я не двигаюсь, боюсь даже пошевелиться. Только дышу. Едва слышно.

Но затем он начинает раздеваться. Расстегивает молнию на куртке, украденную с охранника, сбрасывает ее на пол салона, затем одним движением стягивает через голову окровавленную рубашку. Под ней майка. Я резко вжимаюсь в угол сиденья, сердце бешено стучит в груди.

– Н-не надо… – мой голос срывается на шепот.

Камаль не слушает.

А я задыхаюсь, понимая, что он остается раздетым…

– Пожалуйста… Я сделаю все, что угодно! Только не трогайте меня, не убивайте… – всхлипываю, забиваясь в угол машины и цепляясь пальцами за кожаное сиденье.

Камаль усмехается коротко, хрипло, как будто мои мольбы его забавляют.

– Одевайся, – бросает он, швыряя мне свою одежду и чужие ботинки.

Я замираю.

– Чего уставилась? – его голос опасно низкий. – У тебя сорок секунд. Или убью.

Еще никогда я не одевалась так быстро!

Сорок секунд! Кажется, что это всего мгновенье, а на самом деле так много! Я цепляю на себя его рубашку и тяжелую куртку, которые пахнут кровью, затем натягиваю слишком длинные для меня штаны и ботинки, которые кажутся неподъемными.

На сороковой секунде я спотыкаюсь, врезаюсь в этого бывшего пленника, но он лишь грубо толкает меня в сторону леса. Бескрайнего заснеженного леса!

Здесь быстро смеркалось…

– Не пытайся сбежать. Не доживешь здесь и до утра. Иди за мной.

Мы углубляемся в лес. Камаль идет быстро, его глаза постоянно скользят по сторонам, словно он ждет погони. Он напряжен, его пальцы не отпускают оружие и ему все равно, что он идет по снегу без верхней одежды. Этот мужчина разучился чувствовать, не иначе!

Вскоре я вижу что-то похожее на землянку. Маленькое, припорошенное снегом место, скрытое от посторонних глаз. В сумерках его даже не заметно, но я понимаю, что Камаль хорошо знает эти места в Лондоне, словно он все четыре года мечтал оказаться здесь, мечтал сбежать! Или с самого начала планировал ринуться сюда, скрываясь от врагов… но что-то пошло не так…

Он наклоняется, расчищая вход голыми руками. Быстро, как зверь. Внутри темно и сыро, из вещей только лопата и фонарь, но самое страшное – там есть глубокая яма, вход в которую он откапывает за считанные минуты.

– Лезь, – коротко бросает он.

– Что?!

Я замираю, отступая назад.

– В яму. Сейчас же.

– З-зачем?

– Не прикидывайся дурой. Если полезу я, ты сбежишь. Лезь и не задавай вопросов, – его пальцы ложатся на курок, и я вздрагиваю.

Меня трясет. Я медленно подхожу к краю и заглядываю вниз. Там под лестницей темно и сыро, но умирать тоже не хочется.

– Там будет сейф, – поясняет быстро, передавая мне в руки тяжелый фонарь. – В нем деньги, документы, компас и оружие. Забираешь и возвращаешься назад. У тебя две минуты. Пошла.

Он называет код из восьми цифр. Я спускаюсь в яму, сердце колотится в висках.

Пол под ногами твердый. Я присаживаюсь на корточки, пытаясь рассмотреть, что там. На ощупь мои пальцы натыкаются на сейф, после введения кода я нахожу внутри плотную сумку.

– Деньги, документы, компас и оружие… – бормочу себе под нос.

Дрожащими руками открываю сумку.

Толстые перевязанные пачки денег есть. Компас есть. Мешок с оружием и патронами есть. И документы… Я судорожно перебираю их, пока один паспорт не выпадает на землю лицевой стороной вверх.

Оттуда на меня смотрит молодая девушка с кудрявыми волосами. Кажется… кажется, мы с ней чем-то похожи, и не только волосами. У нее горячая внешность. И она настоящая красавица.

Я переворачиваю следующий документ. Детский. На фото – девочка лет двух. Тоже кудрявая.

Третий документ – на Камаля, только с другим именем.

Я понимаю, что Камаль готовился к побегу или к инсценировке смерти – неважно! Важно, что не один…

А еще он не собирался проводить в плену четыре года. Явно не собирался.

– Нашла? – слышу его напряженный голос сверху.

– Да… – шепчу шокированно.

– Вылезай. Бегом.

Я резко поднимаю голову вверх. Камаль стоит на краю ямы с лопатой в руках, и я отчаянно хочу понять: от кого или чего он бежал? Кому он перешел дорогу? За что жестоко поплатился?..

Когда я выбираюсь, Камаль забывает обо мне. Он опускается на землю и начинает проверять содержимое – перебирает паспорта, вставляет патроны в оружие…

– Я видела документы на девочку… ей два года…

Камаль застывает.

Его кадык дергается, и я вижу трещину в его броне…

– Ей уже шесть.

– Это ваша дочь?.. – осмеливаюсь спросить.

– Не моя.

Не моя.

Он выдавливает это так, словно в эту минуту сгорает дотла.

Я не знаю, кого он потерял.

Но я знаю одно: в той жизни он был человеком.

Я стою сзади. В висках звенит пульс, и я понимаю: я здесь лишняя. Помеха. Я свидетель того, что этот пленник с фальшивыми паспортами жив. И эти патроны, чует мое сердце, он готовит для меня.

Поэтому я не придумываю ничего лучше, чем перехватить увесистый фонарь в своих руках и со всей силы оглушить по голове этого мужчину.

Глухой стук.

Мой крик.

И Камаль оседает на локти, а я, задыхаясь от ужаса, бросаюсь прочь…

Снег. Ледяной воздух. Ветви хлещут по лицу, сбивают дыхание. Я бегу, не чувствуя ног, не видя дороги. Главное – прочь, прочь, прочь!

– Черт!..

Я резко останавливаюсь. Пытаюсь отдышаться.

Застыв на снегу – в его штанах, в его куртке, в его кровавой рубашке – я не могу сделать больше ни шага. Казалось бы – путь свободен. Беги, Ева. Вернись за братом, а Камаль… с ним будь, что будет.

Но нет…

Я разворачиваюсь и бреду обратно.

– Я так не могу… – мой голос становится громче и громче. – Я так не могу!!!

Вернувшись в землянку, я с содроганием бросаюсь к лежащему телу.

Камаль лежит без движения, его грудь еле заметно поднимается, а рядом валяется чертов фонарь, которым я только что разбила его голову.

Нужно бежать, но я не бегу.

На глаза наворачиваются слезы. Если этого Камаля найдут, его снова посадят на цепи. Если не найдут, его загрызут дикие звери.

Без меня он умрет.

Как и я без него – я это отчетливо понимаю!

– Я вас так долго откармливала, что просто не смогла… не смогла бросить вас за растерзание зверям! А если вас снова посадят на цепь, – я с ужасом распахиваю глаза. – Я же не смогу спокойно жить, зная, что загубила вашу жизнь…

Я хватаю его за лицо, покрытое шрамами, и трясу, но он не двигается.

– Камаль… – всхлипываю тихонько. – Уже темнеет, и я боюсь… мне страшно…

Он резко открывает глаза. Так резко, что я не успеваю испугаться.

Рывок.

Я не успеваю ни вдохнуть, ни закричать.

Его руки вылетают вперед, ловят меня за горло и валят на землю.

– А-а-а!

Мир переворачивается, я ударяюсь спиной о твердый пол, а Камаль нависает надо мной – громадный, тяжелый, дышащий яростью.

– Черт… – шипит он, горячее дыхание обжигает кожу. Вокруг сумеречная темнота. Я почти не вижу его лицо, только силуэт – темный, страшный, бесконтрольный.

Я истошно кричу.

А еще пугаюсь и бью его, царапаюсь и кусаюсь, пока он не вжимает меня в землю, оседлав и навалившись всем телом. Его пальцы сжимают мои запястья, тело подавляет, подминает меня под себя.

– Ты меня оглушила!

– Но я вернулась! – мой голос срывается на истерику.

– Если бы не вернулась… я бы тебя убил.

Резкая боль накрывает щеки и губы. Он впивается в них пальцами, и перед глазами мелькают белые вспышки. Боль жгучая. Я не могу выдавить ни звука. На глазах тут же выступают слезы. Я вижу: он едва сдерживается, чтобы не ударить меня.

– В прошлой жизни я не бил женщин. В этой – все зависит от тебя, Ева. Не заставляй меня. Не надо. Я не хочу быть таким, как они…

Я киваю, молча глотая слезы.

Больше ничего не могу. Тело задеревенело, язык провалился. Я не спрашиваю, про кого именно он говорит. Сердце громко гремит в ушах.

Когда он поднимается с меня, я начинаю задыхаться от всхлипов.

– Встань, – бросает он холодно.

Я не двигаюсь.

– ВСТАНЬ!

Он резко дергает меня вверх, и я неумело падаю перед ним на колени. Перед глазами появляется бляшка ремня, а мои руки хватаются за его бедра в попытке удержать равновесие. Он помогает мне удержать это самое равновесие, наматывая на кулак мои волосы. Жестоко, но действенно.

– Не надо! Я… прошу прощения… за свое плохое поведение…

– Это твоя первая и последняя выходка, Ева, – вкрадчиво шепчет зверь. – В следующий раз на коленях ты будешь стоять совсем по-другим причинам. И тебе это не понравится.

Он бегло вытирает кровь со своей головы и волочет меня за собой. В землянке он забирает сумку с деньгами, оружием и всем остальным, а затем выводит меня обратно в лес. От пережитого страха и голода ноги толком не держат. Мне не стоило делиться с ним ни стейком, ни любой другой едой. А я ему еще фрукты и овощи хотела принести, как в прошлый раз, когда он жадно поедал персики из моих рук!

– Живее, кудрявая.

От его рывка я спотыкаюсь, но он не дает мне упасть. Его пальцы словно железные кандалы сжимают мой локоть, заставляя идти вперед. Дуло его пистолета неотрывно повторяет траекторию моих движений.

Я не знаю, сколько мы движемся по лесу. Полчаса? Час? Он идет, не чувствуя в ступнях холода, и мне становится стыдно. Я-то одетая и сытая, а в его недельном рационе за этот месяц было совсем немного пищи – лишь те остатки, что приносила я. Ну и сто грамм хлеба, что выдавали ему на день. Несколько месяцев в году его морили голодом, уповая на религию и трактуя ее законы совсем по-иному – в угоду своей бесчеловечности.

Когда впереди появляются темные очертания дома, мое сердце сбивается с ритма. Это не землянка, не заброшенная лачуга – обычный дом, спрятанный среди деревьев. В округе есть соседи.

Камаль не останавливается. Подводит меня к двери и рывком распахивает ее, загоняя меня внутрь словно какое-то животное.

Здесь холодно. Тут явно никто не живет, внутри пахнет деревом, пылью и чем-то еще – машинным маслом. Камаль не дает мне времени осмотреться. Он подходит к запыленному шкафу и одним движением смахивает одежду вместе с вешалками. Здесь женская и мужская. Он заставляет меня переодеться в теплый бежевый костюм и при этом ни капельки не отворачивается. Я остаюсь в одном белье, когда скидываю сорочку и переодеваюсь на его глазах, а после – он салфетками оттирает мое лицо от крови.

– Ты худая, – в его голосе слышится недовольство. – Сама ела, когда мне таскала?

– Д-да…

– Приедем домой, будешь хорошо питаться. Наберешь вес. Я обеспечу тебя едой и всем, что захочешь.

– Хочу свободы…

– Всем кроме этого.

Я стою ни жива, ни мертва. Перечить – страшно, поэтому молчу.

– Пошли. Здесь уже опасно.

Камаль закончил оттирать свое тело. Кое-где на нем остались разводы от крови, но джинсы и черная толстовка с капюшоном все с лихвой прикрывают. Одежда на нем висит. Четыре года назад он явно был крупнее и массивнее, но издевательства и голод над этим сильным мужчиной сделали свое дело.

Он быстро сгружает наши грязные вещи в пакет. Я мнусь в чужой одежде, а он, перехватив ценную сумку поудобнее, сжимает мое запястье и тянет к другой двери.

Мы выходим в гараж.

Внутри темно, но я вижу тонированную машину. Черная, покрытая слоем пыли, но целая и выглядит новой. Камаль подходит к ней уверенно, как будто точно знал, что она здесь.

Я смотрю на него с дрожью.

– Это ваша машина? Куда вы поедете?

– Это наша. Я увезу тебя в Россию. Здесь я больше не хозяин. И я хочу домой, Ева.

– А мой дом… – шепчу, запинаясь. – Мой дом – здесь…

Камаль с тяжелым вздохом открывает водительскую дверь, заглядывает внутрь, достает что-то из бардачка. Ключи.

Он все, черт возьми, проделывает молча! Наплевав на мои слова о доме, ведь ему важно только то, чего хочет он!

Он поворачивается ко мне, а я отступаю на шаг назад, не зная, что мне делать. Падать на колени или бежать.

– В машину, – его голос низкий, безэмоциональный.

Я замираю.

– Я вас прошу… как человека…

– Из людей здесь ты одна. В машину, я сказал.

Я пячусь назад, чувствуя спиной холодную стену гаража. Камаль делает шаг вперед, и я готова зареветь на месте.

– Кудрявая, я тоже не особо горю тащить тебя за собой. Сам еле ноги волочу. Но у тебя варианта только два.

И чтобы продемонстрировать мне второй вариант, он поднимает пистолет.

– Я слишком долго точил цепи, чтобы оставлять свидетелей, – его голос спокоен, но в этой тишине он звучит страшнее, чем крик.

Я мотаю головой.

– Нет… нет, пожалуйста… – шепчу я, пытаясь заглянуть ему в глаза, найти там хоть каплю сомнений. Но там только тьма. – У меня здесь брат!

Щелчок затвора.

Я вздрагиваю.

– А у меня полжизни проебано, – шелестит губами. – Поэтому выбирай: мертвая Ева или живая пленница.

Ствол пистолета упирается в мой живот.

Холод. Такой леденящий, что у меня подкашиваются ноги.

Я всхлипываю. Молча киваю.

– Ж-живая… плен-ница…

…Он заталкивает меня на пассажирское рядом с собой. В машине собрано немного вещей, все самое необходимое – чистая одежда, бутилированная вода. Сумку с документами он кидает назад, а сам прогибается надо мной.

Камаль кривит губы, иссеченные шрамами, словно грубый шов на потрепанной ткани. Все его лицо – карта боли, но левая сторона особенно жуткая, словно оплавленная огнем. Я стараюсь смотреть только направо, туда, где еще сохранились черты человека, а не зверя, вырвавшегося из плена.

В его руках сверкает металл. Я рвано вдыхаю, но не успеваю пошевелиться.

Жесткий рывок – мое запястье в его железной хватке.

Меня швыряет к двери, спина ударяется о холодный металл, а он вжимает мое запястье в кожаную обивку и пристегивает меня наручниками к автомобилю.

– Пригнись и сиди тихо. Когда мы выйдем из гаража, Ева перестанет существовать. Все будут считать, что я тебя убил.

Со слезами на глазах делаю, как он велит. Камаль выгоняет машину из гаража, а сам уходит.

В зеркале заднего вида я нахожу кучу канистр. Он обливает содержимым гараж и часть дома, а затем бросает спичку.

Огонь вспыхивает моментально, сжирая склеп и улики вместе с ним. В этом пожаре я должна была умереть, и официально так и есть. Я умерла там, но выбрала остаться живой пленницей.

Вернувшись в автомобиль, Камаль задерживается взглядом на моем лице. Взгляд черный, прожигающий. Его пальцы сжимаются на моем подбородке, грубо разворачивая мое лицо к себе.

– Я хочу жить, кудрявая.

– Угу-м… – всхлипываю.

Сзади полыхает огонь. Как символ сгоревшей прошлой жизни.

Я не дышу, когда его тяжелая рука опускается мне на колено.

– Я хочу жить и мстить всем, кто меня предал. И если ты будешь мне мешать… – он скользит пальцем по моей щеке, по линии скул, по дрожащим губам. – Я тебя даже не трахал. Жалеть не буду. Просто убью. Ты все поняла?

## Глава 4

– Умница. Хорошая девочка…

Его хрипловатая похвала звучит страшно.

Низко. Медленно. Тягуче.

Я вздрагиваю, когда тяжелая ладонь Камаля опускается мне на колено, чуть сжимая. Приноровившись за долгий путь к его характеру, я понимаю, что это тоже похвала.

За то, что хорошо себя вела на границе.

За то, что не устраивала цирк.

И за то, что не звала полицию на помощь.

Словно у меня был выбор, и я сделала его добровольно.

«Попробуешь позвать на помощь – я тебя убью и твоего брата убью».

«Мне терять нечего, кудрявая».

«Ты умрешь раньше, чем кто-то вообще успеет среагировать».

Его голос врезался мне в сознание еще до того, как мы подъехали к первому пункту, а его пистолет все время упирался мне в бедро. Поэтому я молчала. И была очень даже хорошей девочкой.

Я терпела, пока пограничники просматривали наши документы. Терпела, пока Камаль говорил с ними ровным, уверенным голосом.

Терпела, пока не был поставлен последний штамп в фальшивых паспортах. Мне повезло: я так похожа на ту девушку с паспорта, что ни у кого не возникло вопросов.

Все границы позади. Машина мчится по заснеженной трассе России. По стране, где я никогда не была. У меня здесь нет никого, и Камаль это прекрасно понимает…

«Я тебя даже не трахал. Жалеть не буду. Просто убью. Ты все поняла?», – врезается его голос в мои мысли.

Мне было все предельно понятно. Кроме одного. Если бы он меня трахал, неужели это что-то бы да поменяло? Но спросить об этом я так и не решилась… Мне этого мужчину вообще ни о чем не хотелось спрашивать. Я еще надеялась вернуться в Албанию и наведаться в церковь, чтобы попросить помощи у местных. У отчима просить не буду. Если отчим узнает, что я жива, то он первым же делом пустит меня в незаконный оборот людей. Снова. Словом, он меня продаст, и в этот раз не продешевит.

– Где твоя мать?

– Что?

– Мать. Ты говорила, она русская.

Я вскидываю на Камаля за рулем удивленный взгляд, но с ответом не медлю. Боюсь.

– Она в Албании. Живет с моим отчимом.

– Отец?

– Умер. Только брат остался. Но я теперь не знаю, где он.

– Кто-нибудь еще у тебя есть?

– Что вы имеете в виду? – не понимаю.

– Кто тебя трахал.

Я сжимаю руки в кулаки, но его пальцы все еще лежат на моем колене. Они холодные, как местная зима, поэтому я ежусь и свожу колени вместе.

– Меня никто… не…

– Девственница? – спрашивает прямо. Без эмоций.

– Знаете, что? – я задыхаюсь от гнева. – Это не ваше дело. Я просто еще никого не встретила… чтобы по любви…

Камаль цинично кривит губами, и этот жест мне совсем, совсем не нравится…

– Я предложение хочу, – добавляю тише, но ему все равно. – Пышную свадьбу. И большую светлую любовь. Все девочки об этом мечтают, и я тоже…

Камаль не отвечает. Все также кривит губами.

Несколько раз по пути мы останавливаемся у аптек. Пока он глотает обезболивающие, я перевязываю его раны. От последних пыток на электрическом стуле у него дергается глаз и правая сторона туловища, но мы все равно не останавливаемся на ночевку. Этот мужчина очень хотел добраться до дома. Очень.

– Я хочу… в туалет… – мой голос звучит слабо, тихо.

Камаль молча съезжает на обочину и отстегивает одно мое запястье от наручников.

– Прямо здесь? – я сжимаю пальцы, отводя взгляд.

– Меня не волнует, где ты будешь писать, – он сжимает в зубах сигарету, поджигает и выбирается из машины. – У тебя минута.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как все внутри сжимается от стыда и ужаса.

Пока я делаю свои дела, дрожа на холодном снегу, он накидывает капюшон и крепко затягивается. Снег скрипит под ногами. Вокруг – пустая трасса, лес по обе стороны. Ни заправок, ни людей. Никого.

Когда я возвращаюсь, в салоне стоит спертый воздух, тяжелый от его сигаретного дыма. Он пристегивает меня снова. Я отворачиваюсь, сдерживая кашель, но запах едкий, липкий, будто пропитывает легкие.

Я слышу, как он медленно выдыхает дым, а затем тянет руку в мою сторону.

– Попробуй.

– Я не курю…

– Попробуй, я сказал.

Я замираю.

– Что?..

– Сигарету. Просто попробуй, Ева. Не перечь.

Я отталкиваю его руку своей щекой, пытаясь вывернуться, но наручники не дают мне уйти далеко, а его пальцы сжимают мой подбородок, крепко, до боли.

– Просто попробуй, – шелестит губами.

Подняв глаза, я встречаюсь с ним взглядом.

Я чувствую неладное, но закричать не успеваю. Он силой вдавливает тлеющую сигарету мне в губы и сжимает челюсть так, что я невольно втягиваю дым.

Горечь.

Жжение в горле.

Душно.

Я задыхаюсь, дергаюсь, пытаюсь выплюнуть ее, но он держит, как капканом.

– Тебе нравится? – его голос низкий, отстраненный, будто он говорит не со мной. Будто видит не меня.

Я закашливаюсь. Слезы жгут глаза, но он не отпускает. Заставляет вдыхать еще и еще.

А когда отпускает, я не могу сделать ни вдоха. Секунду, три, пять. Дергаю руками в желании схватиться за горло, но даже этого не могу.

Камаль чертыхается.

Бешено открывает дверь, пуская в салон свежий морозный воздух, а затем прижимает меня к себе.

Я выкатываюсь в угол сиденья, дышу судорожно, жадно.

– Черт…

Его губы пахнут никотином, когда он целует мои мокрые щеки.

А мои запястья уже разодраны в кровь – я думала, что умру, когда он насильно кормил меня сигаретой. Возможно, спустя время я пойму, что в этот момент он слетел с катушек, но я так и не пойму, в чем виновата конкретно я. И почему провинилась та, другая, а получаю – я…

– Я куплю тебе еды, – шевелятся его губы. – Ты хочешь есть, Ева?

– Очень… – всхлипываю жалко.

Последний свой ужин я отдала ему. Тот злосчастный стейк.

Мы останавливаемся у прилавка, где Камаль расплачивается и покупает нам свежее горячее. За окном снова стемнело. Я облизываю соленые губы, видя, как он несет к машине что-то съедобное. Заблокировав двери, кладет мне на колени еду и воду.

Хлеб, мясо, что-то еще… Я не знаю, что именно, но запах сводит с ума. Камаль отстегивает мне одну руку, и я судорожно отламываю кусочек хлеба от большой буханки. Камаль отрывает мне жирный кусок мяса от курицы на гриле и приказывает:

– Ешь.

– Спасибо…

Я хватаю мясо из его рук и жадно откусываю, но мой взгляд сам собой цепляется за него.

За то, как ест этот мужчина.

Как вонзает зубы в кусок мяса прямо за рулем, без ножа и вилки. Как жир стекает по его руке, капает на толстовку, но ему все равно.

Он жует жадно, быстро, почти варварски.

Будто каждый кусок – это последний шанс выжить.

И я понимаю, почему.

Четыре года в плену.

Четыре года, где еда – это привилегия, а не данность.

Когда он замечает, что я смотрю, я быстро опускаю глаза в пол, а он щедро отрывает мне еще несколько кусков горячего мяса.

– Ешь, а не смотри, – повторяет хрипло. – Тебе силы пригодятся.

– А где мы?..

– К Ростову подъезжаем. Скоро дома будем. Ева…

Я поднимаю робкий взгляд в надежде увидеть в его глазах доброту и ласку, но я там даже человека не вижу. Только бездонное черное море.

Мясо в горле становится колючим, как наждачная бумага, когда он произносит:

– У тебя ничего этого не будет, Ева. Ни предложения, ни свадьбы, – заколачивает он гвозди в мои мечты. – И по любви не будет. На большую светлую я не горазд. А черная любовь тебе не понравится. Больно тебе будет. Больно и хуево.

## Глава 5

Когда машина сворачивает с трассы, от напряжения у меня даже сжимается живот. За окном – темная пустота и полная неизвестность, но я чувствовала, что мы почти приехали.

Дорога петляет между темных деревьев. Камаль ускоряется. Он ранен, измотан и засыпает прямо на ходу, но, стиснув зубы, давит педаль в пол. Мы не спали много суток. Я помалкиваю и стараюсь не отсвечивать. Особенно после всего, что он сказал мне во время нашей второй остановки. Во время первой остановки мы скинули машину и сели в новую. Теперь наши следы окончательно обрываются.

Помню, что после его слов я разревелась и всю дорогу хлюпала носом, но его это ни капельки не трогало, а меня – сильно напугало. Я думала, что раз мне не повезло с детством, то непременно повезет в любви…

– Я пойду первым, – хрипит Камаль, возвращая меня в реальность. – Проверю все. Ты идешь за мной.

Я киваю и, наконец, замечаю дом. Точнее, его забор. Он высокий – такой высокий, что дом за ним даже не видно. Мы подъезжаем ближе и останавливаемся, пока Камаль набирает что-то на пульте. Словно признав хозяина, ворота бесшумно разъезжаются в сторону и принимают нас внутрь. Закрываются они так же спешно, отсекая нас от внешнего мира.

Мое сердце проваливается в живот.

Дом из серого кирпича выглядит мрачно.

Ровно как и высокий забор, по которому рассыпаны камеры видеонаблюдения. Камеры везде. Под их прицелами находится каждый сантиметр дома.

И, наконец, чугунные решетки на окнах – они особенно меня добивают.

В воздухе пахнет металлом, холодом и чем-то чужим, от чего меня передергивает. Дом выглядит мрачно, словно крепость или бункер, из которого нет выхода.

Заехав в гараж, Камаль глушит мотор. В салоне повисает напряженная тишина. Я не двигаюсь, пока он, хлопнув дверью, обходит машину и неласково отстегивает меня от двери.

– Вперед.

Его пальцы сжимаются не моем запястье, вытаскивая меня наружу. Теплое дыхание касается моего виска, и на секунду мне кажется, что Камаль прижимается губами к моим волосам. Всего на секунду. Я успеваю сжаться и упереться ладонями в его литую, твердую грудь, и его отпускает.

Затем он тащит меня к дому. Его шаги уверенные, а я будто иду в омут и с содроганием вспоминаю увиденные решетки на окнах. За ними и окон не видно, потому что окна перекрыты металлическими ставнями. Бронированными. У моего отчима на складах такие же, а тут жилой дом…

Камаль готовил этот дом к обороне. Я это сразу понимаю.

– Пошевеливайся… – бросает мне тихо.

В руках Камаля оружие. На поясе и внизу в брюках тоже. Жаль, что я не умею им пользоваться. Совсем. Отчим не учил меня самообороне, он готовил меня к продаже или к выгодному браку – как повезет. Мне не повезло.

Камаль заходит в дом с гаража, но даже здесь, в сухом помещении, поржавел центральный замок. С трудом разобравшись с ним, он толкает меня внутрь и заходит следом.

Глухой щелчок.

Камаль повернул ключ, запирая нас внутри.

Холод пробирает до костей, и я кусаю губы, стараясь дышать ровно, но мне страшно. Здесь лютая темнота.

Камаль исчезает в этой темноте дома, подсвечивая путь фонарем. Тем самым, которым я оглушила его.

– Можно включить свет? Я боюсь темноты… – прошу его.

В гостиной зажигается мягкий свет, и я щурюсь.

Где-то в доме я слышу его шаги: он открывает двери, заходит в каждую комнату, двигает мебель. Он проверяет каждый чертов угол на наличие следов чужого пребывания. Ошибки здесь непозволительны, поэтому он уделяет максимум внимания дому и его безопасности. Слышу, как он выходит из дома, чтобы проверить территорию, и как спустя десять минут в него возвращается.

– Здесь почти нет соседей… – шепчу, когда он с оружием проходит мимо меня.

– Четыре года назад их вообще не было, – хрипит раздосадованно. – Построились.

Четыре года назад… Вот, когда построили этот дом.

В доме безопасно.

Это я понимаю, когда Камаль сбрасывает оружие на журнальный столик в гостиной.

Обняв себя за плечи, я осматриваюсь. В доме всего один этаж, но просторный и большой. У меня в Албании даже такого не было, а комнату я делила с братом напополам. Здесь достаточно уютно, а просторная кухня – вообще мечта любой хозяйки и повара, но сейчас здесь все выглядит так, словно его построили и не жили. Вот совсем.

Закончив осматривать дом, Камаль нажимает на кнопку, и с приглушенным гулом вдоль входной двери начинают опускаться бронированные защитные панели. Тяжелые металлические пластины медленно сходят вниз, полностью перекрывая вход, создавая удушающее ощущение замкнутого пространства. Теперь дверь оказывается зажата между двумя слоями брони – настоящая крепость, из которой не выбраться.

Я замираю, пораженная происходящим.

– Ева, – слышу хриплый голос. – Иди ко мне.

Он зовет меня к себе, но я чертовски медлю.

Потому что боюсь.

Потому что мурашки пляшут по коже и танцуют на ней бачату, ведь я осталась один на один с тем, кто потерял все человеческое без шансов отмотать назад.

– Я долго буду ждать? – тянется из гостиной.

Хриплый приказ, которому не хочется повиноваться. Очень не хочется.

Но я делаю первый шаг. Второй. А когда мне остается сделать последний шаг, он рывком усаживает меня на диван. Я тихо вскрикиваю, но уже почти привыкаю – к его грубости, резкости. К боли привыкаю. К ней, оказывается, так легко привыкнуть…

В руках Камаля показывается украшение. Но не простое.

Оно напоминает мне… напоминает что-то нехорошее…

Оно напоминает ошейник. Да, самый настоящий. Человеческий.

Боже.

Я выставляю руки, бросая на мужчину затравленный взгляд.

– Камаль…

– Это нужно для того, чтобы ты не сбежала, – поясняет спокойно.

– Я не буду сбегать! Я клянусь… Нет, я вас прошу…

В моих глазах стоят слезы. В его глазах – пугающая чернеющая гладь.

В его руках устройство, которое совершенно точно напоминает ошейник. На нем даже красный датчик есть. Пиликающий. Это никакое вовсе не украшение!

Оттолкнув его руки, которыми он тянется к моей шее, срываюсь с места.

Бегу, куда глаза глядят, хотя в них все до чертиков расплывается. От страха и немножко – от слез. Добежав до входной двери, врезаюсь в бронированную защитную панель. Это даже не дверь. Это дубляж. И мне отсюда ни за что не выбраться!..

Увы, я понимаю это слишком поздно.

Бессильно ударив кулаками по металлу, я взвизгиваю от резкой боли на шее. Перебросив ошейник, он затягивает его на моей шее.

Быстро. Резко. Без компромиссов.

– Нет… Нет, нет!

– Да, Ева.

Рывок – и холодный обруч захлопывается на моей коже, впиваясь в горло, не оставляя мне ни единого шанса на спасение. Я захлебываюсь воздухом, судорожно цепляюсь пальцами за гладкую поверхность, но слишком поздно.

Один щелчок.

И птица в клетке…

Мои руки безвольно падают на холодную преграду, а горло сдавливает рваный всхлип.

Металл ошейника неприятно холодит кожу, а крошечный индикатор мерцает зловещим красным светом.

Меня начинает трясти.

Я роняю руки на дверь и горько плачу, а он отпускает мою шею и перешагивает через меня как самое настоящее чудовище.

– Нет…

Я срываюсь, дрожащими пальцами пытаюсь нащупать замок, стянуть обруч, хоть как-то ослабить, но едва я прикасаюсь к нему, раздается резкий писк. Громкий. Пронзительный.

Он пиликает все громче и громче, эхом отдаваясь в голове.

– Механизм не откроется без кода. Поэтому прекрати пытаться его снять. Ты меня злишь.

Не прекращаю.

Я дергаю ошейник снова и снова, пока меня резко не прижимают к двери. Точнее, к металлической пластине. Так, что весь воздух вырывается из груди.

– Я. СКАЗАЛ. ПРЕКРАТИТЬ.

– Я не собака! – выкрикиваю ему прямо в лицо. – Снимите с меня это!.. Снимите!

Выпустив меня из своих рук, Камаль уходит на кухню, а я медленно скольжу по двери, безвольно оседая на пол.

Я вижу, как Камаль рваными движениями вскрывает бутылку с янтарной жидкостью. Коньяк или виски, купленный по пути. Он спокойно принимает ударную дозу алкоголя, пока я бьюсь в истерике и колочу по входной двери, от которой одно лишь название!..

Ошейник пищит на моей шее.

Удары режут слух. Раздражают. Злят. Его и меня.

Я слышу, как за спиной раздается грохот – это бутылка. Испитая наполовину бутылка летит в стену, разбиваясь вдребезги.

Я жмусь к двери, перестав колотить по ней, и затравленным взглядом наблюдаю, как он идет на меня. Здесь даже второго этажа нет. Бежать некуда, и от этой мысли я задыхаюсь…

– Не надо… – всхлипываю, обняв себя за колени. – Не делайте мне больно… пожалуйста…

Камаль останавливается в шаге от меня и пробивает меня задумчивым взглядом. От него пахнет алкоголем и злостью, а его обросшее лицо еще больше подтверждает: человеческого в нем ничего не осталось. Вот совсем.

По коже пробегает ледяной холод.

– Не делать тебе больно? А что ты делаешь, а?

Я молчу, зажимаюсь еще сильнее, чувствуя, как холодный металл впивается в шею. Я поправляю ошейник, пока не понимаю, что это не временное неудобство.

Это моя новая реальность.

– Ошейник ты не снимешь. Никогда, – говорит, приближаясь. – Дверь и ставни на окнах не откроются без моего кодового подтверждения. На улицу ты не выйдешь. Солнце не увидишь. Я предлагал тебе сотрудничество. Ты отказалась. Теперь твое место – в моей постели. Подо мной. Хочешь орать – ори дальше. Но в твоих силах сделать так, чтобы твой первый раз был сносным, кудрявая.

Первый раз – что? Сносным? Какой еще первый раз?

Мысли хаотично разлетаются в голове, и в следующую секунду я визжу.

Ведь этот… не человек… он резким движением перехватывает меня за талию, а затем грубой летящей силой собственнически закидывает себе на плечо и куда-то несет…

## Глава 6

– Пустите! Пустите меня!

Ему плевать.

Он несет меня, перекинув через плечо, как варвар, как хищник, которому все равно, как сильно жертва дергается в его руках. Я бью его кулаками по спине, царапаюсь, извиваюсь, но он даже не реагирует. Только сильнее сжимает пальцы на моей ноге, удерживая меня в железной хватке.

– Больно! Больно! – визжу.

– Не сопротивляйся.

Дверь с глухим стуком распахивается, и в следующее мгновение Камаль швыряет меня на кровать.

Я вскрикиваю, вжимаюсь в матрас.

Вот только отступать некуда. Совсем. Замкнутое пространство без окон душит меня, стягивает шею крепким узлом! Я в панике хватаюсь за ошейник, пытаясь глотнуть свежего воздуха…

Не выходит.

Слезы застилают глаза, и я смутно вижу, как он приближается. Я дрожу, но не от холода – от страха.

– Я буду… хорошей девочкой…

– Я знаю.

Он стоит надо мной, его взгляд – тяжелый, темный, прожигающий.

– Я ведь не виновата в ваших бедах… – мой голос дрожит, руки стискивают простыню, как будто она может меня защитить.

– Я знаю, – повторяет, вздохнув.

Камаль больше не говорит. Он лишь медленно стягивает с себя рубашку, не сводя с меня взгляда. Его тело напряжено, каждая мышца будто высечена из камня, и от этого становится еще страшнее.

Я не маленькая. До меня, хоть и с трудом, но прекрасно дошли его намерения.

Наверное, под его неухоженностью и шероховатой грубостью скрывается красивый мужчина. Я могу представить, каким он был до плена: резкие, правильные черты лица, смуглая кожа, выразительные темные глаза, в которых, возможно, когда-то был свет.

Но сейчас…

Обросшие волосы превращают его лицо в маску дикости, глубокие шрамы перечеркивают его прежний облик, а темные глаза затянуты тьмой – такой густой, что мне становится холодно.

Кажется, стоит мне протянуть руку и дотронуться, как я пойму, каким он был прежде.

Но страх ломает эту иллюзию.

Он слишком большой, слишком сильный, слишком чужой. Его тело – черствый камень, отточенный пытками, его выражение – лицо человека, который давно перестал быть человеком

Я пячусь на кровати, но это все, что я могу. На наших с ним телах – кровь, которую хочется смыть, но на душ у меня не хватит сил. Сил хватит лишь на то, чтобы лечь и тихонько умереть.

Неужели он… способен на что-то большее?

В следующую секунду я вскрикиваю. Его большое тело… оно просто падает на кровать…

– Неси аптечку… хорошая девочка, – стонет с гримасой боли.

Я отшатываюсь и лишь сейчас замечаю, как из его плеча хлыщет кровь. Рана разошлась, когда он взял меня.

Черт! Эта старая рана… Я зашивала ее много раз, но изверги каждый раз вспарывали ее заново – и все повторялось снова. Она никогда не заживала до конца.

– Я быстро, – обещаю ему, вскакивая с кровати.

Я несусь в гостиную, где стоит солидная аптечка, наполненная препаратами, которые Камаль скупил по пути. Внутри анальгетики, антисептики, перевязочный материал. Я рыщу по коробкам, читая названия, пока не нахожу все необходимое.

Сердце грохочет в груди. Рану нужно срочно обработать и зашить, иначе пойдет инфекция…

Главное – не медлить.

Я вбегаю в спальню. Камаль уже бледный, губы сжаты в тонкую линию. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, но молчит, позволяя мне остановить кровь.

– Вы только не умирайте…

– Не бойся, – Камаль кривит бледными губами. – Перед тем, как сдохнуть, я скажу тебе код. Выберешься из бункера.

– Скажете?.. – выдыхаю.

Я замираю, нависнув над мужчиной. Я верю, что он скажет, но нужна ли мне свобода такой ценой? Ценой жизни другого человека?

– Я так… не могу… – выдыхаю тихо и ловлю на себе его удивленный взгляд.

– В кого ты такая наивная дура? – чертыхается, пока я обрабатываю, а затем зашиваю его рану. Под кучей обезболивающего, разумеется. Быстро вводить обезболивающие я научилась давно, и Камаль в этом деле стал моим первым…

– Лучше быть наивной дурой, чем той девушкой в паспорте… на которую я, к несчастью, похожа… – шепчу. – Как она вообще живет, зная, что вы четыре года корчитесь в муках?!

Камаль скрипит зубами, и я не уверена, что это физическая боль. Его добивают мои слова.

– Она ничего не знает.

– Тогда кто это сделал с вами? Кто держал вас в плену?

Я тихо вскрикиваю, когда Камаль перехватывает меня здоровой рукой.

В его взгляде – пустая чернота, когда он шипит:

– Ты с ним никогда не встретишься. Зашивай молча.

Зашиваю. Молча. А когда заканчиваю, то осторожно убираю нитки и медикаменты в сторону, чтобы не пораниться. Его кожа горячая, влажная от пота.

Я протягиваю ему таблетки и поясняю:

– Жаропонижающие и антибиотики…

Он глотает все сразу.

Я накрываю Камаля одеялом в надежде, что он протянет до утра, ведь код я так и не взяла. Не согласилась. Действительно дура…

– Иди сюда, Ева, – велит мне.

Он протягивает здоровую руку и хватает меня за запястье, рывком притягивая к себе. Я проглатываю мольбы о помощи, когда он утаскивает меня под свое одеяло. Словно это его право. Как зверь.

– Ты можешь понадобиться мне ночью. Будешь спать со мной.

Мое сердце улетает в живот.

Камаль впечатывает меня в свою грудь, а его рука тяжело ложится мне на талию, прижимая ближе.

– Не бойся, – его дыхание касается моей шеи, горячее, слишком близкое.

Я боюсь. Очень. Запах крови въедается в кожу.

– С тобой тепло, Ева…

Его тело горячее, даже слишком. У него температура, и его бьет озноб.

Мне жарко. Очень. Но я терплю, пока его руки скользят по моему телу, обхватывая меня железным кольцом.

– Не дрожи, – его голос почти ласковый, но мне от этого не легче. – Уснуть хочу. Или сдохнуть. Что побыстрее.

Я зажмуриваюсь, но сон не приходит. Ни мне, ни ему. Его дыхание остается неровным. Хрипловатым и прерывистым.

– Зачем вы меня обняли? Ну, в тот момент, когда надзиратели зашли в камеру, – поясняю ему. – Они ведь потом вас пытали… на электрическом стуле.

– Стул – это единственное место, где для пыток им придется снять с меня цепи. Если для того, чтобы освободиться, мне нужно было сесть на электрический стул, я готов был пройти этот ад… – шевелит губами устало.

– Почему вы не сделали этого раньше? Чтобы освободиться…

– Раньше сил не было. Я бы не справился с ними. Костлявый был. Без сил. Ты меня откормила.

Я киваю, а затем слышу тихое признание:

– Ты мое спасение, Ева…

Я хватаюсь пальцами за ошейник. Скольжу ниже, к груди, достаю маленький кулон и сжимаю его в кулаке. Внутри – фотография моего младшего брата.

– Вы поможете мне найти моего брата? – спрашиваю тихонько.

Я сжимаюсь в комок, когда встречаю на себе его черный взгляд. Я никогда не была так близка с мужчиной, как с Камалем. И он это чувствует.

– Если сам выживу. И если будешь хорошей девочкой.

Я не знала, что нужно делать, чтобы стать хорошей девочкой, но этой ночью, взятая в железное кольцо его рук, я отчетливо поняла, что для брата я готова на все.

## Глава 7

Камаль

В горле першит. В висках стучит. Плечо горит огнем.

Руки сводит судорогой от цепей, но к утру это привычное дело.

По времени примерно шесть утра. Через полчаса принесут похлебку. Если выходной, то не тронут. Если будний день – надо готовиться к бойне. К новым пыткам. Что там на очереди? Бои без правил? Давно не было. Зато после боев не трогали неделю, а то и две – как повезет. В последний раз вот отходил месяц. Не трогали, Ева ухаживала. Поначалу рыдала, глядя на меня, потом начинала мазями своими меня обмазывать и едой кормить. Словом, месяц после бойни был как на курорте.

Слышу, как лязгает дверь.

Напрягаюсь. Прислушиваюсь.

Если дежурный уставший, он может просто оставить миску и уйти. Ева кормить придет. Она меня с утра кормит, вечером – зашивает. И еду тайком приносит. Чтобы я сил набирался. Для побега. В последние дни я усиленно готовился к побегу, поэтому велел ей приносить больше еды. Я же не девчонка. Жрать хотелось всегда. Все четыре года.

Вот она и приносила. То в подоле, то в сумках вместе с лекарствами. Сама голодала, но приносила. Исхудала. Тощая стала. Но все равно меня кормила. Мясом в основном. Овощи и фрукты ей оставлял. А то бледная стала как поганка. Улыбаться почти перестала, а я от ее улыбки… она меня вставляла. Улыбка ее. И разговоры эти идиотские ни о чем – вставляли.

Я от тоски подыхал, а тут она появилась…

За четыре месяца она откормила меня нормально. И незаметно. Еще немного, и я выберусь отсюда.

Сегодня электрошокер или кулаки?

Пытки в ледяной воде или в кипятке?

Сегодня бои без правил или просто очередное наказание? Второе, по правде говоря, наскучило. Боли давно нет. Один адреналин – и тот надоел…

Сжимаю пальцы в кулаки, но на запястьях не звенят цепи.

И пахнет в камере по-другому.

Нет запаха гнили и ржавчины. Нет лязга цепей, который обычно будил меня по утрам. Нет ледяного холода, пробирающего до костей.

И лица той женщины, которую я любил, этим утром тоже не было. Хотя она мерещилась мне, эта кудрявая. Ее звали Ясмин. Она каждый день приходила и напоминала мне о том, что я взял ее, чужую женщину с чужим ребенком, и до сих пор за это расплачиваюсь. Иногда я путал ее с Евой. Когда совсем полудохлый лежал – вообще не мог их различить. Лежал и гадал: то ли Ева пришла, то ли… не моя женщина.

Но сейчас вместо этого всего – тепло. Тишина. И мягкость под спиной, чуждая, незнакомая.

Я не в камере.

Проклятье.

Дыхание сбивается, сердце – глухо бьется в груди. Я жду удара и новых, мать его, порций адреналина. Знакомой боли. То, к чему я привык.

Но когда я двигаюсь, то не чувствую ни жесткого пола, ни рваного сырого матраса под телом.

Где я?

Открываю глаза.

Но вместо черного потолка с прибитыми цепями вижу комнату. Светлую.

Мозг догоняет реальность.

Я просыпаюсь от жара. И от того, что руку свело.

Моя рука автоматически сжимается на тепле, которое прижато ко мне.

Маленькое, хрупкое, мягкое.

Ева.

Ее тонкое тело спрятано под одеялом, только ее кучерявая голова лежала на моей руке. Вот и пережало меня. До такой степени, что я во сне вернулся в камеру, думая, что снова прикован цепями.

А я на свободе…

И еще я выспался. Впервые за четыре года. Впервые за полторы тысячи ночей.

– Ммм…

Ева свернулась в комок под моим боком, спрятав лицо на моей груди. Она доверчиво жмется ко мне, даже не осознавая, с кем лежит. Какое наивное существо.

Ее тело и губы дрожат.

– Мамочка… Не отдавай нас…

Я застываю.

Четыре года я не чувствовал рядом тепло женщины.

А теперь она здесь.

Чертова кучерявая девчонка, что так пахнет домом, свободой и прошлым.

Я дома. Больше нет пыток. У меня есть еда и вода, когда я захочу, а не по расписанию раз в три дня. И даже Ева здесь есть. Все, о чем я мечтал последние четыре месяца с тех пор, когда увидел ее.

Дом.

Вода.

И Ева под боком. Спасительница чертова.

– Мама!

Я чертыхаюсь. Вот же нашел себе проблему. Мог бы оставить ее там. Убили бы ее? Да. Сразу. Но мне-то что…

«Убили бы, а перед этим трахнули толпой», – проносится в голове.

Почему-то от этих мыслей сносит бошку, хотя я давно разучился чувствовать. И к ней не должен был. И забирать не должен был.

Забрал же.

Рука затекла, но я не двигаюсь.

Кудрявая сжимается все сильнее. Вжимается в меня, как в спасательный круг, а я смотрю на нее в полутьме и понимаю: эта девчонка совсем не соображает, кто я такой. Кто на самом деле.

Маленькая, хрупкая. Теплая. Слишком теплая.

Я едва сдерживаю порыв убрать ее подальше. Я не привык к такому. За четыре года тело отвыкло от тепла. От женского тепла.

Она плачет во сне.

Смотрю на нее несколько долгих секунд, но потом резко теряю терпение. Мне же не до ее соплей…

– Эй.

Ева дергается, но не открывает глаза.

Я хлопаю ее по щеке.

– Просыпайся, кудрявая.

Она вздрагивает.

Глубоко вдыхает.

Ее веки медленно поднимаются, открывая заплаканные глаза.

Момент – и взгляд меняется.

Она осознает, где находится. Осознает, с кем.

Я вижу это по ее лицу.

Дыхание у нее сбивается, пальцы судорожно сжимают одеяло. Она не шевелится, будто хочет прикинуться мертвой. Не выйдет. Перекладываю ее с себя на подушку, а сам потираю онемевшую руку.

– А что… уже утро?

Голос у нее…

Этот голос после сна – он привлекает… Нежный. С хрипотцой. И совсем не такой, как у… не моей женщины.

– Уже.

– Можно открыть окна?

Я кривлю губами.

– Нет.

Она моргает, и новая слеза срывается с ее ресниц.

Я задерживаю взгляд.

Тянусь рукой и грубо стираю эту слезу.

Ева вздрагивает, но не дергается. Она хорошая девочка. Послушная. Не такая… как другие.

Я провожу пальцами по ее щеке, по мягким темным кудрям.

Запах.

Ее запах…

Я сжимаю зубы. Запах копии вкупе с любимой примесью оригинала доводит почти до кипения. Я соскучился по женщине, но даже с этим учетом я сейчас никакущий. Мне надо сутки в ванне пролежать, и даже этого не хватит, чтобы отмыться за четыре года.

– Я думал, ты сбежишь из спальни, – зачем-то начинаю тупой диалог.

Она шумно глотает.

– Я… я боюсь темноты…

– И что?

– Вы ночью выключили свет. Я пыталась уйти в гостиную, но испугалась и вернулась… к вам.

– Ночью свет всегда будет выключен, – произношу это жестко, бескомпромиссно.

– Почему?

– Чтобы не привлекать внимание. Ночью все будет выключено, кроме автоматизации и замков.

Она вжимается в подушку.

Я ловлю ее взгляд на своем плече. Да, девочка. Тебе придется спать со мной. Твои страхи мне только на руку.

– Как ваша рана?

Я не моргаю. Смотрю на нее с прищуром.

Заботливая. Я не привык. Дико не привык. Неужели такие наивные существа есть в природе?

– Выпейте таблетки. Я приготовила вам на кухонном столе, – просит тихо, не дождавшись от меня ответа.

Ева садится на кровати, обнимая себя руками. Ее волосы растрепаны, губы опухли – то ли ото сна, то ли от того, как я сжимал их ночью, требуя подчинения. В глазах испуг.

– Дом в твоем полном распоряжении, – бросаю, поднимаясь с кровати.

– А вы уходите? Вы же вернетесь к ночи?

Ее «выканье» царапает слух. Но больше всего забавляет страх остаться одной.

Ева… такая Ева…

– Я в ванную.

– На весь день?

– Да. Если понадобится туалет, найдешь в одной из спален.

Мне и дня будет мало, чтобы отмыться, но об этом умалчиваю.

– Вчерашняя еда в холодильнике. Набор такой себе, но приготовить что-нибудь сносное можно. Готовить-то вообще умеешь?

– Я повар, я люблю готовить…

– Любишь готовить? – хмыкаю. – Это что-то новенькое.

## Глава 8

Ледяная вода хлещет в ладони. Грохочет в раковине, забивая все звуки, и даже собственное дыхание становится тише.

Я резко плескаю ее себе в лицо.

Холод пробирает до костей, обжигает. Как знакомый удар током, только без боли.

Поднимаю голову. Я принял душ уже несколько раз и столько же отмокал в ванне, но по ощущениям чище не стал. Пока ванна набирается в третий раз, смотрю на себя в зеркало, но не вижу в нем себя. Там звериное существо. Полуживое, окровавленное. С ожогами, шрамами.

Обросший. Грязный. С бородой, которая закрывает половину лица, и со щетиной, больше похожей на войлочную ткань.

Я сдвигаю челюсти, и все это чертово месиво слегка шевелится. Я пытался это отмыть, пока не понял, что это к черту гиблое дело. Нужны кардинальные меры.

Взяв бритвенный станок и ножницы, срезаю все. Подчистую. Не оставляю ни щетину, ничего. Хочу вспомнить себя четырехлетней давности. Хочу развидеть себя убогого.

Когда с растительностью покончено, кидаю взгляд в зеркало и не узнаю в нем себя. Моложе моих тридцати восьми не дашь с учетом моего прошлого, но уже и на шестьдесят не смахиваю.

Хочу, чтобы Ева увидела меня такого, как есть. Не старика. Нормального мужика. Я, вроде, таким и был в прошлой жизни, хотя и не без грехов.

Залезаю в ванну. Прикрываю веки.

Значит, еще что-то дергается во мне, раз мне есть дело до девчонки, похожей на мою бывшую жену как две капли воды. Я бы назвал ее копией, да только внутрянка разная – это я понял, но далеко не сразу.

В первый месяц, как Еву бросили мне в камеру – я разозлился. Послал девчонку, куда только мог послать. Она бы и рада уйти, да только ее притащили туда для того, чтобы она меня зашила, и уйти она не могла. А я, хоть был и полудохлый, но видеть ее не мог. Конкретно так воротило меня. Прогнал ее.

Она ушла, а я продолжил истекать кровью. Зато выдохнул с облегчением, пытаясь развидеть в ней ту, что никогда моей не была.

Но потом Еву присылали ко мне снова и снова. Ублюдки издевались надо мной. Они поняли, что физическая боль меня уже не вставляет, поэтому прислали ее копию. Чтобы извести, измучить. Чтобы во снах снилась. Я сразу понял, что это их новый вид пытки. Чтобы напомнить мне о Ясмин. О той, которую я взял без спроса. Чужую женщину взял. За нее и мстили. Вообще за то, что влез во всю семейную историю – мстили.

Ясмин была…

Она никогда моей не была. Всегда принадлежала моему племяннику, но я решил, что со мной ей будет лучше. Что в моей семье ее погубят, а я же другой Шах, не такие, как в моей семье. Я отделял себя от семьи. От крови. Гордился, кичился, так и говорил ей: я другой. Несколько лет брака показали обратное. Не любила она меня и не полюбила бы, хотя я ее…

– Пфф… – выдыхаю, нырнув в горячую воду с головой. Плечо прожигает болью, но боль для меня уже как дом родной. Поэтому не замечаю.

С Евой они не промахнулись. Попали в самое адовое пекло. Она меня раздражала, триггерила, злила. Выводила из себя. Потом еду стала таскать, а после мазей ее… хорошо мне было после мазей и рук ее целебных.

Чуть позже понял, что Ева не копия. Внутри – полный оригинал. Это вообще два разных оригинала. Несравнимых. Хотя триггерить она всегда будет, потому что мозги… они уже давно поехали.

Обычно все усугубляется к ночи. Крыша съезжает. Особенно, когда она противится. Когда кричит. Вырывается. Когда не хочет, чтобы я ее касался…

Да, меня триггерит.

И я забываю о том, что она оригинал. Сносит меня конкретно. Сейчас ее нет – и я спокоен. Стоит увидеть, и крыша… да, она нехило съезжает.

Даже здесь меня охватывает ярость. На себя самого в первую очередь. Я везде постелил соломку. Я знал о последствиях, когда к Шахам лез. Когда женщину чужую себе присваивал. Помочь хотел. И полюбил… Да, полюбил. И ее, и дочь ее от другого. И замуж силой взял. И не только…

Мозги все помнили. До каждой ошибки, которую я допустил.

И вот за это я зол.

Даже дом, который купил в Ростове накануне войны с Шахом, и тот подстелил себе. О нем даже Ясмин не знала. Говорил, что был в командировках, а сам стелил себе, стелил…

Везде постелил, чтобы было где упасть, но все равно промахнулся.

На четыре года. Так, что еле выжил.

Теперь я никто и звать меня никак, и вот поэтому… меня триггерит. Поэтому бошку сносит.

И единственная, кто рядом – это не копия, а самый настоящий оригинал, да только глазам и мозгам не объяснишь.

Я сливаю и набираю воду по новой. Четвертый раз, пятый… Вода после меня чистая, что пить можно, даже под рваными ногтями нет грязи и каждый зуб протерт до блеска, да только мне все не так.

Грязь и пот въелись под кожу, сколько теркой кожу не сдирай. А я уже изрядно содрал.

Мозги поехали. И с этими мозгами мне надо было жить. Мстить. Начинать все с нуля.

Хватаюсь за сигареты на краю ванны. Сигареты – это отдельный триггер. Наше знакомство с бывшей женой так началось. Я предложил – Ясмин не отказалась. Вместе грешили. Я встрял тогда. Основательно встрял.

Думал, что и с Евой так получится. Думал, она же копия. Будет курить с моих рук. Будет благодарить и кокетничать. Думал, она умеет вести себя с мужиком так, чтобы он встрял.

Нет.

У этого оригинала были другие предпочтения, только мне до них дела нет. Я по-другому не умею. Умею грубо трахать. Умею до боли. Умею давать прикурить. На этом все. Умения заканчиваются на одной женщине, которую я по ошибке присвоил. Также быстро у меня ее и забрали. Я для нее всегда вторым был, и эту очередность я до сих пор расхлебываю.

Я ухожу под воду и сам этого не замечаю.

Прихожу в себя, только услышав встревоженный девичий голос.

– Камаль! Вы меня слышите?!

Я слышу скрип.

Еле слышный, но мне хватило, чтобы мозги начали плавиться.

Я выныриваю из воды и замираю с потушенной сигаретой в рукой. Сжимаю ее так, что мокрый табак осыпается в воду. Взгляд медленно скользит в сторону двери, и я вижу тень.

Чужую.

– Вы не отзывались, и я испугалась. А у меня, знаете ли, кода нет. Я же не выберусь отсюда без вас…

Я со скрипом сжимаю зубы.

Ее голос. Нежный. Дрожащий. Глупый.

И я уже слышу не этот голос, а тот… чертов голос из прошлого.

– Я не сдох, – отзываюсь хрипло. – Лучше уйди, Ева.

Я дышу медленно, через нос, сдерживаясь. Вода в ванной уже остыла, а вот внутри меня растет жара. По накатанной. Ева не уходит, а мне хватило только увидеть ее, чтобы мозги начали плавиться. Конкретно и основательно.

– УЙДИ. Я. СКАЗАЛ.

Она дергается, но не уходит. Только смотрит с испугом и указывает на мое плечо.

– У вас плечо разошлось! И вся ванна вся в крови! Пожалуйста, дайте мне кровь остановить…

Щелчок.

Как будто что-то сломалось.

Как будто задела что-то в голове, чего касаться не стоило.

Я резко дергаюсь вперед, вода хлещет на пол, и я хватаю ее за запястье.

Ева вскрикивает, но я даже не слышу.

Меня сносит.

С силой дергаю ее на себя, тяну, толкаю, она захлестывает воздух ртом, руки в панике упираются в край ванной, но я сильнее.

Я втаскиваю ее в ванну целиком, как куклу, и она с визгом падает в воду, окатывая меня с головы до ног.

– Ты кто такая, чтобы мне приказывать? – шепчу ей в лицо.

Ева бьется в воде, кашляет, ловит воздух, а я наклоняюсь к ней, сжав ее запястья так, что кости хрустят под пальцами.

Она хрипло дышит, в волосах пузыри мыльной воды, мокрая одежда липнет к ее телу, глаза блестят паникой.

– Чего ты добиваешься, а?! – мой голос срывается. – Чего тебе надо от меня?

Я трясу ее, но она не отвечает.

Дрожит, глотает воду, жмурится.

Внутри меня рвет на части.

Я зло вглядываюсь в ее лицо, и оно будто двоится.

Проклятое сходство.

– Вы не в себе… вы чуть не умерли под водой… – хрипит она.

И только сейчас я вижу, что вода в ванне действительно розовеет.

Я опускаю голову.

Из свежего разрыва на плече медленно сочится кровь, окрашивая воду алыми разводами.

Дышу резко.

Тяжело.

Я прижимаю ее к себе вплотную и смотрю в испуганные глаза.

Касаюсь ее щеки, дрожащих губ, но не понимаю, кого вижу перед собой.

Знаю только одно: она пожалеет, что пришла ко мне. Не то место и не то время, как говорится…

## Глава 9

Ева

Я зря к нему пришла.

Зря вообще подошла к ванной.

Зря подглядывала, пытаясь рассмотреть – живой он или нет.

Увидев кровь, зря звала его и, не получив отклика, зря вошла внутрь.

Сама. Добровольно. Прямо в клетку зверя пробралась, а он…

Он меня в нее затащил и клетку эту – закрыл.

Последнее, что я почувствовала – это как я проваливаюсь в огромную ванну под натиском его рук.

Я ухожу под воду с криком, который мгновенно заглушает горячая жидкость. Вода затекает в уши, рот, нос, и я захлебываюсь в ней. Но прежде чем я успеваю задохнуться, жесткие пальцы смыкаются на моей шее, рывком вытаскивая меня на поверхность.

Я поднимаю голову, всхлипывая, а руками упираюсь в его голую грудь.

Мама…

Я и не думала, что на его теле столько татуировок.

Хотя последнюю… я слышала, как ему набивали последнюю. Часами набивали. До крови. До боли. Он стонал… нет, он орал на все склады, где нас держали. Позже, когда ему закончили набивать тату, я его хорошо покормила. Тайком, а как же иначе…

Таких татуировок у него было много. Их делали с целью причинить ему боль и еще больше изуродовать его тело, хотя куда было еще больше?..

– Камаль…

Я наталкиваюсь на его тяжелый взгляд и замираю.

Гневный.

Опасный.

В его темных глазах полыхает что-то дикое, и в этом взгляде я тону так же, как секунду назад в воде.

Он близко. Слишком.

Я пытаюсь отпрянуть, но только сильнее вжимаюсь в его тело.

И вдруг замираю.

В животе что-то сжимается от страха, когда я осознаю, что именно прижимается ко мне через мокрую ткань тонкого домашнего платья.

Крупное. Твердое.

Пульсирующее.

Оно прямо между бедер. Скользнуло как по маслу, и на это скольжение Камаль среагировал. Молниеносно. Из его губ что-то вырвалось… хриплое ругательство. А в глазах сам дьявол поселился.

– Пу-пустите… – мой голос тонет в гуле воды.

Нет…

Не отпускает.

Напротив, его горячая ладонь скользит по моей спине и резко вжимает меня в себя. Сердце грохочет в ушах, и я снова дергаюсь, пытаясь выскользнуть из его хватки, но каждое движение делает только хуже. Он сильнее. Я ведь кормила его… хорошо кормила. Он точно сильнее.

Камаль резко хватает меня за бедра, надавливая, требуя подчинения. Я задыхаюсь, кожа пылает.

– Сведи бедра… еще… – его голос становится ниже, властнее, срывается на хрип. – Хочу тебя… Просто сведи…

Нет, нет, нет…

Я не двигаюсь. Противлюсь. Сжимаю челюсти.

И тогда он сам добивается желаемого – сдвигает мои бедра ближе и…

Толкается снова. В узкое пространство между сведенных бедер.

И от этого движения я тихо вскрикиваю, ведь кажется, что следует сделать всего одно неверное движение, и он заберется внутрь. Внутрь меня. Вместе со своей… огромной штуковиной…

И даже моя одежда ему не помешает. Он разорвет ее на раз и два и сделает свое дело…

Он скользит между бедер. Не проникая, нет. Но пугая меня до жути, заставляя реветь от бессилия и какого-то… унижения…

– Нет… – я судорожно хватаю воздух.

– Да, Ева…

Он наслаждается. Моим страхом, моей беспомощностью.

И медленно двигается. Его напряженная плоть скользит по моей мокрой коже, резко, грубо. Я чувствую все – тепло, твердость, движение, жар.

Пытаюсь вывернуться, но он сильнее. Каждый рывок, каждая попытка сбежать лишь делает его движения жестче, увереннее. Камаль сжимает мои бедра, оставляя на них синяки. Воды в ванне становится все меньше – она плещется за борт каждый раз, когда я колочу Камаля по груди.

– Не надо!..

– Не дергайся, – шипит сквозь зубы, перехватывая мои запястья. – Черт… Ева…

Я задыхаюсь. Задыхаюсь в этой чертовой ванне! Лучше бы я не приходила сюда, лучше бы он… он… умер…

Нет, нельзя так говорить, но все же…

Мне больно от унижения, а по щекам текут слезы.

Но на каком-то чертовом подсознании я понимаю, что могло быть хуже. Например, он мог бы просто отыметь меня. Прямо здесь. Снять с меня белье и пробраться внутрь, под кожу, разодрав все в кровь.

Поэтому, стиснув зубы, я перестаю вырываться. Свожу бедра, позволяю трахать себя вот так – диковато, но с наименьшими потерями для меня. В конце концов, он не претендует на мою невинность. Просто играется. Раньше с цепями он даже прикоснуться ко мне не мог, а теперь может. И от этого у него, кажется, сносит голову.

– Вот так, Ева… – хвалит меня. – Поцелуй меня… Поцелуй, я сказал…

Он не ждет, что я поцелую.

Этого не будет, он знает, поэтому рывком хватает меня за волосы и сам впивается в мои губы. Грубо. Насильно. Смешивая соль и наши вкусы. Сопровождая это новыми рывками его члена между моих бедер.

Его язык врывается в меня с новым толчком, и я зажмуриваюсь, открывая рот. Не открыть – было очень страшно…

– Ммм…

Его движения становятся ленивыми, тяжелыми, но не менее мучительными. Я сжимаю бедра, но не для его удовольствия, а от страха. И тем не менее… ему хорошо. Я слышу, что ему очень хорошо.

Он стонет.

Низко, сдавленно.

– Ах… – стон звучит так глухо, что вибрация отдается в моей груди.

Он сдавленно хрипит в мои губы, и я чувствую, как напрягаются его мышцы под моими руками. Его грудь. Плечи. Спина.

Как его дыхание срывается.

И там внизу… он напрягается, твердеет, пульсирует. Я не могу поверить, что это все происходит со мной.

Камаль судорожно вздыхает, а потом я чувствую, как горячая влага разливается по моей коже, растекаясь по бедрам, по животу. Вода в ванне остыла и ее поубавилось, поэтому… я чувствую… чувствую его горячие липкие следы на себе.

Я в ужасе замираю.

Голова кружится, в ушах шумит, в груди бешено колотится сердце. Его сердце я тоже чувствую под своими кулаками. Оно стучит бешено, навылет.

Только ему хорошо, а я вся… вся мокрая и пропитана его запахом.

И как осознать, что только что произошло…

Из меня словно душу вынули, перекрутили и вставили ее обратно. Без проникновения отымели, оставив после себя выжженное поле из унижения и грязи.

Мне хочется реветь.

Навзрыд.

Что, собственно, я и делаю в надежде, что я ему надоем, и этот зверь больше никогда не захочет меня.

А мой настоящий первый раз уж точно будет по чистой и светлой любви…


***


Я дрожу.

Где-то в глубине груди сидит дикая, бешеная дрожь, раздирающая меня изнутри. Она не уходит, даже когда я оттираю себя в душе. От его следов оттираю, от его запахов!

Дрожь не уходит, даже когда я переодеваюсь в сухую одежду. Даже когда натягиваю на себя толстовку, застегиваю ее до подбородка, стараясь спрятаться в мягкой ткани.

Эта одежда, которая здесь заготовлена, была предназначена для другой. Как и ошейник. Как и его дикая страсть. Все было для нее!

Но все грехи, вся боль достается не ей, а мне…

Кожа все еще горит.

Запах… он повсюду.

Я вытираю мокрые волосы полотенцем, но чувствую его на себе – теплый, терпкий, пронизывающий.

Запах этого мужчины.

Боже…

Я зажмуриваюсь, сжимая пальцами влажные виски. Нужно собраться. Нужно…

Резко выдыхаю, выбегаю из спальни.

На плите!

Господи, я оставила еду на плите!

Только бы не сгорело…

Я влетаю на кухню, подбегаю к плите и срываюсь к выключателям. Резким движением кручу тумблер и спасаю кипящий на плите суп. Еще немного, и все осталось бы на плите…

– Фух…

Вытирая слезы со щек, слышу за спиной тяжелые шаги.

Чувствую, как к горлу подступает волна ужаса.

Нет, нет, только не сейчас…

Не хочу, чтобы он видел мои слезы. Да и его самого я видеть не хочу… только не после всего, что он сделал со мной в ванной…

Я отступаю назад, собираясь запереться в своей комнате, но в следующую секунду неведомая сила прижимает меня к плите. Обратно.

– Куда? – Камаль одним рывком разворачивает меня к себе.

Я отступаю назад, но сталкиваюсь спиной с горячей плитой.

И тут же чувствую – он прижимается ко мне.

Грудью, животом, бедрами. У него все еще стояло… боже…

Случившегося в ванной ему не хватило. Конечно же…

Я задыхаюсь.

Его лицо – напротив. Глаза – темные, недовольные. Недовольные, потому что он замечает мои слезы. Я же ревела при нем в ванной.

Он одет в мягкие домашние брюки и чистую футболку, но его грудь все еще влажная, а волосы взлохмачены. Это уже не тот зверь, которого я откармливала в плену. Он состриг бороду, побрился, и теперь его лицо было чистым – без примеси грязи и крови.

А еще…

Теперь его шрамы обнажены, и на чистой коже я вижу их намного лучше, чем раньше.

Поэтому бояться его меньше я не стала. Совсем.

– Чего снова ревешь?

Я не сразу понимаю, о чем он, но потом ощущаю влагу на щеках.

Я быстро отворачиваюсь, прячу лицо в ладонях, но он не дает мне скрыться.

Резким движением цепляет меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

Я дергаюсь, но его хватка крепкая.

Камаль вздыхает, разглядывая меня внимательно.

– Не реви, Ева. Вся жизнь впереди. Наревешься еще…

В груди что-то больно сжимается.

Он не жалеет меня.

Он просто констатирует факт.

Я чувствую, как его взгляд опускается ниже – по лицу, по распухшим губам…

Я помню его поцелуи. Они болючие. Очень. А еще мне кажется, что он чувствует на мне свой запах. Звери же все чувствуют, не так ли?

Я стыдливо опускаю лицо, срываясь на рыдания. Как в ванной. И чувствую, как его рука касается моей спины, лишая последних сантиметров пространства.

– Хватит, я сказал. Я тебя еще не тронул толком, – его голос низкий, с металлическими нотами, и я испуганно замираю. – Чем так пахнет?

– Просто суп… – шепчу, стараясь не смотреть ему в глаза. – Он не очень вкусный, я… сварила из того, что было…

Я начинаю сбивчиво перечислять ингредиенты – картошка, лук, морковь, мясо курицы…

Но Камаль меня не слушает.

Он уже тянется к кастрюле, отпуская меня из своих объятий.

Берет половник, окунает его внутрь и…

Я в ужасе замираю.

Он ест прямо из кастрюли.

С жадностью, с животным голодом. Так, словно у него вот-вот отнимут эту еду, а вместо него всунут кусок черствого хлеба, которым кормили в плену.

Он пьет суп большими глотками, не обращая внимания на то, что суп горячий.

Я не могу оторвать от него взгляда.

Боже…

Он ведь четыре года не знал, что такое горячая еда.

Я торопливо хватаю тарелку, наливаю туда суп, ставлю перед ним.

– Камаль…

Он не отвечает, только бросает на меня тяжелый взгляд и продолжает есть теперь уже из тарелки. Я только успеваю обновлять порцию.

Когда суп заканчивается, я ставлю перед ним второе – гречку с подливой.

– Тут нет мяса, – торопливо говорю я. – Все ушло в бульон, но…

Он не отвечает.

Просто продолжает есть.

Я чувствую себя загнанной в угол.

Как будто передо мной хищник, который на мгновение успокоился, но в любую секунду может наброситься. На меня…

Когда Камаль доедает, он со стуком кладет ложку, облизывает губы и поднимается с места. Ищет что-то на кухне, а когда находит – вдруг с силой кладет это передо мной.

Лист бумаги.

– Пиши.

Я моргаю.

– Что писать?

– Список продуктов. Что купить, – он прищуривается. – Я хочу еще. Скажи, что достать, и я достану. А ты приготовишь еще…

Он вкладывает мне в ладонь ручку, чтобы я писала. Голова идет кругом, и я начинаю писать базовые продукты. Мясо, овощи, масло, муку…

– Что вы любите? – спрашиваю его тихо.

– Все.

– Может, есть любимые блюда…

– Ненавижу пасту и итальянскую кухню, – проговаривает, смерив меня тяжелым взглядом. – Все остальное готовь.

– Хорошо…

Я киваю и вычеркиваю из списка ингредиенты для лазаньи. Моментально.

– Я сегодня же принесу. Хочу еще твоей еды, Ева… – проговаривает Камаль жадно, скользя по мне оценивающим взглядом, словно он за всю жизнь не ел ничего вкуснее, чем моя похлебка.

## Глава 10

На плите бурлит соус, в духовке запекается мясо, а на столе аккуратно разложены нарезанные фрукты, хлеб и овощи. Фрукты Камаль покупал для меня. Сам почти не ел, а меня заставлял. Стоял над душой, пока не съем целую тарелку.

Говорил, что мне нужны витамины.

А на деле мне нужна была свобода. И за брата сердце ныло.

Стол был усыпан самыми разными фруктами и сладостями, и для этого даже не нужно было выходить из дома. Камаль заказывал доставку. Так безопаснее.

Поэтому я готовила без перерывов.

Хотя мне кусок в горло не лез, ведь с каждыми новыми сутками, проведенными в заточении, я ловила на себе его более явные взгляды.

Тягучие. Медленные.

Взрослые…

Таким взглядом не смотрят на прислугу или на домработницу, которой я ощущала себя всю эту неделю. Нет. Таким взглядом… раздевают и трахают…

Поэтому с каждым днем одежды на моем теле становилось все больше, только от его взглядов это, увы, не спасало.

Я делаю глубокий вдох.

На часах дело близится к ночи, но по факту я не видела солнце вот уже неделю. Камаль не отпирает ставни на окнах. В доме всегда ночь. Я стараюсь готовить еду до десяти вечера, пока в доме не вырубило электричество.

Воздух наполняет аромат специй, масла и чего-то терпкого, пряного. Я уже не считаю, сколько времени я провожу на кухне, но за эту неделю я привыкла, что мои дни проходят в однообразном ритме: готовка, уборка, редкие встречи с хозяином этого бункера.

Камаль…

Он залечивал свои раны, тренировался, набирал вес и силу.

Его аппетит поражал меня. Каждый раз он ест так, будто не верит, что завтра снова будет еда. Проглатывает мясо, сдирая куски зубами, жадно пьет сок, который я делаю из свежих фруктов в соковыжималке, а потом откидывается на спинку стула, молча, тяжело дыша. Все чаще я ловлю его взгляды, когда он на мгновение задерживает внимание на мне. Он ничего не говорит, но…

Но я вижу в его глазах благодарность… вперемешку с голодом… который не утоляется едой…

Он утоляется сексом, но у Камаля нет женщин…

Он уходит из дома под вечер, оставляя меня одну, но возвращается такой же голодный, хотя каждый раз я молюсь, чтобы в этот раз от него пахло женскими духами.

Я понимаю, что это абсурд. Ему не до чужих женщин. Он горит жаждой мести и наживы, но для меня каждая ночь все равно как на пороховой бочке…

За эту неделю я изучила дом. Издалека он казался небольшим, но на самом деле он огромный. С множеством комнат, с длинными коридорами, в которых легко потеряться. Я даже нашла библиотеку, старую, пыльную, с детскими и взрослыми книгами. Я прочитала одну детскую. Читая сказку, я пряталась от суровой реальности…

Еще в доме была детская. В розовых тонах. Для девочки.

Моя нервная система дала сбой, когда я увидела ее. Неужели он планировал прятать здесь свою семью? Точнее не свою, а ту, с чужой дочкой…

Но самое главное – я узнала про подвал. Камаль строго-настрого запретил мне туда спускаться, но он туда спускался часто. Я видела лестницу. Она была жуткая, но Камаль пропадал там часами напролет…

Я накрываю борщ крышкой и помешиваю соус для телятины. Салат поливаю оливковым маслом и добавляю французские травы.

Ужин почти готов.

Раньше я готовила для мамы и отчима, а с пятнадцати лет подрабатывала в ресторане русской кухни – возможно, именно поэтому мне было так легко угодить Камалю во вкусовых предпочтениях…

Мысли плавно перетекают к маме.

Она не будет меня искать.

Я не нужна ей.

Теперь у них с отчимом общий ребенок, а я давно стала лишней. Мы с братом были для них обузой, ненужными ртами, от которых было проще избавиться, чем содержать.

Папа умер, когда мне было всего десять, а брату восемь. Чуть позже мама нашла новую любовь. Отчим, которого она выбрала, оказался человеком жестоким, властным. Когда у них родился ребенок, мама растворилась в новой семье, а мы с братом стали для них проблемой. С самого рождения малыш был слабым, часто болел, и деньги на его лечение уходили огромные. Тогда отчим предложил выход – избавиться от нас.

Сначала они пытались просто отдать нас в услужение. Брата – людям, которым был нужен крепкий мальчишка для черной работы. Меня – в дом старого знакомого отчима, где меня должны были воспитывать как будущую жену. Но денег за это не предлагали, а отчиму нужны были не просто свободные руки, а хорошая сумма.

Так нас продали.

Брата отдали бандитам, чтобы он работал на них, выполнял грязные поручения. Меня должны были выдать замуж, но вскоре отчиму предложили больше денег – из-за границы, из Англии. Этих денег хватало, чтобы оплатить дорогих врачей для их больного ребенка, и мама даже не сопротивлялась.

Так я оказалась в Англии.

С того дня я ее больше не видела.

У нее новая жизнь, новая семья.

Надеюсь, что мне удастся выбраться отсюда и разыскать своего младшего братика – это все, чего я хочу.

Мои мысли прерывает писк плиты. Она выключилась, как и все электричество в доме.

Я вздрагиваю. Ровно в десять вечера дом погружается в темноту.

Все происходит неожиданно, хотя я знала, что так будет. Здесь электричество всегда отключается в одно и то же время, но сейчас – впервые за эту неделю – я осталась в полной тишине и мраке одна. И Камаль не вернулся, хотя он знает, что я боюсь темноты.

Тишина давит. Темнота окутывает, сковывает. В такой темноте не отыскать фонарь.

Мое дыхание сбивается, сердце начинает колотиться слишком быстро.

Я ненавижу темноту.

С детства боюсь ее до паники, до дрожи в руках. В темноте слишком много призраков прошлого.

Грудь сдавливает страх.

Почти панический! Ядовитый страх!

Мои ноги сами несут меня вперед, прочь из кухни, в коридор. Я хватаюсь за стены, стараясь не удариться в истерику, и вдруг замечаю слабый отблеск света.

Тусклое, но отчетливое свечение пробивается снизу.

Из подвала.

Там стоит лампа.

Я не думаю – просто бегу туда, цепляясь за поручни, спускаясь вниз почти вслепую. Дверь приоткрыта, и внутри мягко светятся несколько ламп.

Мои ноги ступают на бетонный пол, а глаза наконец привыкают к полумраку.

Я замираю.

В центре подвала стоит ринг.

И на нем Камаль.

Он боксирует.

Его обнаженное татуированное тело покрыто потом, мышцы перекатываются под кожей, когда он наносит мощные, резкие удары. Его плечо выглядит лучше, рана не расходится. Он наносит удары в воздух, словно бьет невидимого противника. Его движения мощные, точные, завораживающие.

Он движется в своем ритме – агрессивно, сосредоточенно.

Я забываю, зачем пришла.

Забываю, как дышать.

Пот стекает по его спине, по напряженным рукам. За эту неделю он хорошо набрал вес. Я старалась. Много готовила, а он много ел. С жадностью, с лютым аппетитом.

Я задерживаю дыхание. Впервые вижу его таким. Сильным. Диким. Живым.

А затем происходит то, чего я боялась больше всего…

Камаль замечает меня и одаривает тем самым… взрослым взглядом…

Дернув головой в сторону, он впивается в меня черными глазами и перестает боксировать.