Ирина Колин, Светлана Попова, Руна Хант, Наталия Лиске, Илья Балеевских, Мелина Д, Мария Китар, Светлана Скиба, Ксения Таргулян, Елена Сафронова, Виолетта Винокурова, Руа Рэр
Сказки (не) на ночь

Ночевка

Ирина Колин

– Черт, и почему я не послушала Машу. Не надо было проводить этот ритуал. – Аня сидела поджав ноги в погребе, возле закаток с огурцами.

Вчера она с подругой приехала в деревню к бабушке с дедом и, практически не распаковывая вещей, радостно побежала приглашать здешних девчонок на ночевку. Весенние каникулы были короткими, и Аня была рада возможности провести их за городом. К тому же, ей разрешили взять с собой Настю, с которой они дружили с третьего класса. Еще в поезде, который вез их в деревню, подруги решили, что соберут кампанию и попробуют вызвать демона. Казалось бы, безобидное развлечение, которое Аня вычитала в номере подросткового журнала. Кто же знал, чем оно обернется.

Прислушиваясь к звукам наверху, девушка медленно встала на ноги. Поднявшись на пару ступенек, Аня чуть не поскользнулась. Плавно она перевела взгляд на свои босые ноги, которые были слегка видны, благодаря тусклому свету, попадающему сквозь щели в двери. Ступни девушки были покрыты багровыми пятнами, и так как боли она не чувствовала, то осознавала, что это не ее кровь. И от этого становилось еще более тошно. Пытаясь проглотить стоящий в горле ком и унять мелкую дрожь, Аня чувствовала поглощающее чувство вины. Если бы она только не предложила…

Нина и Маша, деревенские девчонки, которые были примерно одного возраста с приезжими, очень обрадовались приглашению в гости. Их родители быстро согласились. Все таки дочкам было уже по 15-16 лет, да и внучку бабы Кати все в округе знали. Так что Аня, получив подтверждение от местных подруг, начала готовиться к вечеру.

– Бабуль, не надо выготавливать! – надеясь, что бабушка не послушает, говорила Аня.

– Ну как не надо, гости же придут. – хлопотала Екатерина Анатольевна, одновременно переворачивая блины и помешивая кашу.

Аня только улыбалась и внутренне предвкушала славный девичник.

– Ну, вроде все готово. – сказала Настя, похлопав по своему рюкзаку, в котором привезла вещи для ритуала, описанного в журнале.

– Класс. Тогда осталось дождаться вечера.

Дрожащими пальцами Аня осторожно приподняла крышку погреба. Несмотря на то, что свет в доме был включен, ощущение безопасности не приходило. Возможно этому мешали кровавые следы на полу, а может, тихие стоны в соседней комнате. Погреб был в пристройке соединенной с домом, которую сделали, чтобы и зимой можно было брать запасы, не выходя на улицу. Аня видела только один выход – бежать из дома. Возвращаться в комнату, после всего увиденного ей не представлялось возможным. Она не надеялась, что кого-то еще можно спасти.

– Баба Кать, все очень вкусно! – похвалила стряпню хозяйки дома Нина.

– Кушайте на здоровье. Может еще добавки? – суетилась Екатерина Анатольевна.

– Бабуль, мы наелись. Мы хотим сами потусоваться. – Аня с намеком посмотрела на дверь.

– Да, да, отдыхайте, не буду мешать. Спокойной ночи. – попрощалась хозяйка и вышла из комнаты.

– Ну что, девчонки, мы с Настей приготовили для вас развлечение. Давайте проведем ритуал по вызову демона. – заговорчески предложила Аня.

– В смысле демона? С рогами который? – недоверчиво спросила Нина.

– Да не знаю. Вот в журнале ритуал описывали, мы с Настей привезли все необходимое.

– А зачем его вызывать? – с сомнением спросила Маша.

– Ну, для развлечения. – Настя уже доставала свечи из рюкзака. – Не всю же ночь смотреть сериал. Давайте проведем ритуал, поймаем этого демона, и когда он выполнит наши желания, тогда и посмотрим комп.

– Так демон должен выполнять желания? Тогда можно и попробовать. – усмехнулась Нина, беря в руки журнал с описанием ритуала.

– Может все таки не надо? – неуверенно сказала Маша. – Я как-то слышала историю, что в соседней деревне умерла одна семья. Так вот ходили слухи, что их демон убил.

– Ой, да ладно тебе. Это же просто развлечение. – постаралась успокоить подругу Аня.

Девушки сидели вокруг свечей и большого зеркала, на котором начертили знаки и взявшись за руки, почти нараспев, тихо повторяли:

– Daemonium voco, desideria tua impleo.

Пять минут они поглядывали на отражение, но ничего не замечали.

– Может надо выключить свет? – спросила Настя.

– Ну давайте попробуем. – ответила Нина и встала, чтобы это сделать. – Где вык…

Взметнувшаяся из зеркала черная тень резко прошла наискосок стоящей девушки. Аня не могла вдохнуть видя, как тело подруги, рассеченное надвое и обнажая внутренности, грузно падает на пол. Пронзительный визг Маши нарушил тишину уже спящей деревни. Черное существо, которое выглядело как движущийся клубок из водной субстанции – метнулся к издававшей звуки девушке и прошел насквозь, оставляя после себя дыру в ее груди. По полу растекалась насыщенная жидкость, напоминающая бордовый крем-глазурь, которым поливают торты.

Дальше Аня помнила все как в замедленной съемке. Слева от нее Настя начала падать, видимо потеряв сознание, дверь резко открылась и за ней стоял дед, который прибежал на шум. Девушка бросилась к нему, и увидела идущую за ним бабушку. Но черная тварь была быстрее. Выбежав за дверь, Аня оглянулась и увидела оседающего на пол деда, с висящим на остатке лица глазом. Далее она нашла в себе силы только для рывка в погреб, затаившись в котором, попыталась осмыслить произошедшее.

Оставляя новые кровавые следы Аня подошла ко входной двери. Она быстро дышала ртом и пыталась сосредоточиться на мысли о том, что ей надо спастись. Всего лишь выбежать, позвать на помощь. Дома соседей совсем рядом, кто-то точно спасет ее. Положив руку на ключ, торчащий в замке, девушка ощутила мурашки на руках. Под ее ногами образовалась бесформенная тень, а в голове прозвучал скрипящий тяжелый голос:

“Благодарю, что выпустила меня. Какое твое желание?”

Аня замерла, боясь сглотнуть, но тварь не шевелилась. Она посмотрела на виднеющееся за демоном тело бабушки, которое больше напоминало мясо после того, как его хорошенько отобьют молотком.

– Я хочу, чтобы всего этого не было. – дрожащим голосом произнесла девушка, ощущая, как по щекам скатываются слёзы.

“Да будет так”. – отзвучал в голове Ани голос, и существо взметнулось вверх, прекращая ее существование.

Родственные души

Наталия Лиске

Бригада труповозки только успела распахнуть двери машины, чтобы вытащить из ритуального уазика тело, упакованное в чёрный полиэтиленовый мешок, но Егор уже почувствовал: с покойником что-то не так. Тревога, зародившись внизу живота, змеёй ползла вдоль позвоночника. Добравшись до горла, ударила в кадык, стараясь выплеснуться наружу громким, полным отчаяния и страха хрипом.

Егор стоял у дверей морга и, затягиваясь сигаретой, рассеянно наблюдал, как санитары перекладывали мешок на каталку. Матовый чёрный край зацепился за металлический штырь и с гулким звуком, будто иглой с размаху проткнули воздушный шар, мешок лопнул. Прореха, растянутым в кривой усмешке ртом, обнажила ногу в пыльных джинсах и руку, безвольно вытянутую вдоль тела. Пальцы, скрюченные предсмертной судорогой, напоминали латинскую V, словно мертвец приветствовал всех из своего полиэтиленового савана. И, глядя на это немое приветствие, Егор почувствовал, как у него тоскливо засосало под ложечкой.

– Чтоб тебя! – санитар – высокий, бритоголовый парень, со злостью пнул каталку, – опять! Вчера утопленника везли, только отъехали, а пакет по шву, всю машину провонял.

Егор сочувственно хмыкнул. Лопнувшие мешки для перевозки трупов – обычное дело. Но неприятное предчувствие уже поселилось в сердце: Егор знал, если с мертвецом сразу что-то пошло не так – жди беды.

Пока напарник бритоголового заполнял бумаги, тот, стрельнув у Егора сигарету, продолжал жаловаться:

– Прыгун, – хмуро кивал он в сторону полиэтиленового мешка, – с девятого этажа вышел.

– Сам?

Егор никак не мог оторвать взгляд от скрюченных пальцев. Санитар пожал плечами:

– Кто ж знает. Пока с асфальта соскребали, менты народ опрашивали. Бабка одна рассказывала, что «прыгун» того, с приветом был. Голоса слышал. А однажды чуть дом не поджог, забрался в подвал, свечку зажег и сидел там, хорошо его дворник заметил и выгнал. Чудик, одним словом.

Егор кивнул, выбросил окурок и, забрав каталку, повез «прыгуна» в морг.

Тело «прыгуна», наспех подготовленное к похоронам, забрали утром и только к вечеру, передавая смену и пересчитывая комплекты одежды, Егор понял, что забыл надеть покойнику тапки.

– Ерунда какая, – бормотал Егор, – тапки забыл надеть.

– Отвези, пока не закопали, – посоветовал сменщик, – нехорошо это – без тапок хоронить.

– Почему?

– Там, – сменщик ткнул пальцем в потолок, – все в обуви ходят. Они ж нам не чужие, мы тут, а они там. Считай соседи.

Егор махнул рукой:

– Куда я повезу? Родня молчит, значит, не заметили.

– Все равно отвези, – настаивал сменщик, – обидится – к тебе придет. Не к родне. К себе заберет. А там тебе не курорт, оттуда не выберешься.

Егор скептически хмыкнул, но сунул шуршащий пакет с белыми тряпочными тапками в карман. Конечно, он не верил ни в проклятья, ни в заговоры. За годы работы санитаром он ни разу не встретил в холодных коридорах муниципального морга призрака. Но спорить ему не хотелось. Верит человек во всякую ерунду и пусть себе верит.

И только когда парень со скрюченными пальцами стал приходить к нему в снах, Егору по-настоящему стало страшно.

Во сне парень с бледным лицом смотрел водянисто – синими глазами и, печально качая головой, тихо просил:

– Тапки мне принеси. Холодно. Все в обуви ходят. Один я босой.

– Отстань, – отвечал ему Егор, – ничего не холодно. Ты умер. К родственникам своим иди. Пусть они тебе тапки приносят.

Парень вздыхал:

– Ты не положил – ты и неси. Ты рядом. Я чувствую. Сосед мой, соседушка. Приходи, а?

– Некогда мне, – бурчал Егор, – отстань. Пусть родственники приходят.

– Родственники, – шептал парень, – это не то. Мне не родственники нужны, а родственная душа. Принеси тапки.

Парень протягивал руку, касался холодными сведёнными в латинскую букву V пальцами шеи Егора. Ударом тока от макушки до пяток Егора пронзала боль. И он просыпался.

Вытерев со лба пот, открывал окно, закуривал сигарету и долго смотрел в тёмные окна многоэтажки напротив, вдыхая пропитанный бензином и акациями июльский воздух мегаполиса.

Так продолжалось каждую ночь. Пытаясь избавиться от назойливого видения, Егор напивался, приводил к себе женщин, засыпал в наушниках под любимую музыку. Ничего не помогало. Под утро парень с водянисто-синими глазами приходил снова.

«Холодно мне, соседушка, – шептал он, – принеси тапки».

И Егор видел, как на бледных щеках «прыгуна» проступают фиолетовые пятна, а ресницы словно инеем затягивает паутиной. Через неделю измученному Егору стало казаться, будто он слышит настойчивое «принеси тапки» в метро, из телевизора во время рекламы и даже в кино. Помучавшись ещё неделю, Егор пришел за советом к сменщику.

– Тут такое дело, – Егор мялся, не зная, как начать разговор, – помнишь, я тапки забыл положить?

– Ну.

– Ты ещё говорил, что покойник потом являться будет.

– Ну.

– Ну, ну, что ну, – разозлился Егор, – вот он и является. Тапки просит. А мне, что делать? Его зарыли давно. Как я тапки отдам?

– Прикопать.

– Что?

– Прикопать, говорю, – сменщик бросил в ведро тряпку, которой протирал железный стол и, похлопав себя по карману рабочего халата, достал пачку сигарет, – пойдём на улицу, расскажу. Первым делом…

***

В десять вечера Егор стоял на остановке, сжимая в руках пакет с тапками, парой свечек, садовой металлической лопаткой и спичечным коробком. Зажечь свечу ему посоветовал сменщик: «Со светом лучше. Покойнику легче тапки найти». Егор не спорил. Свечу так свечу, хоть две. Лишь бы отстал. Автобус довез его до городского кладбища и Егор, подойдя к воротам, огляделся. Он знал, что кладбище уже закрыто, но прикапывать днём Егору не хотелось. Мало ли кто из родственников решит прийти. Им ведь не объяснишь про тапки, подумают, что совсем умом тронулся, или чего похуже. Нет уж, лучше через забор.

Перелезть оказалось несложно. Железные колья скрепляли кованые перемычки, на которые удобно было ставить ноги. И хоть Егор лазил по заборам лет двадцать назад, он легко справился. Бредя по узкой дорожке между блестящих металлических оградок, гранитных плит и усеянных цветами холмиков, Егор то и дело останавливался, сверяясь с планом. Его покойник лежал в глубине кладбища. Прислушиваясь к шороху гравия под ногами, Егор ловил себя на мысли, что хочет услышать знакомое: «принеси тапки», чтобы убедиться: он всё делает правильно. Но в этот раз всё было тихо. Наконец, Егор дошел до нужной могилы и нерешительно остановился.

«Как придешь – поздоровайся, – так наставлял его сменщик, – покажи тапки, потом раскопай в ногах ямку, туда положи. И свечку зажги».

– Здравствуй, сосед, я вот тебе тапки принёс, как ты просил. – Хриплым голосом сказал Егор.

Ему вдруг стало стыдно за то, что, поддавшись порыву, он пришёл ночью на кладбище и теперь разговаривает с мертвецом.

Он оглянулся, желая убедиться, что его никто не видит. Но лишь тёмные стволы деревьев, обрамлённые копной листвы, чугунные ограды, украшенные причудливо выкованными узорами, памятники, укутанные тополиным пухом, были единственными свидетелями странного ритуала. Егор опустился на корточки у края могилы, достал лопатку и начал копать. Земля поддавалась легко, Егор без усилий вырыл нужного размера ямку и положил в неё пакет с тапками. Оставалось поставить свечи. Егор подошел к изголовью памятника и снова опустился на корточки. Прислонив свечи к холодному боку плиты, чиркнул спичкой. Один раз, второй, третий. Пламя гасло, не успевая добраться до фитиля. Егор злился.«Просто оставлю их тут, – думал он, разглядывая перепачканные землей пальцы, – всё равно это полная чушь. Тапки я зарыл, а свечи он вообще не просил. Нужны тебе свечи?»

Егор покосился на памятник. В темноте буквы фамилии и цифры сливались с гранитной плитой и казались размытым тёмным пятном. Наконец ему удалось обмануть ветер и голубой дрожащий огонёк обнял фитиль.

“Теперь доволен, сосед?”

Словно отвечая на его мысли, порыв ветра уронил поставленную на землю свечу. Огонек дрогнул, но не погас. Егор потянулся, чтобы поднять. От долгого сиденья на корточках ноги затекли и, не удержавшись, он, нелепо взмахнув руками, грохнулся на землю. Падая, ухватился рукой за памятник.

«Аккуратней, – слова сменщика стучали в висках, – плиту не трогай. Если не укрепили – упадет, башку проломит».

Гранитная плита, казавшаяся вросшей в землю, покачнулась, и памятник рухнул Егору на голову.

***

Егор лежал, зажмурившись, а кто-то рядом дул на него горячим воздухом и тёр щёку мокрой шершавой губкой. Егор с трудом открыл глаза: около него, скорчившись, сидел кто-то маленький и тяжело дышал, обдавая лицо жаром несвежего дыхания. Заметив, что Егор шевелится, человек отпрянул. И Егор понял, что ошибался.

Собака! Небольшая, рыжая, с вытянутой мордой и острыми ушками. Она радостно виляла хвостом и от возбуждения тихонько повизгивала. Что-то было в ней знакомое, будто он уже видел эту худую, похожую на лисицу псину. Глаза быстро привыкли к темноте, и Егор догадался, что все ещё на кладбище. Голова кружилась, стараясь не делать резких движений, он медленно поднялся с земли и огляделся. Первые лучи июльского солнца робко окрасили небо в грязно-розовый цвет, тополиный пух, вечером белевший сугробами на могилах, теперь потемнел от росы, съёжился и напоминал островки клякс.

«Надо уходить, – думал Егор, отряхивая приставшие к брюкам землю и пух, – родственники на кладбище придут, а я тут».

Егор сунул руку в карман, вытащил мобильный. Стекло телефона покрылось сетью трещин, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть. Егор выругался и побрёл по дорожке к выходу. Собака шла за ним. Он хорошо помнил, где остались ворота, но сколько бы ни шёл, выход не становился ближе. Егор ускорил шаг. Дорожка кладбища не заканчивалась, и вместо того, чтобы прийти к воротам он уходил вглубь. Егор развернулся, но скоро понял, что опять идёт не туда. Он свернул с дорожки, петляя между могилами, но куда бы ни шагал, видел только кресты, оградки и каменные изваяния памятников. Выхода не было.

Липкими каплями пота покрылась спина. Егор остановился. Собака, всё время безмолвно следовавшая за ним, села рядом.

– Куда идти? – спросил он, обращаясь к собаке.

Та в ответ вскочила, завиляла хвостом и ткнулась холодным носом в ладонь. Он машинально погладил её рыжую голову. Рука погрузилась в мягкую шерсть, собака подняла морду и внимательно уставилась на него.

– Куда идти? – повторил Егор. Он надеялся, что собака сейчас укажет дорогу, но она упала на спину и, задрав лапы, подставила ему песочное брюхо. Он наконец рассмотрел своего спутника: рыжая блестящая шерсть, вытянутая лисья морда, Егор не разбирался в породах, но глядя на длинный лохматый хвост, с застрявшем цветком репейника он подумал, что это дворняга. На её тонкой шее болтался старый коричневый ошейник. И снова собака показалась ему знакомой.

Егор потрогал ошейник. На потрескавшейся от времени кожаной полоске он увидел нарисованные синей ручкой неровные буквы. Наклонился, чтобы прочитать, почувствовал кислый запах собачьей шерсти, заметил, что кончики ушей у собаки тёмные, почти чёрные. Егора бросило в жар, ладони вспотели. Теперь он знал, что написано на старом ошейнике, вернее, думал, что знал. И был лишь один способ это проверить.

– Дай лапу, – дрожащим голосом попросил Егор, – Лизка, дай лапу, ты же умеешь.

***

– Дай лапу, ну же. Ты же умеешь, – Егор сидел на корточках возле собаки, пытаясь говорить строгим голосом, как мама или учительница.

Сонька сидела рядом.

– Нужно дать ей что-то вкусное, – сказала Сонька, – тогда она запомнит и в следующий раз даст лапу сразу.

Соньке – его соседке, тоже было одиннадцать лет, как и Егору. Она жила в одном из ближайших домов, в каком именно Егор не знал, потому что Сонька, когда бы Егор не вышел, гуляла на улице. Утром, Егор только садился завтракать, но Сонька в неизменно грязной белой футболке и таких же грязных спортивных штанах уже одиноко бродила во дворе, а вечером, когда Егора уходил – ещё оставалась. Даже в дождь, выглянув в окно, Егор видел, как Сонька ходит по двору и, задрав голову, смотрит на его окна. Егор прятался за шторой, радуясь, что Сонька не знает номер квартиры, где он живёт и точно не придёт в гости.

Из-за её грязной одежды и сколоченных волос Егор стеснялся их дружбы. Кажется, она это понимала и не обижалась, когда проходя мимо с одноклассниками, он сухо кивал ей и отводил взгляд.

Егор злился на Соньку, за то, что она не могла быть такой, как все. Иногда ему становилось её жалко и хотелось пригласить в гости, но он не решался. Если ребята во дворе узнают, что она приходила к нему, то поднимут на смех. Потом ему становилось стыдно за свои мысли, и он шёл играть в компьютер, успокаивая себя тем, что мама все равно не разрешила бы пустить в квартиру Соньку. Маме Егора Сонька не нравилась. Когда мама видела Соньку, то смотрела на неё так же, как на маленького грязного котёнка, которого Егор притащил домой с помойки: с жалостью и отвращением. Котенка потом отмыли, и он остался жить у них, превратившись из тощего с гноящимися глазами Мурзика в пушистого и толстого Кара Мурзу. И Егору всегда хотелось отмыть Соньку чтобы мама увидела её настоящую: добрую, весёлую. Соньку, которая никогда не ныла, не пыталась командовать или хвастать, и всегда поддерживала Егора.

Собаку – маленькую, рыжую, с тёмными, почти чёрными кончиками ушей, они нашли у мусорного бака. Устроили лежанку в заброшенной беседке и каждый день носили еду. Егор выпросил у мамы деньги и купил коричневый ошейник в зоомагазине. Пускать собаку домой мама запретила.

– Нет, – сказала она, – у собаки могут быть блохи. Или лишай. Сейчас тепло, пусть живет на улице.

– А зимой? – с надеждой спросил Егор.

Мама нахмурилась и промолчала.

– Я придумал, как уговорить маму, – рассказывал Егор Соньке,– надо до зимы нашу собаку дрессировать, научить искать вещи, как это делают овчарки. Маме понравится, она вечно что-то теряет.

– А людей, – вдруг спросила Сонька, – людей она тоже сможет находить?

Конечно, Егор сомневался, сможет ли лохматая дворняга искать людей, но Сонька смотрела на него с такой надеждой, что Егор улыбнулся и уверенно сказал:

– Запросто!

Сонька схватила собаку на руки и звонко чмокнула в холодный чёрный нос. А затем, порывшись в кармане, вытащила половинку старой, обсыпанной крошками карамельки. Собака принюхалась, радостно взвизгнула.

– Ей надо придумать имя, – сказала Сонька, – давай назовем её Лизкой? Хочешь быть Лизкой?

Не дожидаясь ответа, Сонька сняла с собаки коричневый ошейник, снова порывшись в кармане достала синюю шариковую ручку и вывела надпись: «Лизка». Затем быстро надела ошейник обратно:

– Всё! Теперь ты наша собака, и у тебя есть имя. А значит, ты должна слушаться. Ну, Лизка, дай лапу!

Собака радостно гавкнула и протянула Соньке рыжую пыльную лапу с чёрными, чуть загнутыми когтями.

***

– Лизка, – сказал Егор, – дай лапу!

Холодным нос ткнулся ему в руку, а затем рыжая лапа с чёрными чуть загнутыми когтями мягко опустилась в протянутую ладонь. Егор сел на землю.

«Этого не может быть, – в оцепенении думал он,– сколько прошло лет? Двадцать?»

Лизка виляла хвостом, лизала ему лицо, он чувствовал запах падали из пасти, но не пытался отодвинуться или отвернуться.

«Собаки столько не живут, – думал он, – или живут?»

Туман, сотканный из отчаяния и беспомощности, обнимал его, пробирался сквозь ткань рубашки, гладил холодной ладонью по спине, проникал под кожу. Егор обхватил голову руками и завыл. Лизка села рядом и тоже завыла. Он обнял собаку, приник к ней, вдыхая запах шерсти, чувствуя себя как в детстве, когда он прижимался к Лизке и ему казалось, что пока она рядом ничего не потеряно и всё можно исправить.

Так, обнимая собаку, он сидел долго, пока та не вырвалась. Егор поднялся, Лизка, выбежав на дорожку, потрусила вперёд, изредка оглядываясь, идёт ли Егор. Скоро она привела его к забору. Длинные железные прутья, стоявшие так близко друг к другу, что сквозь них не пролез бы и пятилетний ребенок уходили в небо и терялись в облаках. Егор медленно брёл вдоль забора, пока не уткнулся в большие кованые ворота, обмотанные толстой цепью. Концы цепи скреплял здоровенный амбарный замок.

За воротами Егор видел дорогу, автобусную остановку и большой рекламный баннер, освещённый одиноким уличным фонарём.

«Свет, – подумал Егор, – мне туда».

Он подёргал замок, присев на корточки, пошарил в траве в надежде найти ключ, собака снова подбежала к нему и ткнулась носом в щёку.

– Лизка, ищи ключ, ищи, – говорил Егор, с надеждой глядя собаке в глаза.

Собака, понюхав землю, начала рыть. Запах прелых листьев ударил в нос.

– Нюхай, – сказал Егор, – ну же, нюхай.

***

– Нюхай! – ну же, нюхай.

Егор держал вырывающуюся Лизку за ошейник, а Сонька совала собаке под нос блестящий металлический ключ, лежавший внутри жёлтой Сонькиной кепки. Наконец, смирившись, Лизка застыла на месте с натянутой на нос кепкой. Фыркнув от смеха, Сонька резко вскочила, нахлобучила Егору кепку и бросилась бежать. Егор остался держать Лизку. Та вырывалась, желая догнать скрывшуюся в зарослях дворовых кустов Соню, которая собиралась спрятать ключ.

– Один, два, три, – считал Егор.

Он должен был досчитать до двадцати и только тогда отпустить Лизку.

– Двенадцать, пятнадцать.

Он нервничал и все время оглядывался. Егор торопился, нарочно пропуская цифры. Больше всего он боялся, что его увидят рядом с Соней. Выдохнув заветное “двадцать” он отпустил ошейник и собака с лаем кинулась вслед за скрывшейся в кустах Сонькой. Через минуту они появились вдвоем: Сонька с исцарапанными ветками руками и прыгающая вокруг нее Лизка.

– Так не интересно, – сказал Егор, – она тебя видит, надо идти в парк. Там места больше. Пойдем?

Егор не сомневался, что Сонька поддержит любую его идею. Но впервые она не согласилась.

– Лучше не ходить, – сказала она, не глядя Егору в глаза, – там нечистые.

Егор засмеялся. «Нечистые», какое глупое слово. Сонька говорила, как старуха, что бродит у магазина, собирает пивные банки и бутылки и вечно бормочет: «нечистые, нечистые».

– Нет, – возразил он, – это парк, там чисто. Или ты бомжей боишься?

– Там не бомжи, – Сонька нахмурилась, – там нечистые –заложные покойники.

– Кто?

– Заложные покойники. Самоубийцы или те, кого насильно убили. Они умерли, но думают, что все еще живут тут. Бабушка говорит, что они там живут, словно соседи.

Сонька шмыгнула носом. Она говорила тихо, не глядя на Егора, словно стеснялась или боялась, что их может услышать кто-то еще.

– Бабкины сказки, – Егор чувствовал, как от тихих Сонькиных слов ему становится не по себе. Страх мурашками пробежал по рукам, в животе стало холодно, словно он только что съел брикет мороженного.

– Это не сказки, – упрямо бубнила Сонька, – они бродят по парку и ищут родственную душу. Того, кто похож на них. Потому что им одиноко.

– Это ты в интернете прочитала?

Егор все еще надеялся, что Сонька его разыгрывает и когда он поверит, то засмеётся и скажет, что пошутила. Но Сонька не улыбалась.

– Мне бабушка рассказывала, – тихо сказала Сонька, – когда мама пропала. Бабушка знала, что мама не вернётся, потому что её забрал нечистый.

Раньше Сонька никогда не говорила о своей семье, и Егор, открыв рот, удивлённо смотрел на подругу, не зная, что ответить. В его памяти всплыл строгий голос матери: «Нечего в старый парк ходить, там бомжи. Роют землянки и живут в них. А ещё там женщину убили. Пошла через парк на работу и не вернулась».

– Погоди, – сказал он, поражённый догадкой, – так это твою маму нашли? Тогда, в парке?

Сонька кивнула:

– Она в больнице работала. Медсестрой. Им мужика привезли, еле живого. Он в парке из ружья в себя выстрелил. Мама за них ухаживала, но он всё равно умер. И потом она видела его во сне. Она говорила, что он мерещится ей везде. Бабушка тогда и рассказала про заложных покойников. Что если они выберут кого-то, то обязательно заберут с собой. Она говорила, что если хочешь, чтобы они отстали, нужно прийти с подарком в укромное место, принести, зажечь свечу и ждать. Тогда он сам придет, он будет думать, что ты его в гости пригласил. И нужно подождать когда он подарок заберет. И тогда свечку потушить. Тогда он уйдет один и больше не будет возвращаться. А если раньше свечу задуть, то он разозлиться и тебя с собой заберет.

– Твою маму бомжи убили, – выпалил Егор.

Теперь он злится на Соньку, ему казалось, что она нарочно его пугает.

Сонькино лицо искривилось, губы задрожали, она с шумом втянула носом воздух и зажмурилась, пытаясь сдержать набегающие на глаза слезы.

– А вот и нет, – прошептала она, – ее нечистый забрал. Теперь она там, и меня с собой зовет. Ко мне приходит. Я вижу ее. И боюсь очень. Мне нужно отнести ей подарок, но я не хочу идти одна. А бабушке нельзя такое говорить, у нее сердце слабое. Она все время говорит, что если умрет, то меня в детдом заберут. А я не хочу в детдом.

Сонька отвернулась от Егора и вытерла ладошкой глаза. И Егору стало ее невозможно жалко, так жалко, что он сам чуть не разревелся.

– Слушай, – сказал он, – а давай я с тобой пойду. Вместе отнесем подарок. Что она вдвоем нам сделает?

– Правда? – Сонька обернулась.

Ее глаза, красные и мокрые от слез смотрели на Егора с таким восторгом и восхищением, что Егор смутился.

– А что такого, – нарочито беспечно ответил он, – принесем подарок, зажжем свечку, потушим и все дела. Ничего она тебе не сделает, я же рядом буду.

Сонька взвизгнула от радости, подскочила к Егору и обняла его. Но тут же испугавшись своей радости отпрыгнула, схватила Лизку на руки и закружилась вместе с ней, громко смеясь. Лизка, напуганная внезапным приступом веселья, испуганно залаяла на руках у Соньки и вырвавшись пустилась наутек.

***

Собака давно перестала копать и носилась вдоль забора. Она звонко лаяла на толстого пожилого мужчину с бульдогом на поводке, стоявшего на автобусной остановке, через дорогу от кладбища. Ни толстяк, ни бульдог не обращали на Лизку никакого внимания.

Егор посмотрел вверх. Туман окутывал железные прутья забора, они казались бесконечными, теряясь в вязкой пустоте. Кованые узоры, соединяющие прутья, выглядели устойчивыми. Егор поставил ногу на завиток, схватился рукой за другой и, медленно переставляя ноги по завиткам, полез вверх. Он не собирался оставаться на кладбище. Он упорно двигался вверх. Холодные прутья обжигали кожу рук, ноги скользили, но, сколько бы он ни старался, прутья не кончались.Егору казалось, что он лезет уже несколько часов, но, глянув вниз, он понял, что поднялся совсем немного. Он хорошо видел собаку: та сидела возле заросшего травой неухоженного могильного холма, и, удивлённо задрав голову, следила за ним. Поймав взгляд Егора, Лизка вскочила, встав напротив потемневшего от времени памятника с большой чёрно-белой фотографией и полустёртыми буквами, виляя хвостом, начала лаять. Руки Егора онемели, держаться за прутья становилось труднее. Он глубоко вдохнул, пытаясь уменьшить дрожь,

“Нужно отвлечься,– думал он,– вспомнить что-то хорошее”.

Он смотрел на лающую собаку, желая понять, чего та так радуется. Затем перевел взгляд на памятник до рези в глазах вглядываясь в размытое фото. Свет фар проезжающей фуры лучом прожектора выхватил из утреннего тумана памятник. Детское, немного испуганное лицо, гладко расчесанные на прямой пробор волосы, белая школьная рубашка. С фотографии, неподвижным взглядом на Егора смотрела Сонька. Голова Егора закружилась, он разжал руки и рухнул на землю.

***

В парк, захватив свечку, спички и заколку для волос в виде бабочки, которую Сонька собиралась подарить, они отправились после обеда. Лизка увязалась за ними и конечно, ни Егор ни Сонька не были против. В парке она убежала вперед и Егор то и дело громко свистел, подзывая ее к себе. Раньше они не забирались так далеко и теперь, пробираясь сквозь колючие кусты, где совсем недавно скрылся рыжий хвост, украшенный репейником, Егор громкими звуками подбадривал самого себя.

Кусты закончились. Они вышел на поляну, в центре которой рос высокий, цепляющий ветвями небо дуб. Егор никогда не видел таких огромных деревьев и подумал, что у него не хватит рук обхватить ствол.

– Давай тут, – сказал он Соньке, и та послушно кивнув, достала из кармана спортивных штанов свечу и спички.

Она сделала углубление в земле, воткнула туда свечку и зажгла ее.

– Теперь что? – Егор нервничал.

Ему казалось, что за деревом кто-то прячется и чувствуя на себе чужие взгляды Егор постоянно оглядываясь, вертел головой. Он уже пожалел, что согласился идти с Сонькой.

– Теперь спрячься, – ответила Сонька, – а как она придет я отдам ей подарок и дам тебе знак. Тогда сразу беги сюда и дуй на свечку. Лизку тоже забери, а то бабушка говорила нечистые не любят животных. Только далеко не уходи.

Егор кивнул. Сонька криво улыбнулась и села на корточки возле свечки. Егор, свистнув Лизке, пошел с поляны к парковой дорожке, собираясь там дожидаться Сонькиного знака.

“Ничего не будет, – убеждал он себя, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, – никаких живых покойников не существует. Сонька все выдумала. Она сейчас выбросит заколку и скажет что ее нечистый забрал”.

Егор не знал сколько времени он просидел на лавочке, бормоча как заклинание: ”призраков не существует”, но когда он услышал приглушенный Сонький свист ему показалось, что прошла вечность. Он вскочил с лавочки, крикнув:

– Ко мне, Лизка! – Бросился на поляну.

Сидя на земле, прислонившись к дереву, неподвижным взглядом на него смотрела Сонька. Губы её дрожали, словно она собиралась заплакать, в спутанных волосах застряла сухой березовый листок, а на белой футболке отчетливо виднелись отпечатки пыльных собачьих лап. Из-за спины Егора выскочила Лизка. Оскалив зубы, вздыбив шерсть на холке, она злобно залаяла. Егор шагнул вперёд. Он хотел схватить Соньку, встряхнуть, помочь встать, выдернуть её из немого плена.

– Сонька – шептал он, – Сонька, вставай.

Сонька, бессмысленно глядя на Егора, скривилась. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но лишь всхлипнула. Черная, похожая на тень фигура отделилась от дерева. Женщина: худая, высокая, в длинном, скрывающем фигуру плаще. Её лицо – бледное, с неподвижными водянисто-голубыми глазами и резко очерченными скулами не выражало ни удивления, ни испуга. Стояла ли она все время за деревом или пришла позже, привлечённая лаем собаки, Егор не понял, но казалось, она знала, что Егор и Сонька обязательно придут на эту поляну и ждала их.

Женщина протянула к Егору руку, сделала шаг. Пальцы невероятно длинные и тонкие тянулись к его шее. Дрожа всем телом, скаля зубы, Лизка встала между Егором и женщиной, не давая той приблизиться. Зарычав, собака сделала выпад, схватила зубами край плаща. Ткань с треском разорвалась. Женщина резко нагнулась, схватила собаку за горло, подняла над землей. Длинные белые пальцы с легкостью вошли в собачью шею. Лизка визжала, извивалась, пытаясь вырваться. Соня очнулась, раскачиваясь, цепляясь за дерево руками, встала. Губы её шевелились и Егору казалось, что она беззвучно шепчет: «ма-ма». Оцепенев от ужаса, Егор застыл на месте. Время остановилось. Егор смотрел то на Соньку, то как дрожит пламя свечи, уменьшаясь и становясь почти невидимым, а затем снова разгораясь с новой силой. Женщина разжала пальцы. Лизка с гулким стуком упала на землю. Дико взвизгнула и умолкла. Женщина шагнула к Соньке, та протянула ладонь, на которой лежала большая фиолетовая заколка в виде бабочки. Женщина взяла заколку, любуясь, поднесла к глазам. Сонька смотрела на Егора умоляющим взглядом.

– Свечка, – шептала она – свечка.

Но Егор, пригвождённый к земле страхом, стоял на месте. Он знал, что должен потушить свечу, но страх огромным ластиком стер все мысли и чувства, кроме дикого животного ужаса. Женщина убрала заколку и снова протянула руку к Соньке и та покорно вложила свою ладонь в белые длинные пальцы. Не проронив ни слова, женщина двинулась в глубь парка, уводя за собой Соньку. Та не сопротивлялась, но всё время оглядывалась беззвучно шевеля губами. И хотя Егор не слышал ни звука, он знал что она шепчет.

Когда женщина и Сонька скрылись за деревьями, Егор, не глянув на Лизку, кинулся бежать. Дома Егор, не раздеваясь, рухнул на кровать.

«Нужно пойти к маме рассказать ей всё про Соньку, Лизку, женщину, нужно позвать на помощь, – думал он, – может, она не успела увести далеко Соньку».

От этих мыслей у него разболелась голова. Он слышал, как с дежурства пришла мама, и, стараясь не разбудить его, прошла на кухню.

«Нужно рассказать все, нужно рассказать», – стучало в висках.

Но чем больше Егор думал, тем страшней ему становилось. Промаявшись до утра, он заснул.

Проснулся поздно, долго лежал в кровати, прислушиваясь к звукам на кухне: мама готовила завтрак. Егор с трудом заставил себя встать, выйти в коридор. Телефонный звонок прозвучал, как выстрел. Мама, улыбнувшись, прошла мимо Егора и взяла трубку. Через секунду улыбка на её лице исчезла. Уголки губ дрогнули, выражение лица стало растерянным.

– Что? – спросила она, – Егор дома. Кого нашли? Где?

Она ещё немного послушала невидимого собеседника, потом положила трубку и, медленно подбирая слова, не глядя Егору в глаза, сказала:

– Егорушка, там девочку нашли. В парке. Соню. Она… её…

Мама растерянно опустилась на кушетку в прихожей, закрыла лицо руками. Егор сел рядом. Сердце бешено колотилось, щёки горели. Мама говорила что-то ещё, но он не слышал. Ему казалось, что в груди взорвалась новогодняя хлопушка, оглушив и ослепив, выжгла в душе огромную дыру. Он не чувствовал ничего: ни боли, ни страха, ни горечи потери. Только бесконечную пустоту и облегчение: теперь ему не нужно ничего рассказывать.

В тот день он заставил себя напрочь забыть про Лизку, женщину, Соньку. Забыть и больше никогда не вспоминал о случившемся. До сегодняшнего дня.

***

Егор, не моргая, смотрел на памятник. Фотография изменилась. Теперь Сонька была именно такой, какой её помнил Егор – одиннадцатилетней девочкой в грязной футболке и старых спортивных штанах, растянутых на коленках. Он замотал головой, желая прогнать видение.

Мужская фигура, тёмная, сливающаяся с гранитной плитой шагнула из-за памятника. Высокий мужчина, глядя на Егора, поднял руку. Его пальцы приветственно сложились в латинскую V. Парень, тот самый «прыгун», что просил принести тапки, медленно шёл в его сторону, протягивая Егору руку. Егор вскочил, попятился, прижался к забору. Бежать было некуда.

И как двадцать лет назад верная Лизка, кинулась на помощь. Но теперь это была не Лизка: череп с тёмными провалами глаз, остатки разлагающейся плоти, покрытые редкими островками грязной шерсти, белый остов позвоночника, прорвавшийся сквозь сгнившую кожу и полукруг обнаженных рёбер. Разложившийся собачий труп не давал другому мертвецу приблизиться. Егор вжался в забор, надеясь спрятаться, просочиться сквозь прутья. Толстый амбарный замок больно упёрся в спину. Лизка рычала. И глядя, как поднимаются в ярости её бока, сквозь потрескавшуюся, облезшую шкуру, Егор разглядел между рёбер прицепленное к одному из позвонков хребта блестящее серебристое колечко. На нём висел ключ.

Корчась от отвращения, он схватил Лизку за ошейник, притянул к себе и попытался засунуть руку под рёбра собаки. Та завизжала, словно Егор причинил ей боль. Егор отдёрнул руку.

«Она мёртвая, – убеждал он себя. – Она не может ничего чувствовать. А я живой. Мне нужно уйти отсюда».

Мертвец приближался.

– Пришёл, – шептал парень, – я знал, я чувствовал, я ждал. Сосед, мой, соседушка. Родственная душа.

Егор оглянулся. Не знал, чем защитить себя, судорожно пошарил в карманах. Ничего не найдя, начал бессмысленно трясти замок, желая его сломать. Лизка лаяла, прыгая на месте и ключ звенел в её животе в такт прыжкам. Выбора не было. Егор со всего размаха пнул охранявшую его Лизу. Собака завизжала, отпрыгнула в сторону, вжалась в ограду, а Егор продолжал пинать её, стараясь попасть по рёбрам, чтобы вытащить зацепившийся за них ключ. Лизка упала, Егор наклонился, шаря между сломанными костями, нащупал металлический остов и с силой рванул. Запах сгнившего мяса ударил в нос. Лизка взвыла от отчаяния и боли. И за этими протяжным, рвущим душу плачем Егор не услышал приближающихся шагов.

Холодные тонкие пальцы сомкнулись на шее, проникая под кожу. Егор, дёрнулся, пытаясь вырваться, пальцы мертвеца сжались сильнее, ломая подъязычную кость. Последнее, что мелькнуло в затухающем сознании Егора: водянисто-голубые глаза парня и его бесшумно шевелящиеся губы.

***

Егор лежал в темноте, а кто-то рядом дул на него горячим воздухом и тёр щёку мокрой шершавой губкой.

«Лизка, – думал Егор, – собачка моя, Лизка».

Чувство раскаяния и стыда сжигало изнутри: он снова убил её, отдал на растерзание монстру, только теперь монстром был он сам.

Егор открыл глаза. Рядом с ним, виляя остатками хвоста, стояла Лизка. Егор потянулся, чтобы погладить собаку, почувствовал в руке холодную гладь металла: пальцы сжимали ключ.

Он встал, испуганно огляделся. На земле, у могилы с потемневшей от времени фотографией Соньки сидел мертвец со скрюченными пальцами.

– Теперь хорошо, – приговаривал он, разглядывая ноги, обутые в белые тряпочные тапки, – теперь тепло. Я знал, что ты придёшь. Верил. Я сразу понял, что ты такой же как я, мертвый. Внутри мертвый, хоть и живой.

Свеча валялась на земле, слабый, едва заметный огонек дрожал, плавя восковые бока. Егор до боли сжал кулаки, ногти впились в ладони, он неуверенно шагнул в сторону ворот. Никто больше не пытался его остановить или удержать. Он был свободен. Егор подошёл к воротам, вставил ключ в замок, повернул три раза. Щёлкнув, замок открылся. Егор распахнул створки. Но теперь он не хотел никуда идти, только ядовитое, чувство тоски разъедало грудь. Чувство вины, навсегда поселившееся в его сердце после смерти Соньки, которое он заставил себя забыть, а потом во взрослой жизни заглушал все воспоминания алкоголем и случайными связями вырвалось наружу. Чувство вины, заставляющее его рвать любые привязанности превратило его в живого мертвеца и Егор больше не мог этого вынести. И теперь он знал, что ему нужно делать.

***

Туман рассеивался, по дороге двигались редкие автомобили, подсвечивая дорогу фарами. К остановке подъехал рейсовый автобус. Толстяк, с трудом нагнувшись, взял бульдога на руки, подождал пока выйдут люди и кряхтя забрался внутрь. Пассажиры автобуса – женщины с заплаканными глазами, мужчина в тёмных очках, двое детей, гладко причёсанных, одетых в одинаковые чёрные курточки, двигались к воротам. Тихо разговаривая, люди прошли мимо, не замечая ни Егора, ни Лизки, ни парня со скрюченными пальцами. Егор внимательно следил каждым из них. Лицо пожилой женщины выражало скорбь, молодой – скуку, мужчины – усталость, а на лицах детей застыло неподдельное любопытство.

Егор близоруко прищурившись, втягивал носом воздух, пытался разглядеть каждого, желая среди толпы найти того, кто поможет ему, спасёт, разделит бесконечное одиночество.

– Соседи пришли, – шептал Егор, – вот и славно. Сейчас сядем, чайку попьём. Подарки будем дарить. Свет только зажгите. Соседи. А то мне вас не видно.

Паводок

Лина Гончарова

Она утопилась.

Семь дней и ночей она вынашивала эту мысль, тоскливо глядя в окно, не смыкая глаз. От дома до реки было рукой подать, не дольше пяти минут, и тёмные воды манили.

Её поразило заклятие пустоты, обернувшееся вокруг неё огромной змеёй, всё сильнее сжимающей свои кольца, до невозможности сделать вдох. Темнота застила ей глаза, не пропуская ни лучика света. Руки озябли, неспособные больше подняться.

В ней совсем не было смысла, не больше, чем в камне. Нелюбовь была её постоянной спутницей, от рождения к первой привязанности и после до мужчины, с которым она сочеталась браком. Напрасно.

Родительский дом был ей тюрьмой, мужний дом – погребом, и она, лишённая чувств и достоинства, не знала, зачем ей вообще существовать.

Она пыталась быть всем полезной, но чем больше старалась, тем больше получала пощечин. Недостаточно дочь, недостаточно жена, недостаточно женщина, не умница, не красавица. Никто.

Смирившись, казалось бы, с таким своим естеством, она приняла единственное решение, которое способна была сама совершить в своей жизни – с этой жизнью расстаться.

На седьмую ночь она впервые вдохнула свободно.

У неё за душой не было ни гроша, последние истлевшие туфли, последнее платье, перештопанное многократно. Она была будто бы всем обязана, но при этом никому не нужна.

Она встала с постели супруга, незаметно юркнула в сени, пробежала сквозь двор, не потревожив собаку, и неслышно прикрыла калитку, оказавшись на улице.

Луна блистала так ярко, что не было нужды в фонарях, дорогу и так освещало как днём.

Она прошла вдоль соседских ворот, закоулками и задворками, покинула границу посёлка и козьей тропой через овраг и пригорок спустилась к самому берегу.

Река гудела, увлекая первые опавшие листья, скоро унося их прочь в темноту. Другой берег терялся в ночи, сливаясь с чёрной водой, и казался вовсе не достижимым.

Она выбрала самый большой и тяжёлый камень из тех, что способна была утянуть. Обвязала его припасённой верёвкой, другим концом обернув свою щиколотку. Так будет вернее, так точно не выберется.

Вздохнула. Река должна была принять её, хоть что-то в этом огромном мире должно же было ей ответить взаимностью.

Шагнула.

Вода омыла голые ступни колким холодом, неожиданным и больно уж злым, как обожгла.

Она стиснула зубы, не отказываясь от намеченной цели.

Шаг, второй, вода захлестнула её по колено, по бёдра, сковала ледяными волнами ноги, свела судорогой. Она шла.

Течение начинало сносить её в сторону, слишком сильное, слишком настырное, но камень в руках ещё помогал его сдерживать.

Вода дошла ей до груди, и в этот момент, оступившись, она дала возможность течению утащить её прочь.

Не прошло и минуты, как её смыло к середине реки, и камень потянул вниз. Поток уносил её прочь, камень – на дно, вода заливалась в лёгкие, и дышать стало нечем.

Она ещё видела лунный свет сквозь толщу воды и последние пузырьки, уносящие её дыхание на поверхность.

Но недолго.

Так и застыла, прикованная ко дну, не сводя глаз с мерцающей далёкой луны, едва видимой снизу.

Она открыла глаза.

Вода по-прежнему окружала мутным зелёным маревом, а сквозь толщу её мерцала уже не луна, но яркое солнце.

Она дёрнулась вверх, не понимая, что с ней творится, но камень, приковавший ко дну, даже не двинулся.

Неужто и река отказалась дать ей свободу, откуда такая несправедливость?

Она опустилась вниз, разводя руками колокол некогда белой сорочки, вцепилась в узел на тонкой ноге, разбухший от влаги и опутанный водорослью, кое-как его растянула, лишь бы пятка вывернулась из петли, и наконец освободилась.

Рыбкой скользнула вверх, сама того не заметив, вынырнула на поверхность. И тут же, зашипев, скрылась в воде – солнечный свет будто ошпарил, едва она ему показалась.

С ней что-то случилось, выжить она не могла, не должна была дышать под водой, не должна была обжигаться на солнце. Но дышала, но обжигалась. Как будто бы выжила.

Солнце стало врагом, это она поняла с первого раза. Но оставаться под водой казалось ей дикой идеей, непривычной, неправильной. Осмотревшись, уловив речное течение, она наугад направилась к берегу. Где-то найдётся тень, обрыв или дерево, хотя бы что-то, что скроет от палящего солнца.

Ей пришлось долго грести, прежде чем вдалеке замаячило тёмное пятнышко, обернувшееся ивовой заводью. Тонкие ветки гнулись, опускаясь к самой воде, будто девы омывали свои длинные волосы.

Там, в самой тени у берега, она чуть поднялась из воды, для начала лишь кончиком пальца, чтобы проверить догадку, а после вынырнув по самые плечи.

В тени ей ничего не грозило. Она выбралась на краешек изумрудной мшистой подушки, скрутила свои длинные волосы, отжимая излишнюю воду, и только теперь заметила, как изменилась.

Её кожа потеряла свой цвет, став тленно-зелёной, натянулась на хрупких костях, будто все мышцы истаяли. Золотистые локоны поседели, запутались прибрежной тиной, а ногти отросли до того, что стали казаться когтями. Растерянно выпустив из рук волосы, она случайно коснулась собственной шеи и вздрогнула.

С обеих сторон от горла расходились порезы, ровные вскрытые раны, при том не саднящие, безболезненные. Откуда им было взяться, она не понимала, прикосновение не вызывало страданий, но казалось, будто они все разом чуть раскрываются и сжимаются вновь.

Она могла бы похолодеть от ужаса осознания, кем она стала, но уже была холодна как вода. Необычайная тишина внутри подтвердила – её сердце не билось.

И тут она впервые ощутила голод. Не человеческий, не простой обыденный голод, который утолил бы кусок хлеба и глоток молока, нет. Жуткий, звериный, требующий плоти и крови, горячей, живой и солёной.

Её нюх донельзя обострился, распознавая все оттенки воды и травы, ивовой коры и стеблей камыша, тончайшей паутины меж веток, радужных крыльев гудящей над водой стрекозы. И крови, струящейся в чьих-то упругих венах.

Она чуяла запах, не различая пока, кто бы это мог быть, зверь или человек, привстала было, собираясь пойти и проверить. И не смогла.

Река тянула её обратно, не отпуская. Требовала вернуться, выворачивая руки, сводя колени, складывая её в три погибели. Она поняла теперь, кем обратилась.

Русалкой.

Шло время. Долгий день она пережидала в тени плакучих ив, ставших ей новым домом. Ловила нерасторопных лягушек, но не могла ими одними насытиться. В ночи она позволяла себе покинуть невольный приют и прогуляться вдоль берега, не отходя от кромки воды. Там ей иногда встречались более крупные звери, приходившие на водопой, и тотчас же жертвующие ей свою жизнь. Утолить её голод было непросто.

Но однажды ей повезло встретить то, чего она так отчаянно жаждала.

Ближе к полуночи незадачливые подростки, едва повзрослевший юнец и румяная девица, выбрались на берег реки, не обнаружив лучшего места для любовных утех. Кровь бурлила, наполняя их жаром, и тем сильнее голод гнал к ним русалку.

Но с двумя она бы не справилась. Одержимая жаждой, она ещё до конца не понимала, как одолеть человека, никакой живности крупнее енота ей ещё не попадалось.

Тут помогли останки её человеческой памяти. Мужчины слабы. Мужчину сманить не стоит труда.

Она скинула истрёпанную сорочку и соскользнула в тёмные волны. Незамеченной подплыла к юнцам, увлечённым друг другом, и медленно, будто речная царица поднялась из воды, обведённая лунным светом.

Любовники отпрянули друг от друга как пугливые зайцы. Девица ахнула, завидев блестящие слюдяные глаза русалки, тотчас же вскочила и бросилась прочь, позабыв об утерянных в любовном порыве туфлях. Юноша застыл, зачарованный русалочьей наготой.

В темноте цвет её кожи казался совершенно обычным, спутанные волосы влажными плетьми змеились по телу, капли воды стекали вниз, притягивая мальчишечий взгляд.

Он шагнул ей навстречу, протянул руки и заступил за границу воды.

Русалка не улыбнулась – оскалилась. Наутро от юноши ни косточки отыскать не смогли.

Небо проливалось дождями вторую неделю подряд.

Русалка тому была только рада, ей не приходилось дожидаться заката, сквозь грузные тучи солнце не пробивалось ни к земле, ни к воде. Днём её улов был богаче, то она забралась в лодку старого рыбака, то утащила под воду неловкую прачку, принёсшую бельё к безлюдному берегу. Бывали и звери, в самый удачный свой день она сманила коня, пришедшего напиться воды, и долго ещё наслаждалась безупречностью его плоти.

Тем временем вода прибывала, сдвигая границы реки всё ближе к посёлку. Когда русалка обратила на это внимание, яснее ясного предстала перед ней новая цель. Её бывший супруг, изменщик, насильник и пьяница, вот чья голова была нужна ей пуще других. И тогда русалка молила реку выйти из берегов, разомкнуть ледяные объятия, лишь бы она сумела добраться до мужа.

Дожди не прекращались.

Селяне привыкли к половодьям, подступавшим обычно не дальше границы посёлка, находящегося на холме, и особенно не переживали, наблюдая за подъёмом реки.

В ту ночь луны не было видно вовсе.

Русалка окрепла, ненависть наполняла её силой, незнакомой ей за все годы жизни в человеческом теле. От края реки до дома супруга оставалось всего ничего, но она не могла больше ждать.

Нагая выступила из воды, встряхнув волосами, расправив плечи. И сделала шаг.

Река больше не тянула её назад, река вышла из берегов вслед за русалкой. Медленно, наслаждаясь каждым новым восхитительным шагом, русалка направлялась к мужнему дому. Вода прибывала.

Соседи спали, не ожидая беды, пока в их дворы входила река, смывая садовый скарб и скромные грядки, отворяя двери домов. Собаки затихли, забравшись на низкие крыши дровяных сараев, забившись в самых тёмных углах, стоило им только почуять безграничную злобу русалки.

Река остановилась у знакомых лазурных ворот. Русалка замерла в предвкушении, протянула руку с калитке и тут же отдёрнула – железная скоба её обожгла. Мертвяки не входят без приглашения.

Но это не могло стать для русалки преградой. Река тотчас же услужливо вынесла к её ногам увесистый камень, едва ли не вложила в самую руку.

Стекло ближайшего к воротам окна вдребезги разлетелось, осыпав дощатый пол и немедленно разбудив хозяина, спящего чутким неверным сном пьяницы.

Ошалелый он выскочил во двор, спьяну не заметил, как ноги его погрузились в воду, обвёл темноту чумными глазами и решил пойти искать обидчика за ворота.

Только калитка за ним затворилась – а хулигана, бьющего стёкла, будто и не было – мужчина почувствовал, словно тонкие ветки оплели его шею, царапая горло.

Развернулся в попытке распутаться, и в этот момент лицом к лицу столкнулся с бывшей супругой, сгинувшей в неизвестности.

Что-то было неправильным в её знакомом лице. Бледность ли, худоба? Или пугающий взгляд, отражающий свет луны, которая в небе в эту ночь и не появлялась.

Русалка жаждала крови, стягивая его горло клинками когтей. Почти угасшее сознание женщины, некогда бывшей его супругой, пробудилось, глядя в мутные, затянутые сонной пеленой глаза.

"Сделай это"

Русалка ощерилась, растягивая губы в широком зверином оскале.

Река унесла с собой багровые капли, не оставив следа. Отступила, забрав свою жертву.

Пустота более не пожирала русалку, в тёмных водах ей было хорошо и спокойно.

Шепот из сна

Виолетта Винокурова

– Диана. Диана, Диана, – зовёт меня всё тот же голос. – Диана-а.

Всё тот же, что и раньше: ни женский, ни мужской, чей-то молодой. Он зовёт меня каждую ночь, стоит мне закрыть глаза. Он звенит над моим ухом, он рядом со мной, его призрачные руки касаются плеча, но, когда я подрываюсь и кричу, никого нет.

Сердце, как таракан, спешит спрятаться туда, где темнее, где свет далёкого голоса, такого живого, настоящего, не из сна, из реальности не достанет его. Не коснётся лучами сомнения.

Я осматриваю комнату: никого, ничего. Но запуганное сознание шепчет, что он там, этот голос, под щелью между шкафом и полом, в углу между шкафом и столом, за комьями пыли, которые прячутся в веретене проводов, за дверью, с другой стороны. Потом затечёт. Это же голос, а не человек – он может принять любую форму. И этой формой коснуться меня, только я лягу обратно и закрою глаза.

***

Утром сталкиваюсь со Стёпой в ванной, он грязно чистит зубы, но упорно, до кровоточащих дёсен.

– Ты опять орала, – говорит с претензией он, выплёвывая белую пеню в красных разводах.

– Не орала.

– А то я не слышал! – Он толкает меня слабо ладонью. – Из-за вас, блин, совсем спать не получается! Мама вечно до ночи на кухне чем-то бренчит, ты орёшь, хотя бы папа как мёртвый спит!

– Ну чё ты начинаешь? – злюсь я. – Кошмар приснился, и всё.

– Да они тебе постоянно снятся! А я из-за этого спать не могу! – Стёпа моет с остервенением лицо и разливает воду по полу. Сам уходит, а мне оставляет уборку.

Классный младший брат. Будто я специально себе включаю ночью кошмары. Мне нравится кричать и просыпаться, нравится, как меня зовут, а я и пошевелиться не могу, пока не вырвусь из сна единственным способом – своим собственным голосом.

Придурок.

Я беру тряпку и вытираю кафель, только потом мою руки и чищу зубы.

На кухонном столе ожидает завтрак от мамы, которая «постоянно чем-то бренчит». По ней и не скажешь, что она не спит до полуночи, всегда свежая, при параде.

– Диана, доброе утро! – Она подлетает ко мне, целует в висок и садится рядом с папой.

Ощущение, будто это папа до утра бренчит посудой. У себя в голове. Сколько его помню, у него всегда был такой вид: мешки под глазами, почти чёрные синяки, которые на его коже вытатуировал непривередливый мастер, а сам размятый, как сквиш. Стёпа не знает, но папа уже несколько лет пьёт снотворные, поэтому так хорошо спит. Возможно, когда-то он, как я, кричал во сне, а может, просто подолгу не мог заснуть.

По пути в школу встречаю Тасю, она кидается на меня сзади, и мы чуть на падаем на землю.

– Давай, Дин, ты выдержишь! – орёт она мне на ухо.

– Тася… слезай! Мать твою!.. – еле держусь я на трясущихся ногах.

– Да я не могу! Зацепилась за твой рюкзак!

– Давай тогда я тебя уроню, как в рестлинге!

– Всё! Тайм-аут! – Тася тут же слезает и поправляет свою юбку. – Утро те доброе.

– Доброе, – выдыхаю я, когда выравниваю дыхание. Это смазывает впечатления от утренней встречи со Стёпой в ванной.

– Ты какая-то мятая опять.

– Не причесалась?! – Я трогаю распущенные волосы и понимаю: хоть убей, не помню, я их перед сном расчёсывала или перед выходом. Когда? – Вот блин… – Я приглаживаю голову, а Тася берёт меня за руку, крепко сжимает.

– Да нет, не волосы. Ты их причесала. – Её голос становится тихим, несколько изувеченным, но понимающим. – Тебе опять что-то снилось?

– А, ну… Да, сегодня опять с криком проснулась…

Иногда я забываю, какие именно чувства при пробуждении у меня вызывают такие сны: клокот из мрачной бездны, которая тянется ко мне липкими руками и хватает, тянет за собой, а мне не вырваться; я вся мокрая от пота, от страха, от ужаса, от понимания того, что в моей комнате мог кто-то быть, но сейчас его нет, а он был. Точно был, просто успел испариться, успел исчезнуть до того, как я его поймала. Становится холодно и жарко одновременно, и если в горячих источниках на открытом воздухе это приятно, то при пробуждении от кошмара – невыносимо гнусно, только бы стянуть через голову собственную кожу, чтобы остудиться, сорвать скальп вместе с волосами, чтобы они не лежали грузом на плечах, чтобы голос за них не зацепился, чтобы бездна не затянула за них к себе.

– У тебя прям настоящий сонный паралич, – говорит она, но почему с долей сквозящей зависти.

– Какой ещё паралич? Это просто кошмар…

– Ну знаешь, описано это явление. – Она достаёт телефон и гуглит. – «Это нарушение процесса пробуждения или засыпания, характеризующееся…» Нет, давай из Вики: «Состояние полного или частичного паралича мышц, возникающее во время пробуждения ото сна или, реже, во время засыпания». Ты же говоришь, что он появляется, когда ты засыпаешь. Вот. Смотри. Прервать могут прикосновения или звуки. Тебя никто не может разбудить, вот ты и кричишь, сама.

– Но если у меня паралич мышц, то как я кричу? – вздыхаю. – Чтобы кричать, мышцы тоже надо напрячь.

– Тогда тебя посетила страшная хтонь. – Тася пытается меня запугать, понижая тон и плавно двигая руками.

– Ну вот в хтонь мне верить ещё не доводилось! – смеюсь я. От абсурдности.

Нет, это что-то другое. Что-то, что сидит только в моей голове.

Я не говорила об этом с мамой, не говорила об этом с папой – хотя с ним и не поговоришь, он вечно на работе, а если дома, то сидит и читает. До него самого никак не дозваться. Наверное, стоило бы сходить к психиатру… страшно, но с каждым днём страшнее жить в ожидании очередного гостя с молодым, звонким голосом, который будет звать меня.

– Или, может, просто к психологу? Или неврологу? Кто этим занимается? – рассуждает уже в школе Тася. – Ну чтобы снотворное выписали? Спать хорошо будешь, и всё. Иногда таблетки необходимы. Твой же папа сидит на них?

– Сидит.

– Может, ну, это, – она косит глаза, – у него взять?

– Да не… откуда мне знать, что там у него? Ну, не надо. Сама скажу, сходим… купят.

– Ну, ты так уже говорила. – с сожалением замечает Тася, а мне становится стыдно, что не могу послушать её, что не могу сделать так, как обещала, что я «уже говорила».

Если бы всё было просто, то я бы уже…Иногда беда не кажется такой огромной, не кажется такой всепоглощающей: голос не приходит каждый день, я не кричу постоянно, не всегда просыпаюсь… Иногда я верю, что этот раз – последний, и больше меня ничего не потревожит.

– Всё… Дин, всё хорошо будет, – пытается меня приободрить Тася, пытается заговорить, пытается поднять мои глаза и обратить их к светлому небу, которое нас приветствует каждый день, но я не могу поднять глаза и кивнуть ей в ответ.

Точно ли всё будет хорошо?

Кто меня встретит ночью? Кто поведёт за собой? Смогу ли я проснуться? Что голос скажет, когда поймёт, что я его слышу? Накричит на меня в ответ? Вырвет мои ногти? Пожелает смерти? Воздаст за все грехи?.. Что ему от меня надо?

– Не грусти, Дин. – Голос Таси на фоне другого кажется совсем избитым и израненным, разорванным на лоскуты и невидимым.

Дома всё так же: тихо, неприступно, мама на кухне, Стёпа у себя, а папа за книжками. Я тоже ухожу в свою комнату, где разбираю учебники, тетради, а когда хочу снять блузку, замечаю, что оставила дверь открытой. Сама не закрыла. Потому что так безопаснее, так меня услышат, так ко мне придут, так самой не придётся тратить время на побег…

Без особого желания, но дверь я закрываю и остаюсь совсем одна. Переодеваться страшно. Голос где-то сидит, пока ещё играет день, но он здесь, никуда ему не деться. Он следит за мной. Следит неотрывно, отступно. Страшно глаза закрывать даже на секунду, страшно, перекрыть их тканью блузки, страшно посмотреть не в ту сторону. Лёгкие скрипят, а сердце щемит. Я остаюсь в школьной форме, не нахожу в себе отваги снять её.

Тася права, надо попросить помощи.

Мну пальцы. Они холодеют с каждой секундой, а мне с затылка всё сыпятся тревожные звоночки: «Он там, там, прямо за твоей спиной. Обернись!» Но «там» никогда ничего и никого.

Стою посреди комнаты и не схожу с места. Сегодня и скажу, после ужина… Сходим с мамой к врачу, и там со всем разберутся.

Я беру одежду и скрываюсь в ванной, пока её никто не занял. Голос тоже. Я успеваю за этим проследить.

На ужине вместе с мясом собираю свою уверенность. Когда-то у меня было подобие этого чувства, оно о себе что-то говорило до того, как я начала кричать по ночам. Мама выглядит всё так же шикарно: накрашена, волосы накручены и уложены, а ведь ей никуда не надо, Стёпа чавкает, за что ему достаётся недовольный взгляд, а папа еле доносит до рта ложку с едой.

– Диана, что-то случилось? – интересуется мама, убедив Стёпу закрывать рот, когда он жуёт.

– Да так… – Я перебираю кусочки обжаренного мяса. – Я потом поговорить хотела…

– О чём? – удивляется она.

Мне обычно этого не нужно было. Я и сама так считала, сама думала, что всё само наладится. Как-нибудь, но само.

Стёпа лупится на меня, папа не обращает внимания, только мама смотрит с искренним, родительским интересном, но без тревоги.

И я скажу ей об этом, что слышу галлюцинации, что каждую ночь схожу с ума, что мне надо к психиатру, что у меня и сонный паралич, и хтонь, и шизофрения…

– Да так… жаркое вкусное! – отделываюсь я и заполняю рот едой.

Мне не сказать…

Когда все расходятся по комнатам, я хочу посмотреть на маму, но Стёпа выталкивает, чтобы в проходе не стояла. Так и приходится уйти к себе ни с чем.

Завтра тогда скажу. Завтра… за ночь ничего не случится.

Перебираюсь к себе, везде включаю свет, шторы не задёргиваю и занимаюсь домашними заданиями, потом переписываюсь с Тасей – кидаем друг другу котиков и собачек. Так вечер и пролетает: в рилсах, тик-токах и множестве коротких видео, которые отвлекают от всех кишащих под шкафом тревог.

Окно так и остаётся открытым. Я его не закрываю. Спала бы при свете, если бы могла. Укладываюсь на нерасстеленный диван и прижимаю к себе одеяло. Смотрю на старые, впитавшие в себя пыль игрушки, маленькие статуэтки под стеклом, на комод с луной-светильником и не сплю так долго как могу, пока глаза сами не закрываются, пока тело не говорит, что так мы ничего не добьёмся.

Знаю, просто бывает так, что не спится, и в сон совсем не просится.

Всё погружается в слабую тьму. Я чувствую, как моё дыхание замедляется, как тело, несмотря на беспокойство, расслабляется, и слышу, как приходит он:

– Диана. – зовёт.

Сидит под самым ухом. Касается холодным бестелесным дыханием.

– Диана? – Он уже касается меня, моих волос, пробирается к корням, путается в них, а я задыхаюсь. – Диана.

Я готова закричать, но открываю глаза. Их слепят белые клетки шахматного пола.

Это не моя комната, это сновидение, в которое я погрузилось.

Вокруг ничего, кроме бесконечной доски и единственной фигуры в виде меня.

– Как хорошо, что ты пришла, – говорит мне тот же голос, принадлежащий молодому человеку.

Он звучит сверху, из чёрного пространства, но по-прежнему я никого не вижу – лишь уверена в том, что он там.

– Кто ты? – двигаются сами мои губы.

– Твоё проклятие, твоя вина, твой сон и твоя явь.

– Что я сделала? – с напором кричу я, чтобы он услышал меня.

Я здесь одна. Услышит. Уже услышал. Но я хотела, чтобы он знал, как мне нестерпимо жить в мире, где я должна бояться пыль за компьютером.

– Правильный вопрос: что сделали мои предки?

– Что?.. – Злость берёт вверх, я делаю шаг, тяну руку, и ломтями, словно её нарезали в воздухе, она падает на пол, а следом рассыпаюсь кусками мяса вся я.

Не испытывая боли, я чувствую, что всё моё тело разорвано на кусочки, чувствую каждую отдельно лежащую часть, я вижу обоими глазами в разных направлениях, я чувствую, как разрезанное сердце толчками касается холодного пола, как внутренние органы ощущают жар шахматной доски.

Я пытаюсь кричать, изо всех сил, но не могу. Ни одной буквы, ни одного звука, ни одного вздоха.

– Ты будешь платить за грехи своих предков, Диана.

– Нет… – дрожу я своими частями: и сердцем, и кишками, и желудком, и мозгами. – Нет… Нет! Я ничего не сделала!

– Ты – одна их них.

– Нет… – Я лишь пытаюсь вырвать себя из сна, собраться воедино, но не выходит. Никак. Всё лежу кусками, которые расползаются в стороны всё дальше и дальше.

– Сын убийцы несёт в себе идеи отца, внучка деда помнит деяния его рук. Ты от этого не избавишься.

Плоский пол искажается, мои руки и ноги начинают укатываться, а мои чувства – разлетаться дальше. Вспоротые лёгкие не перекачивают воздух, но я живу… Слышу, понимаю и медленно горю ненавистью в приступе низвергающего к земле страха. И не собираюсь ничего оставлять…

Меня ловят огромные руки, собирают все кусочки и давят в своих ладонях, пережимая меня как мусор.

Я верещу что есть мочи, но в этот раз в реальности. Руки и ноги при мне, голова на месте, сердце внутри, лёгкие целы, кишки тоже. Я подпрыгиваю с дивана, включаю ночник и осматриваю себя, шарахаясь собственной истеричной тени, которая повторяет мои взвинченные движения. Никаких шрамов, никаких отрезанных кусков – я целая, я вся тут, никакого шахматного пола, никаких огромных рук, никакого голоса.

Я толкаю дверь и закрываюсь в ванной, где свет сжигает мои глаза. Я громко дышу через рот, прижимаясь к ручке, будто её кто-то может начать дёргать с другой стороны. Та огромная рука, тот голос, который говорил, что я несу ответственность за грехи других людей… Что за бред? Что за?..

Я вся сжимаюсь и присаживаюсь на колени, дрожа теми органами, которыми пару секунд ощущала наружность. Ощущала. По-настоящему. Никакой это не паралич и не галлюцинации. Это всё по-настоящему…

Дверь резко открывается и передо мной стоит Стёпа, а я от неожиданности вскрикиваю и прикрываю рот рукой.

– Истеричка! – говорит он мне.

– Да иди ты! – Он даже не представляет, что я пережила.

– Достала уже, иди спать! Хватит орать!

– Да ты сам орёшь! Родителей разбудишь!

Он хватает меня за руку и тянет на себя, но куда ему, младше на пять лет, почти взрослую кобылу не утащит.

– Отстань, – я толкаю его, – без тебя всё знаю.

Я ухожу на кухню, но за мной он не идёт.

Открываю ящики и ищу папины таблетки. И нахожу. Заметит? Или нет? Одна таблетка из блистера… Ладно, попробую. Оглядываюсь, но Стёпы нет. Давлю и быстро глотаю без воды. Везде выключаю свет и возвращаюсь в комнату. Застываю на пороге. Дверь лишь прикрываю, ночник оставляю, сама ложусь к нему лицом. Укутываюсь в одеяло и держу глаза открытыми, пока не приходит сонливость – рубящая одним ударом молотка.

Больше никакого голоса, никаких шахмат и меня, разрезанной на кусочки. Таблетки – это моё спасение.

Стёпа в ванной больше не возникает, только плечом толкает, когда смывает свою кровавую пену, мама просит задержаться после завтрака. Я думаю, что она хочет спросить про таблетки. Наверное, заметила… Всё-таки папе их по рецепту выписывают…

– Диана, вы чего со Стёпой?

– А чего мы? – Я чувствую облегчение.

– Ночью сегодня кричали. Я встать не успела. Пришла, а вы уже по комнатам разбрелись.

– Да как обычно… мы же брат с сестрой, а это по факту – вечное мочилово, – шучу я с улыбкой, но мама не верит. Улыбку гасим. – Ну просто… в последнее время у нас как-то не очень, вот и всё.

– Не хочешь с ним поговорить?

– А чё с ним говорить? – трепещу я. – Блин, да он нифига не слушает, постоянно толкается и выкатывает мне претензии. Я типа старшая и должна? Ну типа… ну не хочу. Он не хочет, и я не хочу.

Думаю, что сейчас мама начнёт читать нотации, но она только гладит меня по плечу.

– Ну, Диан, может когда-нибудь получится?

– Ну не сейчас точно, – упираюсь я до последнего.

– Тогда не сейчас.

С такими словами мама меня и отпускает.

В этот раз от атаки Таси я уворачиваюсь, даже нахожу силы рассмеяться и ввести её в ступор.

– Ну чего?

– Ты сказала родителям что-нибудь?

– Пока нет… – хочу отвести взгляд, но отвести – значит, проиграть. – Сегодня скажу. Я у папы взяла одну, и мне это реально помогло.

– Ну вот! Значит, лекарство есть.

– Значит, есть. Только если буду брать без спроса, будет хуже.

– Поэтому тебе надо всё рассказать. Если ты будешь молчать, до добра тебя это не доводит. Ты же знаешь?

– Ну да, так во всех фильмах и сериалах было.

В школе я пишу речь на листочке, как бы подступиться, как сказать, что именно сказать, чтобы звучать более убедительно. Пока пишу, а учитель вырисовывает теорему на доске, сзади меня зовут.

– Что? – тихо спрашиваю я, оборачиваюсь.

– Ничего.

– Ну ты же звал?

– Нет.

– Дин, никто тебя не звал, – говорит Тася, только бы учитель не услышал, а я роняю ручку.

Голос, который зовёт меня шёпотом, на ухо. Я наклоняюсь и замираю. Как он сюда пробрался? Как? Я теперь слышу галлюцинации не только во сне?..

– Диана. – Я со страхом поднимаю глаза, и это не учитель. – Я буду везде, тебе не сбежать. От кого угодно, но не от меня.

Я распрямляюсь и кладу ручку, а листок с расписанным планом складываю пополам. Чувствую, как рука голоса скользит по моему плечу, там, где была рука мамы, и её успокаивающие прикосновение вспомнить не могу.

– Мы будем вместе, пока твоя жизнь не закончится.

– Дин? Дин? – тормошит за ногу Тася, и я прихожу в себя.

Страшный мираж, наваждение, от которого не скрыться, но я его слышала, я его чувствовало. Оно здесь. Оно существует. Преследует меня даже в школе. Даже здесь, куда раньше не совалось!

– Голова поплыла, – шепчу я и закрываю глаза, а самой хочется плакать.

На перемене я убегаю в туалет и закрываюсь в кабинке. Делаю лишь один вздох и слёзы градом сыпятся с лица. Я стучу зубами и зарываюсь в волосы пальцами.

Почему? Почему я схожу с ума? Что я сделала? Почему? Потому что со Стёпой постоянно кусаюсь? Потому что не общаюсь с папой? Так папа тоже со мной не общается… Потому что я не кручу романы с мальчиками, не крашусь? Почему я должна отвечать за какие-то там грехи предков? Почему? За что? Что сделал папа? Что сделал дед? Почему я? А почему не папа тогда? Не Стёпа? Почему я? Именно я должна сходить с ума? Скажу им об этом, и они решат, что я свихнулась… нельзя, Тася, нельзя… Никакие слова их не убедят в том, что со мной всё в порядке… а я ведь не в порядке…

Я трясусь и всхлипываю, растираю лицо и слышу, как заходят девочки, болтают, смеются, а потом прислушиваются ко мне, и я затихаю. Стараюсь затихнуть и перестать икать.

– Дин?! – врывается Тася. – Дин, ты тут?! – орёт она на весь туалет. – Привет! – говорит она знакомым. – Ну, Дин! Я знаю, что ты тут. Что случилось? Ты же знаешь, ты мне можешь рассказать.

Рассказать могу, а что это исправить? Что, станет лучше? Голос уйдёт? Уйдёт обратно в сон, а потом в бездну, из который выбрался? Только если я скажу?.. Я уже рассказала, а он выбирается только дальше и дальше, он уже здесь, в школе.

Я открываю дверь и стакиваюсь с Тасей, с её строгим, но жалостливым взглядом. Она обнимает меня, а я продолжаю плакать. Никто не мешает этой сцене, и мы прогуливаем следующий урок. Она покупает мне булочку с маком и сок, и мы сидим под лестницей, где нас бы не заметили.

– Ну ты чего? – спрашивает она.

– Да ничего.

– Дин… – Хочет меня попросить не молчать, знаю. Знаю я!

– Я всё сделаю, Тась. Просто… просто стало страшно.

– Ну, если я – именно я могу тебе чем-то помочь, то ты скажи, я всё сделаю. Я же тут не просто так. – Она кладёт руку себе на сердце.

Я никогда в ней не сомневалась. Она молодец. Она делает очень многое, просто это я не могу взять себя в руки, не мог стать лучше, выпрямить спину, посмотреть вперёд.

– Ты уже купила мне поесть, – улыбаюсь я, – а после слёз есть всегда очень хочется…

– Знаю, – она обнимает меня за плечо и стирает прикосновение голоса, вырвавшегося из моего сна, – я здесь.

– Побудь так со мной.

– Конечно. – Прижимает свою голову к моему виску.

– И руку – руку не убирай, мне нужно впитать это ощущение.

– Как цветочку?

– Как цветочку.

– Впитывай, сколько надо, Дин. Я рядом.

Хотела бы я, чтобы Тася была рядом со мной во сне. Вместо голоса, который разрезает меня по частям, и огромной руки, которая сдавливает, как кусок теста.

Больше в школе я его не слышу, с Тасей расставаться не хочется, но ей на тренировку, задерживать её не могу. Хочу, хочу закричать, чтобы осталась, чтобы сторожила мой сон, чтобы говорила: «Никто тебя, Дин, не звал». А так сама… сама, Диана, ты должна следить.

Дома Стёпа вредничает, цыкает на меня без слов, а я ставлю ему подножки, через которые он перепрыгивает и показывает мне средний палец вместе с языком. Голос мне шепчет: «Какой необразованный». Хочется и согласиться, но больше хочется обернуться и стряхнуть прилетевшую дымку рукой, только ни мама, ни папа не поймут.

Я сижу в комнате, пока все не укладываются спать. Проверяю, что ни мамы, ни Стёпы нет. Пробираюсь на кухню и беру папины таблетки. Ещё одна… уже будет виднее, ну хоть не две последние и ладно… Только я проглатываю, как голос прилетает ко мне на плечо:

– Думаешь, именно это тебе помогает, Диана? – Он трогает мою спину, прощупывает мои позвонки, а я замираю с продырявленным блистером. – Страшными снами тебя награждаю я, и то, что лишает их тебя, – это я, а не таблетки из отцовской аптечки. Тебе они не нужны…

Его длинные холодные пальцы обхватывают мою шею и давят на горло. Мне лишь и хватает сил, чтобы убежать, закрыться в комнате и спрятаться под одеялом. Мне это лишь кажется. Не может быть, чтобы сон стал реальным, настоящим, чтобы он вырвался сюда, но ведь уже… уже здесь. И на уроках. И… я поджимаю ноги и укладываюсь на бок. Лежу, пока дышать не становится тяжело, пока не охватывает жар, пока не остаётся мыслей. Снотворное побеждает, а я снова открываю глаза на шахматном полу.

Целая, единая всем своим телом, в попытке опередить своего недруга, я поднимаюсь на ноги и бегу. Чтобы не достал, не дотянулся, не захватил разум, как в прошлый раз.

Внезапно стопы прорезают кристально чистые пики, они врезаются во всё моё тело, прорастают как деревья сквозь брошенные здания, выстроенные людьми. Меня наживую насаживают конечностями, телом, протыкают мою голову насквозь. Я чувствую, что пика торчит из моего рта, а другая – из глаза.

Я застываю, пробитая стеклом.

Из пик что-то вытекает, оно входит в тело изнутри: в каждую мышцу, в каждый сосуд, в каждое сухожилие. Я задыхаюсь и не могу сказать ничего. Тело исторгает дрожащую икоту. Не пошевелиться.

– Здесь нет ни края, ни начала, – отвечает голос, – здесь ты всегда на ладони, Диана. Здесь ты всегда на моём попечении. Здесь всё наше время мира.

Прозрачные пики выталкивают из себя шипы, которые пронзают тело и скручивают, как полотенце, сознание.

– Не драматизируй, всё с тобой хорошо.

В одно мгновение я на полу. Снова цела и едина, никакой крови, никаких дырок ни на мне, ни на одежде. Только присутствие всепожирающей боли.

– Твои предки выдержали, и ты выдержишь.

Я хватаюсь за живот, за руки, за ноги и стону, выдавливая из себя слёзы.

– Что… ч-что тебе от меня?.. От меня нужно?.. Я всё сделаю…

– Ты ничего не можешь сделать, кроме того, как понести вину своих предков.

– Но это же они, не я.

– В вас одна кровь.

– И что… – Меня не хватает даже на вопрос. – Почему… почему именно я?.. Не папа, не Стёпа… не мама, а я?

– Не думай, не только ты. Ты – не особенная и не единственная. Все твоей крови будут страдать. Твои дети, и дети твоих детей, и дети твоего брата, и внуки твоего отца.

– Что?.. – Мысль будто бы появляется, но я не успеваю её схватить, она отпрыгивает, как кузнечик.

Меня подбирает огромная рука, поднимает над бело-чёрным полом и заставляет задохнуться разреженным воздухом. Словно я оказалась в горах, где и губы пересохли, и глаза, где стало под кожей у костей холодно-холодно.

Руки взяли меня за ладони и подвесили за свои пальцы. В любой момент может отпустить – уронить, прихлопнуть ладонью, когда я расшибусь.

Я пытаюсь подтянуть ноги, согнуть руки в локтях, как-то уцепиться за огромные пальцы, которые вершили мою судьбу, но не получается. Ничего не получается.

Огромные руки подбрасывают меня вверх, и я кричу под ощущением невесомости и силы притяжения, а потом меня ловят. Голову отбивает, всё кружится, и я снова в воздухе, и снова крик за криком, мои мольбы прекратить. Голос слушает, руки меня больше не ловят, и я расшибаюсь о пол, но не умираю – во сне нельзя умереть. Можно чувствовать боль, мясом – внешний холод, вывернутыми костями – прохладу ветра, можно орать от страха, но не умереть от того, что твои мозги растеклись по кафелю.

Я просыпаюсь от облегчающего чувства ниже пояса и понимаю, понимаю слишком поздно, что обмочилась. Не смогла удержать мочевой пузырь, когда разбилась в лепёшку… Всё одеяло было мокром, ноги, ягодицы… диван подо мной тоже мокрый.

Я до ужаса краснею и падаю на пол, стягивая одеяло и щупая диван.

Даже Стёпа давно перестал писать в постель! А я-то! Я уже взрослая!

Сую одеяло с пододеяльником в стиральную машину, а себя закидываю в душ, отмываюсь жёстко губкой, чтобы ничего от мочи не осталось на коленях. Мерзко от самой себя и жалко. Жалко до скрежета зубов. Там всё по-настоящему! Там… там не как во сне…

Я присаживаюсь на колени и прижимаюсь к стене ванной, обнимая себя за плечи.

Почему? За что мне? За что?

– Диана?! – Из сумрака меня выводит голос мамы, которая трясёт за плечо.

Я делаю глубокий вдох и открываю глаза.

– Диана? Ты как? Ты чего? – Она смотрит на меня огромными глазами, обнимает за голову, за мокрые волосы, а я понимаю, что заснула в ванной, вода так и текла. Машинка уже достирала, а я тут.

Дверь закрыта, никого больше нет.

– Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь? – Мама закручивает краны и срывает все полотенца с крючков. Заматывает меня в них и целует в висок. – Что-то в школе?

Я беру её руку и мотаю головой.

– Нет, мне… мне просто не спалось, и я подумала… ну в общем, – а слов никаких нет, никакой отмазки, никакого призрачного ориентира.

Мама переживает, трёт мою голову, не забывает оставить след от своих губ, а потом медленно вытирает. Отводит в комнату, и тогда я вижу и папу, и Стёпу, и Стёпа мне средних пальцев не показывает, а папа не смотрит… совсем не смотрит, только его чёрные синяки стали ещё чернее, одного цвета с плиткой на шахматной доске.

Мама заводит в комнату, и я вспоминаю о диване. Пятна почти не видно. Хорошо. Это хорошо, но там ещё влажно. Я сама устраиваюсь там, чтобы мама не села.

– Не иди сегодня в школу, – просит мама, – отдохни, а то будешь, как папа, на снотворных спать. Конечно, если выхода нет, то надо, но если выход есть…

Выхода нет, но голос сказал, что и таблетки не помогут… и он мне это показал. Он просто сыграл со мной, когда я первый раз выпила снотворное – теперь я это понимаю. Ничего не показал, чтобы я подумала, что отвязалась от него. Но нет. Не отвязалась, я пустила его глубже в свою реальность.

– Мама…

– Да, Диана?

– А если… если я… й-я… слышу, – склоняюсь голову, роюсь взглядом в махре разноцветных полотенец, – ну, голоса которых нет… во сне! Это… это нормально? Или…

– Во сне всё что угодно может быть, – говорит мама и смягчает взгляд. – Да, бывают страшные, неприятные сны, и там бывают не только голоса, но бывают. Или голоса не только во сне?

Я мотаю головой.

– Во сне.

– Что-то говорят?

– Ну, всякое разное. Не запоминаю. Просыпаюсь и забываю.

Хотела бы я на самом деле забыть, что происходит в моих снах. Теперь бы я всё отдала за это.

– Если вспомнишь, поделись. Мне аж интересно стало. – Она сжимает мою коленку, которая несколько часов назад была в собственных отходах. – А теперь спать, я позвоню твоей классной.

– Спасибо.

– Ничего не нужно? Может, молоко разогреть? Или чай с имбирём?

– Нет, я посплю…

– Хорошо.

Она ещё раз целует меня в висок и уходит. Дольше положенного стоит на пороге, но я делаю вид, что не замечаю, не обращаю внимание на её беспокойство. Я слишком сильно увлечена своим.

– Ну чё там, мам? Она головой ударилась? – это Стёпа. Даже не пытается шептать.

– Стёпа! Всё нормально с Дианой. Просто устала.

– Я тоже устал!

– Ты только что проснулся, будешь мне помогать завтрак готовить, и вот если там устанешь, то тогда…

– Ма-а-ам, – ноет Стёпа, а я остаюсь в полотенцах.

Спать больше не буду. Буду следить за углами в комнате, за щелями, пылью, за тем, что прячется под тенями от света.

Мама возится со Стёпой, тот продолжает привередничать и наступать на ноги, папу не слышно, голос – тоже. Пока что. Он затаился. Его нужно выслушивать. К нему нужно самой подобраться…

Я не слезаю с места, не схожу с дивана, сама забиваюсь в угол, чтобы видеть комнату, но я знаю, он придёт сзади. Он всегда так подходит ко мне. Никогда лицом к лицу. Только я готова принять бой… только я в реальности, а он уничтожает меня во снах, от которых не укрыться, ведь это место, куда каждый человек попадает каждый день.

Лучше места встречи и не сыскать.

– Диана. – приходит, как и обещано со спины, но я крепко держусь полотенец своей семьи. – Диана-Диана. – Его плотное тело наваливается на мою спину, а руки крепко обнимают за шею, намереваясь задушить. – Вроде бы такая взрослая девочка, а от страха писаешься. – Я отмахиваюсь, но от ощущения не избавилась. – Но ты знаешь, почему это произошло? Потому что во сне ты потеряла контроль – потеряла там, потеряла здесь – в так называемой реальности. А это значит, в тот момент, когда ты потеряешь волю к жизни там, ты умрёшь и здесь. И я приложу все силы, чтобы это происходило чаще и чаще…

Его руки уже не дают мне дышать, а я жмурю глаза, повторяя про себя, что всё это глюки, тупые глюки, которые мне только кажутся, которые случайно завело в реальность – в мою реальность.

Он запрокидывает мою голову, и я упираюсь в угол между стенами. Там ничего, никого. Он дышит мне прямо в рот отчаянной безысходностью, которую я вбираю в себя вместе со вздохами. Полотенца слоями спадают с голого тела, а лёгкие пропорционально времени уменьшаются, пока голос не отпугивают – мелодия, которая доносится с моего телефона.

Я отряхиваюсь, убеждаюсь, что рядом его нет, и ковыляю.

– Алё?

– Дин, ты где? Тебя не видно на горизонте.

– Извини, Тась, я сегодня дома, мама сказала остаться. Я забыла тебе написать…

– А-а, ну ладно! Отдыхай! И поговори с родителями, если ты ещё не!

Я замшело отсмеиваюсь.

– Ну да… поговорю.

– Давай, я тебе потом домашку скину.

– Спасибо.

– Пока-пока.

На ответ мне не хватает ни времени, ни собственной непоседливой резвости, которая была присуще той – другой Диане, которая не жила с кошмарами. Ни с теми, которые зовут её по имени…

Подступает прохлада, и я беру полотенца, повязываю их вокруг себя и снова устраиваюсь на диване. Теперь вместе с телефоном и миллионом видео в сети. Только бы не заснуть, только бы не дать себе это сделать.

Когда от Таси приходит фотография с домашкой, я тут же сажусь её делать, чтобы отвлечься. Под компьютером, среди длинных проводов скользит подобие змеи, которое шипит на меня, но я стараюсь это подобие не трогать. Вижу только его блестящие глаза, а сама читаю учебник и выполняю задания. Когда же я тянусь к монитору, подобие быстро прыгает за стол, а я соскакиваю со стула. Ко мне ничего не выползает, только выпархивают комья серой пыли, которые тянутся к моим ногам.

Я наступаю на неё, припечатываю к ковру и сажусь обратно, подбирая ноги, чтобы никакое подобие змеи не уцепилось. Оно тихо шипит на меня из-за стола.

Читаю темы, разбираю самостоятельно примеры, получаю от Таси мольбы о помощи:

– Вызвали меня из этих захолустных стен, Ди-ин!

Хотела бы и я, чтобы меня спасли… Остановили сон, вызволили, как принцессу из башни, убили голос, как злорадного дракона, который упивается кровью и мясом людей, которых запекает в доспехах или жрёт в сырую. Да, это то, чего я хочу – чтобы меня спасли, увели от проклятия, к которому я не имею никакого отношения. Даже если я связана с предками, чем дальше, тем меньше во мне от них.

Мои слёзы падают на тетрадь, впитываются бумагой и чернилами шариковой ручки. Я хлюпаю носом и утираюсь маминым полотенцем, и совсем с головой им укутываюсь, слыша, как за дверью она привычно звенит посудой.

Ночь приходит закономерно, но я не собираюсь ей сдаваться. Я не сплю, смотрю видео, пока не начинает рубить, общаюсь со знакомыми, ищу мемы и ещё давлю крохи собственной улыбки, но сон, такой коварный, такой сильный, валит моё сознание с ног, заставляет мозг закрыть глаза, уредить дыхание, даже если я падаю с кровати на пол и оказываюсь там, где пол только двух цветов.

Усталость из реальности перебралась в сон, у меня нет сил подняться, у меня нет сил убежать, у меня нет сил сказать ещё что-то против. Он меня услышит? Он меня послушает? Он будет мне мстить. Он будет меня убивать здесь, пока не убьёт в реальности. Пока не отомстить мне за всех…

– Не только тебе. Я говорил, ты – не особенная. – Чувствую, что он передо мной, прямо тут, только глаз не поднять. – Отец твой уже давно мне платит.

Мысль, которую я потеряла несколькими днями ранее, возвращается. Мои дети, внуки отца… дети отца… Отец, в отце та же кровь, что и в нас.

Я поднимаю голову, но не вижу голос перед собой.

– Он тоже живёт в этих кошмарах?

– Рад, что ты это поняла.

– Но он пьёт таблетки…

– Думаешь, они ему помогают? Они помогают не кричать и не открывать глаза каждую ночь, а не отречься от меня.

Я вспоминаю папин вид: его чёрные синяки, измученное тело… тело, которое каждую ночь проходит через ад, через который прохожу я, но намного дольше – на один верный десяток лет.

Огромная рука выныривает из-под пола и хватает меня, сжимает и переламывает кости. Мой крик давится, а сломанные кости врезаются в плоть.

– Верно, с твоим отцом мы давно знакомы, и он уже давно знал, что его детей ждёт ровно такая же участь, как его самого. Так что если и хочешь кого-то винить, то вини его за то, что дал тебе жизнь и отдал тебе своё проклятье.

Я открываю глаза в своей комнате, на своём ковре, в котором и крошки от печенья и мои длинные волосы. Рёбра стонут и ноют вместе со мной. Я их ощупываю, ищу повреждение, но они целы, верещат мне фантомной болью из сна, которую мы принесли вместе.

Скидываю с себя семейные полотенца и одеваюсь. Встречаю маму, которая мне улыбается, Стёпа вываливается недовольно из комнаты, но мне ничего не говорит, недовольно пережав губы, и я встаю около комнаты родителей. Жду, когда выйдет папа. Я слышу, как он тяжело дышит за дверью, как зверь, пойманный в капкан. Уже изодрал себе клыками лапу до кости, но достать так и не вышло. Он ходит по комнате, переваливаясь огромными валунами, а потом выпадает из двери. Встаёт передо мной и почти невидящими глазами смотрит.

– Пап… – умоляю я.

– Привет, Диан. – Как же я давно не слышала его голоса и теперь я знала, что этот голос сорван многочисленными криками, которые не до кого было донести.

– Пап, давай зайдём. – Я беру его за руку и завожу обратно в комнату, закрываю дверь, чтобы нас не услышали, чтобы он точно мне рассказал. – Папа, я слышу его. Голос, который… который слышишь ты! – Я обхватываю его пальцы и прижимаю их к себе, а он только думает – крутит в голове слова, а мне приходит в голову, что я попалась в ловушку этого самого голоса: не приходит он к папе, он хочет, чтобы я показала себя ещё и сумасшедшей перед своей семьёй, чтобы они потеряли меня, как человека, как Диану…

Я отпускаю папину руку и смотрю пристыжённо в сторону.

– Понятно. Он дошёл до тебя, – без эмоций шепчет папа, а я наполняюсь надеждой.

– Да! Я слышу его! Он… он зовёт меня и во сне. Во сне делает со мной страшные вещи!

– Я знаю. – Папа кладёт свою широкую сухую ладонь мне на плечо, а я позволяю себе крошечную улыбку. Вместе мы найдём выход! Мы спасёмся! Мы победим, если нас будет двое! – Это нормально.

И папа до основания ломает зародившуюся во мне надежду.

– Что… нормально?

– Что он приходит и делает страшные вещи.

– П-почему? – Я задыхаюсь от негодования и от непонимания.

Я думала, мы заодно…

– Мы все несём один грех, мы должны за него ответить.

– Какой ещё грех!? – кричу я, не сдерживая себя. – Ты издеваешься? А если он убьёт нас?

– Во сне умереть нельзя. Пусть он отыгрывается, а мы будем жить свои жизни.

– Как… как жить? – Я смотрю на папу, которого поглощали собственные синяки, которые не имел друзей, который, если не на работу, то из дома не выходил – и это жить?

– Как жили раньше. Ты будешь ходить в школу, я – на работу. Потом… потом ты хотела в медицинский?.. Вот, в медицинский…

Да как я учиться буду, если я никогда не буду спать? Если в каждом углу мне будут мерещиться тени с глазами? И за что? За что мы платим?

– Найдёшь себе парня, поженитесь с ним, будут у тебя детишки. Чем больше, тем лучше, тем больше вероятность, мне меньше проклятия будет в будущем.

Я столбенею от этих слов.

– Ты хочешь, чтобы я рожала детей, чтобы на них переходило проклятье? – Я уже готова была срывать волоски с рук и ног, потому что не понимала, кого вижу перед собой и что за бред этот человек несёт.

– Да, ему нужно лишь отомстить – чем больше людей будет, тем ему будет проще, тем он быстрее насытиться.

И это говорит мой отец? Это говорит человек, который давным-давно сошёл с ума… а я об этом не знала. Сколько? Сколько лет прошло с тех пор, как в нём появилось это проклятие? Мы уже тогда родились со Стёпой? Или нет? А если нет… то он знал, что проклятие перейдёт на нас? Знал… и всё равно позволил нам родиться и разрешил себе нас не защищать.

И это мой отец? Человек, который стоял под руку под алтарём вместе с моей мамой?

Я сжимаю челюсти и зло смотрю на него, а он меня и не видит, он видит свои цели, как дать голосу отомстить, как дать проклятью изжить себя с помощью наших жизней.

– Как ты мог так с нами поступить? – Я сжимаю кулак и уже примеряю, куда ударю отца.

– Это не я, это всё прадед. Это начал он. Без него, проклятья бы не существовало.

– А он-то здесь причём?! – рычу я, замахиваясь на отца, а он ни прикрывается, ни зажмуривается, будто меня не видит вовсе.

– С него всё началось. Я расскажу, если ты готова выслушать.

Я не готова, я не хочу быть инструментов для отмщения, я не буду частью машины, которая должна насытить голос, который пришёл, чтобы отомстить за грехи, и за чьи? Прадеда?

Моё молчание, то, что я не ударила, отец принимает за согласие и начинает:

– Наш прадед жил в то время, когда существовало множество предрассудков и многих детей… многих людей могли не спасти… У него родился первый сын, здоровый, хороший мальчик, полный сил… Когда ему было семь, он потонул в болоте. По своей глупости, скорее всего. Прадед недолго горевал, заделал второго ребёнка, а умерший сын обратился духом. Он решил стать ангелом-хранителем для ребёнка, который родится, чтобы тот не повторил его ошибок и прожил долгую жизнь, но второй ребёнок родился дефектным. Сначала никто этого не заметил, но после, когда он должен был встать на ноги, он не встал, руки у него были кривые, речь ломанная, лицо искажённое. Прадед не желал, чтобы его род продолжал «урод», и убил второго сына. Первый сын всё видел и обратился ненавистью на отца за то, что тот убил второго сына, и стал его проклятьем. Родился третий сын, он был здоровый, умный, сильный, а наш прадед всю жизнь сходил с ума от голоса, который его преследовал во снах, и видений, который зрел наяву. После это видел и его сын, и его внук, и я. Теперь настала твоя очередь, а затем увидит и Стёпа… и так мы будем дальше передавать проклятье, пока от него ничего не останется. Пока первый сын не забудет, за что он нам мстит.

– Но выходит, что мы все – одна семья? И он мстит своей семье?.. Разве это нормально?

– Для духа, который обратился местью, нормально, ведь мы – живые, а он и его брат, который даже не дожил до трёх, мёртвые.

– И откуда ты это знаешь?

– Он сам мне рассказал. Я уверен, если ты попросишь, он тоже тебе расскажет.

– И всё? – плюю я. – Ты так просто это принял? Что ты отвечаешь за убийство, которое совершил твой прадед?! Что я за него отвечаю? Что Стёпа будет? Что мы будем мучиться и не спать? Мочить… – Это уже вылетает само собой. Я краснею, но всё равно заканчиваю шёпотом. – Мочить свои койки от страха?.. Бояться всего?.. И не жить? И ради чего? Ради тех, кто уже умер? Это мы живые, а не они!

– Когда подрастёшь, Диана, ты всё поймёшь. – Отец хочет положить свою ладонь мне на плечо, но я звонко ударяю по ней.

– Не смей меня трогать! Ты – предатель! Ты нас всех продал! Ты нас родил только для того, чтобы мы страдали! Только ради этого? Только?.. – Моё сердце тонет в боли и печали, ведь родной отец не видел во мне дочери, он видел во мне лишь то, что передаст дальше элемент проклятья и развеет его. Лишь ключ. Лишь способ. Лишь то, что может жить в страхе по ночам.

Я отталкиваю его и выскакиваю в коридор, стучусь в Стёпину комнату, молюсь, чтобы он мне открыл. Открывает, весь из себя такой недовольный, плюнул бы на меня своей кровавой пеной, если бы мог, но мне так страшно, что скоро – неизвестно через сколько, но скоро, он будет видеть и слышать абсолютно то же самое, что и я. Мой младший-младший брат.

Я хватаю его и прижимаю к себе. Вся дрожу и заливаюсь слезами, потому что знаю, я не могу его отдать этому проклятью, этому голосу, духу, первому сыну, ангелу смерти… Не могу… Если я уже не могу себя защитить, я должна сделать всё, чтобы защитить своего брата.

– Д-Диан… ты чего? – Он хлопает меня по спине. – Н-ну… блин… Ну… Ну блин, мне неловко, когда ты так делаешь! Ну извини! Извини, что я так себя вёл! Мне мама уже все мозги прочистила! Я понял, что дебил, ну обязательно так меня сжимать? – А я не могу его отпустить, плачу и плачу, вздрагиваю и дышу сопливо носом, пока он не понимает этого.

– Диана? – Он становится потерянным, прямо как тогда, когда мы играли в прятки, а найти меня за шторой не мог. – Ты чего плачешь? Что случилось?

– Всё хорошо, – я хватаюсь за его кофту и сильнее утыкаюсь в плечо, – я спасу тебя, я не дам тебе его услышать…

– Диана, слушай, ты меня пугаешь. Я понял, что поступил, как дебил. Ну исправлюсь, ну не ной только…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.