Геннадий Левицкий
Александр Македонский. Гений или каприз судьбы?

«Мы пишем не историю, а жизнеописание, и не всегда в самых славных деяниях бывает видна добродетель или порочность, но часто какой‑нибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека, чем битвы, в которых гибнут десятки тысяч, руководство огромными армиями и осады городов»

(Плутарх. Александр)

Предисловие

В начале II в. до н. э. при дворе царя Антиоха произошла встреча главных противников бесконечно долгой и жестокой 2‑й Пунической войны. Сципион был в составе римского посольства, направленного в Сирию; Ганнибал скрывался там от мести римлян.

Между Сципионом и Ганнибалом произошел следующий разговор: «При этом на вопрос, какой полководец, по мнению Ганнибала, выше всех, тот ответил: Александр Македонский, потому что он с малым войском разбил несчетные вражеские полчища и достиг таких краев, какие никто даже не надеялся увидеть. На вопрос, кого же он считает вторым после Александра, он ответил: Пирра, потому что он первый научился правильно разбивать лагерь, лучше всех брал города и располагал охрану. На вопрос, кто же третий, он назвал самого себя. Сципион рассмеялся и спросил: «Что же ты сказал бы, если бы ты меня победил?» – а тот: «Тогда бы я считал себя выше и Александра, и Пирра, и всех» (Ливий).

Таким образом, даже в античные времена Александр Македонский считался лучшим военачальником из всех известных. И спустя более двух тысяч лет это мнение существенно не изменилось. Как же иначе?

Кто не знает блестящие победы македонян над персами при Гранике, Иссе и Гавгамелах? Могущественная персидская держава, которая складывалась столетиями, рухнула под ударами Александра в одночасье, как карточный домик. Еще был древний Египет, могущественный финикийский город Тир, столицы персидских царей: Вавилон, Сузы, Персеполь и Экбатаны. Все это завоевано как бы мимоходом ― македонский лев устремляется дальше. Ему покоряются Бактрия и Согдиана, о существовании которых большинство македонян и понятия не имело. И вот он в Индии сражается со слонами царя Пора…

Однако еще древний историк Квинт Флавий Арриан (ок. 95 г. – 2‑я пол. 2 в. н. э.) заметил, что «нет вообще человека, о котором писали бы больше и противоречивее». Это вполне естественно: за 13 лет перевернуть весь мир и умереть в возрасте 33 лет, когда честолюбивый римлянин только начинал карьеру ― такое удивительно, труднообъяснимо. Все таинственное, непонятное обрастает легендами и делает образ Александра еще более туманным. Александр добился своей главной цели: он мечтал стать богом, и для многих он стал им.

Сомнения в гениальности Александра существовали и в древности, хотя ему поклоняются любители славы, подвигов и просто обыватели уже два тысячелетия. Однако источники, обличающие Александра, оказались утраченными ― человечеству нужны герои, чтобы брать с них пример.

Любопытны в этом отношении две речи Плутарха «О судьбе и доблести Александра», где древнегреческий автор описывает риторический спор Александра с Судьбой. «… Такова речь Судьбы, утверждающей, что ей, и только ей, обязан Александр своими деяниями», ― с этих слов начинается произведение Плутарха. Вот только начало речи Плутарха безвозвратно потеряно, и мы можем лишь догадываться, в чем Судьба обвиняла Александра. До наших дней дошла лишь та часть, где Александр отвечает на нападки Судьбы. По сути дела, Плутарх не защитил своего любимого героя ― Александра, а лишь посеял сомнения в его способностях военачальника.

Кто оправдывается, тот виноват! Не нуждается в оправданиях, человек, уверенный в своей правоте. В этом отношении показателен пример одного из лучших полководцев республиканского Рима ― Луция Корнелия Суллы. Разбивший страшнейшего врага Рима ― Митридата, вернувший родному городу прежние порядки, Сулла повелел именовать себя Счастливым («Феликс»). Он называл себя Любимцем Афродиты, просил помощи у Аполлона, когда в битве за Рим чаша весов фортуны колебалась; богам он приписывал свои величайшие победы, хотя имел на них все права.

Верил ли Сулла, что его рукой руководят боги. Едва ли… Когда ему понадобились деньги, Луций Сулла ― любимец богов ― приказал ограбить самые известные греческие храмы. Деяние неслыханное: когда его друг Кафис прибыл в Дельфы, чтобы принять каждую вещь по весу, то долго не мог прикоснуться к святыням, оплакивая свою участь. «И когда кто‑то сказал ему, что слышал, как зазвучала находящаяся в храме кифара, Кафис, то ли поверив этому, то ли желая внушить Сулле страх перед божеством, написал ему об этом. Но Сулла насмешливо ответил, что удивляется Кафису: неужели тот не понимает, что пением выражают веселье, а не гнев, и велел своему посланцу быть смелее и принять вещи, которые бог отдает с радостью» (Плутарх).

Александр не желал делить свою славу ни с богами, ни с судьбой.

«Не порочь мою доблесть и не присваивай отнятую у меня славу, ― возмущенный Александр отвечает Судьбе. ― Красуйся и величайся перед царями, не проливавшими своей крови, не знавшими ран: вот кто тебе обязан своей благоуспешностью ― Охи и Артаксерксы, которых ты от самого их рождения возвела на трон Кира. А мое тело носит много следов Судьбы не содействующей, а враждебной. Прежде всего, в Иллирии я получил удар камнем в голову и булавой в шею; потом при Гранике был ранен варварским кинжалом в голову, а под Иссом мечом в бедро; при осаде Газы мне в лодыжку попала стрела и на плечо свалилась тяжелая глыба; у маракандийцев вражеская стрела повредила мне берцовую кость; затем плечо, у гандридов ― в ногу; у маллийцев стрела вонзилась мне в грудь и оставила в ране железный наконечник; там же мне нанесли удар булавой по шее, когда сломались лестницы, приставленные к стенам, и Судьба послала мне такую милость, как встреча в уединении не с какими‑либо знаменитыми противниками, а с безвестными варварами; и если бы подоспевший Птолемей не прикрыл меня своим щитом, Лимней не пал за меня, сраженный тысячами стрел, и македоняне, воодушевившись, не обрушили стену, то эта глухая варварская деревня стала бы могилой Александра».

Когда мы подробнее познакомимся с военными подвигами Александра, то не перестанем удивляться, как он дожил до возраста Христа. Несмотря на многочисленные раны, огромное везение преследовало смелого македонского царя. Как будто высшие силы хранили его жизнь до поры до времени, чтобы преподать человечеству урок. Он не пошел впрок: периодически появлялось множество желающих овладеть всем миром. Но пока стоит мир, еще не поздно извлечь уроки из судьбы Александра, один из которых: нельзя достичь невозможного, но человек, увлеченный идеей и лишенный страха, может многое изменить в этом мире.

В отличие от Рима, черепашьими, но уверенными шагами растущего вширь, Александр молниеносно завоевал огромнейшие территории; вся предыдущая история не знала империй таких масштабов. Вполне справедливо предположить, что основатель империи ― человек необыкновенно талантливый в военном отношении и обладающий глубочайшим умом администратора. Однако чем ближе знакомишься с историческими фактами, тем больше убеждаешься, что создало это чудо безумие Александра; если быть более точным ― его безумная храбрость, ежедневное желание сразиться с судьбой. Самый великий любитель русской рулетки вел за собой на победу и смерть македонян и представителей прочих народов личным примером. Оказывается, Александр был не во главе войска, вступающего в сражение, а впереди его (войском управляли совсем другие люди).

Фортуна часто предупреждала его ударами копья, стрелы, либо камня, что нельзя постоянно полагаться на удачу, но едва очередная рана македонского царя переставала кровоточить, он снова лез на стену какого‑нибудь азиатского города впереди своих воинов. Ошеломленная богиня удачи позволила Александру многое, даже, больше, чем она обычно позволяет смелым людям…

Александр первым бросался в битву; он всегда там, где опаснее всего ― его героизм не вызывает сомнений. Что ж, такое случалось часто: полководец лично ведет в бой собственную армию. Когда под Орхоменом неприятель рассеял и смял большую часть римского войска, Луций Сулла, «спрыгнув с коня и схватив знамя, кинулся навстречу врагам, пробиваясь сквозь толпу бегущих и крича: «Римляне, здесь, видно, найду я прекрасную смерть, а вы запомните, что на вопрос: «Где вы предали своего императора?» ― вам придется отвечать: «При Орхомене». Слова эти заставили бегущих повернуть, и с правого крыла на помощь Сулле подошли две когорты, во главе которых он оттеснил врага» (Плутарх).

Не раздумывая, рисковал жизнью и Гай Юлий Цезарь, но более полно можно проследить аналогию поведения в бою Александра с Наполеоном. Оба страстно желали владеть миром и достигли в этом направлении определенных успехов.

Спустя две тысячи лет после смерти Александра Наполеон Бонапарт со знаменем в руках будет первым идти по Аркольскому мосту, простреливаемому со всех сторон пулями, ядрами, картечью. Маленький человек с большим честолюбием упрямо шел на лучшие австрийские части, защищавшие мост, не замечая, как падали вокруг него адъютанты и солдаты. До этого трижды австрийцы отбили атаки французов с огромными для них потерями. Новой неудачи Наполеон позволить себе не мог. Личная храбрость командующего сломила оборону австрийцев лучше любых пушек, она и далее будет вдохновлять французов на невероятные подвиги.

Наполеону и Александру нужны были только победы, ― без них жизнь не имела смысла. И безразлично, какой ценой они будут добыты: кровью солдат или своей собственной. Победа или смерть ― третьего не дано! Увы! Они желали обладать вселенной, а стали рабами собственного честолюбия.

И все же Наполеон бросался в битву, когда не было иного способа повлиять на ее исход; только в критических ситуациях ставили на карту собственную жизнь Цезарь и Сулла: «Или цезарь ― или ничто!» В остальных случаях они руководят армиями, легионами…, мы ясно видим их стратегию и тактику. Александру же, безразлично, что происходит в битве за его спиной и вокруг него.

Героизм Александра очень похож на сумасшествие, но, надо отдать должное, благодаря ему македоняне и били всех противников. Как и почему это происходило? При близком знакомстве с античными источниками приходишь к выводу: кроме безумной храбрости у Александра ничего больше не было, что могло тронуть с места и вести к желанной цели македонскую фалангу. Мы знаем, что Александр одержал блестящую победу над персами при Гранике; но, оказывается, он лишь начал битву в крайне неблагоприятных условиях для собственного войска, а привели македонян к победе иные полководцы. Вторая гениальнейшая победа македонян у города Исса тоже не является большой заслугой Александра. Именно Парменион ― престарелый полководец Филиппа Македонского ― уговорил царя занять заведомо выигрышную позицию и дожидаться, пока Дарий не попадет в ловушку со своей бесчисленной армией. Как отплатил Александр своим военачальникам за одержанные великие победы? Более жестокой награды едва ли кто получал…

Хотя Александра причисляли к полубогам, он довольно прост и предсказуем. Столь же проста схема большинства его битв: Александр бросается в едва начавшееся сражение и в одиночку пробивается к главному военачальнику неприятельского войска. Македонянам ничего не оставалось, как идти следом и спасать своего царя ― так и побеждали. Почему они не бросали Александра на произвол судьбы, хотя он давно надоел македонянам своими бесконечными походами и битвами? Потому что зашли слишком далеко и не надеялись без царя добраться до родной Македонии; потому что верили: Александру покровительствуют боги, с ним удача, и случай работает на него.

Насколько не похож на Александра Ганнибал, который также в одиночку, вдали от родины вел долгую упорную борьбу с сильнейшим врагом ― Римом; который скромно отвел себе третье место среди знаменитых полководцев. Ганнибал не бросался бездумно на вражеские мечи и копья, не подставлял голову под летящие с крепостных стен камни; он держал в своих руках все нити сражения и управлял им, словно марионеткой и побеждал… побеждал… Каждая его победа неповторима своей оригинальностью, масштабами, он изобретает новые тактические приемы, неслыханные доселе виды оружия. Его ведет на битвы не желание править миром, а ненависть к Риму, унизившему родной город после поражения в 1‑й Пунической войне. Он не менее храбр и смел чем Александр, но в отличие от последнего не подставляет свое тело под случайный удар.

Александра на всем протяжении царствования сопровождают мятежи и заговоры, царь жестоко расправляется не только с врагами, но и с теми, кто мог составить конкуренцию в борьбе за славу, кто не желал оказывать должное почтение богочеловеку, кто не хотел идти в бесконечную кромешную неизвестность и отдавать жизни ради причуд Александра. Ганнибал во время своих бесконечных войн, как свидетельствует Полибий, «пользовался услугами весьма многих инородцев; между тем никто никогда не злоумышлял на него, ни разу не был он покинут людьми, участвовавшими в его предприятиях и предоставившими себя в его распоряжение». А ведь казалось, что наемников, составлявших основу войска Ганнибала, должны интересовать только деньги.

Когда Цезарь перешел Рубикон (то есть начал войну с собственным государством), ни один легионер его не покинул. Мы найдем много примеров, когда воины Гая Юлия сознательно рисковали и отдавали жизни ради него.

Когда Сулла высадился в Италии, он первым делом предупредил, что война будет чрезвычайно трудная, о добыче и жаловании придется забыть, потому что денег нет, а грабить сограждан он не позволит. В ответ, легионеры собрали собственные средства и вручили Сулле; и даже наемники принесли заработанные кровью деньги… Напротив, Александр щедр со своими солдатами, как ни один полководец в мире, а в ответ получал интриги и заговоры. Александру приходилось изобретать все новые и новые способы, чтобы вести за собой упирающееся, словно упрямый осел, войско.

Сулла победил всех врагов и провозгласил себя диктатором; он мог увенчать себя царской диадемой, если бы только захотел. Но грозный диктатор сложил с себя полномочия и стал частным лицом, как только посчитал, что государственное устройство закончено, и он не может быть полезным Риму на этой должности. Случай в истории небывалый!

Цезарь уничтожил римскую республику и фактически стал первым императором, но он не ставил перед собой задачу немедленного покорения всего известного мира.

Наполеон желал владеть всей планетой, но после Ватерлоо и он отказался от своей затеи. Он сдался в плен англичанам, хотя мог спастись бегством и продолжить борьбу. Великий император предпочел остров Святой Елены, потому что понял: людские ресурсы Франции полностью исчерпаны, она не может продолжать войну со всей Европой.

Александра в его алчном желании обладать всем могла остановить только одна вещь ― собственная смерть. Он готов идти с македонянами, персами, с кем угодно до края мира. Если не найдется воинов, Александр шел бы один; с обнаженным мечом он, не раздумывая, бросился бы на ближайшую вражескую армию. Увлекшись детскими мечтами, он не мог трезво оценивать ситуацию, сопоставлять желания с возможностями.

«Властолюбие (у Александра, так же как у Дария) приводит к гордыне, такому поведению, которое нестерпимо для свободных граждан, в особенности для сподвижников царя, ― пишет А. А. Вигасин в предисловии к «Истории Александра Македонского» Квинта Курция Руфа. ― Александр предается приступам необузданного гнева, под влиянием которого творит страшные преступления против людей и богов и вынужден затем горько раскаиваться в содеянном. Вместо верных друзей и соратников его окружение составляют подлые льстецы, чернь, люди рабской души, преданные гордыне и жадности. Они замышляют измены и ждут лишь кончины царя, чтобы вступить в борьбу за его наследство. Бесконечные заговоры и казни сопровождают последние годы правления Александра именно потому, что он покушался на «общественную свободу», ведя себя, как восточный деспот.

Царю Александру сопутствует необыкновенное счастье, он часто ведет себя с безумной отвагой, со «счастливым безрассудством», даже вовсе вопреки здравому расчету, ― и все же побеждает! Но это счастье обманчиво, ибо судьба переменчива, и в силу непонятного людям сцепления причин она так же легко сокрушает великие царства, как и создает их. Александр напрасно предается грубым суевериям, пытаясь у предсказателей узнать будущее. На самом деле спасительна лишь истинная мудрость, которая позволяет быть готовым к любым поворотам Фортуны».

Ход битв достаточно подробно освящен в многочисленных монографиях и источниках, но какова роль в них Александра, его влияние на исход сражений? Мы попытаемся понять, благодаря кому и чему Александр занял македонский трон, покорил необъятные просторы и победил многочисленных воинственных врагов. Каким образом Александр стал одной из самых известной персон в истории?

Мы знаем, что воспитателем Александра был знаменитый греческий философ Аристотель. Его отцом был гениальнейший полководец древности ― Филипп. Но они ли оказали наибольшее влияние на становление Александра как личности?

Талант ли принес успех и славу молодому царю, либо нечто другое? Был ли вообще гениальным военачальником Александр? Прав ли Ганнибал, поставивший себя ниже Александра? Кто он: непогрешимый стратег, полубог или удачливый авантюрист, обласканный судьбой? Или безумец, возомнивший себя богом?

Кто бы он ни был, достаточно ясно: удача покровительствует храбрым, и никогда не будет вместе с трусом, как бы не были благородны его побуждения.

1. Филипп

«И тот и другой слишком любили вино, но в опьянении их пороки проявлялись по‑разному. У отца было в обыкновении прямо с пира бросаться на врага, схватываться с ним, безрассудно подвергаться опасности; Александр же в опьянении свирепствовал не против врагов, но против своих приближенных. Поэтому Филипп часто покидал бой, получив раны сам, а Александр нередко покидал пир, убив друга»

(Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога)

Македония досталась Филиппу в плачевном состоянии: в стране, истощенной внутренними усобицами и войнами с внешними врагами, царили нищета, хаос и страх. «С разных сторон множество народов одновременно, точно составив какой‑то заговор против Македонии, пошли на нее войной», ― пишет об этом времени римский историк Юстин, который жил во 2–3 вв.

Новый царь на удивление быстро разобрался с врагами, действуя больше хитростью, чем оружием. «Так как Филипп не мог одновременно справиться со всеми, то он решил, что надо избавиться от них поодиночке: одних врагов он успокоил заключением с ними договора, от других откупился деньгами, а на более слабых напал и победой над ними ободрил своих павших духом воинов и заставил врагов изменить их презрительное отношение к нему. Прежде всего, он сразился с афинянами, победил их при помощи военной хитрости и, хотя мог убить их всех, но боясь навлечь на себя более грозную войну, отпустил их невредимыми и без выкупа. После этого Филипп перенес войну в Иллирию и истребил там многие тысячи врагов. Отсюда он внезапно напал на Фессалию, где ничуть не ожидали войны, причем напал не из жадности к добыче, а потому что страстно желал присоединить к своему войску мощную фессалийскую конницу;… и создал единое непобедимое войско из пехотных и конных полков» (Юстин).

Успехи воинственного Филиппа заставили ближайших соседей не только уважать его, но и стремиться связать себя с македонским домом родственными узами. Эпирскому (молосскому) царю Аррибе удалось устроить брак Филиппа со своей родственницей Олимпиадой. Счастливый Арриба, как сообщает Юстин, «рассчитывал, что благодаря свойству с Филиппом он увеличит свое государство, но этим самым Филиппом он был лишен своего собственного царства и состарился в изгнании». Самыми близкими родственниками и друзьями Филиппа были вовсе не люди, а собственная выгода ― она и руководила его поступками.

Зоркий Филипп заметил, что ситуация, в которой находилась Македония в начале его правления, характерна для всей Греции. Некогда могущественный союз развалился на множество маленьких государств, находящихся в состоянии непрерывной войны с единокровными соседями. «Без удержу стремились они погубить друг друга и, только уже оказавшись под гнетом, поняли, что потери каждого в отдельности означали гибель для всех. Ибо македонский царь Филипп подстерегал их, как будто на дозорной башне, строил козни против их свободы, разжигая соперничество между государствами и приходя на помощь слабейшим; так он, в конце концов, поработил и побежденных, и победителей…» (Юстин).

После битвы при Херонее в 338 г. древняя, славившаяся своей культурой и воинскими успехами, Эллада превратилась в придаток еще недавно дикой и ничего из себя не представляющей Македонии. Очень интересно поведение Филиппа после судьбоносной битвы. Мудрый и коварный политик, ― он бережно щадит чувства побежденных.

«Филипп весьма хитроумно затаил в душе радость по поводу этой победы. В этот день он даже не принес обычных в таких случаях жертв, не смеялся во время пира, не допустил во время трапезы никаких игр, не было ни венков, ни благовоний, и, насколько это зависело от него, он держал себя после победы так, что никто не чувствовал в нем победителя. Не царем Греции он велел называть себя, а ее вождем» (Юстин).

Чрезвычайно одаренная личность ― Филипп поспевал везде и всюду. Хватало у него времени на любовь к женщинам… и не только к ним. Только жен у него было целых семь; кроме них, Филипп щедро дарил свою любовь флейтистке или танцовщице…

Еще об одной страсти македонского царя повествует Юстин:

«Александра, брата жены своей Олимпиады, красивого и чистого нравами юношу, Филипп вызвал в Македонию якобы по просьбе сестры. Всеми способами: то обещая юноше царскую корону, то притворяясь влюбленным, Филипп склонил юношу к преступной связи с ним. Филипп рассчитывал, что впоследствии Александр будет ему вполне покорным либо из чувства стыда, либо из чувства благодарности за (обещанное) благодеяние, ― царскую власть».

Любимец Филиппа получил корону Эпира. Впрочем, Олимпиаду ― самую властолюбивую из жен македонского царя ― мало волновали шалости мужа с ее собственным братом. Гораздо больше хлопот доставляли связи Филиппа с женщинами; и главным образом тем, что от них периодически рождались дети.

Смерть Филиппа весьма таинственна, но, похоже, необузданная любвеобильность и свела его в могилу.

«Неприятности в царской семье, вызванные браками и любовными похождениями Филиппа, перешагнули за пределы женской половины его дома и стали влиять на положение дел в государстве; ― делает вывод Плутарх, ― это порождало многочисленные жалобы и жестокие раздоры, которые усугублялись тяжестью нрава ревнивой и скорой на гнев Олимпиады, постоянно восстанавливавшей Александра против отца».

Плутарх рассказывает об одной из последних ссор царственных отца и сына.

Будучи в преклонном возрасте Филипп безумно влюбился в юную девушку Клеопатру; и коль она была знатного происхождения, царю пришлось жениться. В числе приглашенных на свадьбе был и Александр.

«Аттал, дядя невесты, опьянев во время пиршества, стал призывать македонян молить богов, чтобы у Филиппа и Клеопатры родился законный наследник престола. Взбешенный этим Александр вскричал: «Так что же, негодяй, я по‑твоему незаконнорожденный, что ли?» ― и швырнул в Аттала чашу. Филипп бросился на сына, обнажив меч, но по счастью для обоих гнев и вино сделали свое дело: царь споткнулся и упал. Александр, издеваясь над отцом, сказал: «Смотрите люди! Этот человек, который собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся, переправляясь от ложа к ложу». После этой пьяной ссоры Александр забрал Олимпиаду и, устроив ее жить в Эпире, сам поселился в Иллирии».

Следующее свадебное торжество стало для македонского царя последним событием в этой жизни. На этот раз Филипп выдавал свою дочь Клеопатру за Александра ― царя Эпира.

Свадьба праздновалась с невероятной пышностью, и не было недостатка в великолепных зрелищах. Большой любитель развлечений ― Филипп ― охотно их посещал; причем, появлялся без телохранителей, в сопровождении двух Александров ― зятя и сына. «Воспользовавшись этим, молодой человек из македонской знати, по имени Павсаний, ни в ком не возбуждавший подозрений, стал в узком проходе и заколол Филиппа, когда тот шел мимо него; так день веселья превратился в день погребальных рыданий; Павсаний этот еще в ранней юности подвергся насилию со стороны Аттала, причем тот и без того позорный поступок сделал еще более гнусным: приведя Павсания на пир и напоив его допьяна неразбавленным вином, Аттал сделал его жертвой не только своей похоти, но предоставил его и остальным своим сотрапезникам, словно Павсаний был продажным распутником, так что Павсаний стал посмешищем в глазах своих сверстников. Тяжко оскорбленный, Павсаний несколько раз обращался с жалобами к Филиппу. Павсанию отводили глаза ложными обещаниями, да еще и подшучивали над ним, а врагу его дали почетную должность военачальника; поэтому он обратил свой гнев против Филиппа и, не будучи в состоянии отомстить обидчику, отомстил несправедливому судье.

Думали также, что Павсаний был подослан Олимпиадой, матерью Александра, да и сам Александр не был, по‑видимому, не осведомлен о том, что замышляется убийство его отца, ибо Олимпиада не менее страдала от того, что ее отвергли и предпочли ей Клеопатру, чем Павсаний – от своего позора» (Юстин).

О причастности Александра к смерти отца говорит и Плутарх. Увы! Заводить много детей царям опасно. Тем не менее, по словам Плутарха, Александр разыскал и наказал участников заговора против отца; хотя непонятно о каких заговорщиках шла речь, если древние авторы представляют убийство Филиппа местью обиженного Павсания. Впрочем, виновные всегда найдутся, особенно, если следствие ведет царь.

«Филипп умер сорока семи лет, процарствовав двадцать пять лет. От танцовщицы из Ларисы у него был сын Арридей, царствовавший после Александра. Было у него и еще много сыновей от разных браков, в которые он, как было в обычае у царей, вступал не раз; некоторые из этих сыновей умерли естественной, другие ― насильственной смертью, ― и в заключение Юстин рисует личностный портрет Филиппа. ― Царь этот больше любил оружие, чем пиры, и самые огромные богатства были для него только средствами для войны; он более заботился о приобретении богатств, чем об их сохранении, поэтому, постоянно занимаясь грабежом, он постоянно нуждался.

К милосердию и к вероломству он был одинаково склонен. Любой прием, который вел к победе, не был постыдным в его глазах. В беседах был и льстив, и коварен, на словах обещал больше, чем выполнял. Мастер и на серьезные дела, и на шутки. Друзей ценил по выгоде, а не по достоинству. Ненавидя, притворяться милостивым, сеять ненависть между двумя друзьями и при этом ладить с обоими вошло у него в привычку. Как оратор он был красноречив, изобретателен и остроумен; изощренность его речи сочеталась с легкостью, и сама эта легкость была изощренной».

Филипп не был лишен пороков и человеческих слабостей, но это был человек огромной воли, и в делах государственных властвовал его разум, а не чувства. Весьма ярко характеризует Филиипа один эпизод из его походной жизни, переданный Юстином:

Дело было во время осады города Матоны. Филипп шел на штурм впереди своего войска, и вдруг стрела, пущенная со стены, пронзила ему правый глаз. «От этой раны он не стал ни менее воинственным, ни более суровым по отношению к своим врагам; так что, когда он спустя некоторое время по просьбе врагов заключил с ними мир, он показал себя по отношению к побежденным не только умеренным, но даже милосердным».

Что ж, некоторые черты характера и поступки Филиппа довольно отвратительно, но только с помощью их Филипп смог вытащить Македонию из небытия и передать Александру в виде набирающей обороты мировой державы.

Столь же интересна сравнительная характеристика Филиппа и Александра в изложении Юстина: «Филиппу наследовал сын его Александр, который и доблестями, и пороками превзошел отца. Способы у того и другого побеждать были различны: Александр вел войны открыто, Филипп пользовался военными хитростями. Филипп радовался, если ему удавалось обмануть врагов, Александр ― если ему удавалось разбить их в открытом бою. Филипп был более благоразумен, Александр ― великодушен. Отец умел скрывать гнев, а часто даже подавлять его; если же вспыхивал гневом Александр, то он мстил немедленно, не зная никакой меры в отмщении.

И тот и другой слишком любили вино, но в опьянении их пороки проявлялись по‑разному. У отца было в обыкновении прямо с пира бросаться на врага, схватываться с ним, безрассудно подвергаться опасности; Александр же в опьянении свирепствовал не против врагов, но против своих приближенных. Поэтому Филипп часто покидал бой, получив раны сам, а Александр нередко покидал пир, убив друга.

Филипп меж друзей не хотел держаться по‑царски, Александр же и с друзьями хотел быть царем. Отец хотел, чтоб его любили, сын ― чтобы его боялись. Интерес к наукам был одинаков у обоих. У отца было больше изворотливости, у сына ― прямоты. Филипп более умел сдерживаться в словах и речах, сын ― в поступках. Сын охотнее щадил врагов и был благороднее душой. Отец был склонен к умеренности, сын ― к роскоши. Благодаря этим своим чертам характера отец заложил основы мирового господства, а завершил это многославное дело сын».

Впрочем, когда мы более подробно познакомимся с деяниями Александра и его жизнью, в характеристику от Юстина придется внести некоторые коррективы.

2. Олимпиада и юные годы Александра

«Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала!»

(Плутарх. Александр)

Как мы заметили выше, молосская принцесса в результате недальновидной политики эпирского царя стала женой Филиппа. Впрочем, Плутарх утверждает, Филипп познакомился с Олимпиадой, «когда он сам был еще отроком, а она девочкой, потерявшей своих родителей». Филипп, влюбившись в нее, просил согласия на брак у брата Олимпиады, Ариббы. В любом случае, брак этот не принес счастья Филиппу, ибо его новая жена безумно любила только одну вещь на свете ― власть. Олимпиада пыталась отнять часть ее у Филиппа, но натолкнулась на полное непонимание. И тогда она решила воплотить свои мечты в жизнь через сына.

Рождение Александра сопровождалось многими таинственными знамениями, так что даже бесстрашный Филипп не знал, радоваться ли этому событию, и к жене стал относиться с опаской. Достаточно сказать, что в ночь рождения Александра безумец Герострат сжег одно из семи чудес света ― храм Артемиды Эфесской.

«По этому поводу Гегесий из Магнесии произнес остроту, ― читаем у Плутарха, ― от которой веет таким холодом, что он мог бы заморозить пламя пожара, уничтожившего храм. «Нет ничего удивительного, сказал он, ― в том, что храм Артемиды сгорел: ведь богиня была в это время занята, помогая Александру появиться на свет». (Артемида была покровительницей рожениц.) Находившиеся в Эфесе маги считали несчастье, приключившееся с храмом, предвестием новых бед; они бегали по городу, били себя по лицу и кричали, что этот день породил горе и великое бедствие для Азии».

Что ж, маги не зря суетились, потрясения придут в Азию, когда станет взрослым малыш, родившийся в ночь гибели знаменитого храма.

Внешность Александра столь же необычна, как и любого другого человека, оказавшего немалое влияние на ход мировой истории, будь то Чингисхан или Луций Корнелий Сулла. Описание ее сохранилось у Плутарха:

«Как сообщают, Александр был очень светлым, и белизна его кожи переходила местами в красноту, особенно на груди и на лице. Кожа Александра очень приятно пахла, а изо рта и от всего тела исходило благоухание, которое передавалось его одежде… Причиной этого, возможно, была температура его тела, горячего и огненного, ибо, как думает Теофраст, благовоние возникает в результате воздействия теплоты на влагу. Поэтому больше всего благовоний, и притом самых лучших, производят сухие и жаркие страны, ибо солнце удаляет с поверхности тел влагу, которая дает пищу гниению. Этой же теплотой тела, как кажется, порождалась у Александра и склонность к пьянству и вспыльчивость.

Еще в детские годы обнаружилась его воздержанность: будучи во всем остальном неистовым и безудержным, он был равнодушен к телесным радостям и предавался им весьма умеренно; честолюбие же Александра приводило к тому, что его образ мыслей был не по возрасту серьезным и возвышенным. Он любил не всякую славу и искал ее не где попало, как это делал Филипп, подобно софисту хваставшийся своим красноречием и увековечивший победы своих колесниц в Олимпии изображениями на монетах. Однажды, когда приближенные спросили Александра, отличавшегося быстротой ног, не пожелает ли он состязаться в беге на Олимпийских играх, он ответил: «Да, если моими соперниками будут цари!»

Мудрый Филипп великолепно понимал то, что будет вызывать споры, изумление, непонимание последующие две с лишним тысячи лет, а именно ― характер сына. Ибо он и в будущем будет определять судьбоносные поступки Александра: и великие, и глупые, и кощунственно отвратительные, о которых сам Александр будет жалеть сотни раз. Однако сила, вырывающаяся изнутри его, беспощадно уничтожала тех, кто вставал на его пути, тех, кто не смог понять странностей его натуры. «Филипп видел, что Александр от природы упрям, а когда рассердится, то не уступает никакому насилию, но зато разумным словом его легко можно склонить к принятию правильного решения; поэтому отец старался больше убеждать, чем приказывать» (Плутарх).

Впрочем, даже Филипп не избежал яростных столкновений с собственным сыном; что было не удивительно, учитывая их родство и то, что оба не терпели над собой ничьей власти.

«Филипп не решался полностью доверить обучение и воспитание сына учителям музыки и других наук, входящих в круг общего образования, считая, что дело это чрезвычайно сложное…

Поэтому царь призвал Аристотеля, самого знаменитого и ученого из греческих философов, и за обучение расплатился с ним прекрасным и достойным способом: Филипп восстановил им же самим разрушенный город Стагиру, откуда Аристотель был родом, и возвратил туда бежавших или находившихся в рабстве граждан» (Плутарх).

И здесь проявился характер Александра; он желал, чтобы даже мысли гениального учителя принадлежали только ему. Когда Александр узнал, что Аристотель опубликовал некоторые свои книги, сделав свои философские изыскания общедоступными, то написал ему письмо следующего содержания: «Александр Аристотелю желает благополучия! Ты поступил неправильно, обнародовав учения, предназначенные только для устного преподавания. Чем же будем мы отличаться от остальных людей, если те самые учения, на которых мы были воспитаны, сделаются общим достоянием? Я хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах. Будь здоров».

Аристотель, прекрасно изучивший своего ученика, успокоил его честолюбие следующими словами: «… эти учения хотя и обнародованы, но вместе с тем как бы и не обнародованы. В самом деле, сочинение о природе было с самого начала предназначено для людей образованных и совсем не годится ни для преподавания, ни для самостоятельного изучения».

Плутарх утверждает, что и любовь к врачеванию Александру внушил Аристотель. Александр интересовался не столько отвлеченной стороной этой науки, сколько практической: он приходил на помощь заболевшим друзьям, назначая различные способы лечения и лечебный режим. Но больше чем кому либо, медицинские познания Александра пригодились ему самому. За не очень долгую жизнь его тело претерпело столько ударов и ран, сколько не получал и десяток поседевших в боях ветеранов.

Как Александр относился к мудрому учителю? «Александр СНАЧАЛА восхищался Аристотелем, ― читаем у Плутарха, ― и, по его собственным словам, любил учителя не меньше, чем отца, говоря, что Филиппу он обязан тем, что живет, а Аристотелю тем, что живет достойно». И все же философия великого грека со временем стала чуждой Александру. «Впоследствии царь стал относиться к Аристотелю с подозрительностью, впрочем, не настолько большою, чтобы причинить ему какой‑либо вред, но уже самое ослабление его любви и привязанности к философу было свидетельством отчуждения».

Удивляться здесь нечему: философией и любовью Александра станут меч и македонская фаланга.

И все же, самое большое влияние на сына оказала мать. Она не учила его искусству, философии и прочим наукам ― она учила его: как стать и быть царем. В том, что Александр стал таким, каким мы его знаем; в том, что он не канул в безвестность как тысячи других царей прочих народов, заслуга не философов и богов, а его матери ― Олимпиады. Она научила сына любить власть и славу, бороться за них до последнего вздоха.

Совсем иного рода наставников, чем Филипп, определила сыну Олимпиада. Во главе многочисленных воспитателей стоял родственник царицы Леонид ― «муж сурового нрава». «Дядькой же по положению и по званию» был Лисимах; «в этом человеке не было никакой утонченности» ― так характеризует другого воспитателя Плутарх.

Команда Олимпиады растила неприхотливого воина‑спартанца, жадного лишь к одной вещи на свете ― славе.

В отличие от Аристотелевых, детские уроки Леонида Александр запомнил на всю жизнь. Впоследствии, покорив Персидскую державу, Александр раздавал новые владения направо и налево; царицей Карии он сделал Аду, потому что та напоминала ему мать Олимпиаду. «В знак любви Ада ежедневно посылала ему изысканные яства и печения, а потом отправила к нему своих самых искусных поваров и пекарей. Царь велел передать Аде, что он не нуждается ни в ком и ни в чем подобном, так как его воспитатель Леонид дал ему лучших поваров: для завтрака ― ночной переход, а для обеда ― скудный завтрак. «Мой воспитатель, ― сказал он, ― имел обыкновение обшаривать мою постель и одежду, разыскивая, не спрятала ли мне туда мать какого‑нибудь лакомства или чего‑нибудь сверх положенного» (Плутарх).

Александру было с кого брать пример. Властолюбие Олимпиады не знало границ; и даже находящуюся в опале у собственного мужа ― враги боялись ее больше чем Филиппа. Когда в руки афинян попали гонцы Филиппа, они прочли все послания «и только письма Олимпиады не вскрыли и нераспечатанными доставили противнику». Плутарх объясняет это человеколюбием афинян, но кто знаком с изощренной местью коварнейшей женщины, вряд ли прикоснулся бы к ее письму.

Положение царицы не дало возможность Олимпиаде утолить свою любовь к власти. Филиппу нужны были женщины только для постели, но не для трона. И Олимпиаде ничего не осталось, как только заниматься сыном и передать ему свою нерастраченную любовь. Она добилась, что сын, еще не совершив ничего значительного, требовал отношения к себе, как к богу. Это Олимпиада внушила ему, что он велик, и Александр искренне не понимал, почему люди этого не замечают.

В мальчике настолько рано проявилось непомерное честолюбие, что он не мог даже порадоваться за успехи отца: «Всякий раз, как приходило известие, что Филипп завоевал какой‑либо известный город или одержал славную победу, Александр мрачнел, слыша это, и говорил своим сверстникам: «Мальчики, отец успеет захватить все, так что мне вместе с вами не удастся совершить ничего великого и блестящего». Стремясь не к наслаждению и богатству, а к доблести и славе, Александр считал, что чем больше получит он от своего отца, тем меньше сможет сделать сам» (Плутарх).

Занятый военными походами и многочисленными любовницами, Филипп редко виделся с сыном. И тот при каждой встрече не переставал удивлять отца ― невозмутимого Филиппа, который сумел сохранить полное равнодушие на лице после победы над Грецией. Весьма примечателен случай с покупкой коня, который станет одной из самых больших привязанностей Александра в этом мире. Эту норовистую лошадь Александр будет любить больше всех женщин на свете; в честь ее будет основан город Букефалия:

«Фессалиец Филоник привел Филиппу Букефала, предлагая продать его за тринадцать талантов, и, чтобы испытать коня, его вывели на поле. Букефал оказался диким и неукротимым; никто из свиты Филиппа не мог заставить его слушаться своего голоса, никому не позволял он сесть на себя верхом и всякий раз взвивался на дыбы. Филипп рассердился и приказал увести Букефала, считая, что объездить его невозможно. Тогда присутствовавший при этом Александр сказал:

–Какого коня теряют эти люди только потому, что по собственной трусости и неловкости не могут укротить его.

Филипп сперва промолчал, но когда Александр несколько раз с огорчением повторил эти слова, царь сказал:

–Ты упрекаешь старших, будто больше их смыслишь или лучше умеешь обращаться с конем.

–С этим, по крайней мере, я справляюсь лучше, чем кто‑либо другой, ― ответил Александр.

– А если не справишься, какое наказание понесешь ты за свою дерзость? ― спросил Филипп.

–Клянусь Зевсом,― сказал Александр,― я заплачу то, что стоит конь!

Поднялся смех, а затем отец с сыном побились об заклад на сумму, равную цене коня. Александр сразу подбежал к лошади, схватил ее за узду и повернул мордой к солнцу: по‑видимому, он заметил, что конь пугается, видя впереди себя колеблющуюся тень. Некоторое время Александр пробежал рядом с конем, поглаживая его рукой. Убедившись, что Букефал успокоился и дышит полной грудью, Александр сбросил с себя плащ и легким прыжком вскочил на коня. Сначала, слегка натянув поводья, он сдерживал Букефала, не нанося ему ударов и не дергая за узду. Когда же Александр увидел, что норов коня не грозит больше никакою бедой и что Букефал рвется вперед, он дал ему волю и даже стал понукать его громкими восклицаниями и ударами ноги. Филипп и его свита молчали, объятые тревогой, но когда Александр, по всем правилам повернув коня, возвратился к ним, гордый и ликующий, все разразились громкими криками. Отец, как говорят, даже прослезился от радости, поцеловал сошедшего с коня Александра и сказал:

«Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала!» (Плутарх).

Филипп, несмотря на размолвки, любил сына, «так что даже радовался, когда македоняне называли Александра своим царем, а Филиппа полководцем». Дальновидный политик упрямо не хотел замечать, что становится помехой на пути сына; и жестоко поплатился за это. Все чаще Александр разрушает планы отца и ведет свою игру, несомненно, не без помощи матери. Олимпиада упорно вела сына к власти, не упуская ни малейшей мелочи, которая могла помочь либо помешать в достижении желанной цели.

Угрозу своим планам Олимпиада почувствовала, когда сатрап Карии, стремясь заключить союз с Филиппом, предложил свою дочь в жены его сыну Арридею. «Друзья и мать Александра стали клеветать на его отца, будто Филипп блестящей женитьбой и сильными связями хочет обеспечить Арридею царскую власть» (Плутарх). Обеспокоенный Александр ради власти был готов на все. Он послал к правителю Карии своего гонца и предложил «отвергнуть незаконнорожденного и к тому же слабоумного Арридея, а вместо этого породниться с Александром». Новый претендент в зятья сатрапу Карии понравился гораздо больше, но взбешенный Филипп прекратил всю эту свадебную возню.

Олимпиада строго ограждала трон Македонии от возможных конкурентов и берегла его для Александра. Вот только количество конкурентов росло с каждым годом: родила сына и последняя жена Филиппа ― Клеопатра ― та самая, на свадьбе с которой у Филиппа с сыном произошла серьезная размолвка. Для Александра перспектива занять македонский трон становится все более неопределенной, с каждым прожитым годом желанная корона не только не приближалась, наоборот, становилась призрачнее. Выход был только один: избавиться от того, кто неутомимо производит наследников, не думая о последствиях. И Филипп, полный сил и энергии, погибает от кинжала убийцы.

Эта женщина умела мстить; смерти Филиппа, когда‑то ее отвергнувшего, Олимпиаде показалось мало. Когда Олимпиада узнала об убийстве мужа, то немедленно поспешила на похороны под предлогом исполнения последнего долга и в ту же ночь… «возложила на голову висевшего на кресте Павсания золотой венец». Как оказалось, это было лишь началом сведения счетов с мертвым Филиппом. «Спустя немного дней она сожгла снятый с креста труп убийцы над останками своего мужа и приказала насыпать холм на том же месте; она позаботилась и о том, чтобы ежегодно приносились умершему жертвы, согласно с верованиями народа» (Юстин). Таким образом, пришедшие поклониться праху Филиппа, невольно отдавали почести и его убийце. Наконец, она посвятила Аполлону меч, которым был заколот царь. По словам Юстина, все это она делала настолько открыто, как будто боялась, что преступление, совершенное ею, будет приписано не ей.

Плутарх сообщает, что слабоумие Арридея ― соперника Александра ― тоже дело рук Олимпиады: «Арридей, сын Филиппа от распутницы Филинны, был слабоумным из‑за телесного недуга. Недуг этот не был врожденным и возник не сам собой: рассказывают, что, когда Арридей был ребенком, у него проявлялись добрые и благородные наклонности, но потом Олимпиада при помощи всяческих зелий довела его до того, что он лишился рассудка».

С неслыханной жестокостью Олимпиада расправилась с Клеопатрой, ― той, что скрасила последние годы жизни Филиппа и родила ему сына. По свидетельству греческого историка Павсания, Олимпиада убила маленького сына Филиппа и Клеопатры, затем вместе с матерью приказала бросить в огромный медный котел, под которым был разложен огонь.

Даже Александр «очень возмущался тем, что Олимпиада в его отсутствие жестоко расправилась с Клеопатрой». И все же, царем он стал, и матери был благодарен всю оставшуюся жизнь.

3. Горе побежденным

«Эллины безжалостно истребляли эллинов; родных убивали люди, близкие им по крови; одинаковость языка не меняла чувств»

(Диодор Сицилийский. Историческая библиотека)

После смерти коварного деятельного Филиппа ветер свободы вскружил головы его греческих подданных. Надеясь, что при молодом неопытном царе удастся вернуть то, что потеряли, один за другим начали восставать против македонского владычества свободолюбивые греческие полисы.

Филипп оставил Александру великолепную конницу, сильный флот, и главное, созданную им непобедимую македонскую фалангу: сплошную стену воинов, спаянных железной дисциплиной и состоявшую не из капризных наемников, а свободных пастухов и земледельцев. Важное наследие ― македонская тактика боя, позволившая покорить практически все сопредельные территории, до которых дотянулся воинственный Филипп.

Идея завоевания Персидской державы тоже принадлежит Филиппу. Он же собрал для этой цели огромную силу. По словам Юстина, численность вспомогательных отрядов, которые обязана была поставить Греция, определялась в двести тысяч пехотинцев и пятнадцать тысяч всадников. «Сверх этого количества ― македонское войско и отряды варваров из покоренных Македонией соседних племен». Собственно, поход начался незадолго до смерти Филиппа; в начале весны 336 г. «он послал вперед в Азию, подвластную персам, трех полководцев: Пармениона, Аминту и Аттала».

Как только Александр принял царскую власть, он отправился в Пелопоннес, созвал собрание эллинов и обратился с просьбой вручить ему командование походом против персов. Такое право было предоставлено Филиппу, и Александр, едва успев оплакать отца, спешил получить в наследство не только его владения, но и намерения.

Право на воплощение грандиозных замыслов Филиппа Александру пришлось завоевывать не только красноречием, которым, кстати, он похвастаться не мог. Вместо желанной Азии Александр отправился во Фракию усмирять иллирийцев и трибалов. Сын Филиппа впервые предстает перед нами в образе царя‑полководца.

Война была нелегкой, потому что велась в горах, прекрасно знакомых восставшим и умело использовавшим рельеф родной местности. Мятежники заняли горную вершину, затащили на нее телеги и приготовились сбросить их на фалангу Александра, когда та появится в ущелье.

Александр с огорчением убедился, что иного пути для его войска нет. «Он отдал гоплитам следующий приказ: когда телеги станут валиться на них, то пусть солдаты в тех местах, где дорога широка и можно разбить строй, разбегаются так, чтобы телеги падали в промежутки между людьми; если же раздвинуться нельзя, то пусть они падают на землю, прижавшись друг к другу и тесно сомкнув свои щиты: тогда телеги, несущиеся на них, вследствие быстрого движения, скорее всего, перепрыгнут через них и не причинят им вреда».

Так описывает Арриан бой с горными племенами. Весьма сомнительно, что щиты могли служить хорошей защитой от тяжелых телег и огромных валунов, сбрасываемых с гор, но Арриан утверждает, что телеги «прокатившись по щитам, ни одного человека не убили». Победа досталась Александру.

Затем он переправился через Истр и достиг земель независимых кельтов. От них прибыли послы с мирными предложениями.

Гордыня молодого македонского царя уже тогда шла впереди его. «Кельтов он еще спросил, чего в мире они больше всего боятся? Он надеялся, те скажут, что больше всего боятся они именно его. Ответ кельтов не соответствовал его надеждам. Жили они далеко от Александра, в местах непроходимых, видели, что ему не до них, и ответили, что боятся, как бы не упало на них небо. К Александру они отправили послов потому, что восхищаются им, но не из боязни или ради выгоды. Александр назвал их друзьями, заключил с ними союз и отослал обратно, заметив только, что кельты хвастуны» (Арриан).

Тем временем у Александра появились большие неприятности в Греции. Восстал влиятельнейший город Эллады ― Фивы. Смелости мятежникам придали слухи, что молодой царь умер в Иллирии. Многие греческие города также собирались примкнуть к Фивам, если их смелое предприятие увенчается успехом.

Война с собственными подданными была чрезвычайно трудной и стоила Александру огромных жертв. Его полководец Пердикка во время штурма города «упал, пораженный стрелой. Его унесли в тяжелом состоянии в лагерь: поправился он с трудом». Фиванцы отбили штурм, при этом погиб начальник лучников, критянин Эврибот; и лишь когда Александр бросил на врагов плотную стену фаланги, ситуация изменилась в пользу македонян. При взятии города погибло более 500 македонян ― гораздо больше, чем Александр будет терять в битвах с персами, которые принесут ему всемирную славу.

«Фиванцы, храня в душе любовь к свободе, настолько не дорожили жизнью, что при встрече с врагом схватывались с ним врукопашную, подставляя себя под удары, ― описывает Диодор Сицилийский последние часы Фив. ― По взятии города ни один фиванец не попросил македонцев пощадить ему жизнь и не припал трусливо к коленям победителей. Эта доблесть не вызывала, однако, никакого сострадания у врагов, и дня оказалось мало для их свирепой мести. По всему городу тащили детей и девушек, жалостно взывавших к матерям. Дома были ограблены, и все население города обращено в рабство. Из уцелевших фиванцев одни, израненные и почти терявшие сознание, схватывались с врагами и умирали вместе с ними; другие, опираясь на обломок копья, встречали бежавших на них и в этом последнем бою предпочитали свободу спасению. Множество людей было перебито, всюду по городу было полно трупов, и, однако, не нашлось никого, кто бы сжалился над судьбой обездоленных. Феспийцы, платеяне, орхоменцы и прочие из эллинов, враждебно настроенные к фиванцам, пошли в поход вместе с царем и, ворвавшись в город, выместили свою вражду на несчастных. Много жестокого страдания было в городе. Эллины безжалостно истребляли эллинов; родных убивали люди, близкие им по крови; одинаковость языка не меняла чувств. Наконец всех застигла ночь, дома были разграблены; дети, женщины и старики, укрывшиеся в святилищах, жестоко выгнаны оттуда».

Взятие города, «первого тогда в Элладе по силе и воинской славе», Арриан объясняет «гневом божества за измену эллинам в Персидскую войну». Версия эта пришлась по душе Александру, и он сделал все, чтобы гнев божества был как можно более эффектным и запоминающимся. К несчастью для Фив, у них было много завистников и врагов. Фивы срыли до основания, всю землю, кроме священной, разделили между союзниками; детей, женщин и оставшихся в живых фиванцев продали в рабство.

Таким образом Александр удовлетворил низменные чувства некоторых греческих полисов и попутно решил еще одну проблему.

Ужасная судьба Фив избавила Александра от многих противников в Греции. «Когда остальные эллины узнали о беде фиванцев, то аркадяне, которые выступили уже чтобы помочь фиванцам, постановили казнить тех, кто поднял их на эту помощь. Элейцы вернули обратно своих изгнанников, так как они были друзьями Александру. Этолийские племена отправили ― каждое особо ― посольства с мольбой о прощении: они, сообразуясь с известиями от фиванцев, тоже подняли восстание. Афиняне справляли великие мистерии, когда к ним прямо после сражения прибыли люди из Фив. В ужасе они бросили мистерии и стали свозить свой скарб из хуторов в город. Народное собрание, по предложению Демада, отправило к Александру посольство из 10 человек, которых выбрали из всех афинян, зная, что они особенно близки к Александру. Они должны были передать ему следующее: народ афинский поздравляет его с благополучным возвращением от иллирийцев и трибалов ― поздравление несколько запоздало ― и радуется, что наказал фиванцев за их восстание» (Арриан).

Кто‑то назовет первой жестокостью Александра во время восточного похода ― уничтожение финикийского города Тира ― древнейшего центра мировой торговли. Но как назвать стертый с лица земли крупнейший греческий город Фивы; причем, задолго до Тира? Надо сказать, Александр довольно часто будет проводить подобные устрашающие акции во время бесконечно долгой борьбы за власть над миром.

Кто‑то скажет, что во время осады Тира проявились новые черты Александра, что он начал вести себя более деспотично. Увы! Деспотом Александр стал еще до того как получил царскую корону, а жестокость была непременной спутницей Александра, только со временем она казалась все более бессмысленной. Удачливый завоеватель становился все более безжалостным и своенравным, все чаще руководствовался он своей подозрительностью, но не разумной достаточностью; все менее он будет снисходителен к тем, кто посмеет ему возразить, либо усомнится в божественном его происхождении.

Наставником Александра был величайший философ Аристотель, но царь гораздо лучше усвоил уроки другого учителя ― Олимпиады. «Прежде чем отправиться на войну с персами, Александр умертвил всех родственников своей мачехи, которых Филипп (в свое время) поставил во главе управления, выдвинув на самые высокие и почетные должности, ― повествует Юстин. ― Не пощадил он и собственных своих родных, которые казались ему способными царствовать, чтобы в Македонии, когда он будет далеко от нее, не было почвы для мятежей. Он увел с собой в качестве соратников всех наиболее одаренных царей‑данников, оставив для охраны государства менее предприимчивых».

4. Александр в Азии

«Он вел войско навстречу неприятельским копьям и стрелам на обрывистые скалы, усеянные пехотой и конницей врага, через реку, которая течением сносила коней и накрывала всадников с головой, и казалось, что им руководит не разум, а безрассудство, и что он действует, как безумец»

(Плутарх. Александр)

Численность войска, которое Александр смог выставить на восточную кампанию, катастрофически уменьшилось, если сравнивать с армией, что планировал переправить в Азию Филипп. По сведениям того же Юстина, «в войске его было тридцать две тысячи пехотинцев, четыре тысячи пятьсот всадников, сто восемьдесят два корабля. Трудно сказать, что более удивительно: то ли, что он покорил мир со столь небольшим отрядом, или то, что он, (имея так мало войск), отважился начать войну. Когда он набирал войско для столь опасной войны, он взял в него не сильных юношей, не людей цветущего возраста, а ветеранов, в большинстве своем уже отслуживших свой срок, сражавшихся еще под командой отца его и дядей, так что можно было подумать, что это не солдаты, а отборные учителя военного дела. Командные должности занимали исключительно люди не моложе шестидесяти лет, так что, если бы ты посмотрел на начальников лагерей, ты бы сказал, что перед тобой сенат какой‑то древней республики. Поэтому в сражении никто не думал о бегстве, а всякий ― о победе, каждый надеялся не на быстроту ног, а на силу рук».

Согласно Арриану численность армии Александра также явно не соответствовало величине его замыслов: «вел он с собой пеших, легковооруженных и лучников немногим больше 30 000, а всадников свыше 5 000».

Плутарх сообщает дополнительные подробности: «Средств на содержание войска у Александра было не более семидесяти талантов, продовольствия было только на тридцать дней, кроме того, царь задолжал двести талантов».

Впрочем, древние авторы не упомянули о главном: с войском была поистине безмерная энергия Александра, и столь же огромное желание победить всех и завоевать все. Как оказалось ― это немало.

Весной 334 г. до н. э. Александр отправился к Геллеспонту, поручив управление Македонией и Грецией Антипатру. Больше Александр не появится на родине: маленькая Македония будет интересовать его только как источник живого материала, необходимого царю‑авантюристу для покорения остального мира.

Собственно, Александр и не собирался возвращаться в Македонию, о чем свидетельствует интересный рассказ Плутарха:

«Несмотря на то, что при выступлении Александр располагал столь немногим и был стеснен в средствах, царь прежде, чем взойти на корабль, разузнал об имущественном положении своих друзей и одного наделил поместьем, другого ― деревней, третьего ― доходами с какого‑нибудь поселения или гавани. Когда, наконец, почти все царское достояние было распределено и роздано, Пердикка спросил его:

–Что же, царь, оставляешь ты себе?

–Надежды! ― ответил Александр.

–В таком случае, ― сказал Пердикка, ― и мы, выступающие вместе с тобой, хотим иметь в них долю.

Пердикка отказался от пожалованного ему имущества, и некоторые из друзей Александра последовали его примеру. Тем же, кто просил и принимал его благодеяния, Александр дарил охотно, и таким образом он роздал почти все, чем владел в Македонии».

С момента начала похода Александр стремится везде и всегда быть первым. Он сам правит адмиральским кораблем, он первым высаживается в Азии. Эта жажда первенства в данном случае не стоила никаких жертв Александру, но со временем она гипертрофируется в безумное маниакальное желание быть первым в любой опасности.

Грандиозное мероприятие Александра было только его войной, совершенно ненужной ни македонянам, ни грекам, хотя очередной претендент на мировое господство и пытался провозгласить благородную цель: месть персам за прежние войны с греками.

«Между тем Александр отправился в поход, не рассчитывая ни на кого, кроме себя…, ― таков вывод греческого историка Арриана. ― Нет другого человека, который ― один ― совершил бы столько и таких дел; никого нельзя ни у эллинов, ни у варваров сравнить с ним по размерам и величию содеянного».

Итак, Александр вступил на земли подвластные персам. Немногочисленность его войска вызвала лишь презрение у сатрапов Дария. Один только родосец Мемнон на совете персидских военачальников предложил не вступать в сражение с Александром, ибо знал, что представляет собой македонская фаланга. «Надо отступать, вытаптывать подножный корм конницей, жечь урожай и не щадить даже своих городов: Александр не сможет остаться в стране, где нет провианта», ― советовал родосский наемник.

На это перс Арсит, правитель Фригии, ответил: «он не допустит, чтобы у его подданных сгорел хоть один дом».

Александр был столь же опрометчив, как и его враги. Казалось, военачальники противоборствующих армий состязались в проявлении гордыни и пренебрежения друг к другу.

Александр подошел к реке Граник, ведя за собой войско, построенное двойной фалангой, прикрытое всадниками с обоих флангов. В это время разведка донесла, что за Граником стоит огромное готовое к бою войско персов.

Старый военачальник Парменион предложил Александру вполне разумные действия: «Мне думается, царь, что хорошо было бы в данной обстановке стать нам лагерем на этом берегу реки. Я не думаю, чтобы враг, у которого пехота значительно уступает нашей, осмелился расположиться вблизи нас; тем самым он даст нашему войску возможность легко переправиться на рассвете. И мы перейдем раньше, чем они успеют построиться. Теперь же опасно приступать к этому делу: нельзя ведь вести войско через реку вытянутым строем: видно, как тут много глубоких мест, а сами берега, ― ты видишь, как они высоки и обрывисты. Если же воины станут переходить в беспорядке или колонной ― в этом положении они всего слабее, то на них нападет выстроившаяся конница врага. Первая же неудача будет тяжела и для нашего положения сейчас и сделает сомнительным исход всей войны».

«Я знаю это, Парменион, ― ответил Александр, ― но мне стыдно, что я без труда перешел Геллеспонт, а этот крохотный ручей (так уничижительно назвал он Граник) помешает нам переправиться сейчас же, как мы есть. Я переправлюсь: этого требует и слава македонцев, и мое пренебрежение к опасности. Да и персы воспрянут духом, сочтя себя достойными противниками македонцев, так как ничего сейчас от македонцев они не увидели такого, что оправдывало бы страх перед нами» (Арриан).

Командовали войском во время битвы македонские военачальники. Они называются в источниках, но обратим внимание лишь на представителей одного семейства, чьи имена будут часто встречаться в нашем повествовании. И самое главное, судьба военачальников, разделивших первый успех Александра в Азии, в дальнейшем будет весьма печальна.

Левым крылом македонян командовал Парменион ― старый полководец, прославившийся еще во времена Филиппа. Во главе правого крыла стоял сын Пармениона ― Филота ― «с «друзьями»‑всадниками, лучниками и агрианами‑дротометателями». Еще один сын Пармениона ― Никанор ― возглавлял щитоносцев.

А что же Александр? Казалось бы, его заслуга в победе при Гранике была не больше заслуг обычного всадника, но (следует отдать должное) чрезвычайно храброго и безрассудного в опасности. Впрочем, если роль Александра, как военачальника, была ничтожна, то личный его пример значил многое. Он сражался впереди собственного войска и сделал все, чтобы быть заметным и для македонян и для врагов.

У персов было огромное превосходство в коннице: около 20 тысяч против 5 тысяч всадников македонян. Именно коннице предстояло начать сражение при переправе через Граник. «Против того места, где они (персы) увидели Александра (его легко было заметить и по великолепному вооружению, и по робкой почтительности его окружавших), на своем левом крыле они выстроили по берегу конные отряды», ― сообщает Арриан.

Александра нисколько не смутило ни многочисленность противника, ни то, что придется начинать бой, поднимаясь на крутой, занятый врагами берег Граника. Царь вскочил на коня и приказал «окружающим следовать за ним и вести себя доблестно».

«Он вел войско навстречу неприятельским копьям и стрелам на обрывистые скалы, усеянные пехотой и конницей врага, через реку, которая течением сносила коней и накрывала всадников с головой, и КАЗАЛОСЬ, ЧТО ИМ РУКОВОДИТ НЕ РАЗУМ, А БЕЗРАССУДСТВО И ЧТО ОН ДЕЙСТВУЕТ, КАК БЕЗУМЕЦ», ― таково впечатление Плутарха от действительно безумной затеи Александра.

Македонская разведка, пытавшаяся выйти на противоположный берег, была изрублена, «кроме тех, кому удалось повернуть к Александру, который уже приближался, ведя за собой правое крыло. ОН ПЕРВЫЙ БРОСИЛСЯ НА ПЕРСОВ, УСТРЕМИВШИСЬ ТУДА, ГДЕ СБИЛАСЬ ВСЯ ИХ КОННИЦА И СТОЯЛИ ИХ ВОЕНАЧАЛЬНИКИ. Вокруг него завязалась жестокая битва, и в это время полки македонцев, один за другим, уже без труда перешли реку. Сражение было конное, но оно больше походило на сражение пехоты. Конь бросался на коня; человек схватывался с человеком; македонцы стремились оттеснить персов совсем от берега и прогнать их на равнину, персы ― помешать им выйти и столкнуть обратно в реку. Тут и обнаружилось превосходство Александровых воинов; они были не только сильнее и опытнее, но и были вооружены не дротиками, а тяжелыми копьями с древками из кизила» (Арриан).

Больше всего Александр был обязан победой при Гранике покойному отцу ― Филиппу, ― именно он создал лучшее в мире войско из толп македонских пастухов и землепашцев, именно ветераны Филиппа и сражались в этой битве.

Сражением руководили македонские военачальники, а их царь, словно бродячий средневековый рыцарь, совершал подвиг за подвигом, каждое мгновение при этом рискуя собственной жизнью.

«В этой битве у Александра сломалось копье; он попросил другое у Ареты, царского стремянного, но и у того в жаркой схватке копье сломалось, и он лихо дрался оставшейся половинкой. Показав ее Александру, он попросил его обратиться к другому, ― описывает Арриан Александра в битве. ― Демарат, коринфянин, один из «друзей», отдал ему свое копье. Александр взял его; увидев, что Мифридат, Дариев зять, выехал далеко вперед, ведя за собой всадников, образовавших как бы клин, он сам вынесся вперед и, ударив Мифридата копьем в лицо, сбросил его на землю. В это мгновение на Александра кинулся Ресак и ударил его по голове кинжалом. Он разрубил шлем, но шлем задержал удар. Александр сбросил и его на землю, копьем поразив его в грудь и пробив панцирь. Спифридат уже замахнулся сзади на Александра кинжалом, но Клит, сын Дропида, опередил его и отсек ему от самого плеча руку вместе с кинжалом. Тем временем всадники, все время переправлявшиеся, как кому приходилось, через реку, стали прибывать к Александру».

Мужеству и бесстрашию покровительствуют боги: македоняне обратили персов в бегство. Погибло около тысячи персидских всадников. Продолжали оставаться на месте лишь наемники‑чужеземцы, но «не по здравому размышлению, а скорее от ужаса перед неожиданностью». Македоняне довольно скоро перебили большинство их, за исключением, разве что тех, «кто спрятался среди трупов»; в плен было взято около двух тысяч наемников.

Арсит, бывший инициатором немедленной битвы с Александром, бежал во Фригию и там «покончил с собой, потому что персы считали его виновником поражения».

Потери македонян были гораздо скромнее. Расхожее мнение, что наступающая сторона несет большие потери, нежели обороняющаяся, ― не соответствует действительности. Побеждает в битве то войско, которому не изменило мужество, которое в совершенстве владеет тактикой боя и сохраняет строй в любой ситуации, при любом численном превосходстве противника. Столь же успешно Цезарь будет бить в Галлии армии воинственных кельтов, на порядок превосходившие по численности его непобедимые легионы. Как правило, из битв римляне выходили с ничтожными потерями. В нашем случае мужество Александра отбросило персов от реки и позволило детищу Филиппа ― македонской фаланге ― без особого труда опрокинуть противника.

Александр достойно позаботился о павших воинах, ― не рассчитывая превзойти армии врагов числом, он сделал ставку на героизм и всяческим образом его поощрял.

«У македонцев пало 25 «друзей», погибших в первой схватке, ― сообщает Арриан. ― Медные статуи их стояли в Дии; сделал их по приказу Александра Лисипп, который делал и его статуи: только его считали достойным этой работы. Остальных всадников пало больше 60, а пехотинцев около 30. Их Александр похоронил на следующий день с оружием и почестями; с родителей и детей снял поземельные, имущественные и прочие налоги и освободил от обязательных работ. О раненых он всячески позаботился, сам обошел всех, осмотрел раны; расспросил, как кто был ранен, и каждому дал возможность и рассказать о том, что он сделал, и похвастаться. И персидских военачальников он похоронил; похоронил и эллинов‑наемников, которые пали, сражаясь заодно с его врагами. Тех же, кого взял в плен, он заковал в кандалы и отправил в Македонию на работу, ибо они, эллины, пошли наперекор общему решению эллинов и сражались за варваров против Эллады».

5. Гордиев узел

«Все же лучше умереть от преступления другого (человека), чем от собственного страха»

(Руф Квинт Курций. История Александра Македонского)

После битвы при Гранике Александр с легкостью овладел многими азиатскими городами.

Среди прочих власть македонского царя признал Эфес. Царь лично прибыл в город и позаботился о его государственном устройстве. Александр предстает перед нами, как справедливый реформатор, принесший в Азию свободу: он «вернул изгнанников, которых удалили из города за расположение к нему, уничтожил олигархию и восстановил демократию…»

Народ Эфеса, избавившись от страха перед олигархами, бросился убивать прежних властителей. Несколько человек вытащили из святилища и побили камнями. «Что касается остальных, то Александр запретил их разыскивать и наказывать: он понимал, что народ, если ему позволить, убьет вместе с виновными и невинных ― одних по злобе, других грабежа ради. И если Александр заслуживает доброй славы, то, между прочим, конечно, и за свое тогдашнее поведение в Эфесе», ― делает вывод Арриан.

Однако великий поход продолжался, и вместе с ним менялся Александр. Явление обычное; как заметил китайский философ Конфуций, все люди меняются в процессе жизни ― только самый великий мудрец и последний глупец никогда не меняются. Вот только изменения не всегда носят положительный характер, и очень скоро Александр будет всеми силами стараться походить на человека, против которого яростно боролся он сам, кого мечтал победить и уничтожить его отец ― Филипп.

После Граника Александр еще мог реально оценивать свои силы и возможности, несмотря на то, что имел своей целью весь мир. Парменион предлагал ему вступить в битву с персидским флотом и даже сам выразил желание взойти на корабль и принять участие в сражении. И хотя знамения свыше предрекали морскую победу македонянам, Александр не принял совет Пармениона. «Бессмысленно маленькому флоту вступать в сражение с гораздо большим, и его неопытным морякам идти на искусившихся в морском деле киприотов и финикийцев. Он не желает, чтобы отвага и опытность македонцев оказались ни к чему в этой неверной стихии и перед лицом варваров», ― объясняет Арриан решение Александра.

Решение вроде бы разумное, если учесть, что Александр обладал непобедимой на суше македонской фалангой. Впрочем, скоро будет вызывать удивление и оно: почему Александр мог вступить в битву и отказался от нее? Очень скоро он перестанет рассуждать о целесообразности той или иной битвы, штурма какого‑то города, случайно оказавшегося на пути…

Пока еще Александр не утратил способности мыслить разумно и даже «решил распустить свой флот: у него на ту пору не хватало денег, и он видел, что его флоту не сладить с персидским, а рисковать хотя бы одной частью своего войска он не хотел» (Арриан). Между тем, когда прочтешь дальнейшую историю похода Александра напрашивается другое объяснение: Александр не мог одновременно побеждать на суше и на море, а он хотел быть первым везде; морская победа Пармениона не была бы победой Александра. И очень удивительно, что состарившийся в битвах Парменион, считавшийся лучшим полководцем Филиппа, мог предложить морскую битву, если бы она была бессмысленной и заведомо проигрышной.

Александр пытается быть великодушным в отношении побежденных врагов. Так, македоняне взяли штурмом город Милет, отказавшийся им подчиниться. Часть защитников города бросилась в море и на перевернутых щитах доплыла до небольшого островка. «Александр, завладев городом, сам пошел к острову, где сидели беглецы; он распорядился поставить на носу каждой триеры лестницы, чтобы взобраться с кораблей, как на стену, на отвесные берега острова. Когда он увидел на острове людей, готовых стоять насмерть, его охватила жалость к этим людям, обнаружившим такое благородство и верность. Он предложил им мир на условии, что они пойдут к нему на службу. Были это наемники‑эллины, числом до 300. Милетян же, которые уцелели, он отпустил и даровал им свободу» (Арриан).

Доброта Александра закончилась довольно скоро: следующий крупный город ― Галикарнасс ― оказал ему серьезное сопротивление, и немало македонских воинов нашло смерть под его стенами. Александр приказал сравнять город с землей.

Пользуясь тем, что Дарий был занят сборами войска для борьбы с ним, Александр, словно путешественник, бродил по его владениям. Казалось, Александр совершает непростительную глупость, что не преследует врага, ошеломленного и повергнутого в уныние битвой при Гранике. Однако Плутарх заметил: даже в детстве «он любил не всякую славу и искал ее не где попало». Александру нужны грандиозные небывалые победы, и ресурсы Персидского царства еще способны выставить силы, разбив которые он обретет невиданную славу. Надо только подождать… А пока… Он достиг Фригии и вступил в город Гордий. Здесь он держал в бой с древним суеверием и вышел победителем весьма простым способом.

В храме Юпитера стояла ничем непримечательная по своему убранству колесница, которая являлась одной из самых почитаемых реликвий в тех краях. По преданию, на ней ездил Гордий ― отец царя Мидаса, прекратившего кровопролитную междоусобицу во Фригии. Но даже не тем была знаменита колесница; «примечательным было ярмо, стянутое многочисленными узлами, спутанными между собой и скрывающими связи». Узел, согласно Арриану, был завязан из лыка дикой вишни, и в нем не видно было ни конца, ни начала.

«Когда жители города сообщили Александру, ― рассказывает Курций Руф, ― что, по предсказанию оракула, Азию покорит тот, кто развяжет этот запутанный узел, им овладело страстное желание выполнить то, что предсказано. Вокруг царя собралась толпа фригийцев и македонцев: первые напряженно ждали, а вторые испытывали страх из‑за безрассудной самоуверенности царя. И действительно, ремень был так плотно связан узлами, что невозможно ни рассчитать, ни разглядеть, где начинается и где кончается сплетение. Попытки царя развязать узел внушали толпе опасение, как бы неудача не оказалась плохим предзнаменованием. Долго и напрасно провозившись с этими запутанными узлами, царь сказал: «Безразлично, каким способом будут они развязаны», и, разрубив все узлы мечом, он тем самым не то посмеялся над предсказанием оракула, не то выполнил его».

Чтобы никто не сомневался, что пророчество исполнится, Александр на следующий день «принес жертву богам, явившим знамения и указавшим ему, как развязать узел».

В этой ситуации ярко проявился характер македонского царя: он безрассудно берется за самые безнадежные дела и находит выход из самой запутанной ситуации. В случае с Гордиевым узлом мировая слава Александру практически ничего не стоила, но в дальнейшем за свои многочисленные авантюры македонскому царю придется платить немалую цену.

В Киликии весьма досадным способом едва не закончился поход Александра, именно здесь его ждал настоящий Гордиев узел. «Александр, по словам Аристобула, заболел от усталости; другие рассказывают, что он весь в поту, разгоряченный, кинулся в реку Кидн, желая поплавать и охладиться», ― повествует Арриан.

Скорее всего, сказались оба фактора: непрерывные войны, длительные переходы стоили огромного нервного напряжения Александру и сделали его уязвимым перед любой, непривычной для организма средой. Холодный Кидн, несущий воды из горных ключей Тавра, стал для него опаснее многих тысяч персов при Гранике.

Еще одной причиной опасной болезни явилось обычное бахвальство Александра: «Сняв одежду на виду у войска, полагая, что будет пристойно показать своим воинам, как мало нужно ему для ухода за своим телом, он вошел в реку, ― рассказывает об этом же случае Курций Руф. ― Но едва он ступил в воду, как его члены, охваченные дрожью, начали цепенеть, затем он побледнел, и жизненное тепло почти покинуло тело. Слуги подхватили его на руки, полуживого и почти потерявшего сознание, отнесли в шатер. В лагере распространилось беспокойство и почти уже траур; со слезами все скорбели о том, что славнейший царь всех времен и преданий в самом расцвете успеха и славы был поражен не врагом, не в сражении, но вырван из их рядов смертью тогда, когда омывал водой свое тело».

Положение Александра казалось безнадежным и все врачи считали, что он не выживет. Вопреки самым неутешительным прогнозам к Александру вернулось сознание, но двигаться он не мог. Тем временем опасность подкралась с другой стороны: огромнейшее войско Дария находилось в пятидневном переходе от Киликии.

Врачи, наконец, взялись вернуть царю здоровье, но ни один не вызвался поставить Александра но ноги в пятидневный срок. Это совершенно не устраивало больного, и, «созвав своих друзей и врачей, он сказал:

«Мое положение не допускает медленно действующих средств и осторожных врачей: для меня лучше сразу умереть, нежели поправиться слишком поздно. Поэтому если у врачей есть возможность и уменье, то пусть они знают, что мне нужно средство не для спасения жизни, а для продолжения войны».

Это пылкое безрассудство царя внушило всем большое беспокойство. И каждый в отдельности начал уговаривать его не увеличивать опасности поспешностью, но подчиниться воле врачей. У войска, мол, есть основания опасаться неиспытанных лекарств, ибо враг может даже среди его близких подкупить кого‑нибудь, чтобы погубить его. Действительно, Дарий объявил, что всякому, кто умертвит Александра, он даст тысячу талантов. Поэтому полагали, что никто не осмелится применить лекарство, которое может показаться подозрительным из‑за своей новизны» (Курций).

И все же нашелся врач, взявшийся в кратчайший срок вылечить Александра, ― звали его Филипп.

Лечение уже началось, когда Александр получил весть от Пармениона с предупреждением не доверять свое здоровье Филиппу. Военачальник сообщал, что этого врача подкупил Дарий тысячей талантов и обещанием выдать за него свою сестру.

Письмо встревожило Александра, но, по словам Курция, он недолго взвешивал в уме страх и надежду: «Решиться ли мне принять лекарство? Ведь если в него положен яд, то окажется, что я заслужил случившееся. Заподозрить ли преданность врача? Допустить ли, чтобы я был убит в своей палатке? Все же лучше умереть от преступления другого, чем от собственного страха».

Александр привык к постоянной опасности, и очень скоро рисковать жизнью ― станет его любимым занятием. Он бесстрашно принял чашу с лекарством из рук Филиппа и осушил ее до дна; затем дал врачу письмо Пармениона и наблюдал за его реакцией. Гораздо логичнее сделать это до приема лекарства, но таков Александр ― он и врага побеждал вопреки всякому здравому смыслу. И как ни странно, именно череда безрассудных поступков Александра, по воле случая, имевших счастливый конец, заставила поверить окружающих в его сверхъестественные силы. «Все были убеждены, что он ничего не предпринимает без помощи богов, ― такой вывод делает древний историк, ― ибо если кому‑либо постоянно сопутствует счастье, то даже безрассудство ведет его к славе».

Собственно, если сомневаться в полезности лекарства, то польза от него будет минимальной, и напротив, если внушить себе, что обычный продукт является ядом ― можно умереть, испытав все действия смертоносного напитка.

«Филипп, прочитав письмо, ― рассказывает Курций Руф, ― выказал больше негодования, чем страха, и, бросив перед постелью письмо и плащ, сказал: «О царь, мое дыхание всегда зависело от тебя, но теперь я убедился, что оно выходит из твоих свято почитаемых уст. Обвинение в убийстве, направленное против меня, будет опровергнуто твоим выздоровлением, спасенный мною, ты дашь мне жизнь. Прошу и заклинаю тебя, отбрось всякий страх, позволь лекарству проникнуть в твои вены, облегчи на некоторое время душу, которую твои друзья, несомненно, преданные, но слишком осторожные, смущают неуместной заботливостью».

Интересно, что Филипп был не только искусным врачом, но и великолепным психологом. Некоторые моменты лечения Александра описаны Курцием Руфом, и мы можем получить представление о психологических приемах древних врачей.

«Сила напитка была столь велика, что последующие события как будто подтвердили обвинения Пармениона: дыхание царя стало прерывистым и затрудненным. Но Филипп не упустил ни одного средства: он применил горячие припарки, возбуждал бесчувственного ароматом то пищи, то вина. Как только он замечал, что Александр пришел в себя, он не переставал напоминать ему то о матери и сестрах, то о приближающейся великой победе. Когда же лекарство растеклось по венам, и его целительная сила стала ощущаться во всем теле, сначала дух, а затем и тело Александра обрели прежнюю силу даже быстрее, чем ожидалось; ведь уже через три дня, проведенные в таком состоянии, он появился перед солдатами».

6. Александр и Диоген

«Поздоровавшись, царь спросил Диогена, нет ли у него какой‑нибудь просьбы: «Отступи чуть в сторону, ― ответил тот, ― не заслоняй мне солнца»

(Плутарх. Александр)

В Киликии на пути Александра встретился город Анхиал. Основал его, по рассказам, ассириец Сарданапал. Недалеко от стен города находился памятник основателю.

«Он стоит во весь рост, держа руки так, как их держат обычно хлопая в ладоши; под ним находится надпись по ассирийски. Ассирийцы говорили, что это стихи; содержание же их было такое: «Сарданапал, сын Анакиндаракса, в один день построил Анхиал и Тарс. Ты же, путник, ешь, пей и забавляйся. Все остальное в жизни не стоит этого» (Арриан).

Александр не был готов воспользоваться советом мудрого ассирийца. Хотя год назад он страстно желал познакомиться с мудрецом, очень малого желавшим от жизни.

Как ни странно, человека, мечтавшего владеть всем, привлекали люди, отказавшиеся от всего. Он не мог понять их образ жизни и мысли, но все непонятное, всякая загадка вызывает интерес, манит к себе своей таинственностью.

Историю знакомства Александра с одним великим отшельником рассказывают Плутарх и Диоген Лаэртский. Дело было до великого похода Александра. Молодого наследника Филиппа греки только‑только провозгласили своим вождем и решили вместе с ним идти на персов. «В связи с этим многие государственные мужи и философы приходили к царю и выражали свою радость. Александр предполагал, что так же поступит и Диоген из Синопы, живший тогда возле Коринфа. Однако Диоген, нимало не заботясь об Александре, спокойно проводил время в Крании, и царь отправился к нему сам» (Плутарх).

Философ был весьма замечательной личностью; его тезка ― греческий писатель 2–3 вв. Диоген Лаэртский ― рассказал немало забавных историй об этом самом известном отшельнике в мире. Оказывается, славы можно добиться не только кровавыми битвами и громкими победами; надо всего лишь быть не таким как все, мыслить не так как остальные.

Жизнь Диогена полна приключений, правильнее сказать, злоключений.

Когда философ плыл на корабле, его захватили пираты, увезли на Крит и продали в рабство. «Менипп в книге «Продажа Диогена» рассказывает, что когда Диоген попал в плен и был выведен на продажу, то на вопрос, что он умеет делать, философ ответил: «Властвовать людьми», ― и попросил глашатая: «Объяви, не хочет ли кто купить себе хозяина?»

Ксениаду, когда тот его купил, Диоген сказал: «Смотри, делай теперь то, что я прикажу!» ― а когда тот воскликнул: «Вспять потекли источники рек!» ― сказал: «Если бы ты был болен и купил себе врача, ты ведь слушался бы его, а не говорил, что вспять потекли источники рек?»

В знаменитой битве при Херонее Диоген сражался против отца Александра. Как известно, греки потерпели поражение, и философ опять попал в плен. Его доставили к Филиппу и на вопрос, чем он занимается, Диоген ответил: «Слежу за твоей ненасытностью». Изумленный таким ответом, царь отпустил его.

В любой жизненной ситуации Диоген хранил спокойствие, хладнокровие и не чувствовал никакого страха перед опасностью ― это его и спасало.

На вопрос, что дала ему философия, он ответил: «По крайней мере, готовность ко всякому повороту судьбы». На вопрос, откуда он, Диоген сказал: «Я ― гражданин мира».

Кто‑то корил Диогена за его изгнание. «Несчастный! ― ответил он. ― Ведь благодаря изгнанию я стал философом». Кто‑то напомнил: «Жители Синопа осудили тебя скитаться». «А я их ― оставаться дома», ― ответил Диоген.

Когда у него убежал раб, ему советовали пуститься на розыски. «Смешно, ― сказал Диоген, ― если Манет может жить без Диогена, а Диоген не сможет жить без Манета».

Говорил он также, что судьбе он противопоставляет мужество, закону ― природу, страстям ― разум.

«Он говорил, что никакой успех в жизни невозможен без упражнения; оно же все превозмогает, ― излагает философию своего тезки Диоген Лаэртский. ― Если вместо бесполезных трудов мы предадимся тем, которые возложила на нас природа, мы должны достичь блаженной жизни; и только неразумие заставляет нас страдать. Само презрение к наслаждению благодаря привычке становится высшим наслаждением; и как люди, привыкшие к жизни, полной наслаждений, страдают в иной доле, так и люди, приучившие себя к иной доле, с наслаждением презирают самое наслаждение. Этому он и учил, это он и показывал собственным примером; поистине, это было «переоценкой ценностей», ибо природа была для него ценнее, чем обычай».

Свои философские изыскания Диоген претворял в жизнь, бесстрашно кидаясь в самые последние крайности, ежедневно удивляя мир своими причудами.

«Однажды в письме он попросил кого‑то позаботиться о его жилище, но тот промешкал, и Диоген устроил себе жилье в глиняной бочке при храме Матери богов. Желая всячески закалить себя, летом он перекатывался на горячий песок, а зимой обнимал статуи, запорошенные снегом».

«Увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив: «Мальчик превзошел меня простотой жизни». Он выбросил и миску, когда увидел мальчика, который, разбив свою плошку, ел чечевичную похлебку из куска выеденного хлеба».

«Феофраст в своем «Мегарике» рассказывает, что Диоген понял, как надо жить в его положении, когда поглядел на пробегавшую мышь, которая не нуждалась в подстилке, не пугалась темноты и не искала никаких мнимых наслаждений. По некоторым сведениям, он первый стал складывать вдвое свой плащ, потому что ему приходилось не только носить его, но и спать на нем; он носил суму, чтобы хранить в ней пищу, и всякое место было ему одинаково подходящим и для еды, и для сна, и для беседы.

Босыми ногами он ходил по снегу. Он пытался есть сырое мясо, но не мог его переварить».

Диогену сказали: «Многие смеются над тобой». Он ответил: «А над ними, быть может, смеются ослы; но как им нет дела до ослов, так и мне ― до них».

Добродетельных людей он называл подобиями богов, любовь ― делом бездельников. На вопрос, что есть в жизни горестного, он ответил: «Старость в нищете». На вопрос, какие звери опаснее всего кусаются, он ответил: «Из диких ― сикофант, из домашних ― льстец».

На вопрос, есть ли у него раб или рабыня, он ответил: «Нет». ― «Кто же тебя похоронит, если ты умрешь?» ― спросил собеседник. «Тот, кому понадобится мое жилище».

Ко всем окружающим людям Диоген относился с язвительным презрением.

Когда кто‑то привел его в роскошное жилище и не позволил плевать, он, откашлявшись, сплюнул в лицо спутнику, заявив, что не нашел места хуже. Однажды он закричал: «Эй, люди!» ― но, когда сбежался народ, напустился на него с палкой, приговаривая: «Я звал людей, а не мерзавцев».

На вопрос, где он видел в Греции хороших людей, Диоген ответил: «Хороших людей ― нигде, хороших детей ― в Лакедемоне».

Человека, который толкнул его бревном, а потом крикнул: «Берегись!», он ударил палкой и тоже крикнул: «Берегись!»

Однако больше всего Диоген не любил женщин.

Увидев женщин, удавившихся на оливковом дереве, он воскликнул: «О если бы все деревья приносили такие плоды!»

На вопрос, в каком возрасте следует жениться, Диоген ответил: «Молодым еще рано, старым уже поздно».

Впрочем, все желания и чувства философ в себе не убил. Удовлетворял он их столь же бесхитростно и цинично. «Рукоблудствуя на глазах у всех, ― рассказывает Диоген Лаэртский, ― он приговаривал: «Вот кабы и голод можно было унять, потирая живот!»

Тем не менее, афиняне любили Диогена, и когда мальчишка разбил его бочку‑жилище, то его высекли, а Диогену дали новую бочку.

Александр, явившись к Диогену, представился: «Я ― великий царь Александр». «А я, ― ответил философ, ― собака Диоген». И на вопрос, за что его зовут собакой, сказал: «Кто бросит кусок, ― тому виляю, кто не бросит ― облаиваю, кто злой человек ― кусаю».

На вопрос, является ли смерть злом, он ответил: «Как же может она быть злом, если мы не ощущаем ее присутствия?» Александр спросил философа: Ты не боишься меня?» ― А что ты такое, ― спросил в свою очередь Диоген, ― зло или добро?» ― «Добро», ― сказал тот. «Кто же боится добра?»

Желая что‑нибудь сделать для нищего философа, Александр спросил, нет ли у него какой‑нибудь просьбы. «Отступи чуть в сторону, ― ответил тот, ― не заслоняй мне солнца».

«Говорят, что слова Диогена произвели на Александра огромное впечатление, и он был поражен гордостью и величием души этого человека, отнесшегося к нему с таким пренебрежением, ― сообщает Плутарх. ― На обратном пути он сказал своим спутникам, шутившим и насмехавшимся над философом: «Если бы я не был Александром, я хотел бы стать Диогеном».

Что же влекло Александра к этому нищему бродяге? Если присмотреться внимательнее, то в обитателе глиняной бочки и в царе можно найти много общих черт: оба презирали смерть, были равнодушны к женщинам, непритязательны в быту и пище… Но главное, Диоген имел огромную власть над умами соотечественников, философа окружала небывалая слава, его имя и странные поступки были на слуху у греков и давали пищу античным анекдотам. Александр, несомненно, завидовал ему и пытался постичь механизм влияния на человеческие души, столь необходимый ему для обретения высшей власти. Видимо за этим царь и пришел к сумасбродному философу.

После визита к Диогену Александр направился в Дельфы. Там находился знаменитый храм Аполлона, построенный в 9 в. до н. э., но не древностью и богатством был он знаменит. Из расселины скалы, над которой возвышался храм Аполлона, поднимались одурманивающие испарения. Прорицательница, избиравшаяся из девушек (ее называли пифией), некоторое время вдыхала дурманящие пары и затем произносила слова, которые жрецы толковали, как пророчества. За словом пифии ехали цари и военачальники не только Греции, но и самых дальних стран античного мира; пророчества ее чрезвычайно ценились. Если они были благоприятными, то самые радужные мечты казались высокопоставленным просителям уже сбывшимися.

Александру не повезло: его приезд совпал с одним из несчастливых дней, когда закон не позволяет давать предсказания. Однако после беседы с Диогеном молодой царь не собирался обращать внимания на условности, он потерял страх не только перед людьми, но и перед богами. «Сначала Александр послал за прорицательницей, ― излагает Плутарх дальнейшие действия нетерпеливого царя, ― но так как она, ссылаясь на закон, отказалась прийти, Александр пошел за ней сам, чтобы силой притащить ее в храм. Тогда жрица, уступая настойчивости царя, воскликнула: «Ты непобедим, сын мой!» Услышав это, Александр сказал, что он не нуждается больше в прорицании, так как уже получил оракул, который хотел получить».

7. Киликийские врата

«И не думай, что их влечет жажда золота и серебра: эта дисциплина до сих пор крепка, ибо создана бедностью: постелью уставшим служит земля, еды им достаточно той, которую они раздобудут; а время их сна ― неполная ночь»

(Руф Квинт Курций. История Александра Македонского)

Мы поведали о болезни Александра, приключившейся с ним в Киликии, позволили себе рассказать о его свидании с Диогеном, однако пора вернуться к делам военным. Именно в Киликии состоялась встреча враждебных армий, во многом определившая судьбу грандиозной восточной компании Александра… Впрочем, начнем с самого начала.

Даже сам Александр не надеялся попасть в Киликию без упорной борьбы, ― эта часть персидской территории была окружена непрерывной крутой горной цепью, практически недоступной для вторжения вражеских армий. Попасть сюда можно было через узкий проход среди гор. «Местные жители называют его теснины «воротами»; по своей природной форме они напоминают укрепления, созданные человеческими руками», ― описывает Курций Руф очередную непростительную глупость персов и небывалую удачу Александра. Арсам, правитель Киликии, вдруг «вспомнив о советах Мемнона вначале войны, решил применить на деле, хоть и поздно, его спасительный план: он опустошает Киликию огнем и мечом, чтобы оставить врагу пустыню, уничтожает все, что может оказаться полезным неприятелю, чтобы голой и бесплодной оставить землю, которую он не мог защитить. Гораздо полезнее было бы закрыть большим отрядом войска узкий проход, открывающий путь в Киликию, и завладеть скалой, удобно нависающей там над проходом, с которой он без риска мог бы остановить или уничтожить приближающегося врага. Теперь же, оставив немногих для охраны горных проходов, он отступил, став разорителем страны, которую должен был спасти от разорения. Поэтому оставленные им, считая себя преданными, не захотели даже увидеть врага, хотя и меньшее число людей могло бы защитить проходы…

Александр вошел в горный проход, называемый «воротами». Рассмотрев окружающую местность, он особенно удивился своему счастью: он признался, что мог бы быть завален камнями, едва бы нашлось кому сбрасывать их на идущее внизу войско. Дорога едва давала возможность идти по ней только четырем воинам в ряд: гора нависала над дорогой, не только узкой, но и обрывистой, а также часто пересекаемой потоками, текущими с гор».

Персы в это время были заняты тем, что поджигали богатый город Тарс, расположившийся недалеко от прохода. Александр послал вперед Пармениона с отрядом легковооруженных воинов. Они отогнали персов от Тарса. Таким образом Александр спас город, который пытался уничтожить его же правитель.

Тактика выжженной земли, которую решил применить сатрап Киликии, была тем более бессмысленна, что Александр не собирался задерживаться в этих краях. Он немедленно отправил Пармениона к горному проходу на границе Киликии и Ассирии, велев его захватить и удерживать до подхода всей армии. Македонский царь теперь решил померяться силами с войском Дария.

Пока Александр бродил по окраине Персидского царства, Дарий собрал невиданное для античного мира войско. (Времени на это хватала: битва при Гранике состоялась в мае 334 г., а в Киликию Александр вошел в сентябре 333 г. Удивительно, но Александр больше года бродил по Персии, а со стороны Дария не было никакой попытки остановить зарвавшегося наглеца с немногочисленным, в общем‑то, войском.)

Арриан определяет численность войска Дария в 600 тысяч воинов. У Вавилона на равнинах Месопотамии собрались армии десятков народов, проживавших на просторах от Средиземного до Каспийского моря. По сведениям Курция Руфа только персов было 100 тысяч, из них 30 тысяч всадников, мидийцев ― 10 тысяч всадников и 50 тысяч пехотинцев. Здесь были армяне и барканцы, гирканцы и дербики; кроме множества неизвестных древним историкам племен, на стороне Дария сражалось 30 тысяч греческих наемников.

Менее всего у Дария ощущался недостаток в количестве солдат, немудрено и возгордиться взирая на бесконечное людское море. Однако нашелся человек, не ставший повторять дифирамбы придворных льстецов и не разделявший радужные надежды царя. Дарий «обратился к афинянину Харидему, опытному в военном деле и ненавидевшему Александра за свое изгнание из Афин по его приказу, и стал расспрашивать, не считает ли он его достаточно сильным, чтобы раздавить врага. Но Харидем, забывший о своем положении и гордости царя, ответил:

«Ты, может быть, не захочешь выслушать правду, но если не теперь, то в другой раз я не смогу уже ее высказать. Эта столь вооруженная армия, состоящая из стольких народов со всего Востока, оторванная от своих очагов, может внушить страх своим соседям: она сверкает золотом и пурпуром, поражает богатством вооружения, которое невозможно представить себе, не увидев собственными глазами. Македонское же войско, дикое и без внешнего блеска, прикрывает щитами и копьями неподвижный строй и сомкнутые ряды крепких воинов. Этот прочный строй пехоты они называют фалангой: в ней воин стоит к воину, оружие одного находит на оружие другого. Фаланга обучена по первому же знаку идти за знаменами, сохраняя ряды. Солдаты исполняют все, что им приказывают: сопротивляются, окружают, переходят на фланги; менять ход сражения они умеют не хуже полководцев. И не думай, что их влечет жажда золота и серебра: эта дисциплина до сих пор крепка, ибо создана бедностью: постелью уставшим служит земля, еды им достаточно той, которую они раздобудут; а время их сна ― неполная ночь. А фессалийскую, акарнанскую и этолийскую конницу ― эти непобедимые в сражении отряды, разве отразят пращи и обожженные на огне копья? Тебе нужны равноценные им силы: ищи их для себя в той земле, которая их породила, пошли твое золото и серебро для найма солдат», ― такую оценку македонскому войску дал Курций Руф устами Харидема.

Правда дорого обошлась смелому греку.

«Дарий по характеру был мягким и отзывчивым, но счастье часто портило его податливую натуру. И вот, не снеся правды, он приказал увести на казнь преданного ему гостя, давшего столь полезный совет. Грек, не забывший и тогда о своем свободном происхождении, сказал:

«Уже готов мститель за мою смерть, за пренебрежение моим советом тебя накажет тот, против которого я предостерегал тебя. А ты, будучи самовластным царем, так быстро изменился, что послужишь потомкам примером того, как люди ослепленные удачей, забывают о своей природе».

Войско Дария больше походило на огромное праздничное шествие. «Походный строй был таков, ― описывает Курций Руф процесс выступления персидского войска на решающий бой. ― Впереди на серебряных алтарях несли огонь, который у персов считается вечным и священным. Маги пели древние гимны. За ними следовали 365 одетых в пурпурные плащи юношей, по числу дней в году. Затем белые кони везли колесницу, посвященную Юпитеру, за ней следовал конь огромного роста, называемый конем Солнца. Золотые ветви и белые одеяния украшали правящих конями. Недалеко от них находилось 10 колесниц, обильно украшенных золотом и серебром…

Далее шли те, кого персы называли «бессмертными», числом до 10 тысяч, ни у кого больше не было столь по‑варварски пышной одежды: у них были золотые ожерелья, плащи, расшитые золотом, и туники с длинными рукавами, украшенные драгоценными камнями. На небольшом расстоянии шли так называемые «родичи царя» числом до 15 тысяч. Эта толпа с ее почти женской роскошью в нарядах выделялась больше пышностью, чем красотой вооружения. Следовавшие за ними придворные, которые обычно хранили царскую одежду, назывались копьеносцами. Они шли перед колесницей царя, в которой он возвышался над остальными. С обеих сторон колесница была украшена золотыми и серебряными фигурами богов, на дышле сверкали драгоценные камни, а над ними возвышались две золотые статуи, каждая в локоть высотой: одна ― Нина, другая ― Бела. Между ними находилось священное золотое изображение, похожее на орла с распростертыми крыльями…

За колесницей шли 10 тысяч копьеносцев с богато украшенными серебром копьями и стрелами с золотыми наконечниками. Около 200 приближенных вельмож следовало справа и слева от царя. Их отряд замыкало 30 тысяч пехотинцев в сопровождении 400 царских коней. За ними на расстоянии одного стадия колесница везла мать царя Сисигамбис, в другой колеснице была его жена. Толпа женщин на конях сопровождала цариц. За ними следовали 15 повозок, называемых гармаксами: в них находились царские дети, их воспитатели и множество евнухов, вовсе не презираемых у этих народов. Далее ехали 360 царских наложниц, одетых тоже в царственные одежды, затем 600 мулов и 300 верблюдов везли царскую казну: их сопровождал отряд стрелков. Следом за ними ― жены родных и друзей царя и толпы торговцев и обозной прислуги…

Если бы кто мог тогда же увидеть македонскую армию, она представила бы собой совсем иное зрелище: люди и кони блестели в ней не золотом и пестрыми одеждами, но железом и медью. Эта армия не была перегружена поклажей или прислугой, готовая к походу или к остановке, она чутко отзывалась не только на сигналы, но даже на знаки полководца. Ей хватало и места для лагеря, и провизии для воинов. Стало быть, в войске Александра не было недостатка в солдатах. Дарий же, повелитель такой огромной армии, из‑за тесноты поля боя свел ее к той самой малочисленности, за какую презирал врага».

Дарий избрал для развертывания своего войска ассирийскую равнину ― очень удобную для действий конницы и вообще позволявшую использовать в сражении всю гигантскую армию. Наиболее дальновидные персидские военачальники советовали не покидать равнины. Однако на свою беду Дарий получил обнадеживающие вести о болезни Александра. Придворные льстецы твердили, что македоняне не покинут Киликии, что они стоят там в нерешительности подле умирающего царя, и Дарию осталось только войти в окруженную горами область и растоптать врагов конницей.

Через один из проходов Дарий ввел свое неповоротливое войско в Киликию. «И, пожалуй, какая‑то божественная воля повела его в такое место, где большой пользы ему быть не могло ни от конницы, ни от множества его людей с их стрелами и дротиками, где он не мог показать свое войско во всем блеске, и он своими руками поднес Александру и его войску легкую победу», ― делает вывод Арриан.

В то время как Дарий входил в Киликию, Александр покидал ее через проход на границе с Ассирией у городка Исс. «Когда Александр услышал, что Дарий стоит у него в тылу, то известие это показалось ему невероятным, и он послал кое‑кого из «друзей» на тридцативесельном судне обратно к Иссу посмотреть, соответствует ли известие действительности» (Арриан). Посланные «привезли Александру известие, что Дарий у него в руках».

8. Битва при Иссе: победа Александра или Пармениона?

«Александр сражался не столько как полководец, сколько как солдат, стремясь прославиться убийством Дария…»

(Руф Квинт Курций. История Александра Македонского)

Согласно Курцию Руфу Александр не сразу понял свою огромную удачу.

В такой ситуации на македонском совете обсуждались два варианта действий: идти дальше или ждать свежие силы из Македонии. И только Парменион «высказал мнение, что нет другого более удобного места для сражения. Ведь здесь силы обоих царей будут равны, узкий проход не сможет вместить большого количества людей, а его людям надо избегать равнин и открытых полей, где их могут окружить и перебить в бою на два фронта. Он боялся, что македонцы будут побеждены не силой врага, но из‑за своей усталости: если они станут более свободным строем, то свежие силы персов будут непрерывно наступать на них. Разумные доводы его легко были приняты, и Александр решил дожидаться врага среди горных теснин».

Далее Курций Руф рассказывает историю, которая, казалось бы, не имеет отношения ни к будущей битве, ни к дальнейшему походу. Однако именно с нее начала стремительно развиваться подозрительность Александра, которая вскоре превратится в маниакальное преследование ближайших сподвижников, обеспечивших ему самые великие победы.

Увы! Больше не стало Александра, который, не колеблясь, доверил свою жизнь врачу, обвиненному в измене. Точно так же без колебаний и сомнений он расправлялся с теми, на кого пала тень подозрения в неверности ему.

«В армии Александра был перс по имени Сисен, когда‑то присланный царю Филиппу правителем Египта; получив дары и почести всякого рода, он променял родину на изгнание, последовал за Александром в Азию и значился среди его верных друзей». Присутствие соотечественника в свите Александра решил использовать Дарий. Он послал Сисену письмо. Послание персидского царя попало в руки македонян, но после прочтения гонцам Дария приказали передать его тому, кому оно и предназначалась. Сисен хотел вручить злосчастное письмо Александру, но несколько дней не представлялось подходящего случая. Это расценили как измену, и ни в чем неповинный перс «в походе был убит критянами, без сомнения, по приказу царя».

В это же время произошел аналогичный случай, о котором рассказывает Диодор Сицилийский. Олимпиада, мать Александра, продолжала опекать царя из далекой Македонии. «В письме к Александру мать его, давая ему много полезных наставлений, между прочим, посоветовала остерегаться Александра‑линкейца. Он отличался мужеством, был преисполнен гордости и, находясь в свите Александра среди его друзей, пользовался его доверием. Обвинение это подтвердилось множеством других основательных улик. Александр был схвачен и в ожидании суда посажен в оковах под стражу».

Не казнен был Александр Линкест вовсе не по доброте Александра. Дело в том, что он приходился зятем Антипатру, который правил Македонией в отсутствие царя. «Опасаясь, что если Линкеста казнить, то в Македонии начнется восстание, Александр приказал заключить его в темницу», ― дополняет Диадора другой античный историк ― Юстин.

То есть, положение Александра в Македонии было настолько непрочным, что он не мог открыто расправиться с ближайшими врагами. Фактически страной правил Антипатр, и только огромная персидская добыча, из которой Александр подкармливал македонскую знать, позволяла номинально сохранять трон за сыном Олимпиады.

Мы не знаем, насколько велика вина второй жертвы доноса, но если военачальнику изменяют его приближенные и воины ― это говорит о многом. Ганнибалу хранили верность разноплеменные наемники в его фантастически трудных походах. Цезарь перешел Рубикон и объявил войну римскому сенату и республике; ни один легионер не покинул его ― все пошли за Цезарем сражаться против собственной родины.

Однако вернемся к событиям, развернувшимся у городка Исс. Персидский царь, полагаясь на свое несметное войско, упрямо рвался в бой. Он не мог представить, что в ближайшей битве судьба столкнет везение Александра и глупость Дария, а общее количество участников поединка значение иметь не будет.

Перед входом в горное ущелье Дарий занял покинутый войском Александра Исс. Персы захватили несколько больных и раненых македонян, которые не смогли последовать за войском. «У них у всех по подстрекательству придворных с варварской жестокостью отрезали и прижгли руки, и Дарий приказал провести их по стану, чтобы они видели его армию и, осмотрев достаточно все, могли рассказать своему царю о виденном» (Курций). Искалеченные люди и принесли Александру самые последние сведения об армии Дария и о том, что она движется к теснинам.

Известия Александра обрадовали. «Впрочем, как всегда бывает, когда наступил решительный момент, его уверенность сменилась беспокойством, ― рассказывает Курций Руф. ― Он боялся той самой судьбы, по милости которой он имел столько успехов, и от мысли о ее благодеяниях он, вполне естественно, перешел к мысли об ее изменчивости: ведь только одна ночь оставалась до исхода великого столкновения».

Спокоен был Парменион: план его успешно воплощался в жизнь, и численное превосходство персов уравняли горные теснины. Проход был настолько узок, что македоняне навстречу персам могли двигаться только по 32 человека в ряд. Только в месте встречи с войском Дария горное ущелье расширилось и позволило разместить фалангу более широким строем, а с флангов ее прикрыла конница. Персам же пришлось строиться «бесполезно глубоким строем».

Во главе македонян стояли те же лица, что и в битве при Гранике. Никанор, сын Пармениона, командовал правым флангом. На левом фланге были Кратер и Парменион, «но Кратеру было приказано повиноваться Пармениону». Именно старому военачальнику и предстояло выдержать главный удар персов, ибо Дарий построил против левого фланга македонян самую боеспособную часть своего войска ― конницу. Именно здесь был простор для ее действий и возможность разорвать строй Александра.

«АЛЕКСАНДР СРАЖАЛСЯ НЕ СТОЛЬКО КАК ПОЛКОВОДЕЦ, СКОЛЬКО КАК СОЛДАТ, СТРЕМЯСЬ ПРОСЛАВИТЬСЯ УБИЙСТВОМ ДАРИЯ…» (Курций). Македонский царь первым бросился в самую середину персидской конницы, окружавшей Дария. Невиданную ярость Александра, казалось, ничто не могло остановить: возле колесницы Дария лежали изрубленные командиры многочисленных армий Дария, в том числе, правитель Египта. «У македонцев тоже были убитые, хоть и немного, но очень храбрые мужи; сам Александр был легко ранен мечом в правое бедро» (Курций).

Безумная храбрость и поспешность Александра едва не привели македонян к поражению и стоили им новых жертв. «Как только дошло до рукопашной, левое крыло персидского войска обратилось в бегство; Александр и его воины одержали здесь блестящую победу, но правое крыло его разорвалось ИМЕННО ПОТОМУ, ЧТО ОН ПОСПЕШНО БРОСИВШИСЬ В РЕКУ И ЗАВЯЗАВ РУКОПАШНУЮ СХВАТКУ, ПРОГНАЛ ВЫСТРОЕННЫХ ЗДЕСЬ ПЕРСОВ. Македонское войско, находившееся в центре, не так поспешно вступило в дело; солдаты, часто оказываясь в обрывистых местах, не смогли держать прямую линию фронта: образовался прорыв ― и эллинские наемники Дария бросились на македонцев как раз там, где они видели, что строй наиболее разорван. Завязалось жаркое дело: наемники старались столкнуть македонцев в реку и вырвать победу и для своих, уже бегущих, соратников; македонцы ― не отстать от Александра с его явным успехом и не потемнить славу фаланги, о непобедимости которой все время кричали. К этому прибавилось соревнование между двумя народами, эллинским и македонским. Тут пал Птолемей, сын Селевка, человек большой доблести и около 120 не последних македонцев» (Арриан).

Положение спасло правое крыло македонян, которым командовал Никанор. Сын Пармениона обратил в бегство стоявших против него персов и пришел на помощь теснимому греческими наемниками центру. Удар с фланга похоронил последние надежды Дария; его отряд, совершивший успешный прорыв центра, теперь погибал на глазах повелителя Востока. Разбитые персы перемещались на левый фланг македонян; они больше думали о бегстве, чем о битве. Начатое сыном дело завершил отец: «Конница, высланная Парменионом, преследовала бегущих по пятам, и случайное бегство привело всех именно на его фланг» (Курций).

Но более всего македонянам в этой битве помогла трусость Дария. «До тех пор исход сражения был сомнителен, ― сообщает Юстин, ― пока Дарий не обратился в бегство». Персидский царь страшно испугался первой же неудачи и рвавшегося к нему Александра. Царь для восточных народов был чем‑то вроде серебряного орла для римских легионеров, и как только «знамя» повернулось спиной к неприятелю, войско последовало его примеру.

Александр бросился преследовать бегущих персов; он страстно желал настигнуть самого Дария. Македонский царь преследовал сотни тысяч персов с отрядом «не более тысячи всадников». «Но кто считает войско в час победы или бегства? ― справедливо замечает Курций Руф. ― Персы, как овцы, бежали от столько немногочисленных врагов, но тот же страх, который заставлял их бежать, сковывал теперь их движения. Греки же, сражавшиеся на стороне Дария во главе с Аминтой (он был полководцем Александра, а теперь стал перебежчиком), ускользнули, отделившись от других, но это не было бегством…»

Избиение персов было ужасным: число убитых, согласно Плутарху и Арриану доходило до ста десяти тысяч человек. «Птолемей, сын Лага, следовавший тогда за Александром, рассказывает, что когда они, преследуя Дария, оказались у какой‑то пропасти, то перешли через нее по трупам» Арриан.

Дария спасла лишь наступившая ночь, настолько темная, что дальнейшее преследование среди пропастей и гор стало невозможным. В руки Александра попала брошенная колесница персидского царя со щитом, луком и верхней одеждой.

Древние авторы называют персов варварами, но каким словом можно назвать македонян, которые принялись пожинать плоды довольно легкой победы?

Естественно, в руки македонян перешел и лагерь персов, наполненный «всевозможными предметами роскоши», среди которых было множество настоящих произведений искусства. «Солдаты захватили много золота и серебра, предметов не вооружения, а роскоши, и так как они набрали больше, чем могли унести, дороги были усыпаны менее ценными трофеями, которыми жадность пренебрегла, поскольку другие были дороже. Добравшись до женщин, они срывали с них украшения тем яростнее, чем они были богаче; насилие и похоть не щадила и их тел. Лагерь наполнился шумом и криком разного рода, кому какая выпала судьба, и не была упущена ни одна возможность проявить жестокость, так как необузданная ярость победителей не щадила ни возраста, ни сословия» (Курций).

Аналогичную картину мы найдем в «Исторической библиотеке» Диодора Сицилийского. «Из царской сокровищницы расхищено было много серебра, немало золота, огромное количество роскошных одежд. Награблено было немало богатства также у царских друзей, родных и прочих военачальников. По древнему персидскому обычаю, за армией на колесницах, обитых золотыми пластинками, следовали женщины не только из царской семьи, но из семей родственных и дружественных царю. Не зная меры богатству, предельно изнеженные, они везли за собой каждая множество драгоценной утвари и женских уборов. Страдания захваченных в плен женщин были ужасны. Те, которые раньше, по изнеженности своей, с трудом переносили переезд в роскошных повозках, закутанные так, что ни одна часть тела не оставалась обнаженной, теперь в одних хитонах и лохмотьях, рыдая, выбегали из палаток, громко взывая к богам и припадая к коленям победителей. Срывая дрожащими руками свои уборы, бежали они, с распущенными волосами, по неприступным местам и, встречаясь с другими беглянками, молили о помощи тех, кто сам нуждался в защите. Одни солдаты тащили несчастных за волосы; другие, сорвав одежды, хватали обнаженных, ударяли их тупым концом копья и, пользуясь случаем, попирали то, что составляло их честь и славу».

Среди всеобщей вакханалии грабежей и насилий воины Александра не забыли о старой македонской традиции. Согласно ей все личные вещи Дария, что были захвачены после удачной битвы, должны стать достоянием македонского царя.

«Воины предназначили для Александра наполненную драгоценностями палатку Дария со множеством прислуги и богатой утварью, ― сообщает Плутарх. ― Александр тотчас снял доспехи и, направившись в купальню, сказал: «Пойдем, смоем пот битвы в купальне Дария!» «Не Дария, а Александра! ― воскликнул один из друзей царя. ― Ведь собственность побежденных должна не только принадлежать победителям, но и называться по их имени».

Когда Александр увидел всякого рода сосуды ― кувшины, тазы, флаконы для притираний, все искусно сделанные из чистого золота, когда он услышал удивительный запах душистых трав и других благовоний, когда, наконец, он прошел в палатку, изумлявшую своими размерами, высотой, убранством лож и столов, ― царь посмотрел на своих друзей и сказал: «Вот это, по‑видимому, и значит царствовать!»

Так постепенно воспитанный в спартанской традиции Александр привыкал к роскоши восточных владык ― и со временем привычка будет все сильнее и сильнее.

Пока Александр наслаждался роскошью персидских царей, Парменион существенно пополнил его казну. Основное имущество Дария накануне битвы было отправлено в Дамаск: туда и был послан старый македонский военачальник. Со своей задачей Парменион справился, как всегда, блестяще.

9. Александр и женщины

«Однажды, прочтя длинное письмо Антипатра с обвинениями против Олимпиады, Александр сказал: «Антипатр не знает, что одна слеза матери заставит забыть тысячи таких писем»

(Плутарх. Александр)

Еще кое‑что из принадлежавшего Дарию имущества осталось неоскверненным македонянами, которые отличались от обычных бандитов лишь тем, что сражались не толпой, а правильным строем. Македоняне доставили в шатер Александра плененных мать и жену Дария: «первая внушала уважение не только своей судьбой, но и возрастом, вторая ― своей красотой, не помраченной даже в ее положении. Она держала на руках сына, еще не достигшего 6 лет, рожденного для столь же счастливой судьбы, как та, которую только что потерял его отец. А на груди старой бабушки лежали две взрослые девушки, ее внучки, подавленные скорбью не столько за себя, сколько за нее. Вокруг них стояла большая толпа знатных женщин, с распущенными волосами, в разорванных одеждах, забывших о своем прежнем достоинстве, величавших своих цариц и владычиц их истинными титулами, утратившими теперь свое значение. Те же, забыв о своем несчастье, расспрашивали, на каком фланге был Дарий, каков исход сражения: они не считали себя пленницами, пока был жив Дарий» (Курций).

Александр не спешил к знатным пленницам: вернувшись из длительной погони за Дарием, он принял участие в пиршестве с самыми близкими друзьями. Развлечение прервали женские вопли, доносившиеся из соседней палатки. «Причиной этой внезапной тревоги было то, ― рассказывает Курций Руф, ― что мать и жена Дария вместе с пленными знатными женщинами с криком и рыданиями оплакивали, как они думали, убитого Дария. Случайно оказавшийся у палатки женщин один пленный евнух увидал в чьих‑то руках плащ, брошенный Дарием, чтобы не быть узнанным во время бегства… Думая, что плащ снят с мертвого Дария, он и принес это ложное известие. Говорят, что Александр, услышав об этом заблуждении женщин, прослезился над судьбой Дария и любовью к нему его семьи. Сначала он приказал владевшему персидским языком Митрену, пойти и утешить женщин, но затем, опасаясь, что вид предателя усилит гнев и боль пленниц, он послал Леонната, из своих приближенных, сообщить женщинам, что они по ошибке оплакивают живого».

На следующий день Александр с почетом похоронил павших македонян и велел оказать такие же почести знатнейшим персам, предоставив матери Дария право «похоронить по обычаям их страны кого она пожелает». И лишь после этого Александр решил навестить сиятельных пленниц.

Знакомство началось с небольшого конфуза. Александр вошел в палатку семьи Дария со своим ближайшим другом Гефестионом. Последний был ровесником царя, но превосходил его ростом и потому был ошибочно принят за Александра. Женщины выразили Гефестиону покорность по обычаю своей страны, а Александр терпеливо ждал, пока друг наслаждался вниманием царственных женщин Персии.

Когда выяснилась ошибка, мать Дария ― Сисигамбис ― обняла ноги Александра, «прося прощение за то, что она не узнала царя, которого никогда прежде не видела». Александр поднял царицу и произнес: «Ты не ошиблась мать; и этот человек ― Александр».

Так Александр любезно позволил Гефестиону пользоваться его именем и славой. «Я склонен думать, ― рассуждает Курций Руф, ― что если бы он сохранил эту скромность души до конца жизни, это принесло бы ему больше счастья, чем то триумфальное шествие, в котором он, подражая Отцу Либеру, прошел как победитель по всем странам, от Геллеспонта до Океана. Тогда он, конечно, умел бы подавлять в себе свои неодолимые пороки, гнев и гордыню, не стал бы убивать друзей на пирах и не осуждал бы на смерть без разбора людей, выдающихся в военном деле и вместе с ним покоривших столько народов. В то время удача еще не помрачила его духа: приняв ее в начале очень скромно и мудро, он, в конце концов, не выдержал ее величия.

Он вел себя тогда так, что превзошел сдержанностью и милосердием всех прежних царей. К царственным девушкам изумительной красоты он относился с таким уважением, как к своим единородным сестрам. Жену Дария, с которой не могла сравниться красотой ни одна женщина того времени, он не только не обидел сам, но и позаботился о том, чтобы никто не смел прикоснуться к пленнице. Он приказал возвратить женщинам все их драгоценности, и они, как прежде, ни в чем не испытывали недостатка, кроме чувства свободы. Тогда Сисигамбис сказала: «О царь, ты достоин того, чтобы мы возносили за тебя те же молитвы, которые возносили за нашего Дария, так как ты превзошел столь великого царя не только счастьем, но и справедливостью. Ты называешь меня матерью и царицей, а я признаю себя только твоей служанкой. Я могу подняться до высоты моего прежнего положения и могу перенести тяжесть нынешнего. Но для тебя важно, чтобы ты в обращении с нами прославился больше милосердием, чем жестокостью».

Похожие сведения сообщает и Плутарх. Но что более интересно, этот греческий историк рассказывает об отношении Александра к женщинам вообще:

«…Однако самым царственным и прекрасным благодеянием Александра было то, что этим благородным и целомудренным женщинам, оказавшимся у него в плену, не пришлось ни слышать, ни опасаться, ни ждать ничего такого, что могло бы их опозорить. Никто не имел доступа к ним, не видел их, и они вели такую жизнь, словно находились не во вражеском лагере, а в священном и чистом девичьем покое. А ведь, по рассказам, жена Дария была самой красивой из всех цариц, точно так же как и Дарий был самым красивым и рослым среди мужчин; дочери же их походили на родителей.

Александр, который, по‑видимому, считал, что способность владеть собой для царя важнее, нежели умение побеждать врагов, не тронул пленниц; вообще до своей женитьбы он не знал, кроме Барсины, ни одной женщины. Барсина, вдова Мемнона, была взята в плен под Дамаском. Она получила греческое воспитание, отличалась хорошим характером; отцом ее был Артабаз, сын царской дочери. Как рассказывает Аристобул, Александр последовал совету Пармениона, предложившего ему сблизиться с этой красивой и благородной женщиной. Глядя на других красивых и статных пленниц, Александр говорил шутя, что вид персиянок мучителен для глаз. Желая противопоставить их привлекательности красоту своего самообладания и целомудрия, царь не обращал на них никакого внимания, как будто они были не живыми женщинами, а безжизненными статуями».

Как свидетельствует еще один античный автор, гораздо больший интерес Александра вызвало другое: «Затем Александр осмотрел богатства и сокровища Дария, попавшие в его руки, и был охвачен изумлением при виде всего этого, ― далее Юстин говорит о некоторых новых привычках царя македонян, ставших впоследствии его постоянными спутниками. Также Юстин упоминает о первой жене Александра. ― Тогда‑то он начал впервые устраивать пышные трапезы и великолепные пиры, тогда же он увлекся пленницей своей Барсиной за ее красоту; мальчика, впоследствии рожденного ею, он назвал Геркулесом».

Македоняне не могли понять, почему их царю чуждо обычное человеческое удовольствие, то есть, общение с женщиной. Это дало повод заподозрить Александра в нетрадиционной ориентации. Мнение такое бытует до сих пор, и в одном нашумевшем голливудском фильме мы видим Александра‑гея. Однако в источниках мы не находим подтверждений этой гипотезы; как раз наоборот, Плутарх рассказывает несколько историй о том, что получилось из попыток угодить Александру, предлагая ему объекты для однополой любви.

«Однажды Филоксен, командовавший войском, стоявшим на берегу моря, написал Александру, что у него находится некий тарентинец Феодор, желающий продать двух мальчиков замечательной красоты, и осведомился у царя, не хочет ли он их купить. Александр был крайне возмущен письмом и не раз жаловался друзьям, спрашивая, неужели Филоксен так плохо думает о нем, что предлагает ему эту мерзость. Самого Филоксена он жестоко изругал в письме и велел ему прогнать прочь Феодора вместе с его товаром. Не менее резко выбранил он и Гагнона, который написал, что собирается купить и привезти ему знаменитого в Коринфе мальчика Кробила».

Охваченный желанием покорить весь мир, Александр не имел места в своем сердце для женщин и, тем более, мужчин; большую часть сознательной жизни он провел в военных походах и не имел даже времени на семейный очаг, на длительную привязанность. Настоящей любовью Александра были: слава, шум битв и конь Букефал. И еще… Александр верил в свое божественное происхождение, верил, что он бог, а богам не полагалось желать смертных женщин. Он сознательно лишал себя возможности кого‑то любить.

В письме к Пармениону Александр «пишет о себе дословно следующее: «Никто не сможет сказать, что я видел жену Дария, желал ее увидеть или хотя бы прислушивался к тем, кто рассказывал мне о ее красоте». Александр говорил, что сон и близость с женщиной более всего другого заставляют его ощущать себя смертным, так как утомление и сладострастие проистекают от одной и той же слабости человеческой природы» (Плутарх).

Именно в «женском вопросе» наиболее ярко проявилась двойственность натуры Александра. Он при каждом случае стремился подчеркнуть свое равнодушие к слабому полу, и, тем не менее, хранил огромное почтение к женщинам. Он безжалостно стирал с лица земли города, вел войны с небывалой жестокостью, он шел по земле красной от крови, и в то же время, старался защитить даже женщин враждебных народов… Если успевал отдать соответствующий приказ своим воинам, если успевал их остановить… Великий завоеватель благоговел перед женщинами, причем, сохранял уважительное отношение к ним даже во время пиршеств с обильным возлиянием вина.

Александр был безжалостен к собственным воинам, совершившим неблаговидные поступки по отношению к женщинам. «Узнав, что два македонянина, служившие под началом Пармениона, ― Дамон и Тимофей, обесчестили жен каких‑то наемников, царь письменно приказал Пармениону в случае, если это будет доказано, убить их, как диких зверей, сотворенных на пагубу людям» (Плутарх).

Несомненно, почтительное отношение к женщинам у Александра сформировалось под влиянием матери ― Олимпиады. Он бесконечно любил и уважал мать, и Олимпиада имела право на подобное к себе отношение. Мужественная женщина даже в изгнании добивалась своих целей, главная из которых ― передать македонский трон сыну. Олимпиада, а не многочисленные воспитатели и Аристотель вырастила великого завоевателя. Всю жизнь она посвятила сыну, и могла рассчитывать на его любовь и благодарность. Чувства Александра к матери распространились на всех женщин мира.

Блестящие победы, следовавшие одна за другой, изменят Александра до неузнаваемости, аскет с удовольствием испытает прелести царской жизни во дворцах Дария, с легкостью ученик Аристотеля будет уничтожать преданных друзей лишь за дерзкое слово. Одно останется неизменным ― его чувства к матери. После победы при Гранике «кубки, пурпурные ткани и другие вещи подобного рода, захваченные у персов, за небольшим исключением, Александр отослал матери». После взятия Газы, самого большого города Сирии, «значительную часть захваченной здесь добычи Александр отправил Олимпиаде, Клеопатре и друзьям».

Даже в пору наивысшего могущества Александра мать имела на него огромное влияние. Она часто посылала ему письма, содержавшие нужные и ненужные советы, и потому царь хранил их ото всех в тайне. Сквозь расстояние в тысячи стадий мать видела просчеты и ошибки сына.

В одном письме Олимпиада выказывает недовольство тем, что сын раздает друзьям и телохранителям огромные богатства. И руководствовалась она не жадностью или бережливостью, а совсем другими соображениями. «Оказывай своим друзьям благодеяния, ― советовала Олимпиада, ― и проявляй к ним уважение как‑нибудь иначе: ведь ты делаешь их всех равными царю, ты предоставляешь им возможность иметь много друзей, самого же себя обрекаешь на одиночество». И она оказалась права, ― после невиданных успехов Александр был не менее одинок, чем любой нищий. Македонянам оказалось достаточно богатств из персидской добычи, и ни один воин не желал идти за царем в далекие неведомые страны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.