Сергей Мусаниф
Кто-то внутри. Книга 1

Когда ты откроешь дверь в ад, будь готов к тому, что ад содрогнется.

Отто фон Бисмарк.

Пролог

Одни говорили, что они были демонами, вырвавшимися из Десяти Судилищ, чтобы устроить ад на земле. Иные говорили, что они были обитателями другого измерения, существами, состоящими из чистой энергии, не способными существовать здесь в своем первозданном виде и вынужденными приспосабливаться. Третьи говорили, что они присутствовали на земле всегда, с самого начала времен, и терпеливо ждали своего часа.

Высказывались и более экзотические версии.

Все их объединяло одно – не имело большого значения, как именно это произошло. Врата были открыты, последствия оказались необратимыми. Династия Цин провозгласила свое возрождение, сумела оседлать волну и вознеслась до девятого неба. Новый Император заключил с демонами Великий Договор и начал войну, чтобы править всеми.

Мы пали первыми жертвами той войны.

отрывок из книги Дзиро Оониси «Последние дни старого мира»

Глава 1

Чертов дождь шел уже четвертые сутки, и если бы рекруты постоянно не вычерпывали воду из окопа, нам бы уже пришлось плавать. А так мы всего лишь бродили по колено в грязи.

Дед говорил, грязь и война – это постоянные спутники. Ты маршируешь по грязи, ты бежишь в атаку по грязи, ты валяешься в грязи, прячась от пуль и осколков, ты дерешься в грязи, и в грязи ты умираешь.

Сам дед на войне не умер, о чем, как мне кажется, на старости лет очень сожалел.

Папенька, впрочем, тоже героически помереть не сподобился. Всем хорош род Одоевских, только одна есть незадача: не получается у князей головы свои на поле брани сложить. У деда не получилось, у папеньки не получилось, прадед так и вовсе от лихорадки где-то в заокеанских колониях скончался, где его и похоронили в присутствии одного только консула, если аборигенов, копавших могилу, в расчет не принимать, так что теперь лишь на меня вся надежда.

И шансы мои, должен сказать, весьма неплохие. Артиллерия по нашим позициям уже несколько часов работает, а значит, скоро они опять полезут.

На третий год войны на той стороне наконец-то случился снарядный голод, так что они уже не могут себе позволить палить по нашим позициям просто профилактики ради. За каждым длительным обстрелом следует атака. Несколько дней передышки – артподготовка – штурм, это неизменный цикл, по которому мы живем в ожидании масштабного контрнаступления.

Которое еще неизвестно, когда будет.

В любом случае, начнется оно не раньше, чем закончатся дожди и просохнет земля. Потому что сейчас по здешним полям только танк пройти и может, да и то не всякий. Прочая бронетехника намертво в грязи вязнет, а одними танками и пехотой, которая везде пролезет, много не навоюешь.

Даже с нашей поддержкой.

Даже если это отборная государева пехота, имперские соколы, соль земли.

В наступление мне не особенно хотелось, но вероятность, что удастся его избежать, была мизерная. Я здесь уже полгода, до ротации – еще полгода, и то не факт, что я попаду в число счастливчиков, а шансы, что генштаб будет тянуть до осени, стремятся к нулю.

Скорее всего, через пару-тройку недель и поползем. Если доживем, конечно.

И если они раньше не поползут.

Я зевнул и посмотрел на часы.

– Скучаете по своей кроватке, граф? Время-то еще детское.

В Петербурге моей беззаботной молодости – то есть, где-то полгода назад – я в такое время, бывало, только просыпался. Завтракал шампанским и ехал в какое-нибудь увеселительное заведение, работающее до самого утра. Рассвет я любил встречать на набережной, и, разумеется, не в одиночестве. И уже после этого, когда основное население столицы просыпалось и собиралось на работу, я отправлялся домой. Чаще всего, тоже не в одиночестве.

А здесь в это время мне уже хотелось спать. Может быть, это все от понимания, что увеселительные заведения, рассветы на набережных и компанию, состоящую не из представителей моего пола, в ближайшее время я смогу увидеть только во сне.

C'est la vie.

После того, как я закончил Императорскую Военную Академию, которой отдал шесть лет своей молодости, я заключил с Империей негласный социальный контракт. Она (и в немалой степени папенька, конечно) позволяла мне делать все, что я хочу, спать до вечера или не спать до утра, тратить семейные деньги любым не противозаконным способом и вести сибаритский образ жизни, взамен требуя от меня только готовности отдать свою жизнь, если вдруг что.

И когда это «если вдруг что» наконец-то произошло, и случилась война, Империя (и в немалой степени папенька, конечно) определили меня на фронт.

– Полноте, граф, – не унимался Андрюша. – Может быть, распишем пульку?

– Третьего нет, – сказал я.

Петр недавно ушел в расположение медсестер. По официальной версии – спросить таблетку от головной боли, по неофициальной, но явно имевшей больше отношения к правде – закрутить амуры с какой-нибудь сестричкой. Словом, если у него получится, то он вернется к утру, а если не получится, то через двадцать минут.

– Мы можем сыграть и вдвоем.

– Это скучно, – откровенно говоря, я не большой любитель преферанса, но братьям по оружию это времяпрепровождение по душе. – К тому же, Петр может обидеться, что мы его не подождали.

– Что ж, подождем.

Генератор приказал долго жить еще до нашего прибытия на позиции, так что блиндаж освещался при помощи древней и изрядно коптящей масляной лампы. Еще здесь было холодно и сыро, поэтому вылезать из-под одеяла мне не хотелось.

Я мог бы сделать так, чтобы тут стало светло, благо, что проводка осталась на месте, а Андрюша мог бы сделать здесь тепло и сухо, но инструкции и устав были против. А если штабс-капитан Абашидзе заметит, что мы нарушали инструкции, и, тем более, устав, то следующие несколько часов станут для нас очень неприятными.

А он заметит, обязательно заметит. Такое сложно не заметить, а он из той породы командиров, что все замечают и спуску никому не дают.

Поднимать температуру окружающей среды путем трения собственного тела о воздух, наматывая штрафные круги вокруг позиции, да еще и под огнем противника, нам с Андрюшей совершенно не хотелось. Конечно, маловероятно, что они сюда попадут, до этого дня еще ни разу не попадали, но чем черт не шутит…

– Чертова весна, – сказал Андрюша. – Знаете, граф, оказавшись здесь, я совершенно неожиданным для себя образом обнаружил, что ненавижу чертову весну с этими постоянными ливнями и липнущей к ботинкам грязью. А ведь раньше это время года я любил больше прочих.

– Летом будет жара и пыль, – сказал я. – Природа, поручик, это такая штука, которой нужно наслаждаться на расстоянии. Лучше всего делать это, сидя в своей городской квартире с центральным отоплением и глядя на природу в окно. При более тесном знакомстве она теряет свое очарование, знаете ли. А что касается ваших чувств к чертовой весне, то они так горячи лишь из-за того, что вы в зимней кампании не участвовали. Поверьте мне, по сравнению с тем, что творилось в окопах тогда, сейчас мы прямо-таки на курорте.

Андрюша из недавнего пополнения. Свежая кровь во всех смыслах. И семья его получила дворянство относительно недавно, и сам он только недавно из академии выпустился.

И сразу сюда.

Не повезло. Но молодой род должен доказать свою верность делом, потому его отпрыски мужеского полу идут служить добровольно и в первых рядах. Выживают, разумеется, не все, но тут, как говорит мой папенька, уж кому какая планида дадена.

Я присоединился к армии осенью, так что зимней кампании хлебнул по полной и искренне надеялся, что до следующей на фронте не задержусь. На то, что к зиме кончится сама война, надежды не осталось, мне кажется, уже ни у кого.

Обе армии завязли в окопном противостоянии, и обе стороны делают вид, что у них не осталось средств для подготовки массированного прорыва.

И обе стороны, разумеется, такой прорыв готовят. Наше командование возлагает большие надежды на летнее наступление. Их командование, я полагаю, тоже. У кого что получится – никому не известно, потому что фортуна, как известно, дама капризная, а на войне – вдвойне.

Простите за нечаянную рифму.

На этом участке фронта мы всего неделю. До этого были на соседнем, а еще через неделю снова поменяем позицию. И кто знает, где мы будем хотя бы через месяц, если останемся в живых.

Нас мало.

Всего три поручика и штабc-капитан, вторая спецрота Семьдесят Первого Гвардейского Императорского полка, силы специального назначения. Нас мало и мы постоянно в движении, потому что наша главная цель – заставить противника поверить в то, что нас много, что мы присутствуем на любом участке фронта. Что нас тьмы и тьмы, что имя нам – легион.

На самом деле этот легион существует, только в каком-то другом месте, о котором генштаб нам не докладывает. Где-то в том самом месте, о котором мы ничего не знаем, из людей, которых здесь нет и чье присутствие здесь мы пытаемся имитировать постоянными боестолкновениями, формируется ударный кулак, мощный таран, который одним ударом сомнет эшелонированную оборону противника и позволит имперской армии выйти на оперативный простор… По крайней мере, штабс-капитан Абашидзе нам именно в таких терминах текущую обстановку описывает.

Снаружи изрядно грохнуло. Так хорошо грохнуло, что на столе звякнула посуда, а с потолка посыпалась земля.

– Почти попали, – безмятежно констатировал Андрюша.

– Когда-нибудь они попадут точно, – сказал я. – Если долго и упорно стрелять в чью-нибудь сторону, рано или поздно ты попадешь. Пусть даже и случайно.

– Но мы этого уже не услышим.

Что ж, это верно. Если ты услышал разрыв, значит, тебя этим прилетом не убило. Но не факт, что не убьет следующим.

Относиться к этому следует философски. Потому что вокруг война, а война – это серьезно. Это вам, как говаривал мой папенька, не с девками в бирюльки играть.

Откинув тяжелый брезентовый полог, в блиндаж втиснулся Петр. Вода с его плаща стекала ручьями.

– Похоже, что на амурном фронте вы потерпели полное фиаско, поручик, – заявил Андрюша.

– Оказалось, что она на дежурстве, – обиженно прошипел Петр.

– Что же вы расписание не уточнили?

– Не уточнил, моя ошибка, – признал Петр. – Да что уж теперь.

– В следующий раз будьте внимательнее.

– Пустое это, – мрачно сказал Петр, пристраивая свой мокрый плащ в углу и усаживаясь за стол. – Нас в любой момент могут отсюда перебросить.

– В любой – не могут, – заметил я. – Только после драки.

– Драка уже в пути, – сказал он. – Поверьте моему опыту, граф, к утру она прибудет.

Опыта у него ровно столько же, сколько и у меня, ну да ладно.

– Как там снаружи?

– Холодно, мокро, шумно.

Он потянулся к стоявшему на столе чайнику, налил себе чаю в жестяную кружку, поднес ее ко рту, отхлебнул и снова обиженно искривил лицо.

– Холодный.

– Так и на улице не май месяц, – сказал Андрюша.

Он подошел к столу, достал из кармана зажигалку, повертел ее в своих длинных тонких пальцах, больше подходящих пианисту, а не поручику сил специального особого назначения, откинул крышку, крутанул колесико и несколько секунд задумчиво смотрел на огонь.

Затем указательным пальцем левой руки он дотронулся до посудины, которую Петр поставил на стол.

От закипевшей в кружке жидкости пошел пар.

Андрюша щелкнул крышкой зажигалки и убрал ее в карман.

– Всегда к вашим услугам, поручик.

– Благодарствую, поручик, – сказал Петр.

Тоже нарушение устава, если разобраться, но такое мелкое, что даже Абашидзе этого не заметит.

Петр отхлебнул из чашки. Меня всегда восхищали способности людей пить напитки с температурой раскаленной лавы. Сам я так не мог, по такой погоде мне понадобилось подождать бы минут пять, чтобы чай немного остыл.

– Хорошо, – довольно констатировал Петр и захрустел галетой.

– Правда? – спросил я.

– Что «правда»? О чем вы, граф?

– Погода отвратительная, – сказал я. – Сырость, слякоть, грязь. Вы нормально не мылись уже месяц, вы спите в одежде на тюфяке практически на земляном полу, вам только что отказали в свидании, по нам работает артиллерия противника, и по вашим собственным словам утром нам предстоит драка, в которой мы, возможно, все умрем. И тем не менее, вы характеризуете все ранее приведенные мной обстоятельства словом «хорошо», и это меня немного удивляет.

– Ну а каким словом вы бы их охарактеризовали, граф?

Я задумался. На «хорошо» это все, конечно, было мало похоже, но и «плохо» тоже не подходило. Потому что при всем вышеперечисленном я знал, что может быть много хуже. Уже бывало много хуже. И не факт, что не станет в дальнейшем. Наверное, поэтому я выбрал бы слово «нормально».

И при этом сам немало удивился тому, что теперь для меня стало нормой.

Вот даже чай, который сейчас попивает Петр. Вполне сносный по фронтовым меркам чай, хотя уже несколько раз разогретый. А ведь в давние времена в нашем родовом имении такой чай, скорее всего, в корыто к поросятам бы вылили.

И еще не факт, что поросята бы стали его пить. Или, например, галеты. Они почти безвкусные и совсем не хрустят, а ведь мы с Андрюшей умяли их целую пачку, так что Петру пришлось новую открывать.

– Нормально, – повторил за мной Петр. – А вы знаете, почему это стало для вас нормально?

– Удивите меня.

– Потому что вы – пёс.

– Сами вы пёс, поручик, – лениво сказал я.

– И я пёс, – согласился он. – Мы, все здесь присутствующие – псы войны. Империя выбрала нас, она взрастила нас, выпестовала, потратив без малого двадцать лет на наше обучение, чтобы теперь мы оказались именно в том месте и тех обстоятельствах, для которых и были предназначены. Мы – воины империи, господа. Как там в песне поется? Я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской…

Я любил Петра, как брата, но это не мешало мне восхищаться его потрясающей незамутненностью. Возможно, он и в самом деле был рожден для войны, и все сказанное было справедливо по отношению к нему, но я не был уверен, что это и моя участь. По крайней мере, я не чувствовал, что нашел свое место, и наслаждения от яростных кровавых битв вовсе не получал.

К сожалению, у нас тут война, а войну без боев с противником не закончить. И уж тем более, в ней не победить.

– Что ж, господа, раз уж все мы здесь сегодня собрались, сыграем партеечку в преферанс? – предложил Андрюша.

– К сожалению, вынужден вам отказать, поручик, – сказал Петр. – Поскольку я уверен, что утром нам предстоит бой, я предпочел бы немного поспать.

Он допил чай, завалился на свою лежанку, накрылся одеялом, и я бы не удивился, если бы он сразу же захрапел. Вот уж поистине пёс войны, человек с железными нервами.

Я посмотрел на Андрюшу и развел руками. Дескать, а что я могу поделать, сами всё видите, поручик. Не судьба.

Андрюша вздохнул, достал книгу и придвинулся к лампе.

– А вы чем займетесь, поручик? – поинтересовался он.

– Постараюсь последовать примеру нашего оптимистично настроенного друга, – сказал я. – Все-таки попробую заснуть.

Глава 2

Я спал и мне снилась мирная жизнь. Петербург, меблированные комнаты на Невском проспекте, княжна Волконская и эта французская певичка из модного за несколько лет до войны варьете. Как ее звали? Мари, кажется. При этом я прекрасно осознавал, что сплю, потому что в тех меблированных комнатах мы занимались любовью втроем, и если бы мне и удалось уломать на такое европейскую певичку, то воспитанная в строгих традициях своей семьи княжна никогда бы на такое не согласилась.

Под утро, когда я нежился в огромной кровати, с двух сторон обложенный разгоряченными телами, в номера ворвался мой папенька, и это было очень правдоподобно, потому что папенька вечно стремится испортить мне удовольствие. Папенька, как обычно, орал и брызгал слюной, называл меня паршивой овцой, позором семьи, грязным пятном стыда, легшим на наш род, и грозился отправить служить на границу с Китаем при первой же оказии. Иными словами, все было, как обычно.

Вдруг здание начали обстреливать, и стены тряслись, пол ходил ходуном, а с потолка посыпалась штукатурка.

– К оружию! – призвал меня папенька, и я выбрался из плена простыней, но из оружия у меня было то единственное, какое нельзя применить ни на одном фронте, кроме любовного.

Если не считать, что мужчины нашего рода сами по себя являются оружием. Папенька – так вообще массового поражения, правда, это только теоретически.

Потому что практикой это ему проверить так и не довелось. Времена на годы его службы выпали мирные, ничего крупнее приграничных стычек тогда не происходило, поэтому вся боевая мощь папеньки государю так и не пригодилась. А теперь его поле боя – политика, теперь он заседает в княжеском совете, и если когда-нибудь его призовут на поле боя, это будет означать, что дела у нашей империи – полный швах.

– К оружию, господа, к оружию! – рявкнул папенька голосом штабс-капитана Абашидзе, и я проснулся.

Реальность никак не желала соответствовать тому, что я видел во сне. Наши позиции больше не обстреливали, канонада стихла, в воздухе висела та тревожная звенящая тишина, что бывает только перед атакой.

Я сунул ноги в ботинки, крутанул барашек быстрой шнуровки. Набросил куртку, чертыхнулся, вспомнил про бронежилет. Можно было бы обойтись и без него, но штабс-капитан опять ругаться станет.

Андрюша и Петр уже практически были готовы к бою, они просыпаются куда лучше меня.

– Работаем вариант Гамма-Бис, господа, – решил Абашидзе.

Дьявол его раздери, а зачем тогда было и меня тоже будить? С вариантами блока «Гамма» наше спецподразделение прекрасно справляется и без меня, там моя роль – стоять в сторонке и изредка саркастические замечания подкидывать, чтобы ребята не слишком зазнавались.

Мы вышли из блиндажа в предрассветную мглу. Над будущим полем боя висел туман, и разглядеть что-либо уже в ста метрах от наших позиций было решительно невозможно, но даже без предупреждения об атаке мы бы все равно твердо знали, что они поползут. Это знание просто приходит к тебе, если ты пережил хотя бы несколько таких вот рассветов, а мы пережили уже несколько десятков.

– Танки, – сказал Петр.

Рева двигателей многотонных железных зверей слышно не было, но спорить с Петром никто не стал. Он в таких вещах не ошибался, в этом была часть его силы. Если Петр говорит, что танки, значит, будут танки.

А где танки, там и пехота.

Обычно они атаковали малыми силами, прощупывая нашу линию обороны в преддверии массированного удара. Несколько танков, несколько десятков человек. Ударить, посмотреть на результат. Если будет устойчиво, отойти на свои позиции. Если прогнется, то ввести в бой дополнительные силы, в надежде прорвать хотя бы первую линию обороны и закрепиться, отвоевав у нас несколько сотен метров земли.

Вот уже почти год у нас здесь такая война. В генштабе говорят, позиционная.

От одной линии окопов до другой.

Прошли те времена, когда государево войско бодрым маршем треть Европы прошагало. Уперлись соколы в оборонительные ряды, продвинуться не смогли, да и сами окопались, что и их теперь отсюда просто так не сковырнешь. И началась нынешняя тягомотина, на которую папенька и меня подрядил.

Отчасти я сам в том виноват. Охранка закрывает глаза на нелегальные дуэли ровно до тех пор, пока на тех дуэлях не убивают кого-нибудь высокородного, высокопоставленного или небезразличного высокородным и высокопоставленным. Со мной как раз такой случай произошел.

Виконт не владел силой, подходящей для высокой дуэли, поэтому мы условились об обычном поединке. Виконт выбрал шпаги, он слыл отличным фехтовальщиком. Еще он слыл любовником князя Трубецкого, который составлял ему протекцию, но не любили мы его не за это.

Откровенно говоря, у меня не было намерения его убивать. Я хотел всего лишь проучить выскочку, но когда двое людей тычут друг в друга длинными заостренными полосками стали, случиться может всякое, и виконт напоролся на мой клинок своим правым легким. Травматический пневмоторакс – штука неприятная, но не всегда смертельная, и жизнь виконта, наверное, можно было спасти, если бы среди нас был целитель.

Но целителя среди нас не было, а поскольку дрались мы за городом, то не сумели доставить его в больницу вовремя.

В высших сферах случился грандиозный скандал. Трубецкой вызвал моего папеньку и требовал чуть ли не публичной моей казни на Лобном месте, настаивая одновременно на повешении, колесовании и четвертовании с последующим вырыванием ноздрей и побитием батогами. Не знаю, какие уступки папенька пообещал, какие законы согласился поддержать в княжеском совете, но дело положили под сукно.

После чего разъяренный папенька заявился ко мне и сообщил, что выбор у меня довольно небогатый. Либо на войну, либо в Сибирь.

Поскольку войны когда-нибудь все-таки заканчиваются, а ссылки в Сибирь, как правило, нет, да и климат там для меня не особенно приятный, я выбрал войну.

Тем более, что я бы и так сюда попал. Правда, наверное, не сразу на передовую, а в тот ударный корпус, от формирования которого мы здесь внимание отвлекаем.

Мы пришли на подготовленную позицию, где рекруты успели установить на подставки два шара из особого сплава и развели небольшой костер, чтобы Андрюше было комфортно начинать.

Андрюша – пироконтроллер, то бишь, пиромант с лимитированными возможностями. Он не может создавать пламя (за исключением тех способов, которые доступны всем обычным людям, при использовании спичек или зажигалки), но способен его контролировать и усиливать. Будь Щербатовы настоящими пиромантами, их род мог бы стать одним из величайших, как, например, род Пожарских, но отбери у Андрюши зажигалку, и он превратится в обычного человека и станет практически бесполезен.

Поэтому виконт вечно таскал с собой три зажигалки, баллончик с газом, бутылочку с бензином, и не удивлюсь, если у него и спички в каком-нибудь непромокаемом кармане припрятаны.

Андрюша направил одну руку на костер, другую – на шары, поджег их и принялся накачивать энергией. Попросту говоря, разогревать. Петр встал поодаль, сосредоточил лицо, настраиваясь на серьезную работу.

Штабс-капитан Абашидзе поднял завесу, и в очередной раз зачем-то принялся протирать бинокль.

Я занял идеальную наблюдательную позицию, навалившись плечом на бруствер. Из тумана уже доносились звуки работающих двигателей танков. Сколько их было штук, я на слух определить не взялся бы, но склонен был доверять оценке Петра, который говорил, что их не больше десяти.

Вот пехотинцев Петр на таком расстоянии не чувствовал, слишком незначительные для его силы объекты.

Над нашими головами раздался свист, почти сразу в тумане что-то несколько раз бахнуло. Это начала работать по наступающим наша артиллерия. Наводить орудия в таких погодных условиях сложно, так что бахнули они только для проформы. Их наверняка предупредили, что сегодня на этом участке по противнику будем работать мы.

Гул моторов приближался. Под ногами стала ощущаться мелкая вибрация.

Штабс-капитан Абашидзе дал отмашку, и Андрюша усилил прогрев своих снарядов, которые со временем должны превратиться в мини-пульсары. Костерок почти сразу же потух, Андрюша одним махом выкачал из него всю энергию. Но больше он был и не нужен, Андрюша вполне способен поддерживать горение самостоятельно. Более того, он умеет каким-то хитрым образом передавать энергию пламени от одного источника к другому так, что в процессе передачи этой энергии становится больше. И объекты раскаляются все сильнее и сильнее.

Такова сила его рода.

Я зевнул.

Позицию нам оборудовали всего пару дней назад, и на свеженасыпанном бруствере обнаружилась травинка. По травинке полз муравей. Я задумался об этом муравье.

Ведь ползет куда-то, и довольно уверенно. Наверное, у него тоже есть какая-то муравьиная цель, которую он желает достичь. Но знает ли он, что травинка вот-вот закончится? Знает ли он, что происходит в мире за пределами этой травинки? Догадывается ли о том, что через несколько минут прямо над его головой высшие формы жизни примутся убивать друг друга разнообразными и весьма изощренными способами?

И что бы изменилось в его жизни, если бы он об этом узнал? Скорее всего, ничего бы не изменилось. Наверное, ему, ползущему куда-то по травинке, лучше и не знать, что в любой момент на его муравейник может упасть кусок раскаленного металла или еще что-нибудь похлеще…

Подставки под пылающими сферами расплавились, и Петр подхватил будущие пульсары, не дав им коснуться земли. Я почувствовал исходящее от них тепло.

Уже скоро.

Интересно, как муравей воспринимает поле боя? Когда привычный для него мир начинает разваливаться на куски, когда сотрясается и горит земля, а в небесах разверзается ад, и он более не способен управлять никакими событиями собственной жизни? Мы чем-то похожи на этого муравья, даже когда нам кажется, что мы чуть больше него понимаем в причинах происходящего…

Между двумя императорами, двумя самыми могущественными фигурами Европы, а может быть, и всего мира, возникли неустранимые дипломатическим путем противоречия, и каждый из них отправил по несколько сотен тысяч человек, чтобы они разобрались со всеми разногласиями недипломатическими методами. Конечно, на самом деле там все гораздо сложнее, и специалистов, которые возьмутся объяснить, насколько там все сложнее, уже можно покупать по десятке за пучок, но суть все равно останется в том, что они наверху не договорились.

И поэтому мы умираем тут, на земле. Так уж устроен наш мир. И мы можем повлиять на происходящее примерно как этот муравей, который дополз до конца травинки, перевернулся и пополз в обратную сторону, теперь уже вверх ногами. Куда он думает в итоге приползти?

Штабс-капитан Абашидзе махнул рукой, снимая завесу и одновременно отдавая приказ Андрюше с Петром.

– Огонь!

На этот раз команда прозвучала удивительно уместно, подумал я. И сказал он: «Огонь!», и стал огонь… Почему, когда я вступаю в бой, никто не кричит: «Разряд!»?

* * *

Петр шевельнул руками, и два раскаленных практически до плазменного состояния снаряда поднялись на высоту в два человеческих роста, и, набирая скорость, устремились в туман. Я видел только смутные силуэты танков, а людей не видел и вовсе, но Петру не было нужды даже смотреть на поле боя.

Он и так его чувствовал.

В этом часть его силы.

Я так не умею. В большинстве случаев мне надо видеть, кого я убиваю. По крайней мере, если мы не вплотную друг к другу стоим.

Но в сторону тумана я не смотрел. Я уже видел подобное, и знаю, что там сейчас будет происходить. Плазменные шары будут пробивать танки насквозь, игнорируя броню, испаряя экипажи и подрывая боекомплект. А если на пути пульсара окажется пехотинец – Петр в них специально не целится, но и обходить не будет – тот просто исчезнет.

Пиромант-контроллер и телекинетик опасны и сами по себе, но когда они работают в паре, это воистину ужасное сочетание.

Взрывы последовали один за другим с таким малым интервалом, что фактически сливались в один. Туман разорвало в клочья, над полем бойни выросли огненные цветки, черные клубы дыма повалили в небо. Из первой линии наших траншей, до которых танки так и не добрались, послышались ликующие выкрики, в том числе и матерные.

С другой стороны доносились заглушенные расстоянием вопли ужаса. Вражеские пехотинцы готовы были умереть за кайзера, также, как и мы были готовы умереть за государя, но к такому уровню противостояния их все-таки никто не готовил.

– Не расслабляться, господа! – скомандовал Абашидзе.

Я услышал в его голосе нотки тревоги, но непонятно было, чем она вызвана. Все прошло по плану, без сучка, без задоринки, как это довольно редко бывает на войне, и поле боя осталось за нами, и линия фронта не дрогнула, и противник убедился, что на этом участке ему противостоит не только обычная армия, но и лучшие сыны империи, кровь в жилах ее, и значит, наша задача здесь выполнена и уже на днях мы передислоцируемся на другие позиции…

– Там есть что-то еще, – пробормотал Петр.

Он подвесил пульсары там же, над горящей броней и разбросанными телами, а Андрюша продолжал подпитывать их энергией, и пот струился по его лицу, потому что усилия на такой дистанции приходилось прикладывать титанические.

Мы ждали.

Сами не понимая, чего именно.

Солдаты в линии окопов тоже притихли. Штабс-капитан Абашидзе прильнул к биноклю, но уже через пару мгновений необходимость в этом полностью отпала.

Вражеская завеса рассеялась, и мы увидели это.

Детище кошмарных снов, порожденное сумрачным тевтонским гением.

Корпус средних размеров субмарины. Восемь циклопических колонноподобных ног с двумя сочленениями каждая, которые несли этот корпус на высоте около десяти метров. Пять пушек, двенадцать пулеметов, огнеметы в носовой и хвостовой части, и все это прикрыто броней такой толщины, что ни одним нашим полевым орудием с первого выстрела не пробить.

Плюс экипаж, от пятнадцати до двадцати пяти человек, все из аненербе.

И все это вместе – шагающий танк «мастодонт 4А», чудовищно дорогая и смертельно опасная машина, созданная лучшими немецкими умами. Наша разведка утверждала, что всего их собрано не более пяти штук.

Я никогда прежде не видел эту махину в бою. Да что там в бою, я никогда прежде живьем ее не видел.

И сейчас эта штука двигалась прямо на нас.

В окопах началась паника, офицеры призывали рекрутов к порядку. Послышались даже выстрелы, но тут без вариантов, стрелковым оружием «мастодонту» даже краску не поцарапаешь.

А артиллерия молчала. Артиллерия думала, что у нас тут все под контролем.

Штабс-капитан дал отмашку, и Петр швырнул в «мастодонта» оба пульсара. Один на подлете резко изменил траекторию и ушел вертикально вниз. Врезался в землю, породив столб пара.

Второй завис в воздухе, не долетев до танка метров восемь. Судя по напряженному лицу Петра, кто-то пытался перехватить контроль над снарядом, и борьба завязалась нешуточная.

Я закрыл глаза, настраиваясь на работу, открыл, посмотрел на танк. Внутри определенно было электричество, много. Я видел, где оно зарождается, видел, как оно идет по проводам, видел, что оно питает, но дотянуться до него я не мог, и дело было отнюдь не в расстоянии.

Там, внутри, сидел мой коллега, и он выставил экран. Выстроил защиту, на преодоление которой мне потребуется какое-то время. И если он был достаточно искусен и подошел к вопросу с присущим германцам педантизмом, это время может оказаться критическим.

А, нет, не такой уж он и умелец…

– Двадцать секунд! – крикнул я.

Петр потерял контроль над единственным снарядом и пульсар свечой ушел в небо. Андрюша перестал вливать в пульсар силу, так что скоро он погаснет и рассыпется на части, и ветер разметает серый пепел, не дав ему долететь до земли.

Я нащупал брешь в работе противника, и мне нужно было еще несколько секунд, чтобы попробовать что-то сделать.

Андрюша бросил высвободившуюся силу в бой. Использовав горящие танки, он создал подобие огненного шторма, и языки пламени принялись лизать сигарообразный корпус «мастодонта», затрудняя обзор и действуя на нервы экипажу, но не причиняя танку особого вреда.

Видимо, это послужило последней каплей, и наблюдатель из танка сумел вычислить нашу позицию, потому что «мастодонт» открыл огонь.

Глава 3

На разных уровнях война выглядит по-разному.

Для обычного пехотинца война – это когда он стреляет в незнакомого парня, а тот стреляет в него, и оба надеются успеть первыми. Это долгие изнурительные марш-броски, долгие и изнурительные часы ожидания, иногда и под артиллерийским огнем противника, и короткие минуты боя, каждый из которых может стать для тебя последним.

Для генерального штаба война – это игра в шахматы, это стрелочки на карте, математическая задача, которую нужно решить, создав огневой и численный перевес на конкретном участке фронта.

На один уровень ниже война – это в первую очередь логистика. Это десятки тысяч людей, которых надо доставить из пункта А в пункт Б, одеть, накормить и снабдить боеприпасами, и сделать все это вовремя, и чтобы ничего не потерялось по дороге. Да простят меня пехотинцы, но, пожалуй, это одна из самых сложных задач.

Для артиллериста война – это геометрия. Накрыть квадрат, скорректировать огонь, при необходимости – повторить.

А на нашем уровне это интеллектуальный поединок, противостояние разумов, придумывание схем, которые не сможет предугадать противник, разгадывание тех загадок, что он придумал для нас. Сила важна, но не менее важно искусство ее применения. В военной академии нас учили именно этому – искусству.

Когда не заставляли строем по плацу маршировать, конечно.

Мой противник выстроил хорошую защиту. Но недостаточно хорошую. Разрушение проще, чем созидание. Когда ты творишь, ты должен учитывать все мелочи и нюансы, когда ты разрушаешь, тебе достаточно найти всего одну ошибку в конструкции, и порой этого может хватить, чтобы развалить целую крепость.

При условии, что тебе хватит времени, разумеется.

Но принимать решения в условиях цейтнота нас тоже в военной академии учили.

Я нашел лазейку и успел воспользоваться ей в тот самый момент, когда «мастодонт» выпустил по нашему расположению сразу три снаряда, и вероятно, наше противостояние свелось бы к боевой ничье или, если угодно, взаимному уничтожению, если бы не Петр.

Каким-то образом он сумел среагировать и умудрился изменить траекторию двух снарядов, которые летели прямо на нас. Он отправил их в сторону, и они взорвались метров на сто левее нашей позиции.

Третий он перехватить не успел, и тот взорвался прямо перед бруствером. Я оказался дальше всех он взрыва, и меня только качнуло взрывной волной и осыпало дождем из комков земли. Петр рухнул на землю, его то ли задело осколком, а то ли он попросту обессилел после такого выброса силы. Андрюша рухнул на четвереньки, но, судя по тому, что я успел заметить боковым зрением, отделался только легким испугом. И, может быть, легкой контузией.

Ближе всех к месту прилета стоял штабс-капитан Абашидзе, и я видел, как его тело отбросило в сторону.

Но все это я заметил мимоходом, а осознал уже и вовсе потом, так как всецело был поглощен своим поединком с защитой танка. Сразу же после выстрела я сумел обнаружить главный силовой кабель и устроил в нем замыкание. Я потом добрался до аккумуляторов, выкачал из них всю энергию и высвободил ее там же, на месте.

Полагаю, после шквала молний, устроенного мной в ограниченном и замкнутом пространстве «мастодонта», выжить из членов экипажа не удалось никому. Разве что мой «коллега» успел закрыться в последний момент.

Я бы, наверное, успел. У истинного повелителя молний должна быть отличная реакция, не зря же наша стихия считается самой быстрой из боевых.

В любом случае, он – единственный, у кого были хоть какие-то шансы выжить.

Танк не завалился набок с оглушительным шумом. Его ноги не подогнулись, языки пламени не вырвались из щелей между бронепластин, его корпус на развалился на части от взрыва сдетонировавшего боекомплекта. Он просто остановился и стоял так, не подавая никаких признаков жизни. Очевидно, сработала резервная система стабилизации или что-то в этом роде.

Но продолжать идти и стрелять в нас он уже не пробовал.

Для его создателей это должно быть очень печально. Одно из первых испытаний современной машины прорыва, проведенное в реальных боевых условиях, закончилось еще до того, как их аппарат добрался до первого ряда наших траншей. Причем, сама машина-то у них получилась отличная, просто им фатально не повезло встретить на линии соприкосновения наш отряд.

Или, если еще точнее, меня.

Петр с Андрюшей, при всем моем уважении к их боевым способностям, с этой штуковиной ничего бы поделать не смогли. Есть задачи, которые в лоб не решаются, или требуют для решения слишком много ресурсов. Больше, чем у нас в данный момент есть.

Я потряс головой, стараясь избавиться от звона в ушах. Похоже, что меня тоже слегка контузило, но в тот момент я этого даже не заметил.

Андрюша уже поднялся на ноги и брел по направлению к Петру. Там мы и встретились.

Петр был жив, хоть и без сознания, и, на первый, взгляд абсолютно невредим. По крайней мере, он не плавал в луже собственной крови, она не била фонтаном из разорванных артерий, и все конечности тоже присутствовали на своих местах. Скорее всего, тут даже взрыв ни при чем, он просто лишился чувств от перенапряжения.

Через пару минут очнется, через пару часов полностью вернется в строй.

Повезло.

Вот кому не повезло, так это штабс-капитану Абашидзе. Его отбросило на несколько метров, ноги были вывернуты под неестественным для человека углом, правую руку оторвало напрочь. Вдобавок, какой-то осколок снес ему половину головы, так что можно было рассмотреть мозг и белеющие кости черепа.

Жаль. Он был неплохим командиром.

Теперь нас на какое-то время должны вывести из боя. До тех пор, пока мы не дождемся нового. Это если нашу спецроту и вовсе не расформируют.

Мы с Андрюшей плюхнулись на землю рядом с Петром. По большому счету, сегодняшний бой для нас был уже закончен. Мы свою задачу выполнили – остановили атаку, достаточно громко заявив о своем присутствии. А это значило, что даже если бы штабс-капитан остался жив, нас бы все равно отсюда куда-нибудь в другое место перебросили.

Как обычно после боя, я чувствовал… Да ничего особенного я не чувствовал. Ни воодушевления, ни опустошения, ни даже удовлетворения от хорошо проделанной работы. В глобальном раскладе этот бой ничего не менял. Мы всего лишь решили одну задачу из бесконечной череды задач. Выиграли битву, но сколько таких битв еще впереди?

До победы, до полной капитуляции противника было еще очень далеко, а мы все знали, что воевать придется именно до нее. Ни на какие компромиссные варианты, никакие мировые соглашения и даже временные перемирия и прекращение огня государь уже не пойдет.

Он слишком хорошо запомнил уроки прошлого раза.

– Что нам теперь делать? – спросил Андрюша.

Звон в ушах вроде бы стихал, но я все равно еле расслышал слова виконта.

– Тащить Петра к медикам, – сказал я.

Петр, конечно, здоровенный, но ведь и нас двое, как-нибудь донесем. А там и сестричка может встретиться, с которой у него вчера не сложилось…

Откуда-то спереди, со стороны первой линии наших траншей, послышалось раскатистое «Ура!», донеслись одиночные выстрелы. Кто-то из офицеров решил выслужиться и получить внеочередное продвижение по службе. И, чем черт не шутит, возможно даже личную благодарность от государя.

– Что происходит? – непонимающе спросил Андрюша.

– Они поднимают солдат для контратаки, – сказал я. – Точнее, уже подняли.

– Как такое возможно? Без артподготовки?

Андрюша, как я уже говорил, недавно выпустился из академии, поэтому до сих пор пребывал в плену иллюзий, что все должно делаться по учебнику. А по учебнику контратака была невозможна.

В ней не было никакого стратегического смысла – у нас была прекрасно укрепленная линия обороны, и не было резерва, который мог бы позволить нам развить успех в случае удачного прорыва линии обороны противника. Но учебники зачастую уделяют слишком мало внимания одному из основных факторов, влияющих на принятие решений в боевых условиях.

Человеческому.

А если еще точнее, офицерскому.

Там, на поле боя, аккурат перед нашими позициями, стояла инновационная боевая машина вермахта. Стояла практически неповрежденная, и наши инженеры дорого бы дали, чтобы покопаться в ее внутренностях и ознакомиться со свежими германскими разработками. Вполне вероятно, что таковое знакомство могло бы дать ощутимый толчок всей нашей оборонной промышленности, и, вне всякого сомнения, генштаб отметил бы офицеров, которые захватили бы этот трофей.

Но проблема была в том, что «мастодонт» был слишком большой, слишком тяжелый и слишком неудобный, чтобы просто отбуксировать его за линию фронта. И значит, линию фронта надо было подвинуть, хотя бы на то время, которое позволит нам изучить обездвиженную технику врага.

И даже если командование осознавало, как дорого нам обойдется такая возможность, это бы все равно никого не остановило. Ведь гибнуть будут в основном простые солдаты, крестьянские сыны, а ценность их невелика. По крайней мере, в сравнении с возможной добычей.

Бабы новых нарожают.

А я ведь даже не поинтересовался, кто непосредственно командует на этом участке…

Андрюша поднялся на ноги и полез на бруствер. С каждым шагом его походка становилась все тверже, а значит, он подключил внутреннюю подпитку. Он готовился к бою.

– Куда вы, виконт? – поинтересовался я, хотя все и так было достаточно очевидно.

– В контратаку, граф, – сказал он. – Думаю, что огневая поддержка им не помешает.

Я лишь плечами пожал.

Вообще-то, это не наша работа – в штыковую ходить. Более того, это было прямое нарушение приказа «без нужды не высовываться», полученного нами от штабс-капитана Абашидзе еще во время первого с ним знакомства, когда он только принимал командование спецротой.

Но штабс-капитан Абашидзе был мертв, а я, хоть и старше, выше по происхождению и больше провел времени на войне, находился с Андрюшей в одном чине и приказывать ему не мог.

И примерно догадывался, к какому дьяволу он меня пошлет, если я попробую.

Поэтому я снял куртку, свернул ее, положил Петру под голову и убедился, что прямо сейчас его жизни ничего не угрожает. А потом полез на бруствер следом за Андрюшей.

Да, это было глупо, безрассудно, по-мальчишески, это нарушало все инструкции, и сам я, по большому счету, этого не хотел, но негоже своего брата по оружию одного на поле боя бросать.

* * *

Германцы, конечно, не могли ожидать нашей контратаки, но глупо было бы думать, что они окажутся к ней не готовы. Мы не преодолели и половины разделяющего нас расстояния, как заговорили их пулеметы, и солдаты вокруг нас начали падать. И не было с нами штабс-капитана Абашидзе, который мог бы поставить завесу, и не было с нами Петра, который мог бы отклонять пули.

Зато был Андрюша.

Он зачерпнул огонь от догорающих танков первой волны, перебросил его над нашими головами и обрушил на траншеи противника огненный вал. Большая часть пулеметов сразу же захлебнулась.

Откуда только у виконта силы берутся?

Впрочем, его сила в контроле стихии, а огня на поле боя было еще предостаточно. Моя же проблема заключалась в том, что я в этой ситуации мог опираться только на собственные запасы энергии, которых хватало примерно на четыре минуты интенсивного боя. И восполнить их в срочном порядке было негде, потому что все источники электричества находились слишком далеко.

Папенька способен продержаться пятнадцать минут, но он меня в два раза старше, он – великий князь, один из основных столпов, на которых держится империя, представитель старшего поколения, которое делали из другого теста. Богатыри, не мы.

Дед так вообще о нескольких часах говорил, но, во-первых, скорее всего, он просто болтал, рассказывая внуку сказки, ничего общего с реальностью не имеющие, а во-вторых, войны в его времена все же были несколько иными.

А может быть, он и правда на такие подвиги был способен, теперь уж не узнать. Да, были ж люди в то время, богатыри, не мы…

Из других средств поражения у меня с собой был лишь револьвер системы Нагана, доработанный нашими тульскими оружейниками, с семью патронами в барабане и еще горсткой в закрытом кармане, карманный двухзарядный «дэрринджер», из которого только застрелиться можно, и нож.

Как бы там ни было, именно с этим арсеналом я и добрался до первой линии германских траншей, в которой уже кипел бой, и русские пехотинцы добивали остатки пехотинцев германских. Делали они это в большой спешке, потому что понимали, что противник попытается свою позицию вернуть, и как можно быстрее, а потому надо было развернуть пулеметы, распределить стрелков и готовиться отражать уже их штурм.

Я застрелил двух особенно настырных германцев, а третьего поразил молнией, вызвав среди наших рекрутов небывалое воодушевление. Можно подумать, что присутствие сразу двух аристократов – эффект от присутствия Андрюши они могли увидеть и ранее – делало нашу попытку менее самоубийственной.

Ко мне подбежал молодой пехотный капитан.

– Вы? – требовательно спросил он.

– Поручик Одоевский. Спецвойска.

– Значит, – он махнул рукой в ту сторону, где посреди догорающих танков стоял одинокий «мастодонт». – Это ваша работа?

– Наша, – сказал я.

Что ж, теперь он знает, из-за кого их всех в атаку послали. По лицу капитана невозможно было определить, рад ли он, что мы здесь и готовы поддержать пехоту, или ненавидит ли он нас за то, что его пехота вообще тут оказалась.

– Сколько вас?

– Двое.

Гримаса сожаления скользнула по его лицу. Двое – это мало. Мы это понимали, и он это понимал.

– И что вы умеете, поручик?

– Огонь и молнии, – сказал я. – Но вы сильно на нас не рассчитывайте. Фронт мы за вас не удержим.

– Прикройте фланг, – буркнул он и убежал куда-то дальше по траншее.

Андрюшу я из вида потерял, но не сомневался, что он где-то здесь и прямо сейчас требует, чтобы для него развели костер. Чем больше пламени, тем легче Андрюше им манипулировать.

Бой в траншее уже закончился, повсюду лежали мертвые тела, половина из которых была обуглена. Но надо отдать солдатам кайзера должное, даже после того, как Андрюша пустил в ход свою силу и принялся жечь их с эффективностью роты огнеметчиков, они не дрогнули и не побежали.

Я присел на земляной выступ и принялся перезаряжать револьвер. Наверное, в глубине души я надеялся, что наше командование что-то сообразит и сейчас прибежит вестовой с приказом отходить на исходные рубежи, или хотя бы передаст нам с Андрюшей распоряжение отступить, потому что рисковать жизнями дворянских сынков может быть опасно для дальнейшей военной карьеры. Думаю, что получив прямой приказ, Андрюша не стал бы его игнорировать даже несмотря на весь свой юношеский идеализм.

С другой стороны, командование могло решить, что наше присутствие в бою поможет выиграть время.

Но, скорее всего, оно о нашем существовании даже и не вспомнило. Штабс-капитан Абашидзе мертв, Петр без сознания. Спецрота? А была какая-то спецрота?

Я не боялся драки, я просто не видел в ней особого смысла. Подумаешь, шагающий танк… Их и сделано-то всего несколько штук, и этот экземпляр даже первой проверки боем не выдержал. А если мне в следующем бою голову отстрелят, я даже не успею никому рассказать, как я этого «мастодонта» остановил. Хотя, положа руку на сердце, ничего особо сложного в том не было, и большой ценности сия информация не имеет. Они следующий танк все равно по другой схеме защищать будут, потому что рисунок поля – штука индивидуальная и от конкретного носителя силы зависит.

А я все-таки не один такой умелец, наверняка есть ребята и посмышленее. Я же просто в нужном месте в нужное время оказался.

Или, напротив, в ненужное время в неподходящем месте, это с какой стороны на ситуацию посмотреть.

Как бы там ни было, вестовой не прибыл, а если и прибыл, то уже слишком поздно.

Германцы появились раньше.

Глава 4

Как устроить безумную мясорубку на ровном месте? Если хотите узнать, поинтересуйтесь у нашего командования. И у их командования тоже поинтересуйтесь, потому что военное начальство мыслит одинаково. Из-за эфемерного приза в виде подбитого танка и секретных технологий, которыми мы хотели завладеть, и которые они хотели защитить, на смерть были отправлены сотни людей.

Может быть, тысячи, еще ведь даже не вечер.

Видимо, германцы понимали, что с нашей стороны это чистой воды авантюра, что атаковали мы малыми силами, резерва у нас нет и долго держаться мы не сможем, потому решили обойтись без артподготовки, дабы не разрушать свои собственные позиции, на которых, быть может, им еще следующие полгода сидеть, и сразу бросили в бой пехоту.

Много пехоты. Мне даже в какой-то момент показалось, что они выгребли для этой волны весь личный состав, включая поваров, интендантов и прочих небоевых. И у них могло бы получиться взять нас с наскока, если бы не Андрюша.

При всех своих недостатках, любви к карточным играм и юношескому максимализму, он был настоящим оружием массового поражения, и наш фланг удержался только потому, что он сжег большую часть наступающих тремя огненными валами подряд. А я уже потом добил молниями тех, кто остался.

Наверное, следует пояснить, что я имел в виду, когда говорил о четырех минутах боя. Это чистое время, как в хоккее, и это чистое время интенсивного боя с использованием массово поражающих способностей, а не беготня по полю с пулянием разрядами по одиночным мишеням.

Андрюшино время гораздо больше, но я уже говорил, что у нас разные способности. Он – манипулятор, он не сможет создать даже простенький фаербол, если рядом не будет источника открытого огня, потому что у него нет запаса внутреннего пламени, как у классического пироманта. Или запаса электричества, как у меня.

Боевое время классического пироманта, кстати, тоже считанными минутами измеряется. Другой вопрос, что за эти несколько минут некоторые могут выжечь дотла целый город.

Но даже у Андрюши существовал предел возможного, поэтому к началу второй волны атаки он сдулся. Сознания, как Петр часом ранее, он не потерял, и тут же схватился за трофейную винтовку, посылая во врага пулю за пулей, но присутствие одного лишнего стрелка на поле боя уже ничего не решало.

Я несколько раз запускал грозовой шквал, а потом перешел на цепь молний, менее требовательную к ресурсами, и мы не позволили германцам продвинуться на нашем фланге, но это тоже уже ничего не решало, потому что они продавили центр и противоположный фланг, где нас не было.

В траншеях закипела рукопашная, явив один из самых отвратительных ликов войны, когда не помогает ни выучка, ни дисциплина, когда не остается места тактике, и даже твои собственные боевые способности практически ни на что не влияют, потому что ты не можешь контролировать все вокруг и полностью себя обезопасить.

Ультимативного оружия нет даже у нас, аристократов. И если бы оно и было, то как его применить в этом хаосе, где свои перемешались с чужими, где враг может навалиться на тебя с любой стороны, где случайная пуля только и ждет случая, чтобы оборвать твою жизнь?

Я всегда восхищался доблестью пехоты, что нашей, что вражеской, способной идти вперед несмотря ни на что. Мины, шквальный огонь, силы, над которыми они не властны.

Доблесть, граничащая с безумством.

Не знаю, скольких я убил в тот день. В отличие от некоторых моих однокашников, я никогда не старался следить за подобной статистикой, да и никакого смысла в ней не было. Разве что можно было похвалиться в салоне, впечатляя этими цифрами гражданских. Впрочем, я подозреваю, что в большинстве таких случаев эти цифры просто берутся с потолка, проверить-то их все равно никак невозможно.

Сквозь шум сражения я услышал их резкие выкрики, разглядел в дыму и пламени их форму. Они были уже рядом, и я схватился за свой наган.

Семь пуль кончились удивительно быстро.

Перезарядить я уже не успевал, поэтому застрелил бегущего ко мне здоровяка из «дэрринджера», опустошив сразу оба ствола. Наклонился, чтобы поднять валяющийся под ногами «маузер», и тут кто-то навалился мне на плечи. Рефлекторно, я ударил его разрядом, и дымящееся тело отбросило к другому краю траншеи. Но мои запасы были уже на исходе. А если уж быть предельно точным, то мои запасы кончились. Я израсходовал все на этот последний удар, и теперь не смог бы создать молнию, даже чтобы прибить какого-нибудь жука или таракана.

А враги, разумеется, не кончались. Им крайне важно было удержать линию фронта, они знали цену и были готовы платить.

Следующего германца я принял на нож. Всадил лезвие ему в левый бок, под ребра, и повторил процедуру несколько раз, для большей доходчивости. Схватил винтовку, выпавшую из его рук, пристрелил еще двоих, и тут мне самому прилетело.

Пуля попала в колено, и нога сразу же перестала меня держать. Я рухнул на грязную, уже пропитавшуюся кровью землю.

Боли я не чувствовал, я знал, что она придет чуть позже, и тогда уже никуда от нее не денешься. И если меня вовремя не доставят к полковому целителю, я на всю жизнь останусь хромым, потому как я видел, что пуля раздробила коленную чашечку.

Правда, шансы на продолжительную жизнь у меня были минимальными и таяли с каждым мигом.

Мы теряли позицию.

Германцев вокруг становилось все больше. Я дотянулся до винтовки, снял еще одного, но это уже неточно, потому что голова у меня кружилась и перед глазами все плыло. А потом несколько человек спрыгнули в траншею, на дне которой я лежал, и чьи-то ноги прошлись по всему моему телу, и в этот момент как раз пришла боль в колене, но длилась она недолго, ровно до тех пор, пока чей-то милосердный ботинок не наступил мне на голову.

* * *

Я лежал на сырой земле. Руки связаны за спиной, на глазах – плотная повязка, так что не поймешь, день сейчас или ночь. Этот день или уже следующий? Сколько я провалялся без сознания?

Тело превратилось в один пульсирующий комок боли, и даже трудно было определить, откуда именно она исходит. Казалось, что болело вообще все, весь организм целиком. Но, судя по тому, что я не истек кровью, какую-то минимальную первую помощь мне все-таки оказали.

Плен?

Я был уверен, что это ненадолго.

Таких, как я, в плен не берут. Как только они узнают, к какому роду я принадлежу, мне сразу же пустят пулю в лоб. Или в затылок, в зависимости от того, где человек с пистолетом будет стоять в момент получения новостей. И даже выводить меня на улицу и искать ближайшую стенку никто не станет.

В плену нас держать слишком опасно, ибо не существует никаких средств контроля.

В давние времена плененные аристократы могли дать слово, что не будут ничего предпринимать против своих пленителей в обмен на сохранение жизни, и, говорят, что это даже работало.

Но сейчас люди стали куда прагматичнее.

А германцы вообще лишнего риска не любят.

В теле была жуткая слабость. Запасов внутренней энергии – никаких, они не восполняются, когда я валяюсь без сознания. А на медитацию у меня не было сил.

Я нащупал плечом земляную стену, кое-как извернулся и сел, навалившись на нее спиной. Нет, пожалуй, нога болела сильнее всего. И еще очень хотелось пить.

Но это нормально при большой кровопотере.

А «мастодонт» – название для танка все-таки неудачное. Мастодонты же все вымерли, вот и танк за ними последовал. Может быть подбери они другое название, могли бы и подольше продержаться.

Интересно, все это имело хоть какой-то смысл? Сумели ли наши извлечь хоть что-то полезное из этой туши? Или таки успели целиком ее утащить?

Теперь то уж и не узнаешь.

А как там Андрюша? Успел ли он отступить? Отступил ли вообще хоть кто-нибудь? Или он тоже валяется связанный, и ждет своей участи, как и я? Или, что более вероятно, он уже мертв, как и штабс-капитан Абашидзе…

Дурацкая, все-таки, была затея…

Скрипнула дверь, ударилась о косяк. Я услышал тяжелые шаги, а потом меня подхватили под руки и отнюдь не нежно поставили на ноги. Колено тут же прострелило болью, да с такой силой, что я едва не потерял сознание.

Меня куда-то потащили. Только снаружи я понял, какой затхлый воздух был в моей тюрьме. Вдобавок, там еще чем-то воняло, и я подозревал, что мной.

Холодный воздух и легкий ветерок слегка улучшили мое самочувствие, а потом меня снова запихнули в какое-то замкнутое помещение и усадили на стул.

Даже с завязанными глазами я видел, что тут есть электрическая лампочка. Я видел ток, бегущий в проводе внутри стены. Я чувствовал генератор, установленный метрах в двадцати отсюда, и принялся выкачивать из него энергию.

Медленно, осторожно, как можно более незаметно. Стараясь, чтобы лампочка под потолком не потускнела настолько, что это могло бы привлечь чье-то внимание.

– Снимите повязку, – сказал кто-то по-немецки.

Повязку содрали.

Я немного поморгал, чтобы сфокусировать зрение, рассмотрел что-то вроде стандартных внутренностей офицерского блиндажа. За заваленным бумагами столом передо мной сидел пехотный капитан. В углу притулился кто-то в форме особиста. И двое моих провожатых тоже никуда не делись.

Но спецов из аненербе тут не было, а значит, у меня есть шансы прожить минут на пять дольше, чем я предполагал.

– Как вы себя чувствуете, поручик? – спросил капитан по-русски.

– Я говорю по-немецки, – сказал я по-немецки. А еще по-английски, по-французски, и немного по-испански. Также могу сносно объясниться на итальянском, если речь пойдет о чем-то не более сложном, чем о погоде или ценах в местной лавке.

Издержки классического образования.

Еще я знаю латынь, но она в наше время вообще никому не нужна.

Капитан кивнул.

– Но все же, я предпочел бы говорить на вашем языке, – сказал он. – Мне нужно практиковаться в русском.

– Извольте, – сказал я. Зачем ему практиковаться? Мы на их территории воюем, а не на нашей, с местным населением он и так общий язык имеет. Или капитан большой оптимист и верит, что войскам кайзера удастся нас опрокинуть? Но произношение у него было неплохое, мне не составляло никакого труда понять, что он говорит, несмотря даже на сильный акцент. – Чувствую себя примерно так же, как и выгляжу. То есть, вполне нормально, учитывая сопутствующие обстоятельства.

– Это война.

– Так я и не жалуюсь, – мне хотелось узнать, чем закончился бой, но спрашивать я не стал. Тем более, что время светской беседы подошло к концу, и капитан перешел к более насущным вопросам.

– Назовите себя, поручик.

– Георгий Одоевский, – сказал я. – Семьдесят первый гвардейский императорский полк.

Отпираться смысла не было, да и правила никто не отменял. Если попавший в плен рассчитывал на справедливое обращение, он должен был назвать себя.

На таких, как я, конвенции, конечно же, не распространялись, но если я откажусь, это может плохо сказаться на следующем офицере, который угодит к ним в руки.

Едва услышав о семьдесят первом гвардейском, особист подал знак и один из провожатых приставил к моему затылку пистолет. Капитан принялся рыться в ящиках стола и извлек оттуда толстенный и довольно потрепанный гроссбух. Список российских дворянских родов, должно быть. Вместе с упоминанием способностей.

Если фамилии там идут не в алфавитном порядке, то искать ему придется довольно долго. Впрочем, зная немецкую педантичность…

– Титул? – поинтересовался особист. Тоже на русском.

На этот вопрос можно было уже не отвечать, но снявши голову по волосам не плачут.

– Граф, – сказал я.

Он напрягся, и счет пошел на секунды.

Принадлежность к роду Одоевских означала смертный приговор, приводимый в исполнение на месте, без дальнейших разбирательств. Если бы я был целителем или носителем каких-либо других небоевых умений, меня бы оставили в живых, пополнив мной обменный фонд. Аристократы ценились дорого, за особо именитого можно было целый полк выменять, наверное.

Но великие рода находились в расстрельном списке.

Среди обывателей бытует мнение, что для активации боевых умений обязательна жестикуляция. Дескать, невозможно обрушить на противника огненный дождь, предварительно не воздев руки к небу, нельзя двинуть предмет, не указав на него пальцем, не получится метнуть молнию, не продублировав свое намерение рукой. Отчасти это верно, но только для новичков, которые начали постигать искусство совсем недавно.

Папенька мой, например, мог убивать людей, сохраняя абсолютную неподвижность и выражение лица профессионального игрока в покер. Я этим навыком до конца еще не овладел, боевого опыта все же недоставало, но связанные за спиной руки стать мне препятствием не могли.

Но германцы, похоже об этом не знали, потому что чувствовали себя в относительной безопасности. Как будто приставленный к затылку пистолет мог им что-то гарантировать…

Молния быстрее пули.

Я знаю, я проверял.

Если ты – потомок аристократического рода, пусть даже не великого, пусть даже не княжеского, ты должен быть готов отдать свою жизнь за империю. Если ты – солдат, пусть даже не семьдесят первого гвардейского, пусть даже и не спецвойск, ты должен быть готов отдать свою жизнь за империю. В любой момент, когда это только империи понадобится.

Я прожил с этой мыслью всю жизнь, и если сейчас и медлил, то вовсе не от того, что не хотел умирать. Я прекрасно понимал, что живым из этой передряги мне не выйти, я просто хотел уйти как можно более красиво.

Пусть даже никто этой красоты не оценит.

Энергии было мало, но она все же была.

Я сформировал две изначальные точки силы над своим правым плечом. Специалисты из аненербе могли бы заметить какую-то активность с моей стороны, но специалистов из аненербе здесь не было.

Капитан наконец-то нашел нужную страницу и принялся водить пальцем по строчкам. Видимо, у того, кто заполнял этот талмуд, был довольно неразборчивый почерк. Или, если это было напечатано в типографии, шрифт от времени и погодных условий сильно выцвел. Как бы там ни было, германец испытывал определенные сложности при поиске информации.

Я взял под контроль генератор. Не могу сказать, были ли рядом с ним какие-то люди, но я все равно собирался устроить фейерверк. Чем больше германцев я заберу с собой, тем меньше работы останется моим братьям по оружию.

Палец капитана добрался до нужной строчки, и глаза германца начали расширяться то ли от удивления, то ли от ужаса. Я не стал дожидаться команды «feuer!», пропустил энергию через точки силы и убил обоих.

И капитана, и особиста.

Одновременно с этим я взорвал генератор, потушив свет в блиндаже, и, что могло бы послужить отдельным предметом для гордости, пропустил импульс через собственный затылок, прямо в дуло прижатого к моей голове пистолета.

Если бы человек, приставивший ствол к моей голове, был профессионалом, он не держал бы палец на спусковом крючке, чтобы случайно не убить меня до получения соответствующего приказа. В таком случае, скрутившая его тело предсмертная судорога могла бы дать мне дополнительные несколько секунд жизни. Тогда бы я успел…

Впрочем, ничего бы я толком не успел. Руки-то все равно связаны, запасы силы не то, что на исходе, а уже в отрицательном балансе, на ноги не вскочить, потому что колено прострелено и не держит.

Никаких шансов даже на то, чтобы просто умереть стоя.

Но он, видимо, профессионалом не был. Или все же боялся меня больше, чем его покойное начальство. Спустя какие-то доли секунды после импульса я услышал сухой щелчок курка.

Пули, которая разнесла мне голову, я уже не услышал и не почувствовал.

Глава 5

Была вспышка яркого света, а потом сознание вернулось ко мне, словно по щелчку выключателя.

Мозг пребывал в вызванном когнитивным диссонансом ступоре. Еще мгновение назад он был в полной уверенности, что мертв, а теперь снова какую-то информацию обрабатывать…

Я лежал на земле… нет, на каменном полу, и в достаточно неудобной позе. Словно я только что упал, лишившись чувств, и не успел сгруппироваться. Как будто я куда-то шел, а потом меня выключили.

А теперь, спустя какие-то мгновения, снова включили.

Вот только я был уверен, что идти уже никуда не мог. Человек – не курица, которая может еще какое-то время бегать без головы. Пуля в затылок обычно ставит жирную точку в военной карьере.

Но голова даже не болела. Вообще ничего не болело. Даже колено меня не беспокоило.

Когда я поднимался на четвереньки, что-то лязгнуло. А это, собственно говоря, я сам и лязгнул.

На попавших в поле зрения руках были тяжелые латные рукавицы. Впрочем, тяжелыми они были только на вид, веса их я не ощущал, на тактильных ощущениях их наличие тоже никак не сказывалось. Пальцы чувствовали под собой то, что видели глаза.

Камень.

Занятно.

Пол, стены и потолок – все из камня. И слабый, чуть зеленоватый свет исходит от растущего на этих камнях мха. Пещера.

На меня за каким-то дьяволом нацепили полный рыцарский доспех. Железные сапоги, железные штаны, панцирь… Чуть поодаль, у стены, валялся шлем с узкой прорезью для глаз. По моему мнению, с таким же успехом можно ведро себе на голову надеть, но ведь носили же люди…

В ножнах на поясе болтались полуторный меч и длинный кинжал. На полу, по левую руку от меня, обнаружился обитый железом щит.

Это предсмертный бред? Посмертный бред? Безумные гении из аненербе производят надо мной свои эксперименты?

Конечно, имела место и еще одна версия, которая показалась мне наиболее вероятной.

Это ад.

Но тогда за каким дьяволом мне выдали оружие?

Это с их стороны большая ошибка.

Кем бы ни были эти «они».

Я поднялся на ноги, так и не почувствовав вес доспеха. Вытащил из ножен меч – он тоже оказался куда легче, чем должен был быть, исходя из внешнего вида. Сделал для пробы пару выпадов.

Помимо прочего, меня учили и фехтовать. Пусть мои учителя использовали для этого не такие оглобли, но общий принцип там один и тот же. Берешься за тупой конец железки, а острым тычешь во врага.

Вбросил меч в ножны и огляделся по сторонам. Прямо за мной обнаружился каменный пьедестал, круглый, около двух метров в диаметре. Он весь был изрисован незнакомыми мне рунами, которые тоже светились, но не зеленоватым, как мох, а ровным белым светом. За этим кругом была стена, то есть, пойти я мог только в одну сторону.

И неизвестно было, что встретит меня за ближайшим поворотом.

Я попробовал призвать свою силу, но черта с два. Хранилище не просто было пустым, я и самого хранилища не обнаружил. Словно кто-то отрезал меня от моих внутренних аккумуляторов.

Неприятное ощущение, вернувшее меня в счастливое, еще до обретения силы, детство. Но тогда вокруг меня были взрослые, куча людей, которые были способны (а некоторые – и обязаны) защитить меня от любых опасностей внешнего мира. И потом, если ты еще не познал свои способности, ты не можешь толком сожалеть об их отсутствии.

Это примерно из той же оперы, что и «ты познаешь истинную ценность какой-либо вещи только тогда, когда ее утратишь». Примитивная житейская мудрость, рассчитанная на совсем уж юных детишек.

Как бы там ни было, я потерял свои молнии, может быть, временно, а может быть, и навсегда.

Если это ад, то навсегда, а если нет…

Наверное, сначала стоит озаботиться получением информации о том месте, куда я попал, а рефлексировать можно уже потом. Если это ад, то у меня впереди вечность для анализа и самокопания.

Как говорил мой папенька, прежде чем форсировать реку, спроси про брод у местных селян.

Я подобрал с пола щит (может пригодиться), а шлем брать не стал (не привык драться с ведром на голове, слишком уж снижает обзор). Снова обнажив меч, я прошел несколько метров по проходу, завернул за угол и тут же наткнулся на местного селянина.

Это был черт, а может быть, демон, а может быть, кто-то еще, я в этой подземной иерархии не слишком хорошо разбираюсь. Он был примерно моего роста, носил черные доспехи со светящимися красным прожилками, у него была большая, покрытая чешуей голова, которую венчали изогнутые рога, а глаза его горели адским пламенем, разумеется.

И еще у него был здоровенный двуручный меч.

Он не шел куда-то по своим чертовым делам и не занимался каким-то своим чертовым делом. У меня сложилось такое впечатление, что он просто стоял в этом коридоре и ждал, пока я поверну за угол, чтобы наброситься на меня со здоровенным двуручным мечом и диким ревом.

Двуручник – оружие неторопливое. Я принял первый удар на щит (чувство было такое, как будто меня просто рукой толкнули, видимо, демон был не из самых сильных), и пока он заносил свой клинок для второго, успел пырнуть его под мышку, в сочленение доспехов. Из раны полыхнуло пламенем.

Все-таки, это ад. Но почему же тогда страдаю не я?

Демон взревел еще пуще прежнего, но боец, буду откровенен, он был сильно так себе, даже по сравнению со мной. Он снова попытался меня атаковать, я отвел удар в сторону щитом и попытался пырнуть его в шею, но слегка не рассчитал и попал ниже.

По идее, меч должен был скользнуть по нагруднику, не причинив его владельцу никакого вреда (кроме материального, в виде платы за полировку), но вместо этого мой клинок вонзился демону в грудь, словно никаких доспехов и не было. Демон изрыгнул еще одну порция пламени, рухнул на каменный пол и рассыпался в прах, не оставив после себя и следа.

И меч его тоже рассыпался, что было бы довольно странно в обычной жизни, но вряд ли могло удивить человека, оказавшегося в аду.

Следующий демон обнаружился метрах в пятидесяти от первого. Видно его не было, потому что подземный коридор извивался кишкой, и слышно тоже, ибо никаких звуков он не издавал. Но он-то должен был услышать звуки нашей схватки и, если и не прийти своему собрату на помощь, то хотя бы сделать для себя какие-то выводы?

Но никаких выводов он не сделал и атаковал меня по той же схеме, сверху вниз, только вместо меча он использовал здоровенную булаву. Я не стал проверять щит на прочность, уклонился от удара и резанул его по защищенному металлом животу, чтобы проверить свою теорию.

Теория подтвердилась. Панцирь демону никак не помог, из раны вырвалось пламя. Я ударил демона кромкой щита по лицу, сбив с ног, а потом пригвоздил мечом к полу, снова наблюдая, как мертвое тело распадается на атомы.

Ладно, допустим, это ад. Но в чем же тогда мое наказание? Кого тут с кем заперли, меня с ними или их со мной?

При жизни я не был религиозным человеком, и это был тот редкий случай, когда папенька меня не шпынял, но все же понимал, что если загробная жизнь существует, ничего хорошего мне в ней не светит. Я убивал, лгал и прелюбодействовал, как и большинство моих однокашников. Убивал я по большей части врагов империи, но заповедь-то никто не отменял, и я не думал, что на том свете станут разбираться слишком уж детально.

К тому же, мне случалось убивать и до войны. Виконт с проколотым легким не даст соврать, он, наверное, где-то по соседству должен свое наказание отбывать.

Моя самоуверенность несколько пошатнулась после того, как я наткнулся сразу на двух демонов. У одного был короткий меч, у другого – топор, и хотя бойцами они тоже были не потрясающими, им удалось заставить меня попотеть. Они атаковали одновременно с двух сторон, как и должны делать обладающие численным преимуществом бойцы, я отбил меч щитом, но пропустил удар топора, и он врубился мне в бок.

Невесомые доспехи оказались бесполезны. Щит работал, панцирь – нет.

Топор врубился мне под ребра, и я почувствовал боль. Но что-то было не так.

И пусть меня никогда не рубили топором, прочие повреждения я получал в количестве, и боль была слишком легкая, слишком слабо выраженная. Словно меня ударили деревянной палкой, довольно увесистой, но все же даже ребра сломать не способной. Мне ломали ребра, я знаю эти ощущения.

Тем не менее, вид собственной крови привел меня в ярость, я рубанул одного демона по ногам, второго приложил щитом, оттолкнув к стене. Он занес топор, но слишком медленно, и я ударил его мечом в лицо, пробив голову насквозь.

Тело его не успело превратиться в прах, как второй демон попытался достать меня в плечо. Но ему тоже не хватило скорости, я уклонился от его удара, швырнул в него щит, и, пока он уклонялся, сократил дистанцию и нашинковал его в фарш.

Точнее, попытался, потому что после третьего удара он все же взял и рассыпался, оставив меня с легким чувством неудовлетворения.

Нет, это какой-то неправильный ад. Мне почти не больно и совсем не страшно.

Да и боль почти сразу прошла, и кровью я больше не истекал.

– Я так целый день могу, – заявил я, и тут меня поразило страшное подозрение.

А что, если мне на самом деле придется только этим и заниматься, и не только один день, а целую вечность? Бродить по этим коридорам, драться со слабыми демонами, сходя с ума от одиночества и скуки? Может быть, мое наказание именно в этом?

Надо запомнить – когда в следующий раз буду умирать, не забыть исповедоваться. Может быть, зачтется.

Правда, сильно сомневаюсь, что германцы предоставили бы мне духовника, пусть даже и католического, если бы я о нем попросил. И где они, кстати?

Мы ведь умерли почти одновременно, и они тоже явно не праведниками были. Забавно, наверное, если бы мы где-то здесь повстречались.

Стоять на месте было скучно, а драки мне еще не приелись, так что я пошел дальше. Демоны теперь встречались только парами, но несмотря на то, что доспехи у них немного отличались, а оружие с каждым разом становилось все экзотичнее и страннее на вид, атаковали они по одной и той же известной мне схеме, так что разобраться с ними не составило труда.

И я больше ни одного удара не пропустил.

Уложив дюжину чертей, я продвинулся по коридору и оказался в небольшом зале, наконец-то узрев нового противника. Это был такой же демон, как и предыдущие, только вместо доспехов он носил длинную, до пола, мантию кровавого цвета, и рога у него были чуть подлиннее и с завитушками. При моем появлении он сразу же наставил на меня длинный когтистый палец и заявил:

– Зря ты сюда пришел, смертный!

На чистом русском языке, должен заметить, заявил.

– Нельзя сказать, что это был мой собственный выбор, милейший, – сказал я, но он тут же развеял все мои надежды на диалог, швырнув в меня файерболом.

Надо заметить, куда медленнее, чем это делали инструкторы императорской военной академии. Я ушел перекатом, благо, нарисованные доспехи не стесняли движений и не могли мне помешать. Он повторил бросок. Я тоже.

Это продолжалось какое-то время, и с каждым перекатом я немного сокращал разделяющую нас дистанцию. В какой-то момент решил, что напрыгался уже достаточно и бросился на него. Он воздел обе руки к потолку, от его фигуры начало распространятся кольцо пламени, и я шагнул в этот огонь, просто потому что особого выбора у меня не было.

Скажу прямо, это был далеко не адский жар. Не тот адский жар, который я был бы вправе ожидать. Меня словно горячим чаем облили, причем, не кипятком, а уже минут десять на столе простоявшим.

Я не дал этой досадной мелочи себя остановить, сделал еще два быстрых шага и одним ударом снес его рогатую голову с широких демонических плеч.

Чертов колдун привычно рассыпался в прах, и тут часть стены осыпалась грудой щебня, и в зал вышел новый противник.

Ростом метра под два, плюс еще метр рогов, почти голый, в одной только набедренной повязке, и все его тело бугрилось мышцами. В каждой руке он держал по мечу.

– Наконец-то достойный враг! – взревел он. – Лорд Идразель приветствует тебя, смертный!

Что-то мне подсказывало, что пытаться вступить с ним в диалог бессмысленно, но я все равно попробовал.

– А нам обязательно драться?

– Умри же страшной смертью! – возопил он и набросился на меня, вращая своими мечами, как пропеллерами.

Со скоростью у лорда Идразеля все было в порядке, как и с силой. Я прикрылся щитом, и ему потребовалось всего четыре удара, чтобы изрубить его в щепки. После чего мне пришлось скрестить с ним клинки.

Он был гораздо более искусным фехтовальщиком чем я, это стало понятно почти сразу. Мы обменялись парой ударов, а потом – и я даже толком не успел понять, как он это сделал – он выбил меч из моей руки.

– Недостаточно хорош! – заявил он.

Я сделал шаг назад, но это не помогло. В следующий миг он вонзил оба своих клинка мне в грудь, и перед моими глазами возникла кровавая пелена.

Последним, что я слышал, был его демонический смех.

* * *

Я обнаружил себя стоящим на том странном каменном пьедестале, покрытом светящимися рунами. Меч покоился в ножнах, в руке оказался целехонький щит, а на голове был шлем и оказалось, что он каким-то образом совершенно не мешает обзору.

Я сошел с пьедестала и повернул за угол, там, где в прошлый раз меня ждал первый демон. За углом никого не было.

Как и дальше по коридору.

Я беспрепятственно добрался до зала, в котором сражался с лордом Идразелем – а больше-то тут идти было и некуда, и он снова взревел при моем появлении.

Правда, на этот раз ему не было нужды выходить из стены, он ждал меня в центре зала.

– Наконец-то достойный враг! Лорд Идразель приветствует тебя, смертный!

– Привет, – сказал я.

– Умри же страшной смертью!

На этот раз я продержался секунд на десять дольше, а потом снова обнаружил себя в самом начале пути.

Так вот значит, какой это ад.

Довольно компактный.

Меня охватил злой азарт. Я – граф Одоевский, потомок великого княжеского рода, повелитель молний, поручик семьдесят первого гвардейского, и ни один козлорогий сатир не будет указывать мне, что я недостаточно хорош.

Мне потребовалось еще пять попыток, и я убедился, что несколько переоценил фехтовальные способности лорда Идразеля. Его преимущество было в том, что он сильнее и быстрее меня, но атаковал он все время по одним и тем же алгоритмам, а значит, был предсказуем.

Как говаривал папенька, если ты предсказуем – ты мертв, и лорд Идразель убедился в справедливости этого высказывания на собственной шкуре. Как только он бросился на меня, я швырнул в него щитом. Вместо того, чтобы просто уклониться, он встретил его обоими своими клинками, что позволило мне сократить дистанцию. И когда он уже собрался по привычке нарубить из меня котлет, я воткнул длинный кинжал ему в грудь.

Он возопил, а меня обдало почти безобидным пламенем из его раны. Он не утратил ни силы, ни скорости, но я легко предугадывал, куда он двинет, а потому мне не составило труда обойти его сбоку и всадить меч ему в левую сторону груди.

Впрочем, за это я поплатился пропущенным ударом в плечо, и руку обожгла боль, но все равно какая-то придуманная, словно в меня тонкую иголку воткнули, а не полметра стали.

Но мне уже ничего не могло помешать. Он был мой.

Я позволил ему сделать еще три выпада, а после этого он открылся, и я нанес финальный удар ему в шею, наполовину отрубив голову. Но лорд Идразель, скотина этакая, все равно не признал мои навыки достаточно хорошими или хотя бы приемлемыми, и рассыпался в прах молча. Впрочем, в отличие от всех остальных, он оставил мне трофей – один из своих рогов.

Я лениво пнул его ногой, и рог отлетел к стене.

Сел на пол, не снимая шлема. Спортивная злость испарилась, враг был повержен, ну а дальше-то что? Выход из зала был только один – через сотворенный лордом Идразелем пролом, и я сомневался, что увижу с той его стороны что-то принципиально новое. Может быть, там будут другие виды демонов с другими видами оружия и другими стилями боя, но, в сущности…

Не сомневаюсь, что бесконечная война понравилась бы каким-нибудь потомкам викингов, но мне все это было не близко, и я рассчитывал на какое-то другое посмертие.

Но мне не дали возможности выбрать свой собственный ад. Как говаривал папенька, иногда нам остается только играть с теми картами, что уже есть на руках, и надеяться на лучшее.

Я встал на ноги, и тут вдруг раздался женский голос.

– Вы использовали все доступное вам время подключения. Для увеличения лимита игрового времени обратитесь к своему работодателю или в ближайшее отделение фонда социальной активности. Принудительное отключение будет произведено через десять… девять…

По мере обратного отсчета ад вокруг меня начал тускнеть и выцветать, становясь черно-белым. А когда механический женский голос досчитал до конца, наступила темнота.

Я снова очнулся, и, по ощущениям, произошло это тоже в довольно экзотическом месте.

В гробу.

Глава 6

Но я не впал в отчаяние.

Отчаяние – это прерогатива живых, а я-то уже был мертв. И даже если все, что сейчас происходит со мной, является подзатянувшейся агонией моего умирающего мозга, это все равно лучшее, на что я мог рассчитывать после попадания в германский плен.

Когда я обнаружил себя в тесном замкнутом пространстве, моей первой импульсивной реакцией была попытка задержать дыхание. Никто не поет гимнов кислороду, а вот попробуй-ка обойтись без него…

Но я сразу же осознал, что это ошибка. Для экономии воздуха дышать следовало равномерно и неглубоко. Не то, чтобы в императорской военной академии нам читали курсы относительно наших действий в случае, если нас похоронят заживо, но что-то такое в мозгу все равно отложилось.

Наверное, из приключенческой литературы, коей я увлекался в довольно нежном возрасте. До тех пор, пока меня не начал интересовать противоположный пол.

Я сделал аккуратный вдох и понял, что в экономии нет необходимости. Воздух не был затхлым и спертым, напротив, он был чистым, свежим и прохладным, и я даже чувствовал легкий ветерок, омывающий мое лицо. С каких это пор в нашем мире стали производить вентилируемые гробы?

И на какой, интересно, случай?

Я прислушался к своим ощущениям. У меня ничего не болело, ни простреленное колено, ни тело, по которому оттопталась добрая половина германской армии, ни голова, которой сейчас вообще положено быть разнесенной на куски и лежать на полу живописными фрагментами.

Источник силы пропал, но я решил, что буду относиться к этому философски. В конце концов, я должен был потерять куда большее. Я должен был потерять все.

Но что-то осталось, и мне предстояло выяснить, почему. А уже потом, разобравшись с обстоятельствами, можно будет озаботиться решением другим вопросов.

Я попытался подвигать руками и ногами, и у меня получилось. Тело по-прежнему полностью контролировалось моим мозгом, и значит, я не чувствую боли не потому, что меня парализовало. Движения, правда, получились какими-то слишком уж медленными и плавными из-за сопротивления среды, словно я плавал в какой-то густой жидкости, вроде несколько дней простоявшего в банке киселя.

Определившись с этим, я поступил так, как, наверное, на моем месте поступил бы каждый нормальный человек. Поднял обе руки, уперся ладонями в крышку гроба и сильно на нее надавил.

Ни на что, впрочем, особо не рассчитывая. Там же сверху должно быть несколько метров земли, или штабель других гробов, или еще что-нибудь, такое же тяжелое и неприятное.

Но крышка обманула все мои ожидания и какого-то дьявола сразу поддалась. Более того, после моего первого нажима она сама откинулась на сторону, и в глаза мне ударил свет.

Нет, не может такого быть.

Неужели я настолько плохо проявил себя в аду, что меня решили выкинуть из преисподней и отправить в райские кущи? Лорд Идразель, мы с тобой так не договаривались! Почему против меня не выставили кого-нибудь посерьезнее? Кого-нибудь из старших демонов? Может быть, если бы я отшиб рога Вельзевулу, меня бы не только в праведники, но и сразу в ангелы бы записали. Выдав соответствующее снаряжение в виде белоснежных крыльев и пылающего меча.

Ух, я бы тогда развернулся…

Впрочем, этот ад сразу показался мне каким-то надуманным, а теперь выяснилось, что и гроб ненастоящий.

Я выдрал свое тело из вязкого киселя и сел, перебросив ноги через стенку гроба. Зрение постепенно восстановилось после яркой вспышки, и я подумал, что обстановка не очень-то напоминает райские кущи. А девушка в прозрачном неглиже, поверх которого был накинут белоснежный передник горничной, совсем не похожа на апостола Петра.

Девушка сидела на стуле, составив вместе точеные ножки в туфлях на высоких каблуках, и наблюдала за мной с выражением лица моего папеньки перед тем, как он собирается кого-нибудь убить. То есть, совершенно безэмоциональным.

Словно перед ней каждый день какие-то незнакомцы из гробов выпрыгивают.

Впрочем, снаружи эта штуковина уже не была похожа на гроб. Она больше походила на футляр для гигантской сигары, а вязкая субстанция оказалась совсем даже не киселем, а какой-то разновидностью медицинского геля, которая была настолько любезна, что не стала задерживаться на моем обнаженном теле, и полностью осталась внутри.

Хм…

А ведь и правда, я был абсолютно гол, на мне даже трусов не наблюдалось. Впрочем, какая-то одежда грудой валялась на довольно комфортном на вид кресле, стоявшем паре шагов от гроба, так что я, прикрыв свое достоинство ладошкой (понимаю, одной ладошки на это не хватит, но что есть, то есть, я хотя бы попытался) я сделал эти два шага и натянул на себя бесформенные серые штаны и яркую футболку с непонятной мне надписью «лососни тунца».

Буквы, вроде бы, русские, слова, вроде бы, знакомые, а смысл этого высказывания все равно от меня ускользал.

Еще в комнате был диван, письменный стол, на котором стояла странного вида портативная пишущая машинка, большое черное зеркало в половину стены, и шкаф, из приоткрытой дверцы которого вываливались какие-то провода. Окна не было, зато была дверь, рядом с которой и стоял стул со странной девушкой.

С ней явно что-то было не так. Я мог бы даже предположить, что она спит или без сознания, но глаза ее были открыты, и она следила за моими перемещениями по комнате, не поворачивая головы.

И при этом никак моего присутствия не комментировала.

Может, болеет чем-то? Поэтому и одевается так провокационно?

Я решил, что вопрос с девушкой надо прояснить в первую очередь. Как говорил наш инструктор по стрелковой подготовке, важнее женщины в жизни любого мужчины может быть только его винтовка.

И поскольку винтовки у меня под рукой не было, расставить приоритеты оказалось несложно.

Я помахал девушке рукой.

– С тобой все нормально? – обычно я не обращаюсь к представительницам противоположного пола на «ты», но сейчас, учитывая обстоятельства, мне было не до расшаркиваний.

– Конечно, нет, – сказала она капризным голосом и тут же скорчила на своем ангельском личике гримаску неудовольствия. – Мне скучно. Ты снова занялся своими игрушками и совершенно про меня забыл, Иван. Фу таким быть!

Что ж, за несколько секунд она выдала столько информации, что у меня чуть не взорвался мозг.

Эта девушка считала, что она меня знает.

Эта девушка считала, что у меня есть перед ней какие-то обязательства.

Эта девушка считала, что я занимался какими-то игрушками. Развлекался, лежа в гробу, в то время как она терпеливо сидела рядом и ждала от меня… как минимум, внимания.

И еще эта девушка почему-то считала, что меня зовут Иван.

Первым делом я бросил взгляд на безымянный палец своей правой руки, и поднявшийся было в душе ужас немного отступил. Кольца не было.

Но сразу же за этим нахлынула новая волна.

Рука была не моя.

Да и голос, которым я задавал девушке вопрос, если уж на то пошло, тоже был не мой, просто мне потребовалось какое-то время, чтобы это осознать.

Я тупо посмотрел на другую руку. Ну да, тоже не моя. Пальцы чуть длиннее и чуть толще, чем я помню, ногти немного другой формы и плохо обстрижены, хотя я следил за их состоянием даже в окопах, а в мирной жизни постоянно посещал маникюрный салон. И шрама на тыльной стороне ладони, который я заработал в далеком детстве, пытаясь прокрутить в руке дедову саблю, тоже не было.

Зеркало.

Мне срочно было нужно зеркало, и я шагнул к шкафу, и открыл его, и тут меня поджидало очередное разочарование. Шкаф был забит очередной порцией странно выглядящих предметов неизвестного мне назначения, но зеркала среди них не было.

Но туалет-то тут должен быть. Ванная комната… Я ощупал лицо, провел рукой по подбородку. Гладко выбрит.

Как-то же он… я… в общем, кто-то же должен постоянно брить этот подбородок, нет?

Я направился к двери.

– И куда это ты собрался? – стервозным голоском поинтересовалась девушка, вставая во весь свой небольшой рост. Даже на каблуках она была мне где-то под подбородок.

Под идеально выбритый подбородок.

– Мне нужно выйти, – сказал я.

– Нам нужно поговорить, и тебе не уйти от этого разговора! – заявила она, выделив ударением слово «нам». – Или ты возомнил, что снова сможешь игнорировать меня все выходные?

– Мы непременно поговорим, – пообещал я. – А пока мне нужно немного освежиться. Но я тотчас-же вернусь.

– Я буду здесь, – пообещала она, усаживаясь обратно на стул. И это звучало, как угроза.

Я повернул ручку и толкнул дверь, но она не подалась. Я потянул дверь, но примерно с тем же результатом. Девушка никак мои действия не прокомментировала, и я нашел это довольно странным.

Впрочем, странностей тут и так хватало.

Я подергал дверь, и она уехала в сторону, открывая мне проход в… шкаф.

Передо мной висела одежда, и вся она была мужской. Куртки, брюки, рубашки, синий рабочий комбинезон… Интересно, а эта девица где всю свою одежду хранит? И где вообще выход из этой комнаты?

Или это все-таки ад, и выхода нет, и мне до скончания веков нужно будет выслушивать ее претензии? Я поймал себя на мысли, что начинаю скучать по подземелью с демонами и лорду Идразелю. Там, по крайней мере, все было гораздо понятнее.

Одежды было немного, из трех десятков вешалок занята была едва ли половина. И в задней стенке шкафа присутствовала вертикальная щель, через которую пробивался тусклый свет. Я продрался через одежду, толкнул стенку и… дверцы шкафа распахнулись, открывая мне путь… наружу? В общем, куда-то.

Самая унылая Нарния из всех, что мне доводилось видеть.

Если обстановка по ту сторону шкафа говорила не о роскоши, но о каком-то подобии комфорта, здесь, по эту сторону, все было по-спартански. Простой стол, два стула, кровать с железной сеткой, я думал, такие уже даже в тюрьмах не ставят. На стене висел радиоприемник, ведущие к нему провода были оборваны.

Зеркала не обнаружилось, но, помимо шкафа, из этой комнаты было еще несколько выходов. Один привел меня на кухню, столь же бедно меблированную, с примитивной газовой плитой на две конфорки. Холодильник неизвестной мне марки «ЗИЛ» натужно гудел. Внутри обнаружилась коробка с остатками какого-то пирога, две бутылки минеральной воды и запаянный железный цилиндр, на котором было написано «пиво».

Я скрутил крышку с бутылки воды, сделал глоток. Холодная, чуть горьковатая, напоминает «боржоми», но на этикетке написано другое.

Следом я нашел и ванную комнату, и там, над уныло торчащим из стены умывальником наконец-то обнаружился искомый объект. Вдохнув поглубже, я посмотрел на свое отражение, и… совершенно уже предсказуемым образом оно оказалось не моим.

Где тонкие аристократические черты лица, волевой подбородок и нос с легкой горбинкой? Где пронзительный взгляд серых глаз? Где легкая ухмылка, от которой незнакомые барышни млели, а знакомые – сходили с ума? Где черные, как смоль, волосы? Где мускулистое и поджарое тело бойца?

Впрочем, к телу вопросов было меньше всего. Оно было плотнее, чем раньше, но довольно мускулистое, и если лишний жир где и присутствовал, его было не слишком много, и его наличие можно было пережить.

Вот лицо – это да. Обычное, ничем не примечательное лицо, каких в толпе сотни, а то и тысячи. Коричневые волосы, короткая стрижка, как будто ее обладатель только что тифом переболел или недавно с каторги вернулся. Это явно было не лицо поручика Георгия Одоевского.

Из отражения на меня смотрел какой-то голубоглазый Иван.

Но, как говорила моя маменька, если тебе достались кислые яблоки, просто испеки из них шарлотку. То бишь, в любом положении должны быть и свои плюсы, и я попытался их найти.

Самый очевидный – я все еще был жив, голова присутствовала на положенном ей месте, колено сгибалось и выдерживало вес тела, и ничего не напоминало мне о том неудачном бое, в результате которого я угодил в германский плен и чуть не погиб… Хотя, насчет этого «чуть» меня мучали определенные сомнения.

Выжить в той ситуации я никак не мог. Даже если бы мне удалось одолеть всех, кто был тогда в блиндаже, через пару мгновений туда ворвалась бы пара солдат с винтовками и превратила бы меня в решето. Или, чтобы не рисковать своими людьми зазря, они бы могли просто гранату внутрь закинуть.

Значит, там я погиб. Геройски и без вариантов.

А здесь я… возродился? Но даже если принять на веру теорию индусов о вечном колесе перерождения, но это явно должно было происходить не так. Я должен был бы прийти в этот мир в теле новорожденного младенца, начать все с чистого листа, и меня совершенно не должны были отягощать воспоминания о моей прошлой жизни.

И моей геройской смерти.

Подробности которой слишком уж отчетливо стояли перед глазами. Да и, положа руку на сердце, нужно признать, что карма моя недостаточно чиста, чтобы я снова переродился человеком. Если верить индусам, то для выправления этого положения вселенские законы должны были поместить меня в тело какой-нибудь обезьяны, или хотя бы хорька.

Но если это не Сансара, то что это?

Я открыл кран, из него потекла холодная, чуть ржавая вода. Немного подождав, я набрал уже более-менее чистую воду в горсть, умыл лицо.

Не помогло, лицо было по-прежнему чужим. Я ущипнул себя, больше для проформы. Боль присутствовала, пробуждения не произошло.

Нет, это не сон. Видимо, это такая новая реальность. Довольно странная реальность, но что поделать?

Всяко лучше, чем быть мертвым.

Ну что же, граф, сказал я себе. Вам нужен план. Для начала было бы неплохо определить, куда вы попали. А потом уже можно подумать, как, зачем и кто несет за это персональную ответственность.

Я покинул ванную и подошел к единственному в комнате окну. За окном была улица, только была она слишком уж далеко. Сложилось такое впечатление, что я смотрю на мир с высоты полета воздушного шара. Люди, снующие по тротуарам, были не больше муравьев, а передвигающиеся по дороге машины напоминали разноцветных жуков.

Зато рядом, буквально в сотне метров, обнаружился дом-исполин. Простой прямоугольной формы, без всяческих архитектурных излишеств, он возвышался над землей так, что, казалось, готов пронзить облака. Я попытался посчитать этажи и сбился где-то в районе тридцать шестого. И сам я, судя по всему, находился где-то на уровне двадцать пятого.

Да, поручик, это явно не Петербург.

Но люди здесь говорят по-русски. Девушка, по крайней мере, говорила. Я попытался вспомнить, где в империи можно найти город с такими высотными зданиями, но так и не смог. Даже в шумной и суетливой Москве существовал запрет на строительство домов свыше девяти этажей, да и то жили в них только безумцы. И, разумеется, те, кто не смог позволить себе что-то получше.

Вопросов накапливалось все больше и больше.

Кто я?

Где я?

Зачем все это?

Как это вообще могло произойти?

Внутри-то я все еще был Георгием Одоевским, потомком князей Одоевских, поручиком семьдесят первого гвардейского императорского полка, вторая специальная рота, разве что мои молнии меня оставили. Но окружающие, судя по реакции той странной девушки, что ждет меня по ту сторону шкафа, будут видеть во мне какого-то Ивана, и только дьявол может знать, что случится, если я не буду соответствовать их ожиданиям.

Что меня может ждать? Психиатрическая лечебница, палата для умалишенных? Презрение и осмеяние всех вокруг? И куда делся этот чертов Иван, если я занял его место? Или мы просто поменялись с ним местами, и это он сейчас лежит с простреленной головой на полу германского блиндажа?

Что ж, мне жаль. Я не хотел этого и никак не мог на это повлиять.

Я вздохнул. За окном был теплый летний день, но я чувствовал, что еще не готов выйти на улицу. Тем более, что часть ответов на интересующие меня вопросы можно было получить и внутри квартиры.

Как говорит мой папенька, иногда у нас остается только один единственный способ со всем разобраться, поэтому я допил минеральную воду и смело шагнул в шкаф.

Глава 7

Странная девушка пересела со стула на диван и ждала меня, закинув ногу за ногу. Ждала терпеливо и молча, и даже не набросилась на меня с упреками за долгое отсутствие, когда я вошел, что несколько не вязалось с ее недавним поведением.

Я же все это время пытался понять, кем она может приходиться Ивану. Чрезмерно фривольный наряд намекал, что она куда ближе ему, чем просто домработница, но… Если здесь, в комнате с креслами, коврами и диванами она смотрелась еще более-менее, в другую часть апартаментов она не вписывалась совершенно. Представить, как она в таком виде пользуется холодильником на обшарпанной кухне, или со скрипом пытается устроиться на железной кровати, у меня не получалось.

Почему здесь вообще такая странная обстановка? Почему тайная комната за шкафом так отличается от того, что снаружи? В чем смысл этой маскировки, которая могла бы обмануть только самых непритязательных грабителей? Ладно, я еще мог допустить, что Иван был стеснен в средствах и смог оборудовать по своему вкусу только одну комнату, но на кой черт ему понадобилось прятать ее в шкафу?

За всем этим наверняка скрывалась какая-то интересная история, и было немного жаль, что сам Иван уже не сможет мне ее рассказать. Конечно, картину можно составить и по разговорам со сторонними лицами, но вряд ли она будет полной и сможет в достаточной мере раскрыть его мотивы.

Странная девушка продолжала молчать и только сверлила меня взглядом. Я посмотрел на нее в ответ.

Она была слишком хороша. Не слишком хороша для Ивана, это даже не обсуждалось, но она была слишком хороша в принципе.

Начнем с того, что у нее была идеальная кожа. Гладкая и нежная на вид, и в ней не было ни одного изъяна. Ни единого шрама, ни единого прыщика, и даже родинок на обозримом и не скрытом одеждой (да и сколько там было той одежды?) пространстве я обнаружить не смог.

А ведь поручик Одоевский славился своей наблюдательностью, особенно в такого рода вещах.

Опять же, ее одежда и поведение намекали на интимную связь между ней и Иваном. Но что в нем может быть интересного, чтобы привлечь такую девушку? И не просто привлечь, но и сделать так, чтобы она согласилась с ним жить? Ведь, судя по разговору, именно так все и было.

И почему она молчит? Может быть, она все-таки не здорова?

Или почуяла что-то неладное? Неужели я уже успел выдать себя за те несколько минут, что мы провели с ней наедине?

Молчание уже начало становится неловким, так что я виновато потупился и сказал:

– Видишь, я вернулся, как и обещал. Извини.

– Вижу, что вернулся, – сказала она. – И удивительно, что еще не засел за свой комп. Но мне все равно скучно, Иван. Давай уже займемся чем-нибудь вместе.

– Отличная идея, – сказал я. – Как ты относишься к ролевым играм?

Судя по ее одежде, она должна была отлично к ним относиться. Размер квартиры и ее состояние не позволяли даже думать в сторону того, что здесь могла быть настоящая прислуга. Разве что она работала здесь добровольно и бесплатно, что опять же возвращало нас к теме ролевых игр.

Девушка с негодованием посмотрела на гроб, из которого я недавно вылез.

– Опять? – спросила она. – В эту ролевую игру ты играешь без меня. Но не понимаю, на что ты сейчас рассчитываешь, Ванюша. Я же вижу, что у тебя закончился резерв подключений, так что остаток выходных тебе придется провести со мной.

Игра?

Ладно, мой разум уже смирился с вероятностью, что там, за окном, уже не Российская Империя. По крайней мере, не та Российская Империя, которую я знал, в которой я родился и рос, и на защите интересов которой я сложил свою голову. Я был знаком с теорией о параллельных мирах, которые как могут быть похожи на нашу Землю, так и иметь какие-то принципиальные отличия.

Официальная наука, конечно, эту теорию никак не подтверждала, но и официально опровергать не бралась. Дескать, это что-то такое не очень серьезное, мы никак не можем доказать ни существование других пространств, ни их полное отсутствие, поэтому давайте просто будем делать вид, что никакой теории и нет.

И я, в общем-то, к этому моменту уже был морально готов к новости, что после смерти оказался в каком-то другом мире, пусть с механизмом этого процесса мне еще предстояло разобраться.

Я готов был принять, что технологии в наших мирах отличаются, и местные жители придумали эти вот гробы для того, чтобы… Для симуляции других пространств, для отработки боевых навыков в безопасной, но приближенной к боевой обстановке, но к правде, или, по крайней мере, к той ее версии, что высказала странная девушка, я оказался не готов.

Игра? То, что я принял за ад, было просто игрой? Чем же этот Иван занимается в реальной жизни, если он отдыхает вот так?

С другой стороны, многие несуразицы подземелья с демонами стали понятнее. Нарисованная броня, практически полное отсутствие боли… Кто же захочет играть в игру, где боль от ожогов или ударов мечом не будет отличаться от настоящей? Конечно, любители экстремальных видов отдыха найдутся всегда и в любом мире, но ведь создатели игры наверняка должны рассчитывать на прибыль, а прибыль там, где массовый спрос.

На одних экстремалах много не заработаешь.

И я уже даже примерно понимал, как это могло быть сделано. У нас тоже были вычислительные машины, правда, ни одну из них нельзя было бы поместить в этой квартире, слишком уж они были большие, а возможности у них пока были куда более скромные. Но картинки они рисовать уже умели, а принцип здесь тот же.

Похоже, этот мир несколько опережал нас в ходе научно-технического прогресса. Видимо, местные великие кланы относились к развитию технологий и возможностям, которые они могли подарить, более терпимо.

– Ну и чего ты молчишь? – спросила странная девушка. – От расстройства, что не сможешь бегать по своим подземельям до следующей недели, дар речи потерял?

– Я задумался, – и правда, пауза получилась уж слишком неприличной.

– Задумался он! И о чем же ты задумался?

– Я хотел предложить тебе другую ролевую игру, – сказал я. – Без этой штуки.

– Звучит любопытненько, – сказала она. – Продолжай.

– Давай представим, как будто я потерял память, – сказал я. – И ничего не знаю ни о тебе, ни о себе, ни о нашем мире.

– Мне нужно будет надеть костюм медсестры? – деловито спросила она.

– Нет-нет, – торопливо сказал я. На нее было приятно смотреть и в таком виде. – Это совершенно необязательно.

– Ладно, не стану, – сказала она. – И что же мы будем делать дальше?

– Я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь на них отвечать, – сказал я.

– Фи, – сказала она. – Звучит довольно скучно.

Согласен, это была слабая попытка, и, наверное, она выглядела, как жест отчаяния с моей стороны, но мне срочно требовалась информация о том месте, куда я попал, а она была единственным живым человеком, с которым я уже вступил в контакт. А выходить на улицу и искать других людей я пока был не готов.

К тому же, у меня была слабая надежда, что эта странная игра не покажется странной девушке чем-то из ряда вон выходящим. Вроде того, что странность на странность… Нет, абсурд.