Оптимистические этюды
Владимир Дараган

© Владимир Дараган, 2025

ISBN 978-5-0067-2866-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О чем эта книга

Очень хотелось написать о чем-то хорошем и светлом. Да так, чтобы прочитать и сразу захотеть самому сделать что-нибудь хорошее и светлое.

– Не получится, – сказали мне. – Сейчас не время улыбаться, все читают только новости, а там, сам знаешь что.

Да, знаю, читаю я новости. Улыбаться и правда не хочется. А если попробовать?

– Ну-ну, – сказали мне.

Я попробовал. Не все получилось, как я хотел, но я старался.

Почему этюды? А потому, что это не сборник рассказов или эссе. Вы не найдете в книге длинных описаний природы или биографии героев. Это наброски, контуры рассказов, лирические зарисовки или просто мысли, рожденные бессонными ночами или во время прогулок по любимому болоту.

Я назвал эту книгу «Оптимистические этюды». Почему оптимистические? А потому, что герои этюдов верят, что завтрашний день будет немного лучше предыдущего. Или стараются, чтобы он стал лучше. Такая вера, наверное, и называется счастьем, а нам всем сейчас так этого не хватает.

Идея написать такую книгу родилась у камина. Вот об этом мой первый этюд.

P.S. Хочу отметить, что автор и лирический герой некоторых этюдов – это разные люди.

P.P.S. В некоторых этюдах герои курят и выпивают. Автор и Минздрав предупреждают, что чтение этих страниц опасно для здоровья.

Камин

Стоял сухой, бесснежный декабрь. Однажды пошел дождь, и все ему обрадовались.

– Сначала дождь, а потом, быть может, и снег пойдет, – говорили мы. – А то Новый год будем встречать с зеленой травой.

Снег не выпал, а дождь шел два дня. Он намочил поленницу – она была под навесом, но вместе с дождем прилетел ветер. Я принес мокрые дрова и попытался разжечь камин. Делал все, как во время походов: на каминной решетке, на которую полагалось класть дрова, я шалашиком сложил сухие веточки, снизу поджег газету, шалашик разгорелся, я начал подкладывать поленья. Сначала тонкие, потом потолще. Поленья долго дымили, потом начали разгораться, затрещали, полетели искры. Я смотрел на этот процесс и думал, что так бывает в романах. Автор сначала долго пишет о своих героях, с которыми пока ничего не происходит, которые еще не стали интересными. И лишь где-нибудь на двадцатой странице герой приезжает в Париж или отправляется в опасное путешествие. Вот только тогда роман начинает разгораться и искрить.

А нужно ли писать длинные романы в век соцсетей и потока новостей? Обычно всё, что хотел сказать автор, можно уложить в один абзац. Ну, можно расширить до страницы, чтобы лучше запомнилось. Да и в метро на телефонном экране приятнее читать короткие рассказы.

Я обожал писать миниатюры. В основном из-за своей лени и недостатка времени. Когда теща (доктор философских наук, между прочем) редактировала мои сборники, то почти у каждой миниатюры ставила знак вопроса. «Это никто не поймет, – говорила она, – ты бы разжевал, объяснил получше. Добавь абзац, укрась прилагательными, глаголами». Я сопротивлялся, пытался объяснить, что так и задумано, пусть каждый видит в тексте что-то свое. Но внутренне я с ней соглашался – мои старые миниатюры иногда слишком миниатюрные. В них только черно-белые контуры, художники добавили бы немного красок. Надо, все-таки, писать не по одному абзацу, а немного больше.

Камин разгорался. Занялось первое полено, с него огонь перекинулся на второе, потом на третье. «Ага, – подумал я, – вот так можно и этюды писать. Заканчиваешь один, и его конец будет началом следующего. А герои могут кочевать из одного этюда к другому».

Стоп! Это сильное ограничение. Так я далеко не уйду. Да и получится не сборник этюдов, а повесть, разбитая на куски. Так, например, писал Курт Воннегут, зачем повторяться. Пусть этюды будут связанными только ключевыми словами. Появится слово в конце этюда, пусть оно даст толчок следующему.

Вот так я и решил писать. Камин разгорелся, я сел к компьютеру и быстро написал несколько этюдов. Перечитал – что-то не то, опять меня не поймут. Или поймут что-то свое, не то, что я задумывал. А что я задумывал? А ничего я не задумывал. Просто описывал бытовые сценки. Возможно, кому-то покажется это слишком простым, другие найдут какой-то философский смысл. Ну что ж, если будут разные мнения, то значит, книга удалась. Но это уж пусть читатели решают, автор никогда не сумеет правильно оценить своей труд – он ведь всегда недоволен, вот такое у него мнение.

Мнения

Не люблю слово «надо». Особенно, когда его говорят люди с мнением по любому поводу. У меня, например, нет мнения о влиянии музыки Моцарта на яйценоскость кур. А человек с мнениями скажет, как отрежет:

– Моцарт повышает адреналин, укрепляет иммунную систему, улучшает аппетит и, следовательно, яйценоскость.

И это при том, что кур он видел только в магазине, да и то в расчлененном виде. Мнения у таких людей крепкие, не сломаешь. Например, верит он в гомеопатию, так как знал одну бабку, которая всю жизнь этим лечилась и померла только потому, что к врачу пошла. Я ему про бесполезность раствора, в котором одна молекула лекарства на миллион молекул воды, про эффект плацебо, и что вода помнит только доли секунды, а он мне говорит, что надо не школьные учебники по физике читать, а такие научные труды, в которых даже академики ничего не понимают.

Я всегда представляю, что люди с мнениями тщательно пережевывают пищу, держат семью в строгости, никогда никуда не опаздывают и ворчат на окружающий мир. И еще очень любят слово «надо». Вот сидит он за столом и говорит детям, что надо доедать суп, что надо делать уроки и что надо читать книги. Слушают его дети, а сами на книжные полки смотрят, где на корешках пыль, говорящая, что сюда несколько лет никто не заглядывал. И еще думают: вот говорил бы ты себе такие «надо», а мы бы посмотрели, как ты радостно при этом живешь.

Есть мнение, что «надо» – это волшебное слово, если говоришь его сам себе. Надо бросить курить, надо заняться спортом, надо, надо… Но мы-то знаем два других волшебных слова, которые помогают жить немного счастливее. Это частица «бы» после «надо» и противительный союз «но» во второй части предложения. А вообще жизнь многогранна.

Однажды мы с нашим инженером поехали в командировку в город Воронеж. Вечером мы сели в поезд, устроились в купе, где кроме нас никого не было, и устроились за столиком.

– Надо выпить, – сказал инженер и достал из портфеля бутылку разведенного спирта, соленые огурцы и бутерброды с салом.

Вот такие «надо» я люблю. Особенно в ночном поезде, когда за окнами то луна мелькнет, то огни полустанка пронесутся, то черная стена леса появится. Мы выпили, закусили и я сказал задумчиво:

– В жизни много правил, но на каждое правило есть десяток исключений. И знаешь, исключения бывают гораздо приятнее правил.

Исключительность

Я не открою секрет, что многие верят в свою исключительность. Правильно делают, между прочим. Говорят, чтобы стать исключительным, надо сначала поверить в свою исключительность. Такая вера требует подтверждения и постоянных проверок – исключительные люди живут не по правилам, по их исключениям. Вот, например, приходит такой исключительный к врачу, а там очередь. По правилам надо спросить, кто последний? Но это проторенный путь, по которому идут неудачники по жизни. А надо покачать головой, вынуть блокнот, авторучку и, тыкая ей в каждого из очереди, всех пересчитать, сказать, что сегодня мы (интонацией подчеркнуть местоимение «мы») примем не более десяти человек, после чего смело открывать дверь и входить в кабинет.

Определить исключительного легко. Во-первых, все начальники дураки, начиная с его непосредственного руководителя и так далее до самого верха. Во-вторых, все бабы у него дуры, кроме тех, кто обращает на него внимание. Они… скажем так, распутницы. Впрочем, они тоже дуры.

Исключительные занимаются исключительно важными делами. Обычно под покровом ночи, чтобы никто не мешал потоку мыслей. Знакомые у них тоже исключительные люди, связанные с тайнами, владеющие исключительной информацией. Сами они никогда не договаривают, откуда всё знают, но видят всех насквозь и предсказать будущее для них, как для нас прочитать учебник по географии для шестого класса.

Не подумайте, что с исключительными людьми неинтересно общаться. Очень даже интересно. Однажды я шел с исключительным приятелем по ночной улице в одном подмосковном городе. К нам подошли трое и потребовали, чтобы мы отдали неотдаваемое. Другой бы растерялся, стал оглядываться, искать полицию или спасительную подворотню, но это не для исключительных. Приятель зевнул, махнул рукой, как бы отгоняя муху, сказал, что они сейчас делают ошибку, и мы пошли дальше. Дело не в том, что он сказал. Главное – как он сказал. Исключительно правильно сказал.

Правильные

Однажды я совершал кругосветное путешествие на воздушном шаре, и в южной части Тихого океана шар начал сдуваться. «Дырка!» – догадался я, посмотрел вниз и увидел большой остров. По берегам высились огромные скалы, а в центре острова зеленела приветливая долина, чернели леса, голубели озера, серебряными нитями с гор струились водопады, превращаясь в спокойные реки.

Я приземлился, ко мне подбежали люди в костюмах химзащиты, схватили меня и увезли в какое-то здание, где полчаса поливали всякими растворами, промыли желудок и остригли волосы. Разговаривали они на французском, но понимали и другие языки.

– Твой шар мы починим за два дня, – сказали мне. – В это время ты можешь погулять по острову.

Мне вернули одежду, пахнущую свежестью и какой-то химией, и я оправился на прогулку. Чистота вокруг, скажу я вам, была запредельная! Обувь надо было вытирать не перед входом в дом, а перед тем, как ступить на тротуар. Все кусты пострижены, на клумбах ни одного сорняка, в полях колосится пшеница, на лугах гуляют вымытые коровы, какающие в строго определенных местах, а куры сидят на специальных местах, где непрерывно несут яйца. Все встречные улыбаются, при встрече каждый норовит тебя обнять и трижды облобызать. Мне дали сопровождающего, от которого я узнал, что тут все на электричестве, которое производится генераторами на водопадах. Машины, самокаты, отопление – все электрическое, поэтому тут самый чистый воздух в мире. Мне показали десятки телескопов – это повальное увлечение островитян. В древней книге написано, что острову следует опасаться только большого метеорита, отсюда и телескопы. Они не только следят за метеоритами, но заодно изучают вселенную. Помимо живописи, поэзии и музыки, астрономия – главное хобби островитян. Полицейских на острове три человека. Преступлений тут не было двести лет, так что полиции приходится только искать убежавших собак и снимать с деревьев шальных котов. Мужья и жены не ходят налево, потому как все люди одинаково хороши и ведут себя правильно.

– У нас очень правильный остров, – сказал сопровождающий. – Мы добываем редкие металлы, продаем их – отсюда наше богатство и наша правильность.

Каждое утро все обязаны включить телевизор, где в течение десяти минут показывают ужасы, происходящие в остальной части планеты. После этого все становятся на колени и благодарят Бога, что они не имеют никакого отношения к этим ужасам. Болезней у них нет – поэтому меня и обрабатывали, как потенциального источника каких-либо вирусов.

Потом меня позвали в школу, где мне предстояло ответить на вопросы школьников. Они не поняли, зачем в наших школах экзамены. Мне объяснили, что если жить правильно, то знания проверять не надо – все и так учатся добросовестно. Классическую литературу они изучают – это полезное описание ужасов, примеры того, как не надо жить. Я безуспешно пытался им объяснить, почему случаются войны.

– Допустим, рядом с вами есть остров, где нет водопадов, дающих энергию, и редких металлов, за счет которых у вас столько прекрасной техники. И жители бедного острова считают, что это несправедливо, и хотят напасть на вас, чтобы всего было поровну.

– Зачем нападать? – удивлялись дети. – Мы протянем туда провода и поделимся энергией. И можем давать им часть нашего урожая – все равно мы производим больше, чем можем съесть.

– Это им покажется мало, и они все равно захотят на вас напасть, – сказал я.

Тогда дети попросили моего сопровождающего увести меня и как можно быстрее отправить в мир, где есть люди, хотящие на кого-то напасть.

Уходя я оглянулся и увидел, что в зал, где была наша встреча, пришли люди в костюмах химзащиты и стали проводить дезинфекцию, чтобы и духа моего там не осталось.

Дезинфекция

– Это квартира экологически чистая, – сказал сын хозяйки квартиры.

Я пропустил его слова мимо ушей, думая, что позади почти два года в поисках подходящего обмена, и о счастливом моменте, когда перевезу сюда мебель, закрою дверь, отключу телефон, сяду в кресло и буду наслаждаться одиночеством. Никто, решительно никто не придет, не позвонит, не будет отвлекать меня от размышлений о высоком. Захочу – пойду на кухню и заварю чай, захочу – лягу спать. Неужели настало время, о котором я так долго мечтал?

– Я не шучу, – услышал я голос сына хозяйки. – Вы сами в этом убедитесь.

– В чем именно? – спросил я, нехотя отрываясь от своих мечтаний.

– В экологичности, – сказал сын хозяйки, отдал мне ключи и ушел.

На следующий день я перевез книги, какую-то мебель, немного посуды и сел отдыхать. Солнце уже село, за окном шумели тополя, лаяли на вечерних прогулках собаки, крыши домов освещала луна. Все было прекрасно, просто замечательно. Я сидел и думал, что есть все-таки в жизни счастье. Для полной тишины и покоя я прикрыл окно, опять сел в кресло и вдруг почувствовал, что в квартире я не один. Нет, я не слышал никаких звуков, но какое-то чувство подсказывало, что на кухне, да, именно на кухне присутствует посторонний. Я вышел из комнаты, прошел по коридору, осторожно приоткрыл кухонную дверь. Никого! Вроде бы все тихо. Нет, не совсем тихо. Я услышал шелест, который, как мне показалось, складывался в слова. «Жмот» – различил я. Потом кто-то добавил: «Рано делать выводы». Я включил свет и посмотрел на стены. Стены были живыми. Вернее, живыми были узоры на стенах. Сотни, да что там сотни, тысячи рыжих тараканов образовали узоры, которые менялись, как картинки в калейдоскопе.

Я вошел на кухню, что-то хрустело под ногами, но вниз я не смотрел. Что там смотреть, и так было все ясно. Я сел на табуретку и задумался. К моей ноге приблизились три жирных таракана. Главари, наверное.

– Друзья, – сказал я, – я был бы не против, если б вас было штук пять. Мы бы дружили, вместе ужинали, проводили время в приятных философских беседах. А такую ораву я не прокормлю. Мне и так приходит по вечерам заниматься извозом, на улице галопирующая инфляция, вы должны понимать.

Главари сидели смирно и внимательно слушали.

– И я не понимаю, куда вы прячетесь днем? Впрочем, это неважно, Давайте договоримся так: к завтрашнему вечеру вы исчезаете. Куда – это ваши проблемы. Если в семь часов вечера я увижу больше пяти особей, то начинаю дезинфекцию.

– Дезинфекция! – услышал я в шелесте, заполнившем кухню.

– Ну-ну, – услышал я, когда затих основной гомон, – еще один оптимист.

– Только экологию испортит, – добавил кто-то.

– Условия вы поняли, – сказал я и пошел спать. По понятой причине в ванную я заходить не стал.

На следующий день, ровно в семь вечера я вошел в кухню с баллончиками отравы. «Слона убьет», – пообещал мне продавец. Тараканов на стенах было много меньше – это были анархисты, которые не захотели выполнять наш договор.

– Вот вас мне не жалко, – сказал я, обмотал лицо старой футболкой и начал поливать кухню ядовитой жидкостью. Через пятнадцать минут я понял, что еще немного и тараканы выйдут из битвы победителями. Я был близок к обмороку, судорогам и мучительной смерти. Бросив пустые баллончики на пол, я выскочил из квартиры, на улице сел в машину и, не оглядываясь, уехал.

Утром я веником выметал трупы и складывал их в мусорное ведро, которое быстро наполнилось до половины.

– Вот так-то! – сказал я, открыл окна и уехал на работу.

Вечером, когда я сел на табуретку, ко мне подползли три главаря. Именно подползли. От их вчерашней бравады не осталось и следа.

– Ты это… – услышал я. – Ты кончай себя травить. Мы-то выживем, а у тебя всю жизнь впереди, зачем тебе оставшиеся годы жить инвалидом? Нас осталось немного, потребности наши невелики, ты запросто сможешь нас прокормить.

На том и порешили. Оставшиеся тараканы вели себя очень прилично, на стол и стены не лезли, довольствовались тем, что падало на пол. А потом наступили девяностые, и мои рыжие друзья исчезли. Говорили, что они не выдержали новой еды, которая в изобилии появилась на прилавках магазинов. Меня это удивило – ядерный взрыв тараканы могли бы пережить, а тут какая-то еда. Мы-то еще живы – не перестаю этому удивляться.

Удивленный

Говорят, что если седина в бороду и бес в ребро, то человек уже меньше удивляется. Бороды у Сан Саныча не было, с бесом он всегда мог договориться, так что удивляться он не переставал. Увидит, иногда, клопа на подушке и удивляется. Зачем Мирозданию это животное? Почему выжила эта бесполезная ветка эволюции? Неужели этот мелкий пакостник создан для того, чтобы мешать спать эволюционной вершине?

Придет Сан Саныч на работу и тоже удивляется. Зачем, – думает он, – так много у нас сотрудников? Уволить бы половину, остальным прибавить зарплату, и ничего не изменится. Даже лучше станут они работать.

Зайдет он в курилку, а там вообще сплошное удивление. Обсуждают, например, международное положение. Слушает Сан Саныч горячие споры и удивляется, как много в курилке политических гениев, а руководят миром абсолютные тупицы.

Пришел он однажды домой, а к нему в гости удивительная сотрудница заходит. Работала она в бухгалтерии, всегда глазки Сан Санычу строила. А однажды сказала, что нажарила вкусных котлет и хочет этими котлетами Сан Саныча удивить. Сели они на кухне, выпили вина, потом водки, съели котлеты и спать легли. А утром сотрудница говорит Сан Санычу:

– Удивительный ты мужчина, Сан Саныч. Выпили вроде немного, а ты лег и сразу захрапел. Уж и не знаю, мужчина ли ты?

Промолчал Сан Саныч, не знал, то ли ему обидеться, то ли удивиться. На следующий день она снова с котлетами приходит и говорит:

– Ты, Сан Саныч, котлеты ешь, а вино не пей. Хочу я кое в чем убедиться.

Подумал Сан Саныч и говорит:

– Ты лучше домой иди. А то я человек удивительный и так могу сейчас тебя удивить, что потом жалеть будешь.

Ничего не поняла сотрудница, только фыркнула и ушла.

Сотрудница

Работаю я программистом, да не обычным, которые дома сидят и чаи попивают, а в офисе с девяти до шести. Это причуда шефа, старого волка, который еще язык АЛГОЛ помнит. Есть у него еще одна причуда: он требует, чтобы мы комментарии в программах писали, и все переменные описывали.

– Вот уволю я вас, или, еще хуже, вы заболеете, придет новенький на ваше место и сразу поймет, что переменная Х – это время работы программиста от его зачисления до увольнения.

Мы ничего не поняли, а он смеется. Так-то он человек угрюмый, но над своими шутками посмеяться любит.

Пришла как-то к нам новая сотрудница. Блондинка, глазки голубые, реснички, фигурка, ножки – все на высшем уровне. Ну, думаем, сейчас начнется. Заходит шеф и говорит, чтобы она разобралась в программе, которую ее предшественник написал. А сам он завтра придет и скажет, что тут надо изменить. Смотрим мы на нее, ждем, что она пощады попросит, вопросы начнет задавать. А она пошла в буфет, пришла с чашкой кофе, села за компьютер и до конца дня не вставала. Смотрит на экран, кофе попивает, карандашиком себе по щеке постукивает.

На следующий день приходит шеф, они пошептались немного, шеф ушел, она снова кофе принесла и начала барабанить по клавишам. Только красные ноготки мелькают, как будто мотыльки над клавиатурой порхают. Побарабанила она до обеда, сходила к шефу, вернулась, компьютер выключила, сказала всем «до завтра» и ушла. Мы только рты разинули. Тут шеф заявился, поднял палец и сказал, чтобы мы у нее учились работать.

Вот тут мы все в нее и влюбились. Больше всех Михей влюбился. Парень он опытный, да к тому же холостой. На следующий день утром он подсаживается к ней и спрашивает, нет ли у нее вопросов. Вопросов у нее не было. Тогда Михей предлагает ей кофе принести, а она говорит, что сама сходит, потому, как кофе она по-особому заваривает. Михей не растерялся и спросил, не нужна ли ей какая-нибудь другая помощь? Осмотрела она его, а Михей парень видный, там есть что осматривать, и говорит, что помощь нужна. На ее дачу машину песка привезли, у забора свалили, и не поможет ли он этот песок сегодня вечером раскидать по дорожкам?

Сказала это и ушла. Мы тут начали Михею советы давать: причешись, ногти постриги, торт купи, вино, фрукты. Провожали его всем отделом, жали руку, махали на прощанье.

Утром пришел Михей, и она за ним. Сидят, по клавишам стучат. И только она к шефу ушла, мы к Михею: давай, рассказывай!

Оглянулся Михей на дверь и тихо так сказал, что все было отлично. Песка было немного, они с ее мужем его за час раскидали. А торт и фрукты он на работу принес, как только она уйдет, мы ими и займемся.

Торт

– Какая может быть мистика в торте? – спросила нас Марина Николаевна, женщина солидная, старший научный сотрудник. – А вот есть и в торте загадки.

Мы всей лабораторией сидели за столом и пили чай – отмечали то ли Восьмое марта, то ли чей-то день рождения. Сейчас уже не помню, но это неважно.

– Мистика есть везде, – сказал Боря, наш самый молодой сотрудник. – Мистика уже в том, что Марина Николаевна об этом заговорила.

Боря был прав. Марина Николаевна могла связать более трех предложений только тогда, когда говорила о науке. Всякие бытовые темы ее не интересовали, и когда наши женщины начинали обсуждать цены в магазинах или молодежную моду, то она демонстративно выходила из комнаты и шла в библиотеку, чтобы ознакомиться с последними статьями по ее теме.

Так вот, был у меня мистический случай с тортом, – начала рассказ Марина Николаевна. – Уехал как-то мой муж в командировку, а у меня слабость – люблю я сладкое. Дай, думаю, куплю себе тортик и съем его. Все полегче будет переносить разлуку. Зашла в булочную, выбрала свой любимый «наполеон», продавщика показала мне его, закрыла коробку, перевязала ленточкой, положила в пакет и дала мне. Я оплатила, принесла домой, положила в холодильник и начала готовить ужин. Перекусила, включила чайник и хотела достать торт. Открываю холодильник, а торта нет! Я все полки обшарила – нет торта. Так, думаю, надо рассуждать логически. Продавщица мне его в пакет положила, я к кассе подошла, оплатила картой. Тут же в телефоне проверила – оплата прошла. Иду домой с тортом, открываю подъезд магнитным ключом, подхожу к лифту. Как сейчас помню – пакет с тортом в другую руку взяла. Вошла в лифт, нажала кнопку, вышла, ключ от двери уже был в руке. Зашла на кухню, пальто даже не сняла, открыла холодильник, поставила коробку с тортом на полку, вернулась в прихожую, сняла пальто, помыла руки в ванной, начала варить овсянку. Все помню, а торта в холодильнике нет! Ладно, думаю, чудес не бывает, потом все выясню. Выпила чай с сухариками, приняла снотворное и спать легла. А на следующий день…

– Купили еще один торт, – догадался Боря.

– Совершенно верно. Купила, дошла до подъезда, там на скамейке бабушка сидела, так я ей специально сказала, что сегодня буду баловать себя сладеньким, и пакет с тортом ей показала. Поднялась к себе, торт в холодильник поставила, а сверху баночку с кизиловым вареньем – это чтобы торт никуда не убежал. Сварила кашу, включила чайник, открываю холодильник, а там…

– А там пусто? – спросил Боря.

– Да, ни торта, ни баночки с вареньем. Сказать честно, я даже не удивилась. Если чего-то ждешь и это случается, то появляется чувство удовлетворения. Я спокойно все продумала, сходила к лифту, спустилась вниз, осмотрела вестибюль, ступеньки перед подъездом – ничего! Я вернулась, налила полстакана коньяка, залпом выпила и легла спать. Даже думать ни о чем не хотелось, хотя, было о чем – надо грант дописывать, последние эксперименты заканчивать. На следующий день…

– Мы уже догадались, – сказал наш инженер, – путь домой лежал через булочную.

– Именно так! Я намеренно старалась ничего не запоминать, думать о работе, было интересно – исчезнет ли и этот торт. Вхожу я в квартиру, в руках пакет с тортом – это я хорошо помню, вижу на кухне свет горит. Муж вернулся, чай пьет. Увидел меня с тортом и спрашивает – кого это мы в гости ждем? А сам на кухонный прилавок показывает, где две коробки с тортами стоят. Я как закричу! Не было ничего на прилавке, я же там кашу в кастрюльку насыпала и утром там кофе заваривала.

– Не было, – говорит муж, – прилавок чистым был.

Тут я и села. Хорошо, что стул рядом оказался, ноги просто подкосились.

– Где? – спрашиваю, – где они были?

– В шкафчике, что рядом с холодильником, – говорит муж. – Я как увидел, не знал, что и подумать.

Мы все посмеялись, посоветовали Марине поменьше думать о науке, а Боря сказал, что у него мистики тоже хватает.

– В прошлую субботу, – начал он рассказ, – пошел я на вечер в Патентную библиотеку. Это на набережной, около Киевского вокзала. Там одни девчонки работают, они на таких вечерах женихов себе ищут. Пригласил я на танец одну блондинку, пухленькую, люблю таких. Танцуем мы, значит, ну я, как обычно: что завтра делаете, давайте встретимся, поближе познакомимся. Она не против. Договорились в воскресенье у памятника Пушкину. Это всем удобно – туда с любого конца Москву на метро за полчаса добраться можно. Прихожу, темно уже, фонари горят. Девушек там штук десять. Кто блондинка – не разберешь. Вся в шапочках. Лица я не помню, когда танцуешь щека к щеке, то не на лицо смотришь, а других девушек разглядываешь. Хожу я, в общем, жду, когда Аня, так ее звали, сама ко мне подойдет. Вот подходит, берет под руку, говорит: «Здравствуй, Боря». «Здравствуй, Аня», – говорю. Ура, думаю, не надо мне напрягаться. Я на всякий случай понюхал ее – точно она, духи те же самые. Она предлагает по Тверскому бульвару погулять, там лампочки цвет меняют, нравится ей это. Идем, я спрашиваю, как ей в библиотеке работается?

– Хорошо, – говорит, – работа простая, есть время к экзаменам в МГУ подготовиться.

Отлично, думаю, девушка серьезная, симпатичная, может у меня с ней что-то и получится.

– А как посетители, – спрашиваю, – не очень докучают?

– Не очень, – отвечает, – в четверг смешно было. Приходит одна, просит пособие о математике для поступающих в вуз. А какие у нас пособия? Она скандал подняла, говорит, что она на двух автобусах к нам добиралась, время потеряла.

Я киваю, соглашаюсь, что у них никаких пособий не бывает. Она говорит, что обычно к ним пенсионеры приходят, сидят по часу, журналы листают, картинки там смотрят.

– Схемы, наверное, – говорю, – какие у вас картинки.

Она смеется.

– Картинки пляжей и женщин в бикини.

Тут я мистику и заподозрил.

– Ты же в Патентной библиотеке работаешь? – спрашиваю.

Она говорит, что работает в обычной, районной.

– Аня, мы же с тобой вчера танцевали, – говорю. – Я же еще сказал, что ты самая красивая на этом вечере.

Тут она ойкнула, убрала свою руку и назад к памятнику побежала.

– Ха-ха, – сказал наш инженер, – конец истории был предсказуемым. Ты назначил ей свидание неделю назад и забыл про это.

– Нет, – сказал Боря. – Ничего я ей не назначал. Темно же было. Это она меня с другим Борей перепутала.

Путаница

Прочитал я последние этюды и огорчился. Во-первых, Михаил Зощенко эти правдивые истории описал бы гораздо лучше. Во-вторых – не мой это стиль. Я же пофилософствовать люблю, о великом и вечном подумать, а тут какая-то бытовуха с предсказуемыми концовками. Стал я думать о следующем этюде с ключевым словом «путаница». И столько сюжетов придумал, только записывать успевай. Потом понял, что, когда сюжетов много, это значит, что все они дерьмо, нет хорошего сюжета. Так у мужчин бывает, когда у него много женщин одновременно. Огорчился я и вспомнил, как мучился, когда роман о любви писал. А история с этим романом такая.

Пришла как-то жена ко мне в кабинет и говорит:

– Ты все какую-то мелочевку пишешь, больше абзаца написать не можешь. А напиши-ка лучше роман о любви. Большой, со многими героями. Такой, чтобы сел человек в поезд Москва-Сочи, залез на верхнюю полку, открыл твой роман в Москве, а закрыл бы в Сочи, забыв и про вагон ресторан, и что у него вареная курица с бутылкой пива в сумке лежат.

Ха, как нечего делать! Тогда я собой гордился, считал, что во мне проснулся писательский талант, хвастался, что могу за десять минут написать хороший рассказ о том, как чищу картошку. Короче, сел я за роман, две главы за вечер написал, гордый хожу, на себя в зеркало с восторгом поглядываю.

На следующий день перечитал – как-то просто все. Он любит ее, она любит его, проходит время, они друг другу надоели, поехали в отпуск, там он встречает девушку, но замутить с ней не решается, так как рядом жена и вообще он не по этому делу.

– Таких историй у каждого полный ящик, – думаю, – надо больше героев, все запутать, пусть читатель затылок чешет.

И что? Появились в романе еще штук пять женщин и с десяток мужчин. Все они друг друга любят, не любят, плюют, целуют, к сердцу прижимают, а в конце всех к черту посылают. Читаю, сам уже ничего не понимаю. Вроде по отдельности каждая история жизненная, но такая путаница на страницах, такой везде бардак, что нужно блок-схемы рисовать, чтобы хоть немного во всем этом разобраться.

Хорошо, думаю, это мне сложно, а читатель он вдумчивый, разберется. Посылаю рукопись знакомому писателю. Мы с ним книгами перед публикациями обмениваемся. Я его хвалю, а он меня ругает. Прочитал он, пишет, что дальше пятой главы не продрался, запутался.

– Кто у тебя любовник Алены? – спрашивает. – И почему Панкрат сначала встречался с одной, любил другую, а женился на третьей?

– Кто такой Панкрат, – думаю, – Неужели есть такой у меня герой?

В общем, роман и сейчас лежит в ящике стола, ждет, когда автор разберется со всеми путаницами, а то – ишь! – романист выискался. Про любовь хочет написать. Роман о любви должен быть Книгой с большой буквы.

Книги

Давно прошло время, когда книги были дефицитом. За воспоминания Александра Бенуа спекулянты просили сумму, размером в среднюю месячную зарплату.

– Однова живем, – сказал я жене.

– Ой, – сказала она, догадавшись, что я иду к букинистическому магазину, около которого шла торговля книгами.

Я вернулся с томиками Бенуа. Покупку теплых югославских перчаток пришлось отложить на следующий месяц.

– Ты ведь не будешь это читать, – сказала жена, помыла яблоки, положила в вазочку и легла на диван с первым томом.

– Важна возможность, – сказал я, думая, какое место на книжной полке украсят эти книги.

На работе я похвастался своей добычей. Женщины посмотрели на меня строго, но вслух осуждать не стали. «Это лучше, чем водку пить», – услышал я чей-то шепот. «Даже не знаю, что хуже», – прошептала другая.

Мы с химиком, который в электронике разбирался лучше, чем в химических формулах, спустились в подвал, где стоял огромный спектрометр. Компьютер у него не работал, и мы уже месяц пытались его починить. Я рассказал ему о Бенуа.

– Интересуешься этим периодом? – спросил он, включив паяльник.

Я жестами показал, что это неважно.

– Как жена отреагировала? – продолжил он допрос.

Я вздохнул, но не так грустно, показывая поднятыми бровями, что меня иногда понимают.

– Нормально, – сказал химик. – Ты что-то в дом принес, хозяйство увеличил. А я вот без разрешения жены на день рождения другу наш трехтомник О’Генри подарил.

Он вздохнул, хотел что-то добавить, но паяльник разогрелся, и мы начали работать.

Паяльник

– Каждый физик должен уметь паять, любить женщин и… – сказал завлаб.

– И уметь скакать на лошади, – добавил младший научный сотрудник Боря.

– И не перебивать старших по званию, – закончил завлаб.

Завлаб терпеть не мог химиков и теоретиков. Он говорил, что от химиков только вонь, а от теоретиков нет даже этого. Звали завлаба Лев Львович. Боря пытался называть его «л в квадрате», что было решительно отвергнуто всеми сотрудниками.

– У тебя четыре слога, – объяснили ему, – а Лев Львович – это только три.

Боря хотел спросить, как они будут использовать сэкономленное таким образом время, но не стал. В лаборатории он был самый молодой, и ему не раз намекали, что старших надо слушаться. Однажды его попросили припаять транзистор, он припаял, но пришел завлаб, шлепнул платой с транзистором по столу, показал, что две Борины пайки треснули, и начал объяснять, что должен уметь физик. Борино замечание про лошадей тогда осталось незамеченным, но не совсем. Через день завлаб подошел к Бориному столу и спросил, какое у него хобби.

– Кино, – начал Боря, – французский язык и…

– И лошади? – спросил завлаб.

– Нет, – сказал Боря, – но если вы считаете…

– Ты, случайно не в теоретики подался? – перебил его завлаб.

Он смотрел на раскрытую книгу с обилием формул на страницах.

– Что вы, – сказал Боря. – Да я лучше на лошади по нашему корпусу проскачу, чем хоть одну формулу напишу.

Формулы

Я показал своей девушке листок с формулами. Девушка была уже не моя, но тогда я об этом не догадывался.

– Смотри, – сказал я. – это начало расчетов.

– И что ты будешь рассчитывать? – спросила девушка.

Она собиралась в отпуск на море, и формулы ей были неинтересны.

– Я хочу доказать, что возможно путешествие в прошлое, – сказал я.

– Ты туда сам езжай, – сказала девушка. – Мне и тут хорошо.

– Без тебя не поеду, – решительно сказал я.

Девушка пожала плечами. Я разорвал листок.

– Псих, – сказала девушка. – А я могу предсказывать будущее.

Она взяла чистый листок и нарисовала рожицу.

– Это твоя будущая жена, – сказала она. – Она будет физюлей, вы будете вместе рисовать формулы и мечтать о прошлом.

Прошлое

Он пытался доказать, что в прошлом мы жили лучше.

– Вещи служили десятилетиями, в продуктах ни химии, ни ГМО, люди читали книги и не думали о деньгах.

– Конечно, – сказал я, – сколько о деньгах ни думай, они не появятся. Вот и оставалось книжки читать, да вещи ремонтировать.

– А какое образование было! – не унимался он. – Сейчас без калькулятора никто двузначные числа не сложит.

– Сколько будет двадцать шесть плюс тридцать семь? – спросил я.

– А медицина какая была, – проигнорировал он мой вопрос. – Ежегодные осмотры, бесплатные профилактории, санатории.

Я вспомнил знакомого, который несколько лет лечился в онкоцентре, и только на третий год после институтского медосмотра врач обратил внимание, что у него не в порядке анализ крови.

– Хочешь в прошлое? – спросил я. – А загородный дом, три машины и трехкомнатную квартиру ты с собой заберешь?

Квартира

Они остановились перед дверью, он достал ключ.

– Ты представляешь, что это наша квартира, – сказал он. – Никаких соседей, никаких хозяев. Это наша дверь, наш замок.

Она показала на щель между дверь и косяком.

– Будет дуть, – сказала она. – Надо утеплить.

Он сказал, что это легко, он все сделает завтра. Но вот дверь открылась, они вошли в прихожую. Она подошла к встроенному шкафу, попыталась прикрыть дверцу. Дверца заскрипела и снова открылась.

– Ерунда, – сказал он. – Завтра купим магнитные защелки.

Они вошли в кухню. Она провела пальцем по поверхности электроплиты, достала из раковины окурок, не нашла, куда его выбросить, положила обратно. Он вынул пачку сигарет, похлопал по карманам.

– Зажигалку забыл, – сказал он. – Ничего я от плиты прикурю.

Конфорка быстро покраснела, он нагнулся, приложил кончик сигареты к раскаленной поверхности.

– Отличная вещь! – сказал он. – Можно на зажигалках экономить. А вид какой!

Они подошли к окну. Далеко внизу у светофора стояли десятки машин, в просвете между домами виднелся парк с темными верхушками деревьев.

– Форточки нет, – сказала она. – Если мы тут поставим стол и приоткроем окно, то будет дуть.

– Сделаем форточку, – сказал он. – Какие проблемы.

– В этих окнах ничего не сделаешь, – сказала она.

Они прошли в комнату.

– Странно, – сказала она, – эта стена выпуклая, а другая впуклая.

– Позовем штукатура, – сказал он, – все равно обои будем менять. Я сам обои наклею и плинтуса заменю. И дверь заменю.

Он показал на фанерную дверь со вмятиной посредине. Она прошла в ванную.

– А это я сама сделаю, – раздался ее голос. – Тут страшные щели между плитками. Я куплю шпаклевку и все замажу.

– Надо специальной цементной затиркой, – сказал он. – Я тебе помогу.

Он зашел в ванную.

– Ты ведь все равно счастлива? – спросил он.

Счастье

Они расстелили на траве одеяло, он лег на спину и стал смотреть в небо. Она села рядом.

– Уходи, проклятая муха, – сказала она и махнула ладонью над его лицом. – Ты такой сладкий, – добавила она, – тебе даже мухи любят.

– Ты счастлива? – спросил он.

– В данный момент очень, – сказала она и начала доставать продукты из сумки. – Вино будем сначала или после еды?

– И сначала, и во время, и после, – сказал он. – Мне давно не было так хорошо.

– Ты такое обычно после секса говоришь, – сказала она. – Что произошло?

– Я вдруг понял, что ты самая лучшая девушка на свете. За что мне такое счастье?

– Сама удивляюсь, – засмеялась она. – Ты просто воспользовался моей наивностью и невинностью.

– Давай никогда не будем ссориться? – предложил он.

– Возражений нет, – улыбнулась она. – Открывай бутылку.

Через месяц он стоял у ее подъезда и слушал длинные гудки в телефоне. Вскоре включился автоответчик: «Оставьте сообщение после сигнала», – раздалось в трубке. Он нажал кнопку отбоя, набрал другой номер:

– Люсь, что делаешь? – спросил он. – Не хочешь кофейку со мной выпить?

Кофе

Кроме него в кафе за соседним столиком сидели три девушки. Их стол стоял у окна. Две девушки сидели на диване, третья сидела на стуле, поджав под себя ногу.

– Пирсинг, татуировки, глаза намазаны, ресницы приклеены – думал он. – Неужели парням это нравится?

Он достал из кармана блокнот, щелкнул шариковой ручкой, записал эту мысль.

– Еще кофе? – спросила подошедшая официантка. – Может пирожные, у нас есть вкусные, с ягодами?

– Кофе, – сказал он. – И сырную тарелку. У вас есть свежий белый хлеб?

– Есть булочки, – сказала официантка. – Я попрошу их подогреть.

Он продолжил наблюдать за девушками. Официантка подошла к ним, и он услышал, что они заказали зеленый чай и пирожные.

– На вино денег не хватило, – подумал он и записал в блокнот: «денег хватило только на пирсинг, а вино им должны покупать мужики».

Девушки, поглядывая на него, начали шушукаться. «Обо мне сплетничают, – подумал он. – Сидит тут старпер, на нас вылупился. Видно жена ему не дает, вон как облизывается».

Он вытер губы салфеткой. Девушки достали из сумок тетради, начали их перелистывать.

– Студенки, – подумал он, – или школьницы. Сейчас уже не разберешь.

Он встал и подошел к их столу.

– Девушки, я тут гадаю. Вы студентки? – cпросил он.

– Да, МГУ, – сказала девушка, сидевшая на стуле. – А мы тоже гадаем, вы писатель? А то сидите перед пустой чашкой и все время пишете.

– Я в банке работаю, – сказал он. – А пишу так, это у меня хобби.

– Вот видишь, – сказала одна из девушек, сидевшая на диване. – Я была права. Для писателя он слишком медленно пишет.

Медленно

– Не надо, – сказала она, высвобождаясь из его рук. – Не будем торопиться. Самолет в пять утра, у нас с тобой целый вечер и половина ночи. Будем делать все медленно, а то быстро все переделаем и начнем скучать.

– Как скажешь, – он сел на табуретку. – Давай помогу, салат нарежу или картошку почищу.

– Иди в комнату, приберись немного.

– А ты будешь без меня скучать? – спросил он.

– Я поеду с тобой в аэропорт. Потом вернусь, все приберу, поеду домой и тогда начну скучать.

– А я сразу начну скучать, – сказал он. – Я уже начал скучать.

– Ты торопишься, – засмеялась она. – Сначала дождись, когда мы расстанемся.

– Обещаю тебе, что я не буду там смотреть на женщин, – сказал он.

– Вот это зря, почему бы тебе не убедиться, что я самая лучшая?

– Я и так это знаю.

Она достала из холодильника мясо, взяла разделочную доску, надела передник, стала нарезать мясо тонкими ломтиками.

– У тебя нет специальной доски для сырого мяса, – сказала она. – У тебя вообще одна доска. Так что салат пока не на чем резать. Иди, не мешай мне.

Он пошел в комнату, взял пепельницу, вернулся на кухню, вытряхнул окурки в мусорное ведро.

– Уборка закончена? – спросила она. – Пропылесось комнату, у тебя пыль по всем углам.

– Какой смысл? За год все равно наберется, – сказал он.

– Это для нашего вечера, – сказала она. – Я надела свое самое красивое платье.

– После ужина я его сразу сниму.

– Так я тебе и доверила, – засмеялась она. – Посмотри на свои пальцы.

Он посмотрел. Пальцы были серыми, он случайно залез ими в пепельницу. Он пошел в ванную, вымыл руки, посмотрел в зеркало, провел рукой по щеке, включил бритву, начал бриться.

– Сосем другой мужчина, – сказала она, когда он вернулся на кухню.

– Я тебе буду звонить, – он снова сел на табуретку. – Прилечу и сразу позвоню.

Он позвонил через неделю.

– И как тебе в Америке? – спросила она.

– Утром на улицах пахнет омлетом с беконом, – сказал он, – а в обед – жареным мясом и какими-то приправами.

– Понятно, – сказала она. – А как работа?

– Нормально, – сказал он. – Работаю потихоньку.

Работа

– Знаешь, а ведь я никогда не работал по-настоящему. Учился, потом академический институт, где полная свобода. Потом университеты в Америке – они мало чем отличались от академических институтов. Даже в корпорации, куда я перешел, была свобода. Я там сам себе задания придумывал, начальников практически не было. Утром придешь, до обеда посидишь за компьютером, а если после обеда в сон клонит, махнешь рукой, да и домой поедешь.

– Завидую. А я каждый день с девяти до шести. Вечером еду приготовлю, уроки у детей проверю и спать. В выходные магазины, готовка, детей в разные секции надо отводить. Отпуск тоже с детьми. Иногда проснусь ночью и думаю, что не живу, а жду чего-то. Дети вырастут, или в лотерею миллион выиграю – тогда смогу на полставки перейти.

– Нельзя жить и ждать. Годы проходят, тебе надо хоть любовника завести.

– Смеешься? Мне только не хватало кого-то утешать и слушать рассказы о чужих проблемах… Что ты задумался?

– Вспомнил, как жила моя бабушка. Печь с дровами, вода из колодца, белье полоскать на речку ходила.

– Хочешь сказать, что у других еще хуже? Знаешь, я в институте курсовую писала, сравнивала, например, московское метро с парижским и американским. Ну и еще: бездомные, налоги… Сравнение, конечно, в нашу пользу. А мне препод говорит: «Нельзя гордиться тем, что у других еще хуже». Я эти слова хорошо запомнила. Теперь, когда по телевизору начинают сравнивать, что у нас и что у них, я всегда этого препода вспоминаю. Жаль, что он этим говорунам не преподавал. Что ты опять замолчал?

– Думаю, как тебе помочь.

– Не думай, ты мне уже помог. Я сейчас себя с Наташкой сравнила.

– Но Наташка порхает по жизни, у нее нет детей.

– Вот поэтому сравнение в мою пользу. Ладно, пока, я бегу, мне моих мальчишек надо из футбольной секции встречать.

Футбол

Вадик любил футбол. Дома над столом висели картинки, вырезанные из спортивных журналов. Очень ему нравилось, когда нападающий в падении бил по мячу, нацеливаясь в «девятку». Самого его в нападающие не брали. «Ты бегаешь медленно, – говорил капитан Юрка, – в защите постоишь». Играть защитником тоже было непросто. Он не умел делать подкаты, выбивая мяч у нападающих. Было страшно, падая на спину, выталкивать мяч из-под ноги нападающего, который уже приготовился к удару. И его всегда обманывали. «Что ты не можешь запомнить, – ругал его Юрка. – это же элементарно. Он стоит перед тобой, качнулся в сторону, и ты туда же. А тебя обводят с другой стороны».

Играли они после школы на пустыре. Штангами служили рюкзаки. Вадик стоял на защите и все время ожидал, нет, не атаки соперников, а Юркиного крика, что он недотепа и лопух. Или еще что-нибудь покрепче. Игра у их команды не ладилась. Мишка, их вратарь, заболел и в ворота поставили Сеню. Сеня ругался, говорил, что он нападающий и что без него они продуют всухую.

– Ладно, – сказал Юрка. – Иди в нападение, на воротах пусть Вадька постоит.

Вадик встал, нагнулся, уперся руками в колени – он видел по телевизору, что вратари стоят именно так. И тут же последовал удар в ворота. Издали, никто не ждал, что защитник другой команды может так ударить. Мяч летел прямо в Вадика. Он выставил руки, поймал мяч и сильным ударом отправил обратно.

– Годится! – крикнул Юрка.

Потом Вадик отразил еще один удар, еще и еще… Юрка подбежал к нему, хлопнул по плечу.

– Супер! Давай и дальше так, я в тебя верю.

Уходили они с пустыря гордые – выиграли всухую.

В тот же вечер Вадик решил записаться в футбольную секцию.

– Хочу быть вратарем, я умею.

Тренер скептически осмотрел худенькую фигуру Вадика и попросил встать в ворота. Сам подошел к одиннадцатиметровой отметке и легко, «щечкой», послал мяч в «шестерку». Вадик не успел понять в какую сторону летит мяч. Вроде тренер бил в правый угол – туда он и прыгнул, – а мяч оказался с левой стороны. Тренера сменили мальчишки. Сколько раз они били, столько раз мяч оказывался в сетке.

– Ты что такой грустный, – спросила мама, когда Вадик вернулся домой.

Он рассказал.

– Так бывает, еще научишься, – стала утешать его мама.

– Но ведь я играл хорошо, меня Юрка хвалил, сказал, что верит в меня.

– Ты тогда играл хорошо потому, что в тебя верили, – сказала мама.

Вера

– Вера может заменять знание, – сказала Настя. – Мы не можем доказать существование Бога, но верим в него. Никто не понимает, как Вселенная образовалась из одной точки, но мы верим в это.

Они шли по темной аллее парка. Черное небо высветилось звездами, их свету не мешали ни луна, ни фонари.

– В августе начинается ночная красота, – сказал Мишка. – Все звезды видны. Видела, как одна сейчас упала?

– Это Персеиды, метеорный поток, он всегда в августе, – сказал Настя.

– Ты же филолог, – удивился Мишка. – Откуда это знаешь.

– С детства астрономией увлекалась.

– Так ты, может, и в чудеса не веришь?

– Чудеса – это то, что не может объяснить физика и теория вероятностей. Пока не может.

Он взял ее за руку.

– Не пойму, кто из нас математик. Ты какая-то приземленная.

– Ага!

Она отняла руку, повернулась к нему.

– Я вообще простая девушка. И люблю все простое. Все мои любимые стихи написаны простым ямбом: «деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок». Четырехстопный ямб, обожаю его.

– Уголок? Пушкин ошибся – деревня была чем? Прелестным уголком.

– Правила менялись. А ты что, веришь в чудеса?

– Верю, иначе скучно. Вот слушай – была у меня девушка. Мы расстались три года назад. И вдруг мне снится сон, что она выходит замуж. Звоню ее подруге – точно! Завтра у нее свадьба. Как ты это объяснишь?

– Тебе она часто снилась, а запомнил ты только сон, когда он совпал с действительностью. И еще теория вероятностей. Ты же математик, должен это понимать. Скажи мне лучше на математическом языке, как ты меня любишь.

– Элементарно. В Москве есть два множества девушек, красивых и умных. Есть пересечение этих множеств, где девушки и красивые, и умные. Ты в этом пересечении.

– Это ты про девушек, а где любовь?

– Я еще не закончил. В этом пересечении можно выделить два подмножества. Девушки в первом мне нравятся, я мог бы с ними переспать. Девушки во втором подмножестве – это те, с которыми я готов провести всю жизнь. В этом подмножестве всего одна девушка, это ты.

Настя долго молчала, потом положила голову ему на плечо и сказала.

– У меня все проще. Когда ты заговорил со мной тогда на выставке, то я сразу поняла, что ты тот самый мужчина, которому я могу доверять.

Доверяй

Городок Сен-Жермен под Парижем. Август, жарко. Суббота – сегодня на главной площади рынок. Ряды лотков, заваленных зеленью, овощами, фруктами. Два ряда – холодильники, там на льду лежат крабы, рыба, мясо. Отдельный ряд с бутылками вина и оливкового масла. С краю вытянулись ряды с одеждой и домашней утварью. Мы выбираем сливы – толстые, отливающие фиолетовым цветом. Некоторые лопнули, на них капельки сока.

– Попробуйте, – говорит продавщица, молодая деваха в джинсах и белой футболке.

Сливы отличные. Продавщица ставит корзинку на весы, наполняет ее до краев.

– Пять евро.

Я достаю кошелек. Черт, вчера потратили последнюю наличность. Выниманию последнюю монету в один евро.

– Картой нельзя?

Продавщица улыбается, говорит, что деньги можно принести в следующую субботу. Мы перекладываем сливы в пакет, уходим.

– Доверчивая какая, – говорю я. – Интересно, есть в других языках аналог нашей поговорки «доверяй, но проверяй».

– Англичане говорят «Trust everyone, but always cut the card». Доверяй всякому, но всегда снимай карту, – говорит жена. – По-нашему, сними колоду, кажется.

Я напрягаю память – в карты часто играл в школе.

– Мы тасовали колоду, потом протягивали другому и говорили «сними».

– Жулики есть в любой стране.

– Жулики и доверчивые люди, как и все на свете, в любой стране распределены по Гауссу. Вопрос только, где находится максимум распределения, какое среднее число доверчивых на тысячу жителей.

– Ага, эта девушка помогает улучшить среднюю доверчивость во Франции.

– Не обязательно. Рынок закрывался, ей просто не хотелось везти сливы назад на ферму.

Ферма

Однажды мы путешествовали по Провансу и жили на ферме около Арля – города, где Ван Гог написал свои лучшие картины: «Спальня», «Ночная терраса кафе», «Звездная ночь» и другие. Хозяева фермы были приветливы, работой себя не утруждали. Полем с рисом, уборкой и небольшой оливковой рощей занимались наемные работники. Жили мы в здании, специально приспособленном для «агротуризма» – небольшой «гостиницы» на четыре номера с кухнями и всеми удобствами.

Нашим соседом был голландец средних лет. Я часто видел его сидящим на террасе – там он что-то мастерил из длинной палки. То ли он хотел сделать из палки красивую трость, то ли дудку – это было непонятно. Вместо ответов на вопросы он загадочно улыбался и говорил, что пока сам не знает. Наверное, ему просто нравилось ковыряться ножиком в податливом дереве. Мы носились по окрестностям, а он целыми днями сидел на веранде, пил вино и работал со своей палкой. Его машина покрывалась пылью, с платанов начали опадать листья, рисовое поле подготовили к следующему сезону, а он все сидел на террасе.

Что сподвигнуло его уехать из Нидерландов? Неужели он не мог сидеть где-нибудь у старой мельницы, пить тоже самое французское вино, купленное в магазине, и вырезать что-то непонятное из своей палки?

Разгадка пришла в один из вечеров, когда солнце начало прятаться за гребнями далеких гор, освещая старый монастырь, платаны и старенький трактор, тянущий пустой прицеп, громыхающий на ухабах сельской дороги, уходящей куда-то к горизонту. Это же то, что видел и писал Ван Гог, догадался я. Мы исколесили сотни километров, чтобы найти места, где работал великий художник, а наш сосед, не сходя с места, сумел прочувствовать, почему Ван Гог полюбил этот край.

Иногда нужно остановиться, чтобы что-то понять. Возможно, наш сосед думал по-другому, но я решил, что понял его маленькую тайну.

Тайна

Чем старше становишься, тем меньше у тебя тайн.

Так думал Сан Саныч, прихлебывая коньяк, – ежевечерние сто грамм для лучшего сна. До вчерашнего дня у него оставалась только одна тайна, но она исчезла, после переезда соседей в новую квартиру. Тайной были вечерние визиты Анны Николаевны, женщины лет сорока пяти, полной, брюнеткой с седой прядью, которую она не хотела закрашивать.

– Я своего возраста не стесняюсь, – говорила она.

Приходила она раз в неделю, когда ее муж работал в вечернюю смену. Их общение было совершенно невинным. Она приносила котлеты, квашеную капусту, куда нарезала лук и обильно поливала подсолнечным маслом. Они вместе жарили картошку, Сан Саныч открывал бутылку красного вина, они устраивались за кухонным столом и начинали разговаривать.

– Мне не хватает общения, – говорила Анна Николаевна и начинала рассказывать о своих взрослых детях, о том, что она никак не может выбраться на море, что она хотела бы устроиться на работу, но вот муж против.

После ужина она мыла миску от капусты, желала Сан Санычу спокойной ночи и уходила. А вчера они переехали в небольшую квартиру подальше от центра. Анна Николаевна говорила, что на разницу в стоимости квартир они теперь смогут хоть два раза в год ездить в теплые края.

Больше тайн у Сан Саныча не осталось. Одно время он хотел написать книгу о неправильной политике всех начальников, начиная с их директора и кончая теми, кого каждый день показывали по телевизору. Но критикуя, надо что-то предлагать. Сан Саныч долго ломал над этим голову, что-то придумал, но у него получился социализм. Он вспомнил планы, авралы, дефицит, очереди, гнилую картошку в овощном магазине и понял, что его придумка никуда не годится.

Вот раньше у него была прекрасная тайна. Он встречался с красивой девушкой, и у него было прекрасное слово «зато». Что бы с ним не случалось, он всегда мог сказать, что ЗАТО у него есть Маша – так звали его девушку. Но однажды Маша от него ушла, вышла замуж и его «зато» пропало. Однако, через три года они случайно встретились, обрадовались и снова стали встречаться. Маша приходила к нему раз в месяц, говорила, что у него она отдыхает душой, вот это и было его тайной. И к нему снова вернулось его «зато» – не такое, конечно, как раньше, но хоть что-то. Это продолжалось года четыре, Маша стала приходить к нему все реже, он чувствовал, что ей с ним стало скучно. А потом все прекратилось. Исчезли и тайна, и его последнее «зато».

Сан Саныч допил коньяк, хотел идти в ванную чистить зубы, но тут он вспомнил Глашу. Она с дочкой жила в квартире этажом ниже. Анна Николаевна рассказывала, что они приехали из какого-то маленького городка, Глаша работал в прачечной и еще мыла полы в подъездах их дома – копила деньги, хотела, чтобы дочка поступила в университет. Была Глаша худенькой, бледной, с темными кругами под глазами. Сан Саныч жалел ее, встречая в подъезде приветливо здоровался, однажды хотел с ней поговорить, но не придумал, о чем.

Он прошел в комнату, достал конверт, положил туда три тысячи рублей, печатными буквами написал «Глаша, с Новым годом!», спустился вниз и бросил конверт в Глашин почтовый ящик.

До Нового года оставалось еще две недели, но какое это имеет значение, если так хочется, чтобы у тебя появилась тайна.

Новый год

Это было впервые в ее жизни.

Татьяна постелила на стол чистую скатерть, поставила на середину маленькую живую елочку в горшке, украсила ее серебряным дождиком, достала из буфета любимую тарелку из тонкого фарфора с золотистым орнаментом по краям, около ее аккуратно положила мельхиоровые нож с вилкой и пошла на кухню. Что взять? Оливье не хотелось. Баночка красной икры? Это хорошо. Еще салат из помидоров, маленькая тарелка с красной рыбой, ветчина, баклажанная икра – вчера только сделала. Горячее? В холодильнике утка с яблоками, готовая к запеканию. Нет, не хочется возиться, обойдется закусками. Хлеб она брать не будет – весы говорят, что нельзя. Начищенная и нарезанная картошка в кастрюльке – это тоже потом. Сейчас коньяк, а в полночь шампанское. Всю бутылку она не выпьет, останется на завтра. Вкус уже будет не тот, но, что поделать, – напиваться она не хочет.

Вот, кажется, все. До Нового года два часа. Телевизор? Она его уже год не включала – кино смотрела в кровати на планшете, новости узнавала там же. И что, сидеть так в тишине? Она принесла планшет, нашла сборник песен ретро – это то, что надо. Песни ее молодости, с каждой что-то связано. Пусть это будет вечер воспоминаний.

Села, выпила первую рюмку, коньяк согрел, настроение сразу улучшилось. Так, что там у нее случилось? Почему все воспоминания крутятся вокруг мужчин? Что их в ней не устраивало – больше двух лет никто не выдерживал. Он ведь любит и умеет готовить, причем регулярно – это ее не напрягало. Дом всегда в полном порядке, пыли нет даже на безделушках, стоящих на книжных полках, вещи поглажены, аккуратно сложены. Поклеить обои, починить кран в ванной? И это она умеет не хуже любого мастера. В постели у нее нет никаких запретов. Журналистский опыт позволял поддерживать разговор на любую тему. Философия Кьеркегора, романы Пелевина, генетика, движение зеленых? – да без проблем. И еще она хорошо и с удовольствием поет, умеет рисовать… Чем не идеальная жена? Так нет, два года и мужики начинают ходить в туалет с телефоном – она слышит, как к ним приходят сообщения. На работе у них неожиданно появляются срочные командировки, вечерние совещания. И еще запахи других женщин, их кремов, косметики. Обоняние у нее не хуже, чем у собаки. И еще… мелочь, конечно, но зубную пасту, попавшую в раковину, надо смывать сразу. И душ надо принимать каждый вечер. А лучше еще и утром. И хлеб надо класть на тарелку, а не на скатерть. И не бренчать ложечкой в чашке, когда размешиваешь сахар. Вот и все, что она просила от мужчин. Хотя, нет! Нужно, чтобы они ее любили и не забывали говорить, что она красивая.

Татьяна выпила еще рюмку, взяла кусочек рыбы. Фу, разве можно так закусывать коньяк! Плевать, она одна. Ей вкусно, ее это радует. Теперь о подругах. Ну да, она терпеть не может, когда ее игнорируют, начинают с ней спорить. Зачем спорить? Разве они не знают, что все ее мнения хорошо продуманы, она никогда не меняет свою точку зрения. Слишком ты правильная, говорят ей. И перестают звонить.

Помидоры, конечно, безвкусные. А икра водянистая – добавили воды для веса. И пересолили. Сколько уже на часах? Одиннадцать. Есть хочется. Может картошку сварить? Или запечь с сыром и луком в духовке? Нет, так долго. Утку уже завтра. Откроет-ка она шампанское. Плевать, что еще не двенадцать, сегодня она сама решает, когда придет Новый год. Да и что это за праздник? Придуманный какой-то. Ничего, ведь не изменится, все будет по-прежнему. Вселенная продолжит расширяться, звезды стареть, черные дыры пухнуть, люди на Земле стараться истребить себя – не жили, дескать, они тут миллиард лет назад, нечего и привыкать.

Ладно, что там говорят в такой момент? Надо как-то себя поздравить. Ну, дорогуша, с Новым годом, с новым счастьем! И чтобы другие праздники не были такими грустными.

Праздники

– По какому случаю праздник?

Она стояла в дверях, расстегивала пальто, и смотрела на сервированный стол с букетом и бутылкой вина посредине. Он подошел к ней, помог раздеться.

– Мой руки и за стол. Шесть лет назад мы с тобой первый раз поцеловались.

– А я забыла, – сказала она, наблюдая, как он открывает бутылку вина. – И вино наше любимое.

Он наполнил бокалы.

– Давай выпьем за нас, – сказал он. – Я до сих пор не могу поверить, что мы вместе.

Она сделала глоток, улыбнулась.

– Тогда нам надо устроить праздник еще через неделю. Тогда ты попробовал расстегнуть мне кофточку.

– А ты забыла, что в тот же день я попросил тебя стать моей женой?

Она кивнула.

– Такое не забудешь. Ты встал на колени и произнес речь. Вот только забыл, что в такой день надо подарить кольцо.

– Это было спонтанное решение. И ты знаешь…

Он допил вино, налил себе еще.

– Мы стали совершенное одинаковыми. Я раньше терпеть не мог гречневую кашу и не понимал, почему ты ее любишь. А сейчас я ее обожаю.

– Просто я нашла фирму, продающую свежую, непережаренную гречку.

– А еще, – добавил он, – мы вместе перестали любить проводить отпуск в жарких странах. И одновременно стали избегать шумных компаний.

– Ты забыл, – сказала она, – что ты стал со мной ходить в музеи, а раньше шел в ближайший кабак и дожидался меня там.

– Ты стала еще красивей, за эти годы, – сказал он, поднимая бокал. – Хочу выпить за мою идеальную жену, за тебя. Ты всегда меня понимаешь.

Она подняла свой бокал.

– Не только понимаю, но и прощаю тебе любовницу.

Его рука застыла в воздухе.

– Какую любовницу?

– Настю Панкратову, мою лучшую подругу. Бывшую подругу. Ну чего ты замер, давай же выпьем за идеальную меня.

Идеальная

Два студента, судя по разговорам – физики, едут на север по оранжевой ветке московского метро. Время позднее, пассажиров в вагоне мало. На Сухаревской входит и садится напротив них нарядно и со вкусом одетая девушка. Она красива: тонкие черты лица, мастерски уложенные в кажущуюся небрежную прическу русые волосы, стройная фигура, тонкие пальцы перелистывают страницы книги.

Сухаревская – Рижская

– Ты только посмотри, – говорит один студент, – она идеальна. Красивая и с виду умная. Я не вижу ни одного изъяна. Хочешь познакомиться? Я к ней подсяду и скажу, что мой друг влюбился с первого взгляда.

– Не надо, – отвечает ему второй студент. – Она красива, но не идеальна. Идеальным бывает только шар. На него с какой стороны ни посмотри – он везде идеален.

Рижская – Алексеевская

– Зря ты отказался, она может выйти на любой остановке, – говорит первый студент.

– Я не гожусь для идеальных девушек, – отвечает второй. – Таким красавицам нужен ухоженный мужчина в элегантном костюме и на красивой машине. И чтобы он пах дорогим одеколоном, а под рукавами пиджака она бы ощущала крепкие мускулы.

Алексеевская – ВДНХ

– Никогда не знаешь, что нужно таким красавицам, – говорит первый студент. – Вспомни классиков, сколько раз они описывали любовь красавиц к чудовищам.

– Посмотри на обложку, она читает какой-то ерундовый детектив, – отвечает второй. – Начнешь встречаться, а разговаривать не о чем. Уверен, что она не знает, чем уравнения Фредгольма второго рода отличаются от уравнений первого рода.

– А ты это помнишь?

– Забыл, но ведь я не претендую на идеальность.

ВДНХ – Ботанический сад

Девушка закрывает книгу, кладет ее в сумку, смотрит на студентов, улыбается, встает, подходит к двери. Первый студент тоже встает, приближается к ней.

– Девушка, мой друг никак не может решиться познакомиться с вами.

– Я должна ему помочь?

– Улыбнитесь ему, это его подбодрит.

– Я уже улыбалась вам обоим.

– Значит, у него есть шанс?

– Боюсь, что нет. У меня хороший слух, и я никогда не слышала про уравнения Фредгольма.

Двери открываются, девушка выходит, первый студент возвращается к приятелю.

– Вот так мы упускаем свое счастье, – говорит он.

– Вот так Мироздание уберегает нас от ошибок, – отвечает второй.

Ошибка

Мы с Василием пили пиво, закусывали жареные креветками, макая их в острый соус, и разговаривали о жизни.

– Смотрю назад, – говорил Василий, выбирая самую жирную креветку, – и прихожу в ужас. Не жизнь у меня, а сплошная череда ошибок.

– Брось, – отвечаю я, делая глоток. – Мы не делаем ошибок, это обстоятельства вынуждают. И кто знает, может наши ошибки спасли нас от какой-то большой беды. Вот какая у тебя главная ошибка?

Василий задумался, потом медленно, взвешивая каждое слово, сказал:

– Первая женитьба. Потерял почти восемь лет, а мог бы вспоминать эти годы с радостью. А так… Домой идти не хотелось, захожу, еще раздеться не успел, а на меня кучу проблем вываливают, а на десерт еще новости – одна хуже другой. И все вокруг сволочи, рвачи, мошенники, одна она в белом.

Я хлопнул его по плечу.

– Вот, так и надо было. Ты прочувствовал, что такое семейная жизнь, какой она должна быть, зато теперь с Варей счастлив. Понимаешь, о чем надо дома разговаривать, как проблемы преподносить. Еще что?

– В институте время терял. Учился, в читалке сидел до полуночи, а толку? Ничего не пригодилось. Я сейчас трубы продаю, зачем мне для этого правило Лопиталя знать?

– Тебя дурака не правилу Лопиталя учили, а логически думать заставляли. Как твои трубы, продаются? Проблем и рекламаций не было? Тебе матанализ помог, хотя ты об этом не подозреваешь.

– И еще женщины… – Василий задумался. – Сколько девчонок были готовы со мной и в постель, и на Северный полюс. А я весь такой занятой, на часы смотрю, на электричку опаздываю.

– Это не ошибки, а упущенные возможности. Сейчас ты можешь их вспоминать и думать, как бы тебе было хорошо. А если б было, то может вспоминал этих девчонок со стыдом, совесть бы мучила.

Мы допили пиво, Василий хлебом вытер соусницу, положил хлеб в рот, скривился.

– С пивом все нормально было, а сейчас горло дерет. Вот еще одна ошибка, надо было глоток оставить. Скажи теперь, философ ты хренов, от какой беды спасла эта ошибка?

Философ

Была у меня знакомая. Окончила он философский факультет в МГУ, училась в аспирантуре, писала диссертацию о том, что все в мире относительно. Я сначала думал, что она теорию Эйнштейна до каждой циферки выучила, а оказалось, что она об относительности мнений размышляет.

– Возьми какую-нибудь картину Пикассо, – говорит она. – Если ты ее относительно картин Шишкина оцениваешь, то это ужас во мраке ночи. А если с его подражателями сравнишь, то сам понимаешь, кто из них гений, а кто только с линейкой и циркулем рисовать умеет.

– И что, – говорю, – об этом можно диссертацию написать? Да я таких диссертаций за месяц три штуки настучу. Лишь бы клавиатура не сломалась.

– А ты знаешь, как понятие относительности менялось за две тысячи лет? – спрашивает она, ничуть не обидевшись. – Не так все просто в этом мире, мире мыслей, сомнений и споров.

– Ну, разве что о спорах за две тысячи лет… – соглашаюсь я.

А зачем с ней ссориться? Мой философ – девушка красивая, сексуальная и умеет говорить не только о древних греках и немецких идеалистах и материалистах.

– Вот скажи, – спрашивает она, – о чем ты думал вчера вечером?

Тут легко попасть впросак, если сказать правду. Но у меня есть заготовка, которая ни разу не подводила.

– О тебе, – говорю. – О чем еще может думать перед сном влюбленный мужик.

– Правильный ответ, – кивает она, – Врешь, конечно, но правила хорошо выучил.

Конечно выучил, обжигались, знаем.

– А ты о чем думала? – спрашиваю я.

– Об относительности, конечно, – говорит она. – Вот ты не мой идеал, но относительно других, ты выделяешься в лучшую сторону. Во-первых…

Она все систематизирует, раскладывает по полочкам.

– Во-первых, – продолжает она, – ты меня не раздражаешь. Во-вторых, – с тобой не стыдно показаться в приличном обществе. В-третьих…

И так далее, и так далее. Я узнал, что оптимально сексуален, неплохо физически развит, прочитал минимум книг, которые должен прочитать каждый, помню, когда у нее день рождения, не скуп, когда у меня есть хоть немного денег… В общем, ей пока со мной хорошо, но мне нельзя расслабляться и помнить, что женщину надо постоянно завоевывать, иногда устраивать ей праздники и преподносить приятные сюрпризы хотя бы раз в неделю.

– Я, вообще-то, обычная женщина, – говорила она, – но привыкла говорить то, что думаю. Понимаю, что это недостаток, но такая уж родилась, исправить это невозможно. Так что люби такую, или ищи другую.

Я любил ее такую полтора года. Потом случайно встретил девушку, которая не читала древних греков, любила с палаткой выезжать на природу и пила водку наравне с парнями. Мой философ узнала про нее и спросила:

– В чем относительно меня она лучше?

Я сказал, что эта девушка относительно ее хуже во всем, но это не имеет никакого значения.

Относительность

– Отличные стамески, отечественные – сказал продавец. – Цена высокая, но относительно китайских много лучше.

– Не надо оправдываться тем, что у других еще хуже, – назидательно сказал я.

– Посмотрите сами, – сказал продавец, – сталь высочайшего качества, специальная заточка, металлические кольца сидят как влитые, удобная ручка, твердое древо, оно выдержит тысячи ударов молотком.

– Вы без надобности множите сущности, – сказал я. – Монах Оккам бы этого не одобрил. Ваша цель продать стамески, а для этого достаточно было сказать про сталь. Остальное я вижу сам.

– Между прочем, – сказал продавец, – Принцип бритвы Оккама сформулировал еще Аристотель.

– Так бывает, – согласился я. – Законам часто присваивают не те имена.

– Да, – сказал продавец. – Пуанкаре и Лоренц сделали для теории относительности больше, чем Эйнштейн.

– Да, – сказал я. – Поэтому и Нобелевскую премию ему дали за фотоэффект, а не за теорию относительности.

– Даже формулу е равняется м це квадрат первым предложил Пуанкаре, – сказал продавец.

– Но Эйнштейн вывел ее строгим способом, – сказал я.

– Еще Оскар Уайльд заметил, что неважно, кто открыл, важнее, кто об этом смог красиво рассказать, – сказал продавец.

– Закон Стиглера, —сказал я. – Ни одно научное открытие не было названо в честь его первооткрывателя.

– Физфак, – протянул руку продавец.

– Физтех, – я пожал ему руку. – Как бизнес?

– Это третий магазин, – сказал продавец. – Недавно открылись, я тут пока и за продавца, и за кассира, и за экспедитора. А как вы?

– В банке платят неплохо. А стамески – это для души.

– Понимаю, – сказал продавец, – бизнес выходного дня.

Бизнес

Однажды я решил заняться бизнесом. Вроде все в жизни испытал, а вот радости от собственного дела еще не было. Бизнес-идеей я поделился с приятелем.

– И что ты будешь делать? – спросил он.

– Вебсайты, – сказал я. – Джаву-скрипт и пи-эйч-пи знаю, сделаю любой движок.

– Идиотская идея, – сказал приятель. – Бизнес открывают для того, чтобы делать деньги, а не вкалывать самому.

Мне понравилась перспектива, что кто-то будет работать на меня, а я буду только получать. Оставалось найти компаньонов. В это время я консультировал Веронику. Она работала в какой-то редакции, писала статьи на экономические темы. Я у нее числился специалистом по финансовым рынкам. Таковым я не являлся, но она об этом не подозревала. Я просмотрел ее статьи. Самой популярной оказалась статья с заголовком «Десять способов не умереть в Москве от голода». Я сразу догадался, что она заинтересуется моим предложением, и набрал ее номер.

– Окей, – сказала Вероника. – Пригласи меня в кафе, и мы все обсудим.

В кафе она открыла меню, провела по странице пальцем и сказала официантке, чтобы ей несли все подряд, она потом скажет, когда остановиться.

– Куча дел, – объяснила она мне, – даже перекусить некогда.

За салатами она спросила, есть ли у меня бизнес-план.

– Что это такое? – поинтересовался я.

– Это цели, пути, возможные проблемы, расчет расходов и прибыли. Все по месяцам и годам. Я с одним французом открывала магазин, и мы начали с бизнес-плана.

– Понял, – сказал я. – И что с магазином?

Вероника махнула рукой.

– Это длинная и неинтересная история.

– Понятно, – сказал я. – Бизнес-план у меня простой. Сайт компании я сделал, веб-дизайнера нашел, мне нужен маркетолог и рекламщик. Короче, человек, который будет искать клиентов.

– А сколько у тебя уже клиентов? – спросила Вероника, переходя ко второму салату.

– Алесандро из Италии. Он хочет сайт с фотографиями полуголых женщин. Пока он не знает, где брать такие фотографии и просил меня не торопиться.

– Окей, – сказала Вероника. – Дерьмовый у них повар. Ты меня в следующий раз в приличный ресторан пригласи.

Я заверил ее, что наша следующая встреча именно такой и будет.

– Я согласна, – сказала Вероника, поковыряв третий салат и, подозвав официантку, сказала, что можно нести горячее. – Я найду тебе клиентов. Буду лазить по сайтам и писать им письма.

– Не понял, – удивился я. – Если у них есть сайт, то зачем им еще один?

– И то верно, – сказала Вероника. – Но ты не волнуйся. У меня есть знакомый, ему, кажется, нужен сайт. Денег, правда, у него нет, но он раскрутится и потом заплатит. Вот только мое условие такое. Доля прибыли меня не интересует. Плати мне для начала тысячу долларов в месяц, и я начну работать.

– За тысячу ты позвонишь своему знакомому?

– Это для начала, – сказала Вероника и начала разрезать стейк. – Они что, из подошвы стейки делают? Да, это для начала, на испытательный период. Причем деньги сразу, а то я вас бизнесменов знаю. Кстати, ты женат?

Я признался, что женат.

– Жаль, – сказала Вероника. – А то бы у нас бизнес веселее пошел. Впрочем, ты учти, я не умею готовить и терпеть не могу мыть посуду.

– Готовить я умею, – успокоил я ее. – А посуду будет мыть посудомоечная машина.

– У тебя есть посудомоечная машина? – спросила Вероника.

– Нет, у меня маленькая кухня.

Я подозвал официантку и заплатил за ужин.

– Пошел составлять бизнес-план, – сказал я Веронике. – Спокойно доедай, твой телефон у меня есть, если что – позвоню.

– Ты не позвонишь, – сказала Вероника.

– Не позвоню, – сказал я.

– А ты мне понравился, – сказала Вероника. – Не врал, таких бизнесменов редко встретишь. Я нашу встречу запомню.

– Да, – сказал я. – Этот вечер и мне врежется в память.

Память

Наступает время, когда воспоминания интереснее и красочнее, чем мечты о будущем. Из памяти всплывают картинки голубого неба, зеленого, с цветами, луга, синяя гладь лесного озера, залитые туманом утренние улицы, первые, еще клейкие листья… И еще волны на море, приносящий запах водорослей ветер, столик на ресторанной веранде, освещающая бутылку вина свеча…

– Почему у тебя ничего не написано про меня? – спросила она.

– Я еще не закончил, – сказал он. – Помню, как ты куталась в меховой воротник, а твои глаза блестели в свете фонаря, помню твое счастливое лицо, когда ты показывала корзинку, полную белых грибов, помню, как ты радовалась, когда мы вошли в нашу первую квартиру, где не надо было спешить, смотреть на часы… А что помнишь ты?

– Я все это помню. И твои неумелые руки, и как я купалась вечером в озере, и голая заходила в воду. Заходила медленно, знала, что тебе нравится на меня смотреть. Странно… Вот я говорю, и все это становится неинтересным. Слова все упрощают, лучше помнить картинки и еще что-то, о чем лучше думать, а не говорить и писать. Ты работай, а я пойду погуляю.

– На улице холодно, вот шарф, надень его.

Она надела шапочку, обмотала горло шарфом.

– Ты знаешь, – сказала она, – можно целыми днями говорить о любви, а можно помнить, что мне надо не забыть шарф. И для меня то, что ты помнишь о шарфе, важнее тысячи слов.

Слова

Писатели пытаются описать словами неописуемое. Сия простая, но спорная мысль пришла мне в голову, когда в один морозный день я шел по Тверскому бульвару. В мороз обостряется чувство одиночества и собственной ненужности. Вокруг толпа закутанных фигур, все стремятся сохранить тепло и отгораживаются от любого общения. Навстречу идет молодая женщина, на ее лице застыло недовольно-серьезное выражение. «Идет, как усталая манекенщица», – думаю я, пытаясь описать ее походку. Потом стараюсь забыть придуманное – ведь я никогда не видел, как ходят усталые манекенщицы.

Самое опасное в морозный день – это безразличие. У памятника Тимирязеву сворачиваю направо, перехожу улицу. Вроде горел зеленый сигнал светофора, но я не уверен – на морозе теряется чувство опасности, ты перестаешь присматриваться к машинам, появляется наивное ощущение, что водители понимают, что тебе холодно и неуютно, и они должны относиться с сочувствием к твоему желанию идти быстрее вперед.

Вот еще поворот, еще, вход во дворик, открываю дверь. Это музей Алексея Толстого. Хотел ли я туда зайти? Вроде хотел погреться в кафе, но там надо мыть замерзшие руки, сидеть, ждать, пить и есть то, что ты не любишь. Мне больше хотелось домой, чтобы сварить картошку, нарезать помидоры и разогреть вчерашний бефстроганов. А потом заварить чай и пить его не спеша, поглядывая в окно, залитое холодным солнечным светом.

Но дом далеко, я стою в дверях под прицелом трех пар глаз. Охранница, не увидев в руках сумки, теряет ко мне интерес; гардеробщица с южным акцентом приглашает повесить куртку, кассирша-экскурсовод продает билет и говорит, что пойдет со мной.

Я не люблю, когда экскурсовод рассказывает что-то скучающей толпе, но один на один – это неплохо.

– Алексей Николаевич Толстой жил на втором этаже, – говорит худенькая, прихрамывающая женщина в черном платье, и мы медленно поднимаемся по старой простенькой лестнице.

Входим в огромный кабинет писателя, заставленный дорогой, явно английской мебелью. Стены в картинах, над бюро висит портрет Петра Первого, рядом его бюст, слепок прижизненной маски Петра. В комнате четыре рабочих места.

– Утром он работал, стоя у бюро, – рассказывает моя спутница. – Потом печатал на машинке за этим маленьким столиком, к обеду он перемещался к третьему столику около камина, где правил и думал. А за большим столом он любил просматривать официальные бумаги и беседовать с гостями.

Я вспоминаю Набокова, который в Париже писал по ночам, сидя на унитазе, приспособив чемодан в качестве столика.

– Тут он писал про Петра, – продолжает экскурсовод. – Жаль, что не успел дописать.

Я киваю, это интересно.

– Хотите секрет? – женщина приближается ко мне и понижает голос. – Может, он и не собирался дописывать. Он, наверное, хотел, чтобы все остались молодыми.

Я опять киваю, не спорю – спросить у Алексея Николаевича уже ничего нельзя.

– Он был гениальным писателем, – сообщает спутница «последние новости». – Сейчас вообще нет писателей, а вот он…

– Несущий голову в облаках, – говорю я. – А потом на землю, с портфельчиком на работу. Или с пакетами в кармане за молоком и хлебом.

– Это вы о чем?

– Это так, из его «Гадюки».

– Алексей Николаевич не спускался на землю, – обижается собеседница. – Он нес голову в облаках до последних дней.

Я опять не спорю. «Красный барин», любимец Сталина, депутат, лауреат, председатель Союза писателей, автор романа «Хлеб», любитель красивой жизни и красивых женщин. Но не мне его осуждать, он вернулся в Россию – это было непростое решение.

Спальни и ванной нет. Вместо них музыкальный салон. Дешевые стулья, рояль, на стене портрет красавицы. Это Наталья Васильевна – третья жена писателя, прототип Кати Рощиной из «Хождения по мукам». Я не могу оторвать глаз.

– Он потом женился на своей секретарше! – говорит экскурсовод и качает головой. – Молодая, энергичная, но ее портрета у нас нет. Она тут жила до 1982-го года. Это ее ограбили.

Это уже неинтересно, это было потом, в другую эпоху.

На улице я вижу женщину средних лет, в шубе, с непокрытой головой. Ей холодно, но сохранить укладку волос для нее важнее. Вслед за ней идет девушка в яркой куртке – молодая, энергичная, длинноногая. Она прижимает телефонную трубку к уху и рассказывает подруге про вчерашний веселый вечер.

– Как же она непохожа на Катю Рощину, – думаю я, поднимаю воротник и иду к метро.

В шумной подземной суете я согреваюсь, забываю про Катю, Дашу, отчаянного Алексашку, старенькую машинку «Ундервуд», портреты на стенах, уютный столик у камина. Потом, в тесноте вагона вдруг понимаю, что после квартиры писателя я поневоле старался нести голову в облаках, но вот пришлось спуститься на землю и я иду по ней, мысленно прижимая к себе портфельчик с какими-то ненужными бумагами.

Портфель

Сейчас мало кто носит портфели. Студенты и школьники с рюкзаками, очень деловые люди с дипломатами, в которые, если верить фильмам, помещается один миллион долларов в стодолларовых купюрах. Остальным хватает телефона в кармане – он и бумажник, и документы, и книга, и блокнот, и многое другое.

В далекие времена я любил портфели. Помимо конспектов, учебников и бутербродов я всегда носил книги. Автобусы, метро, электрички – а где еще можно почитать всегда занятому студенту полное собрание сочинений Томаса Манна или Джека Лондона? В портфеле всего было два тома – вдруг один закончу, а тут и следующий готов к прочтению.

А теперь представьте: зима, поздний вечер, полупустая электричка, тусклый свет. Глаза быстро устали, я положил томик Джека Лондона в портфель, стал думать, что девиз «Время не ждет» можно сделать девизом моей жизни. Поднимаю голову, напротив меня сидит мужчина в очках, на коленях портфель, он уперся в него локтями, положил голову на ладони, пытается задремать. Я решил, что он инженер, работал над конструкцией какой-нибудь космической ракеты, которую надо быстрее готовить к испытаниям. Сроки поджимают, конструкторское бюро работает допоздна и без выходных. Мне хотелось спросить у него – прав ли я, но тут в вагон зашел довольно прилично одетый мужчина лет сорока. Нос у него был в красных прожилках, но выцветшие глаза смотрели весело, с лица не сходила улыбка. Он остановился у двери, растянул меха аккордеона и запел «Я по свету немало хаживал…» Голос у него был негромким, мягким, но очень наполненным. Сначала стихли те, кто сидел рядом с ним, потом постепенно затих весь вагон. Спев два куплета, он не спеша пошел вперед. Его догоняли, совали деньги в карман и просили спеть еще. Он шел, не останавливаясь, и тихо благодарил.

Я приготовил деньги, но не успел его догнать, пошел за ним в следующий вагон. Там он тоже остановился у дверей и запел «Мне кажется, порою, что солдаты…» Запел он так, что вагон затих за несколько секунд. Даже подростки, курившие в тамбуре, перестали смеяться и стали прислушиваться. От его пения у меня появился комок в горле и намокли глаза. Я сунул ему деньги и ушел в свой вагон. Этого певца нельзя было слушать долго. Формулы, которые крутились у меня в голове, и девиз, взятый у Джека Лондона, стали казаться глупыми и никому не нужными.

Я сидел у окна, смотрел, как мелькают фонари, и думал, что это было? Слова, исполнение или мелодии так на меня подействовали? Ничего я не придумал, просто сидел и смотрел в окно. «Музыка, – вдруг сказал сидевший напротив инженер. – Люблю музыку».

Музыка

Когда я хожу на работу, то в переходе между зданиями вижу музыкантов. Вечером там сидят певцы с гитарами и поют песни в стиле «кантри», но утром я слушаю только серьезную музыку. Там сменяют друг друга виолончелист и флейтистка. Виолончелист чернокожий, он всегда играет одну и ту же заунывную мелодию, считая, что для проходящих и так сойдет – ведь они слушают его не более одной минуты. Флейтистка играет Моцарта. Что-то я сам играл в музыкальной школе (ох уж это рондо в турецком стиле – третья часть фортепианной сонаты №11 ля мажор). Но у флейтистки репертуар несравненно богаче. Она старается и, кажется, даже сама получает удовольствие. Прищурив глаза, она как будто купается в мелодии и в лучах холодного зимнего солнца, слегка прикрытого серыми облаками.

Иногда мы идем по переходу с другом-физиком. Он знает все произведения Моцарта. Когда мы проходим мимо флейтистки и мелодия замирает за дверью в другое здание, он начинает напевать продолжение темы, чтобы музыка не умирала так внезапно.

На следующий день должен играть виолончелист, но однажды он не пришел. Не звучала его грустная мелодия, тихо было в переходе. Не пришел он и на следующий день, и через неделю. Флейтистка стала играть каждый день, и я как-то спросил у нее, что случилось с виолончелистом.

– Его больше нет, остановилось сердце, – сказала она. – Об этом даже в газете написали.

Оказалось, что этого виолончелиста знал почти весь город, к нему привыкли, не трогали, все радовались, что хоть что-то постоянно в окружающей суматохе. Жил виолончелист один, зарабатывал тем, что по утрам играл в нашем переходе. Теперь его нет, и город немного опустел.

Города

Каждый город имеет свое лицо, свой характер. Эта тривиальную мысль всегда приходит в голову во время путешествий.

– Наверное, Венеция – это город гондол, любви и музыки? – спрашиваю я приятеля.

Он смеется.

– Венеция – это город, где на каждом углу с тебя пытаются содрать побольше денег, – говорит он. – А вот Буэнос-Айрес – это город танго.

Я никогда не был в Аргентине и приготовился слушать его рассказ. Он только что прилетел с женой из Буэнос-Айреса, где они часами бродили по городу, слушали уличных музыкантов, смотрели на влюбленных, которых почему-то там очень много, сидели в маленьких кафе, были на стадионе, где кричали так, что слышно было за десять километров. Но самое интересное в Буэнос-Айресе – это танго на улицах. Такое чувство, что все жители города танцуют танго. Танцуют молодые и красивые, стройные и гибкие, женщины в ярких платьях, а мужчины в строгих костюмах. На них можно смотреть часами. Они танцуют в центре города, в парках и на пустынных площадях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.