История одного пробуждения
Зоар Лео Пальфи

© Зоар Лео Пальфи, 2025

ISBN 978-5-0067-2808-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дорогой Читатель

Перед вами не просто книга. Перед вами – путешествие. Путешествие в самые потаённые уголки человеческой души, где боль переплетается с надеждой, а отчаяние рождает невероятную силу.

«История Одного Пробуждения» – это история Элиаса Бёртона, талантливого художника, чью жизнь разрушило одно предательство, заперев его в добровольном затворничестве. Но даже в самой непроглядной тьме всегда есть место для света. И когда на пороге его старого дома появляются загадочные письма, а в глубинах разбитого зеркала мерцает неуловимая тень, Элиас начинает своё мучительное, но необходимое возвращение.

Этот роман проведёт вас через лабиринты обмана и самопознания. Вы станете свидетелями борьбы за справедливость, раскрытия давних тайн и непростых встреч с прошлым. Вы почувствуете, как каждый мазок кисти, каждая нота, каждое слово в этой истории наполнено искренними эмоциями – от жгучей боли до всеобъемлющего прощения.

В« История Одного Пробуждения» нет однозначных ответов. Она призывает вас размышлять о природе таланта и зависти, о цене выбора и о способности человека найти свой путь к искуплению. Возможно, в истории Элиаса вы узнаете частичку себя, свои собственные сомнения и стремления.

Надеюсь, что эта книга захватит вас с первых страниц и оставит глубокий след в вашей душе. Пусть она станет для вас не просто прочитанной историей, а зеркалом, в котором вы увидите свои собственные возможности для Рассвета.

Приятного чтения.

Пролог

Тишина всегда была его спутницей. Не та утешительная, глубокая тишина, что обнимает душу в лесной чаще или на вершине уснувшей горы. Нет. Это была другая тишина – плотная, липкая, словно паутина, сотканная из невысказанных слов и забытых обещаний. Она просачивалась сквозь толстые стены старого дома, забивалась в щели оконных рам, висела тяжёлой, давящей пеленой в воздухе. Он давно научился дышать ею, эту тишину, эту пыль забвения, что осела на каждом предмете, на каждом воспоминании.

Десять лет. Десять лет, разделённых пропастью между тем, кем он был, и тем, во что он превратился. Между Элиасом Бёртоном, гением, чьи мазки кисти шептали миру о невидимом, и Элиасом, затворником, чьи руки могли лишь дрожа отнести чашку кофе к губам. Его мастерская, некогда залитая светом и наполненная запахом красок, теперь была склепом. Мольберт стоял в центре, прикрытый выцветшим холстом, словно немое обвинение. Под ним – сотни других, таких же немых, запечатанных полотен, каждое из которых хранит в себе не картину, а обломок души, застывшей во времени.

Он помнил тот день, когда его мир рухнул. Вспышки камер, шум восхищённых голосов, обещания славы. И её глаза. Глаза Анны, в которых тогда он видел только любовь и веру. Глаза, которые несли в себе нечто иное – предвестник неминуемой катастрофы. А потом – её слова, хлёсткие, как удар бича, превратившие его талант, его будущее, его самоё существование в прах. Она продала его. Продала за деньги, за власть, за место, которое должно было принадлежать ему.

С тех пор он умер для мира. И мир умер для него.

Но даже в этой плотной, всепоглощающей тишине, порой слышался шёпот. Шёпот, приносимый ветром, просачивающийся сквозь щели под дверью в виде белого конверта с одним-единственным словом. Слова, которые были абсурдны, бессмысленны, но которые, подобно каплям яда, медленно разъедали его апатию. «РАССВЕТ». «ТЕНЬ». «ЛАБИРИНТ».

И однажды, сквозь пыль и забвение, в глазах нарисованной Анны, на старом портрете, что стоял в его мастерской, Элиас увидел нечто. Едва уловимый блик. Крошечное, искажённое отражение. Отражение, которое несло в себе гораздо больше, чем просто свет. Оно несло в себе намёк. Намёк на присутствие третьего. Намёк на ложь, которая была глубже, чем он мог представить.

Тишина. Она по-прежнему была его спутницей. Но теперь она была не мёртвой. Она была напряжённой. Наполненной предвкушением. Потому что Элиас Бёртон, человек, похоронивший себя заживо, почувствовал, как в нём просыпается что-то забытое. Что-то, что было сильнее апатии, сильнее страха.

Жажда истины.

И он знал, что, когда наступит настоящий рассвет, он будет не просто новым днём. Он будет концом долгой ночи. И началом его личной битвы за справедливость.

Глава 1: Шепот Холста и Эхо Прошлого

Утро Элиаса всегда начиналось с тишины. Не той успокаивающей, мирной тишины, что бывает в глухом лесу или на вершине горы, а плотной, давящей тишины старого дома, поглощающей звуки, как густой туман. Она просачивалась сквозь толстые стены, забивалась в щели оконных рам, висела тяжелой пеленой в воздухе, словно паутина, сотканная из невысказанных слов и забытых воспоминаний. Он не просыпался, нет. Он просто медленно выныривал из небытия сна, где единственным его спутником был все тот же безмолвный сумрак, в небытие бодрствования.

Солнце, если и удосуживалось пробиться сквозь вечно прикрытые жалюзи, лишь скользило бледными полосками по вытертому паркету его мастерской на втором этаже. Это была самая большая комната в доме, с огромными окнами, которые когда-то должны были заливать ее светом, но теперь казались скорее порталами в невидимый мир. На самом деле, Элиас сам закрыл их. Слишком много света, слишком много реальности.

Он никогда не ставил будильник. Зачем? Дни давно перестали отличаться один от другого. Подъем в семь, без завтрака. Кофе, черный как его душа, на старом, щербатом кухонном столе. Затем – неспешный, почти ритуальный подъем по скрипучим ступеням в мастерскую. Там, в центре комнаты, под покрывалом из выцветшей холстины, стоял он – мольберт. Его единственное пристанище, его молчаливый исповедник, его проклятие.

Элиас не рисовал. Уже много лет. Его руки, когда-то творившие чудеса на холсте, были теперь лишь инструментами для самых базовых нужд: поднять чашку, перевернуть страницу газеты, стереть пыль с полированных поверхностей, за которыми никто, кроме него, не наблюдал. Холсты, сотни их, стояли вдоль стен, аккуратно сложенные, прислоненные друг к другу. Каждый из них был запечатан, словно могильная плита, погребающая не картину, а часть его души. Он не мог выбросить их, не мог сжечь. Они были частью его, и каждая такая «плита» была немым укором, свидетельством былого величия и нынешнего краха.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось. Элиас медленно провел рукой по пыльной поверхности старого комода. Его пальцы, когда-то чуткие к малейшим нюансам текстуры, теперь ощущали лишь шершавую пыль. Он вздохнул, и этот вздох пронесся по комнате, будто старый патефон, издавший последний скрип перед остановкой. Подойдя к окну, он осторожно приоткрыл одну из ламелей жалюзи. Узкая полоска света разрезала полумрак, словно лезвие, и он машинально зажмурился. Улица внизу была пуста. Ни машин, ни людей, ни даже бродячих собак. Старый, поросший плющом забор, казалось, держал не только периметр его участка, но и само время, заставляя его течь медленнее, вязче.

Он отпустил жалюзи. Обыденность снова обволокла его. Почтальон. Он должен скоро прийти. Единственная связь с внешним миром, и даже она была сомнительной. Не то чтобы он ждал чего-то. Просто привычка. Многолетняя, въевшаяся в подкорку, как запах скипидара в его прежней, живой мастерской.

Элиас двинулся к старому креслу, обитому выцветшим бархатом. Он опустился в него, ощущая, как пружины вздыхают под его весом. В руке зажата старая, потрепанная книга. Он не читал ее, просто держал. Тяжесть тома, его запах – все это было частью ритуала. Глаза скользили по строчкам, но разум был далеко. Он был в другом времени, в другой жизни, которая, казалось, принадлежала совершенно другому человеку.

«Талант – это проклятие, Элиас, если им не управлять», – послышался в голове голос, который он тщательно пытался заглушить годами. Голос Анны. Её слова всегда были острыми, как карандаш, и точными, как мазок кисти. Она знала его лучше, чем кто-либо. Она была его музой, его критиком, его менеджером. И его предателем.

Воспоминание накатило внезапно, как морская волна на берег, оставив после себя лишь горький привкус соли. Он почувствовал, как сердце сжалось. Старая, ноющая боль, которую он научился игнорировать, но которая никогда не уходила до конца. Она всегда была там, тлела под поверхностью, готовая вспыхнуть в любой момент.

Это было десять лет назад. Или сто? Время стерло четкие границы, оставив лишь размытое пятно жгучей боли. Его выставка. Кульминация всей его жизни, годы кропотливого труда, десятки картин, в каждую из которых он вложил часть своей души. Критики называли его гением, новым голосом в искусстве, пророчили ему мировую славу. Анна была рядом, всегда, ее блестящие глаза светились гордостью, ее слова поддержки были бальзамом для его вечно сомневающейся натуры.

Он помнил тот день, когда пришел на открытие. Зал был полон. Шум голосов, вспышки камер, блеск бокалов с шампанским. Он стоял в центре, ощущая себя на вершине мира. А потом…

А потом Анна отвела его в сторону. Ее лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. «Элиас, я… я не смогла удержаться. Мне предложили сделку. Огромные деньги. Они хотели твой… твои работы. Для себя. Я обещала им эксклюзив. Навсегда. Ты больше не сможешь выставляться. Никогда.»

Её слова тогда казались абсурдными, шуткой. Но ее взгляд… Он не мог поверить. Анна, его Анна, продала его талант, его будущее, его жизнь, словно товар на рынке. Он помнил, как воздух вышел из его легких, как земля ушла из-под ног. Галёры, крики, вспышки – все это вдруг приобрело сюрреалистический оттенок, превратившись в декорации самого страшного кошмара. Его имя, его слава, его будущее – всё это было украдено у него, продано за деньги, которые он никогда не видел, не хотел видеть.

С этого момента мир вокруг него стал рушиться. Контракты были разорваны, галереи отказывали. Его имя стало токсичным. Он пытался бороться, но без Анны, которая была его единственным связующим звелом с миром искусства, он был беспомощен. Она просто исчезла, оставив после себя лишь руины его карьеры и души. Он заперся в этом доме, который некогда был его оплотом творчества, а теперь стал его тюрьмой. Краски засохли в тюбиках, кисти затвердели, а холсты, когда-то чистые и полные потенциала, превратились в белые саваны для его нерожденных шедевров.

Он ненавидел ее. Нет, не ненавидел. Это было что-то гораздо более глубокое, чем ненависть. Это была боль, смешанная с разочарованием, с чувством невосполнимой потери. Потери не только карьеры, но и веры в людей, в близость, в любовь.

Мысли прервались. Где-то внизу, на первом этаже, раздался легкий стук. Почтальон.

Элиас медленно поднялся. Каждое движение казалось усилием. Он спустился по лестнице, шаги его были тяжелыми, как у человека, несущего непосильную ношу. В прихожей, на полу, через прорезь в двери, лежал конверт. Белый, без марки и обратного адреса. Точно такой же, как и сотни других, которые он получал на протяжении последних пяти лет.

Он наклонился, взял его. Пальцы чувствовали тонкую, слегка шероховатую бумагу. Он медленно провел большим пальцем по поверхности, словно пытаясь прочитать что-то между строк, уловить невидимый смысл. Его глаза, серые и усталые, сфокусировались на единственном слове, написанном каллиграфическим, элегантным почерком. Почерком, который был ему до боли знаком.

«РАССВЕТ»

Одно слово. Каждый день – новое слово. Иногда это были обычные слова: «Осень», «Дождь», «Камень». Иногда – более абстрактные: «Мечта», «Эхо», «Забвение». Но никогда не было ничего, что прямо указывало бы на отправителя или цель этих посланий. Он пытался проанализировать их, найти закономерность, но безуспешно. Они были бессмысленны, и в то же время… в них чувствовалось что-то. Что-то, что не давало ему окончательно опустить руки, что-то, что держало его на плаву в этом море одиночества.

Сегодняшнее слово – «Рассвет» – показалось ему особенно циничным. Какой рассвет? В его жизни давно уже не было рассветов, только бесконечный сумеречный день, сменяющийся такой же бесконечной сумеречной ночью.

Он положил конверт на старинный столик в прихожей, рядом с пачкой других таких же писем, которые он никогда не выбрасывал. Они были его личной коллекцией загадок, его неразгаданным ребусом. Он вернулся в мастерскую. Солнечная полоса, пробивающаяся сквозь жалюзи, теперь упала прямо на мольберт, стоящий в центре. Белая холстина, под покрывалом, казалась еще белее в этом луче.

Внезапно, поддавшись импульсу, который он не мог объяснить, Элиас потянулся к покрывалу. Его пальцы коснулись грубой ткани. Он ощутил, как внутри что-то дрогнуло. Это было как касание к спящему зверю, который вот-вот проснется. Он знал, что не должен. Знал, что это принесет только боль. Но в слове «РАССВЕТ» было что-то, что шепнуло ему: посмотри.

Он стянул покрывало. Холст был чист. Десять лет он стоял здесь, девственно белый, ожидая прикосновения кисти. Но Элиас не взял кисть. Вместо этого он подошел к одному из закрытых холстов, стоящих у стены. Тот был размером с дверь. Он осторожно перевернул его, стараясь не делать лишних движений.

Перед ним предстала картина. Она была написана в его позднем, «золотом» периоде, незадолго до краха. Это был портрет. Портрет Анны.

Её глаза, глубокие, с искорками смеха, смотрели прямо на него. Губы, слегка приоткрытые, словно она вот-вот что-то скажет. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, казались живыми, развевающимися от легкого ветерка. Он помнил, как долго он работал над этой картиной, вкладывая в нее всю свою любовь и восхищение. Она была его идеалом, его вдохновением, его всем.

Элиас протянул руку и медленно коснулся ее нарисованного лица. Холодная, шероховатая поверхность холста. Он закрыл глаза, и в голове снова возник ее голос, ее слова о предательстве. А потом… его охватило ощущение, которое он не испытывал уже давно.

Это было не просто воспоминание. Это было чувство. Ощущение, что картина смотрит на него. Что Анна, нарисованная им, что-то пытается ему сказать. Не словами, но взглядом, выражением лица. Что-то, что он пропустил тогда, в водовороте боли и гнева. Что-то важное.

Впервые за долгие годы, Элиас почувствовал не просто отчаяние, но и тонкую нить, тянущуюся из прошлого. Нить, сотканную из незавершенности, из недосказанности. И в этой нити, словно искра, зажглось что-то, похожее на… любопытство.

Кто шлет эти письма? Почему сегодня «Рассвет»? И что такого пытается сказать ему Анна с этого холста? Впервые за долгое время, привычная, удушающая тишина его дома показалась не такой уж и плотной. Сквозь нее, очень тихо, но настойчиво, пробивался какой-то шепот. Шепот прошлого, зовущий его.

Глава 2: Прикосновение к Тени

Тишина в мастерской, казалось, стала ещё плотнее, но теперь это была не глухая, мертвая тишина, а скорее напряжённое, звенящее безмолвие, как перед грозой. Элиас стоял перед портретом Анны, его пальцы всё ещё касались холста, ощущая его прохладную, слегка шероховатую поверхность. Ему захотелось отдёрнуть руку, отстраниться от этого образа, который когда-то был воплощением его любви, а теперь стал символом его падения. Но он не мог. Картина держала его, притягивала с какой-то новой, необъяснимой силой.

Её глаза. Он всегда помнил их блеск, их живость. Сейчас в них читалось что-то иное. Не насмешка, не сожаление, не даже равнодушие. Что-то неуловимое, что-то, что требовало разгадки. Будто нарисованная Анна пыталась сказать ему нечто важное, нечто, что он упорно отказывался слышать все эти годы, прячась за стенами своего гнева и обиды.

Элиас медленно опустился на пол, не отрывая взгляда от портрета. Ноги его словно подкосились. Он почувствовал внезапную слабость, как после долгой болезни. Впервые за долгое время, этот дом, это убежище, показался ему не крепостью, а склепом, где он добровольно похоронил себя заживо. И теперь, спустя десять лет, что-то начало дышать в этом склепе, что-то, что было гораздо живее, чем он сам.

Мысли метались в голове, словно пойманные птицы. «Рассвет». Это слово из письма. Он попытался связать его с образом Анны, с предательством, но смысл ускользал. Что за рассвет может быть после такой беспросветной ночи? Что может взойти после того, как его мир был разрушен до основания?

Он закрыл глаза. Воспоминания нахлынули с новой силой, теперь уже не просто как обрывки, а как связный, мучительный фильм. Он видел себя молодым, полным сил и амбиций. Свои руки, уверенно ведущие кисть по холсту. Каждый мазок – это воплощение идеи, каждая линия – эмоция. Он помнил запах красок, звук растворителя, шуршание холста под кистью. Это была его стихия, его воздух. Он был рождён, чтобы рисовать. И Анна была рядом.

Их встреча была как удар молнии. Он, тогда ещё малоизвестный художник, выставлявшийся в крошечной галерее на окраине города. Она – студентка искусствоведческого факультета, яркая, умная, с глазами, полными огня. Она сразу увидела в нём то, что не видели другие. Не просто талант, а нечто большее – провидение, способность передавать на холсте саму суть человеческой души.

«Элиас, ты гений, – шептала она ему, её дыхание щекотало его ухо, когда они сидели до рассвета в его тогдашней маленькой мастерской, – ты изменишь мир искусства. Я это знаю. Я чувствую это».

Её вера была его топливом. Её энергия – его двигателем. Она взяла на себя всё: поиск галерей, переговоры, продвижение. Он просто рисовал. Он творил, а она создавала для него пространство для творчества. Она была его голосом, его щитом от сурового мира бизнеса. Он ей полностью доверял. Доверял больше, чем себе. Это было тотальное, слепое доверие человека, поглощённого своим искусством, человеку, который, как он думал, понимает его лучше всех.

Но была одна тень, которую он тогда не замечал. Или не хотел замечать. Анна всегда была невероятно амбициозна. Это он ценил в ней, считая её стремление к успеху частью их общего пути. Она хотела не просто известности для него, а безусловного, неоспоримого величия. И он, в своём творческом угаре, не осознавал, насколько это желание может стать извращённым.

Он вспомнил их последний разговор, тот, который произошёл за неделю до выставки. Они сидели в кафе, залитом солнечным светом. Анна выглядела необычно взволнованной. «Элиас, мне поступило невероятное предложение, – сказала она, её глаза бегали по сторонам, – От Фонда „Абсолют“. Они готовы вложить миллионы в твоё имя. Сделать тебя самым влиятельным художником современности. Но… есть одно условие». Он тогда отмахнулся. «Условия всегда есть, Анна. Что за условие?» «Они хотят эксклюзив. Полный. Все твои работы, нынешние и будущие, должны будут принадлежать только им. Никаких выставок, никаких продаж другим. Только они будут решать, как и где показывать твои картины. По сути, ты будешь творить для них». Элиас тогда рассмеялся. «Бред! Я не смогу так работать. Я не их собственность. Моё искусство – это моя свобода. Это моё дыхание. Откажи им, Анна. Скажи, что мы идём своим путём». Анна тогда лишь слабо улыбнулась. «Конечно, Элиас. Как скажешь». Его тогда не насторожило её странное спокойствие. Его ослепляла предвкушение выставки, его эго было раздуто до небес. Он даже представить не мог, что она уже приняла своё решение, что уже продала его.

И вот, он сидит здесь, десять лет спустя, перед этим проклятым портретом, и осознаёт, что эта улыбка была не согласием, а предвкушением собственного триумфа. Триумфа, построенного на его руинах.

Горечь снова заполнила рот, но к ней примешалось что-то ещё. Непонимание. Зачем? Зачем она так поступила? Ради денег? Ради власти? Или ради чего-то ещё, что он до сих пор не мог осознать? Она знала, как сильно он ценит свободу творчества. Она знала, что для него это равносильно лишению дыхания. И всё равно сделала это.

Внезапно взгляд Элиаса упал на небольшой, почти незаметный блик в глазах Анны на портрете. Он прищурился. Там, в глубине её зрачка, был крошечный, еле уловимый отсвет. Не просто свет, а что-то вроде… отражения. Он медленно встал, подошёл ближе. Это было странно. Казалось, что этот отсвет был не просто бликом, а чем-то, что появилось там уже после того, как картина была завершена. Или же он просто никогда раньше не обращал на него внимания, поглощённый общим образом.

Он наклонился ближе, почти касаясь носом холста. Отсвет был настолько мал, что едва различался. Но чем дольше он смотрел, тем яснее становилось, что это не случайный блик. Это было… отражение чего-то. Чего-то, что было рядом с Анной в тот момент, когда он писал её.

Он закрыл глаза, пытаясь воспроизвести в памяти тот день, когда он работал над этим портретом. Они были в его старой мастерской. Солнце светило из большого окна. Анна сидела в кресле. Он помнил каждую деталь её лица, каждое движение её ресниц. Но что могло быть в её глазах?

Потом Элиас вспомнил. Напротив неё, на другом конце комнаты, стояло большое, старинное зеркало в резной раме, которое он использовал, чтобы видеть всю картину в целом, делать быстрые оценки издалека. Зеркало, которое он позже продал, когда распродавал остатки своей прошлой жизни. Значит, то, что он видел в её глазах, было отражением этого зеркала? Но почему оно казалось таким странным? Таким… неправильным?

Он отступил. Снова взглянул на портрет. И тут его осенило. Если это отражение зеркала, то что оно должно отражать? Комнату. Мастерскую. Но то, что он видел в зрачке Анны, было лишь крошечной точкой света. Возможно, это просто была какая-то аберрация? Или игра света и тени?

Но что-то внутри него отказывалось принимать это объяснение. Интуиция, его старая, заржавевшая интуиция художника, которая всегда вела его к истине в искусстве, шептала: «Присмотрись внимательнее. Там что-то есть».

Внезапно, ему пришла в голову сумасшедшая мысль. А что, если это не просто отражение комнаты? Что если это отражение чего-то внутри зеркала? Или отражение того, что было за зеркалом, в момент, когда Анна позировала? Это было абсурдно, но его разум, впервые за долгие годы, начал работать, искать, анализировать.

Он снова подошёл к стопке других картин. Его взгляд упал на одну из них, стоящую чуть в стороне. Он помнил её. Это был набросок. Этюд к другой, так и не завершённой серии, над которой он начал работать после портрета Анны, но до выставки. Набросок был сделан в той же мастерской, в том же свете.

Медленно, почти благоговейно, он снял покрывало с этой картины. Это был быстрый, динамичный этюд танцовщицы. В её глазах, он знал, тоже должно было быть отражение, если она позировала в том же месте. Он прищурился, вглядываясь в крошечные зрачки. И там, в одном из них, он увидел тот же самый, странный, крошечный блик. Но на этот раз он был чуть более различим, словно чуть больше света попало в него. И Элиас увидел.

Это было не просто отражение. Это было нечто, находящееся за зеркалом. Или, по крайней мере, казалось таковым. Размытое, почти неразличимое пятно, но у него было ощущение, что это… фигура. Человеческая фигура, скрытая от прямого взгляда, но уловленная отражением в глазу модели, а затем перенесённая на холст его подсознанием.

Сердце Элиаса забилось быстрее. Он не был параноиком, не верил в призраков. Но это было слишком странно, слишком необъяснимо. Кто мог быть за зеркалом в его мастерской? В его личной, закрытой для всех, кроме Анны, мастерской?

Холодный пот выступил у него на лбу. Вся его теория о предательстве Анны была построена на том, что она действовала одна. А что, если нет? Что если она была не одна? Что если за её спиной, или рядом с ней, стоял кто-то ещё, кто-то, кто управлял её действиями, или был соучастником?

Эта мысль была настолько шокирующей, настолько подрывающей его десятилетние убеждения, что он зашатался. Он снова взглянул на портрет Анны. Её глаза теперь казались не просто смотрящими на него, а скрывающими страшную тайну. Тайну, которая была буквально запечатана в её взгляде.

Его взгляд метнулся к конверту с надписью «РАССВЕТ». Связь. Где-то здесь должна быть связь. «Рассвет» – это начало чего-то нового. Может быть, начало разгадки? Разгадки того, что на самом деле произошло десять лет назад?

Впервые за очень долгое время, в Элиасе проснулось нечто большее, чем апатия. Проснулась жажда истины. Эта жажда была острой, почти физической. Он должен был узнать. Должен был понять, что это за фигура, если она там была. И кто шлёт ему эти чертовы письма.

Мир, который он так тщательно выстроил вокруг себя – мир одиночества и неведения – начал давать трещины. И сквозь эти трещины, подобно первым лучам утреннего солнца, просачивалось нечто, похожее на надежду. Надежду не на прощение, не на возвращение былой славы, а на понимание. Понимание, которое, возможно, было единственным путём к настоящему рассвету.

Глава 3: Тень из Зазеркалья

Дрожь пробежала по телу Элиаса, хотя в комнате не было ни сквозняка. Это был не холод, а озноб предвкушения, смешанный с ужасом. Таинственный блик в глазах Анны на портрете, а затем и на другом этюде, не давал ему покоя. Фигура. Размытая, неуловимая, но определённо фигура, стоящая за зеркалом. Мысль об этом была абсурдной, граничащей с безумием, но его разум, дремавший десятилетие, теперь работал с лихорадочной скоростью.

Он снова наклонился к портрету. Его глаза, когда-то видевшие мир в оттенках и полутонах, теперь искали лишь этот мельчайший намёк на что-то скрытое. Если там была фигура, то кто? И почему Анна, его Анна, позволила кому-то быть свидетелем их личных, творческих моментов? Тем более, если это было связано с её предательством.

Элиас оторвался от картины и медленно огляделся по сторонам. Десять лет он жил в этом доме, который был когда-то домом его родителей, а затем стал его собственной мастерской. Каждый уголок, каждая пылинка здесь были знакомы. Он продал практически всю мебель, оставив лишь самое необходимое. Зеркало. То самое старинное зеркало в резной раме. Он помнил его. Оно стояло в углу, отражая свет из окон, создавая иллюзию дополнительного пространства.

Когда он продавал вещи, после того как мир искусства закрыл перед ним свои двери, зеркало было одним из первых, что ушло. Тогда он не думал о нём. Просто ненужный предмет, напоминавший о прошлой, несуществующей жизни. Но теперь…

Он попытался вспомнить, кому он его продал. Спустя столько лет, это казалось невозможным. Люди приходили и уходили, забирая его мебель, его картины (те, что остались), его вещи. Лица сливались в одну размытую массу.

Но имя. Должно быть имя. Он вернулся к старому комоду, открыл ящик. Там лежали старые бумаги: банковские выписки, счета за коммунальные услуги, квитанции. Всё, что осталось от его прежней, упорядоченной жизни. Его пальцы дрожали, когда он перебирал пожелтевшие листы. Пыль поднималась лёгкими облачками, заставляя его чихать.

Наконец, под стопкой старых газет, он нашёл её. Небольшую, аккуратно написанную квитанцию от руки. Она была датирована месяцем после той роковой выставки. «Зеркало, рамка – орех. Продано миссис Эвелин Стоун. Адрес: Улица Вязов, 17».

Эвелин Стоун. Имя ничего не говорило ему. Он никогда не слышал о ней. Но адрес. Улица Вязов. Это был один из самых старых районов города, расположенный далеко от центра, в части, которую он редко посещал.

«Улица Вязов, 17». Эта информация, казалось бы, такая незначительная, внезапно стала маяком в его туманном сознании. Она была зацепкой. Первой реальной, осязаемой зацепкой за десять лет.

Элиас почувствовал прилив энергии, давно забытой, почти пугающей своей интенсивностью. Ноги, которые ещё минуту назад казались ватными, теперь готовы были бежать. Он должен был найти это зеркало. Он должен был увидеть его, может быть, прикоснуться к нему. Увидеть, что оно отражает сейчас. Или понять, почему оно отразило ту фигуру тогда.

Он направился к телефону. Старому, дисковому телефону, который стоял в прихожей. Он не пользовался им годами. Его мобильный, если он вообще существовал, лежал где-то в недрах шкафа, разряженный и забытый. Он поднял трубку. Гудка не было. Конечно. Он давно отключил стационарный телефон, чтобы минимизировать контакты с внешним миром.

Разочарование кольнуло его, но тут же было вытеснено нахлынувшей решимостью. Значит, пешком. Или на автобусе. Или как угодно. Он должен выбраться из этого дома. Впервые за долгое время, эта мысль не вызывала паники, а лишь нетерпение.

Он быстро поднялся в спальню, натянул самую простую одежду – старые джинсы и выцветшую рубашку. Нашёл ключи от входной двери, которые казались ему чужими в руке. Его пальцы машинально ощупали их, вспоминая их форму.

Прежде чем выйти, он остановился в прихожей. Его взгляд упал на конверт с надписью «РАССВЕТ». Он взял его. Провел большим пальцем по слову. Возможно, это не просто циничное послание. Возможно, это подсказка. Символ того, что его личная ночь закончилась. Что наступает время прояснения.

Выйдя из дома, Элиас почувствовал, как солнечный свет, не привыкший к его лицу, больно ударил по глазам. Он зажмурился, а затем медленно открыл их. Мир вокруг него был таким, каким он его и оставил десять лет назад, но теперь он видел его по-другому. Деревья казались зеленее, небо – синее, а воздух – свежее. Или это просто его восприятие изменилось?

Он глубоко вдохнул, ощущая запахи города – бензина, влажной земли, цветов. Это было странно. Неприятно и одновременно… живо. Он ощущал себя чужим в этом мире, как путешественник во времени, высадившийся в незнакомом столетии.

До улицы Вязов было довольно далеко. Он решил пойти пешком, чтобы привыкнуть к окружающей обстановке, к людям, к шуму. Сначала было тяжело. Каждый шаг казался испытанием. Его тело, привыкшее к сидячему образу жизни, протестовало. Ноги ныли, лёгкие горели. Но он продолжал идти.

Мимо него проносились машины, смеялись дети, бежали люди. Он наблюдал за ними, как за инопланетянами. На их лицах читались заботы, радости, обыденность. Он чувствовал себя отрезанным от этого, словно невидимая стена отделяла его от живого, движущегося мира. Он был наблюдателем, а не участником.

По мере того, как он отдалялся от своего района, дома становились старее, улицы – уже, деревья – выше, создавая туннели из листвы. Улица Вязов оказалась именно такой, какой он её и представлял: тихая, почти заброшенная, с домами, которые дышали историей, но и ветхостью. Некоторые окна были разбиты, крыши провалились. Это был район, забытый временем.

Номер 17. Старый, двухэтажный особняк, утопающий в зарослях дикого винограда. Его забор, когда-то, возможно, величественный, теперь был покосившимся и покрытым мхом. Окна были завешены тяжёлыми, пыльными шторами, не пропускающими ни единого луча света. Дом выглядел так, словно никто не жил в нём уже много лет.

Элиас почувствовал укол разочарования. Он прошёл весь этот путь, надеясь на разгадку, а вместо этого нашёл лишь заброшенный дом. Или нет?

Он подошёл к калитке. Она была заперта на ржавый засов. Он попытался толкнуть её, но она не поддалась. Затем, он заметил небольшую, выцветшую табличку рядом с дверью, прибитую к покосившемуся косяку. «Продаётся. Агентство недвижимости „Время и Память“». И номер телефона.

Время и Память. Название казалось ироничным, почти издевательским. Это то, что он потерял. Время и память. Но теперь, возможно, он был на пути к их возвращению.

Он достал из кармана старый блокнот и карандаш, которые почему-то всегда носил с собой. С трудом, пальцы его были немного одеревеневшими от непривычной дороги, он переписал номер телефона.

Что дальше? Звонить в агентство? Объяснять, зачем ему нужно увидеть старое зеркало в, возможно, уже проданном или выставленном на продажу доме? Это звучало как безумие. Кто ему поверит? Агент по недвижимости, скорее всего, просто посчитает его сумасшедшим.

Элиас обошёл дом. Задний двор был заросшим, напоминающим джунгли. Он увидел заднюю дверь, заколоченную досками. Пристройка, сарай, полуразрушенная беседка. Никаких признаков жизни. Никаких следов того, что здесь кто-то живёт или бывал в последнее время.

Он сел на старую, упавшую скамейку, утопающую в бурьяне. В голове снова зашумело. Возможно, это был тупик. Возможно, эта погоня за тенью была лишь очередным проявлением его безумия. Десять лет он прятался от мира, и теперь, когда он осмелился выйти, мир встретил его пустым домом и закрытыми дверями.

Но затем он вспомнил портрет Анны. Её глаза. Тот крошечный блик. Он был там. Он был реален. Это не было его воображением. И он не мог просто так сдаться.

Он достал мобильный телефон. Старый, кнопочный, давно забытый. Он сунул его в карман, когда выходил из дома, просто на всякий случай. Сейчас он был разряжен. Он вспомнил, что в его старом рюкзаке, который он брал с собой, когда ходил на пленэры, был портативный аккумулятор. Рюкзак лежал в кладовке.

Он глубоко вдохнул. Этот путь – это была проверка. Проверка на то, насколько сильно он хочет узнать правду. И он хотел. Хотел так сильно, как не хотел ничего уже десять лет.

С этой мыслью, он поднялся. В его глазах впервые за долгое время блеснул огонёк. Не огонь радости, а огонь решимости. Он вернётся домой. Зарядит телефон. И позвонит в агентство. Даже если его сочтут безумцем. Ведь ему уже нечего терять. Он уже потерял всё. И теперь он был готов бороться за то единственное, что у него осталось – за истину. За разгадку этой тайны, которая, возможно, освободит его от оков прошлого.

Глава 4: Звонок в Неизвестность

Дорога домой оказалась тяжелее, чем путь туда. Усталость, накопившаяся за десять лет бездействия, давала о себе знать. Каждое движение отдавалось ноющей болью в мышцах. Но теперь эта боль была другой. Не той гнетущей, тупой болью апатии, а живой, почти приятной болью усилия. Болью, которая говорила о том, что он движется, что он жив.

Когда Элиас наконец добрался до своего дома, солнце уже начинало клониться к закату, раскрашивая небо в оттенки оранжевого и пурпурного. Он даже не заметил, как прошло время. Весь день, который обычно тянулся бесконечно, теперь промелькнул незаметно, поглощенный одной-единственной целью.

Первым делом он направился в кладовку. Среди вороха старых тряпок и пустых банок он нашёл свой рюкзак. Тот самый, видавший виды, с выцветшими лямками и пятнами краски. От него пахло воспоминаниями – свежим воздухом пленэров, запахом травы и далеких лесов. Он вытащил из него портативное зарядное устройство и свой старый мобильный телефон.

Телефон был как артефакт из другой эпохи. Кнопочный, с маленьким монохромным экраном. Он подключил его к аккумулятору, и на экране загорелась крошечная иконка батареи, медленно, но верно заполняющаяся. Он почувствовал нетерпение. Это ожидание было почти невыносимым, но он знал, что спешка бессмысленна.

Пока телефон заряжался, Элиас вернулся в мастерскую. Сумеречный свет падал на портрет Анны, делая её черты более мягкими, почти призрачными. Он снова подошёл к ней, но на этот раз не с болью и гневом, а с новым, острым ощущением тайны.

Он закрыл глаза, пытаясь представить ту сцену. Анна сидит, позирует, смеётся. А за зеркалом, в его собственной мастерской, кто-то прячется. Кто? И почему? Мог ли он проглядеть это? Мог ли он быть настолько ослеплённым своей страстью к искусству и к ней, что не заметил очевидного?

В голове снова всплыло слово из письма: «РАССВЕТ». Он понял, что оно означает. Это не просто рассвет нового дня. Это рассвет правды. Света, который должен был пролить на его прошлое, осветив каждую тёмную тайну.

Когда индикатор зарядки на телефоне показал полную батарею, Элиас почувствовал, как сердце ёкнуло. Вот он, момент истины. Он достал блокнот, нашел номер агентства недвижимости. Пальцы нащупали кнопки. Его руки привыкли к кисти, к тонким движениям. Набор номера казался неестественным, чуждым.

Он набрал. Длинные гудки. Его дыхание участилось. Он ждал, готовясь к разочарованию, к тому, что ему никто не ответит или его отошлют. «Здравствуйте, агентство недвижимости „Время и Память“, слушаю вас», – раздался в трубке вежливый, но уставший женский голос.

Элиас на мгновение запнулся. Голос был незнаком, но в нём чувствовался оттенок профессионализма, смешанный с монотонностью рутины. «Здравствуйте», – его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно, словно он давно им не пользовался. Он прочистил горло. «Меня зовут Элиас. Элиас Бёртон».

На том конце трубки повисла короткая пауза. Он ожидал вопроса, подтверждения, но вместо этого последовало что-то другое. «Элиас Бёртон? Вы… тот самый Элиас Бёртон?» – в голосе женщины прозвучало удивление, смешанное с какой-то скрытой эмоцией. Словно она узнала имя, которое давно было забыто.

Эта реакция застала его врасплох. Его имя? После всего, что произошло? «Да, это я», – ответил он, чувствуя, как напряжение нарастает. «Я звоню по поводу дома на Улице Вязов, 17. Там висит ваша табличка о продаже».

«Ах, да, конечно. Дом миссис Стоун. Он… да, он выставлен на продажу. Но вы… вы же не заинтересованы в покупке, верно, мистер Бёртон?» – в её голосе появилась осторожность.

Элиас понял, что придётся объяснить. И это будет сложно. «Нет, я не собираюсь покупать его. Мне… мне нужно попасть внутрь. Там есть одно старинное зеркало, которое когда-то принадлежало мне. Я продал его миссис Стоун много лет назад. Мне… мне нужно его увидеть. Это очень важно».

Снова пауза. Более долгая на этот раз. Он представил, как она, возможно, хмурится, пытаясь понять, имеет ли она дело с сумасшедшим или с кем-то ещё. «Зеркало, говорите? Мистер Бёртон, мне очень жаль, но мы не можем просто так впустить постороннего человека в дом. Тем более, из-за какого-то старого зеркала. У нас строгие правила конфиденциальности и безопасности. И если вы не потенциальный покупатель, то…»

«Послушайте», – перебил её Элиас, в его голосе прозвучала нотка отчаяния, которую он не мог скрыть. «Я понимаю, что это звучит безумно. Но это не просто зеркало. Оно связано с моим прошлым. С моей… карьерой. С тем, что разрушило мою жизнь. Я думаю, что оно может пролить свет на то, что на самом деле произошло. Пожалуйста. Это вопрос… всей моей жизни. Я готов заплатить. Любую сумму. Просто дайте мне войти и посмотреть на него».

Наступила мёртвая тишина. Элиас слышал лишь своё собственное учащённое сердцебиение. Он понимал, что ставит всё на карту. Что его отчаянная просьба может показаться нелепой.

«Мистер Бёртон», – наконец произнесла женщина, её голос стал тише, почти задумчивым. «Я… я слышала о вас. Ваше имя… оно вызывает в памяти многое. Моя бабушка была большой поклонницей вашего искусства. Она говорила, что ваши картины… они были живыми. И когда вы исчезли… это было большое потрясение для многих».

Элиас почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди. Неожиданное признание. Он не думал, что его ещё кто-то помнит. Что кто-то ещё ценит его прошлое. «Спасибо», – пробормотал он, его голос снова сел.

«Но это не меняет ситуации с домом, мистер Бёртон», – продолжила она, но тон её стал более мягким, человечным. «Миссис Стоун… она умерла. Дом сейчас находится в процессе оформления наследства. И мы не можем просто так впустить вас внутрь. Однако…»

Она замялась. Элиас затаил дыхание. «Что „однако“?»

«Однако… я могу кое-что для вас сделать. Возможно. Я попробую связаться с её адвокатом. Объясню ситуацию. Может быть, они смогут сделать исключение, учитывая… вашу репутацию и то, что вы говорите. Но я ничего не могу обещать. Это может занять время. И я не знаю, находится ли это зеркало вообще в доме. Возможно, оно было продано или выброшено».

Сердце Элиаса упало. Продано. Выброшено. Эта мысль была невыносимой. Но затем он ухватился за слова «может быть» и «попробую». Это был не отказ. Это была надежда.

«Пожалуйста», – сказал он, вкладывая в это слово всю свою мольбу. «Сделайте всё, что в ваших силах. Я буду ждать. Сколько угодно».

«Хорошо, мистер Бёртон. Оставьте свой номер телефона. Я свяжусь с вами, как только что-то узнаю».

Элиас продиктовал номер, который теперь казался ему таким важным. Он закончил разговор и медленно опустил трубку. Дом снова погрузился в тишину, но теперь это была другая тишина. Не тишина отчаяния, а тишина ожидания.

Он вернулся в мастерскую. Солнце уже почти село, и комната погрузилась в полумрак. Портрет Анны едва различимо мерцал в последних лучах света. Он сел в своё кресло, чувствуя странную смесь усталости и возбуждения. Он сделал первый шаг. Он вышел из своего добровольного заточения. И мир, который он так долго игнорировал, теперь, казалось, отвечал ему.

Письмо «РАССВЕТ» лежало на столике в прихожей. Элиас ощутил, что это слово теперь приобрело ещё больший смысл. Возможно, это был не просто намёк. Возможно, это было обещание. Обещание, что после долгой ночи, в его жизни действительно наступит рассвет. Рассвет истины, который раскроет все тени прошлого.

Глава 5: Ждать и Верить

Дни потянулись, окрашенные новым, непривычным оттенком. Ожиданием. Это ожидание было не похоже на то бесцельное томление, в котором Элиас провел последние десять лет. Это было живое, пульсирующее чувство, наполняющее каждую минуту смыслом, пусть и неопределенным. Он больше не просто существовал; он ждал. Ждал звонка, который мог изменить всё.

Рутина его жизни, когда-то непоколебимая, теперь дала трещину. Он по-прежнему вставал рано, пил свой черный кофе, но теперь в его движениях чувствовалась не вялость, а какая-то новая сосредоточенность. Он часто подходил к окну в мастерской, приоткрывая жалюзи, чтобы посмотреть на улицу. Не потому, что чего-то ждал снаружи, а потому что внешний мир впервые за долгое время казался ему реальным

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.