Ольга Дашкова
Будет больно

Глава

1

– Смотри, Макс, смотри, какая цыпочка! Сука, она специально ходит в таких обтягивающих юбках? Так и просит, чтобы ее трахнули. А титьки, Макс, вот это титьки, надо будет с ней замутить. Затащить в укромный уголок, в аудиторию какую-нибудь, и там трахнуть.

Макс пропускает все мои реплики мимо ушей, он где угодно, только не со мной.

– Ты вообще можешь думать о чем-нибудь, кроме как о титьках и задницах? Завязывай так часто смотреть порно.

– Мои мысли идут в правильном направлении, куда и положено для двадцатилетнего парня. Я должен думать о них в этом возрасте. У тебя, я смотрю, они тоже в нужном направлении, хотя ты совсем меня не слушаешь.

Специально потащил Макса, чтобы показать ему новую преподшу, она чистый, мать его, ходячий секс, но, думаю, сама этого не понимает. На парах все равно друга не застать, так хоть здесь поговорить и не только о титьках англичанки. Но Макс на нее даже не взглянул, я понимаю, все его мысли крутятся вокруг другой женщины.

– Кто такая? – Макс, наконец, спрашивает, не отрываясь от телефона, пересматривает какие-то фото.

– Кто «кто»?

– Секси-телка твоя новая.

– Пока не моя, но я это исправлю.

– Так кто она такая?

– Ты, блядь, вообще слушаешь меня или нет?

– Слушаю. Я тебя внимательно слушаю. Всегда внимательно, Арни.

Макс, естественно, считает, что все мои разговоры о девушках несерьезны, как и мое к ним отношение. Все верно, я поддерживаю свою репутацию, девчонки сами знают, на что идут, встречаясь со мной, так что их разбитые сердца меня волнуют меньше их влажных кисок. Да будет так всегда.

– София Валерьевна. Англичанка новая, я уже на двух парах у нее был. Это тебе похуй на языки, тебя никто не контролирует, у тебя нет отца.

– Значит, София Валерьевна?

– Батюшки! Да-да-да, нагнись, вот так, нагнись, детка. Твою же мать, у меня уже стоит.

Ерзаю на стуле, у меня не бывает стояка от одного только взгляда на красивую девчонку и ее попку. Но вот англичанка особенная, не могу от нее оторвать взгляда.

В кафетерии людно, на другой его стороне София Валерьевна в интересной позе собирает с пола рассыпавшиеся листы бумаги. На ней темная водолазка, облегающая бежевая юбка, она идеально подчеркивает упругую попку.

Блондинка, волосы собраны в высокий пучок, несколько прядей выбилось наружу. Когда она встает, выпрямляется и одергивает юбку, пытаюсь разглядеть ее лицо, но она стоит ко мне боком, это сделать трудно. Глаза скрывает черная оправа очков, она чем-то расстроена, это плохо.

Какая сука ее обидела? Осматриваюсь по сторонам.

– Да, Арни, она в твоем вкусе. Как, впрочем, девяносто процентов телок в этом помещении.

– Пф… – качаю головой и, не отрывая глаз, наблюдаю за Софией. – Неправда, она особенная.

– Сколько ей? Ты ведь не любишь дамочек постарше.

– Отчего не люблю? Люблю. Я же ведь предлагал замутить с твоей мачехой, а ты не разрешил.

Специально донимаю Макса, знаю, я за это могу получить по лицу, но надо как-то его выводить уже из ступора. Между ними явно что-то происходит, я лишь подливаю масло в огонь, вызывая ревность.

– Только, блядь, попробуй.

– Эй, эй, стоп! Алё! Я только предложил. Какого хрена ты так, блядь, реагируешь? Сколько можно? Ты вконец уже задрал, всю неделю дерганый какой-то, пропадаешь, не отвечаешь на звонки. Машка постоянно вся в слезах. Меня уже напрягает утирать ее сопли.

– Срать на Машку.

– А ей вот на тебя – нет. О, кстати о Машке. Эй, Вербина, мы тут. И парень твой пока еще тоже здесь.

Макс вздыхает, качает головой.

– Арни, сука, ты договоришься, я когда-нибудь подрихтую твою смазливую мордашку.

– Я жду этого момента. Словно без тебя это сделать некому.

Макс поджимает губы, понимает, что сказал лишнего, а я отгоняю все мысли по этому поводу. Друг снова утыкается в свой телефон, набирая очередное сообщение наверняка Инге. Подходит Машка, демонстративно бросив сумку на стол, заставляет его подвинуться.

– Макс, поговорить бы надо.

– Говори, я тебя слушаю.

– Не ожидала вас здесь увидеть.

– Мы сами в шоке, Маш, но ты нас нашла, – вставляю свои реплики, а сам наблюдаю за своей училкой. Ну, она хорошенькая, такая милая, а в то же время сексуальная. Ее губы так и кричат: «хочу твой член». Ерзаю снова, считаю, что стояк в кафетерии универа – это как-то совсем не к месту.

Надо бы узнать о ней побольше, кто такая, откуда взялась. К нам в универ кого попало не берут, здесь обучается элита, будущее российской экономики и бизнеса.

Те, что спокойно прожигают бабки родителей, прогуливают пары, но потом наверстывают, иначе бабок не будет. Иначе родители прикроют кормушку, и в лучшем случае те, кто не сторчится, унаследуют родительский бизнес.

Круговорот дерьма и денег. Здесь случайных нет.

Машка с Максом спорят. Она считает, что он ее парень, Самойлов же ничей парень, как и я, ему плевать на Машку, он сам себе на уме, но Машка думает иначе. Гонки на байке и бои без правил его страсть, все киски подождут.

– Он придурок, забей, Маш, – вставляю слово, иначе они разосрутся прямо здесь. – О, кстати, и то, что ты вчера сказала, меня тоже заинтересовало. Макс, ты реально трахаешь свою мачеху? Вот прям реально-реально?

Повисла долгая пауза. Я провоцирую. Я не такой мудак, чтобы лезть в жизнь друга, но уверен, там у них с мачехой не так все просто. И если Макс так реагирует, то там полный пиздец, моими словами!

– Так, друзья-товарищи, хочу пояснить. Не ваше дело, чем я занимаюсь и кого трахаю. Не твое, Мария, и не твое, Арнольд, как бы я тебя ни уважал.

– Окей, вопрос отпал, – поднял руки.

– А вот у меня не отпал. А я тебе кто такая, Макс?

– Вербина, не начинай.

– Я не начинаю, а продолжаю. Я тебе кто? Девочка «подойди сюда и сиди здесь»? Или девочка «ляг, раздвинь ноги»?

– Маша, ты мой друг. Ты довольна?

– Нет. И, между прочим, я с тобой дружить не буду, ты совсем придурок? – лицо Маши раскраснелось. – А еще я твоей шлюхе высказала все, что я о ней думаю. Кто ты мне и кто я тебе.

– Что?

Все, сейчас всем хана. Сейчас кто-то разнесет кафетерий.

– И что ты ей сказала? – Макс хватает Машку за локоть, дергает на себя. – Отвечай!

– Ничего такого, что не могло бы быть правдой. А знаешь, что она ответила? Что ты ей никто, что у вас ничего нет, и она на тебя не претендует. Ну, хоть у нее есть мозг. А то я уже думала, пиздец какой-то творится в жизни.

– Сука!

Сам вскакиваю на ноги, пытаясь успокоить друга, нет, он не будет бить Вербину, тогда шансов выжить у нее мало. На нас все смотрят, включая мою секси-училку. Макс отталкивает Вербину, уходит, это так типично.

– Маш, ты больная? Какого хрена ты творишь?

– Отвали, ты еще меня будешь учить, задрали все!

Вербина хватает сумку, резко разворачивается, уходит, напоследок толкая плечом мою блондинку, она снова роняет папки из рук, листы разлетаются по полу.

Да черт!

Ей даже никто помочь не может. Медленно подхожу, сажусь на корточки, собираю листы, это тесты для контрольных. Наши пальцы соприкасаются, легкий разряд тока проходит по коже, девушка поднимает на меня глаза, под очками они кажутся большими, в них стоят слезы.

Да какая сука ее обидела?

Надо бы отвести ее сегодня до дома.

Но как только я хочу заговорить, цепляюсь взглядом за тонкий ободок обручального кольца на безымянном пальце.

Это нехорошо.

Но кто или что меня когда-либо останавливало? Никто. Ничто.

– Плохой день? – спрашиваю по-английски, девушка удивленно вскидывает идеальную темную бровь.

– Нет, обычный, – голос тихий, но твердый, отвечает тоже на английском. – А у вас, Арнольд, с прошлого занятия остался долг.

– Я уверен, что мы что-то придумаем, и я его закрою, – улыбаюсь, демонстрируя идеальное произношение.

Я могу и не ходить на ее занятия, ничего нового я там не узнаю. Я несколько лет подряд все лето проводил в английской закрытой школе.

То, что София помнит мое имя, хорошо.

А вот кольцо обручальное – это плохо.

Но, черт, так даже интересней.

Глава 2

– Софа? Софа, это ты?

– Да, тетя, это я.

– Софа? Софа, это ты?

Закрываю дверной замок на два оборота, прислоняюсь к ней плечом, вздыхаю от усталости.

– Софа!

– Да я это, я, тетя. Можно подумать, мог прийти кто-то другой, – пробурчала под нос, разуваясь, протискиваясь через узкий коридор, заваленный коробками, книгами и прочим хламом, на кухню.

– О, Софа, это ты.

– Да, тетя Роза, это я. Ты ждала кого-то кроме меня?

– Не смеши меня, деточка, я старая еврейская женщина, я могу ждать только снижение цен на коммунальные услуги и Хануку, но не думаю, что это случится в ближайшее время. Ты купила яйца?

– Черт, – процедила сквозь зубы, но тетя Роза все равно услышала. – Извини, забыла, день был тяжелым, большая нагрузка.

– А я тебе говорила, зря ты ушла от Андрюшеньки, так бы сейчас жила как у Христа за пазухой и не знала, что такое общественный транспорт и цены на яйца. Ты такая же глупая, как и твоя мать, у вас это передалось по наследству. А все потому, что она, как добропорядочная еврейская женщина, не вышла замуж за добропорядочного еврейского мужчину. Святые небеса, как за ней ухаживал Иосиф, господи, хотела бы я увидеть снова, это была такая красивая пара, что завидовали все.

Историю про добропорядочного Иосифа Рубинштейна, который хотел жениться на моей маме, я слышу в миллионный раз. Тетю теперь не остановить, нужно просто ее не перебивать. Начала выкладывать из бумажного пакета покупки, я взяла все, что говорила тетя, все кроме яиц, будь они неладны.

Но если бы только яйца меня расстраивали сегодня, к ним сегодня прилагался целый человек, даже двое. Тот самый Андрюшенька, он же муж, уже бывший, и завкафедрой иностранного языка Платон Викторович Голубев.

– А твоя мать, как говорят, вильнула хвостом и сделала великую глупость – влюбилась в твоего отца. И чем все это закончилось? Софа, ты опять купила этот бумажный пакет, он стоит бешеных денег. Софа, ну сколько можно так транжирить? Мы так пойдем по миру с протянутой рукой.

Тетя Роза всплеснула руками, потом театрально прижала их к груди. На тесной кухне места было мало, но полная женщина с непослушными седыми кудрями и печальными карими глазами ловко передвигалась.

– Он недорогой, тетя.

– Это уже пятнадцатый, я считаю. Тетя Роза все считает, она не зря работала тридцать пять лет бухгалтером на ликеро-водочном заводе. Я пережила семь директоров, семь, Софа, и никто не показал на тетю Розу пальцем. А все почему?

– Я промолчу, – я действительно не хотела поднимать и эту тему.

– Потому что тетя Роза кристальной правдивости человек. Ну, что ж, без яиц так без яиц. Софа, ты расскажешь мне, что произошло между тобой и Андрюшенькой?

Тема разговора менялась молниеносно.

– Ой, не называй его так, тетя, я тебя умоляю. Ничего не произошло, мы поняли, что мы слишком разные.

Хорошо, что я поняла это так рано, а не через двадцать лет.

– Разные? Как пара носков? Один левый, другой правый? Большей глупости не слышала.

– Типа того. Извини, я пойду, хочу принять душ.

Разговор об Андрюшеньке вызывал паническую атаку. Уже начало покалывать подушечки пальцев, и сердце участило свой ритм. Я ненавидела Андрюшеньку всей своей душой и ничего не могла с этим поделать. Было за что.

– Постой. Если уж ты живешь у меня, то, будь добра, выслушай, – тетя сказала твердо и уже без шуток.

Остановилась, я так и не сняла пальто, стало жарко, но, сняв очки, сжала переносицу пальцами и посмотрела на тетю. Да, пойти мне после развода было некуда, я бездомная, у меня нет ничего. Ни сбережений, которые Андрюшенька так удачно вложил в свой бизнес, ни квартиры мамы, которая была продана, чтобы как раз стать сбережениями для удачного вложения в бизнес.

А еще потому, что я конченая, клиническая дура, как сказала моя подруга Злата, но это она говорила по поводу моего ухода от Андрея, приняв его так же отрицательно, как и тетя. Но дура я была в другом, в том, что раньше не открыла глаза и не поняла, кем на самом деле был Андрей Романов.

Пять лет, господи, пять долгих лет я была его игрушкой, даже не замечая этого. Прикусила губу, чтобы не расплакаться вновь, надела очки, спрятала руки в карманы пальто, пальцы сразу наткнулись на тонкий ободок обручального кольца, сжала его в ладони.

Всегда снимаю его в метро, на работе оно всего лишь ширма. Но как же странно сегодня на кольцо посмотрел Арнольд, точнее, студент Шульц. У него безумно красивые глаза, как чистое небо, но это обманчиво.

– Я слушаю.

– Ты как твоя мать, Софа, прекращай на меня так смотреть, я чувствую себя тираном.

– Я правда устала.

– Да, вот поэтому тебе нужен мужчина.

– Нет, только не мужчина.

– Хороший, добропорядочный еврейский мужчина. Я говорила об Иосифе, том самым, которому отказала твоя мать, так вот, нам таки крупно повезло Софа, у Йоси есть сын Яша. Яша чуток младше тебя, он соблюдает шаббат и хочет много детей. Яша хороший мальчик, и ты должна дать ему шанс, Софа.

Яша? Откуда взялся Яша?

– Я пока не готова, – пришлось сдержать вырывающийся смех, тетя говорила вполне серьезно: все, что касалось мужчин и денег, было у нее серьезной темой. – Мне нужно время, но я, может быть, где-то глубоко внутри и готова дать Яше шанс.

– Хорошо, я тебя услышала. Ты не готова.

Тетя была расстроена, я не хотела этого, но так уж вышло.

– Я пойду.

– Иди.

Сняла пальто, повесила на крючок, подобрав свою сумку с пола, ушла в дальнюю комнату, здесь раньше был кабинет мужа тети Розы, он умер очень давно, но все здесь было так, что казалось, дядя вот-вот вернется.

Я спала третий месяц на неудобном кожаном диване, ходила после работы, на которую устроилась с большим трудом, за продуктами. Я пыталась жить заново, в тридцать это вполне еще можно начать делать, но прошлое постоянно напоминало о себе.

У меня нет собственной крыши над головой, нет достаточно денег, чтобы снять квартиру, я трачу на дорогу каждый день по полтора часа до университета и обратно. Но я почти счастлива, потому что лучше так, чем как было. Не успела переодеться, как на телефон пришло сообщение.

«Я скучаю по своей девочке».

Поморщилась, к горлу подступила желчь, затошнило. Надо бы заблокировать номер бывшего мужа, но тогда он начнет приезжать, чтобы напомнить о себе, а видеть я его не хочу.

«Как прошел день, устала?»

Села на неудобный кожаный диван, подо мной скрипнули пружины, сняла очки, надо бы найти футляр с линзами, не могу понять, куда я его положила. Если еще хоть день мне придется ходить в очках, я умру от головной боли.

Пришло еще уведомление, не хотела смотреть, но пришлось. Незнакомый номер и подмигивающий смайлик.

«Зря ты не согласилась, чтобы я тебя подвез».

Улыбнулась, сообщение было написано на английском, с соблюдением всех знаков препинания и правила.

Арнольд Шульц.

Арни. Так его все называли чаще.

Я оценила его уровень языка. Парень предложил подвезти меня до дома, но я отказалась. Я же не сумасшедшая – садиться в автомобиль, причем дорогой, за рулем которого мой студент.

Я ушла от богатого мужа, а вот сейчас меня окружают богатые дети. Ирония судьбы.

Думаю, они даже опасней своих родителей. У них размыты границы дозволенного, они берут что хотят и когда хотят. Мой бывший тому яркий пример.

«Как ты узнал мой номер?»

Не понимаю, почему меня это стало волновать? Но я хотела ответить Арнольду, а не бывшему мужу.

Глава 3

Тишина. Гробовая.

Что это: состояние или ощущение? Не знаю, как это охарактеризовать, но это лучшее, что случилось со мной за весь день. Лучшее, что может быть в этом доме.

Ужин проходит именно в такой обстановке. Если закрыть глаза, то будет слышно, как скрипят столовые приборы по лимитированной серии европейского фарфора. Как в углу справа от меня тикают старинные напольные часы, и секундная стрелка каждый раз дергается, когда начинает двигаться.

А еще как сопит Марта и не хочет есть брокколи. Я ее понимаю. Дрянь жуткая, но полезная. Это, конечно, не совсем гробовая тишина, но лучшие звуки во вселенной, которые я хочу слышать в этом доме.

Еще хочу, чтобы он сгорел дотла, до угольных головешек и черного пепла от мебели в кабинете отца. До расплавившегося стекла из-под бутылок коллекции элитного алкоголя. Хочу вдыхать его, хочу, чтобы мои легкие заполнились гарью и копотью остатков этого склепа, в который я возвращаюсь практически каждый вечер.

А главное, чтобы в этом огне, полыхающем ярче вечернего зарева, сгорела дальняя дверь по коридору на втором этаже, за которой в свои восемь лет я обнаружил мать в луже собственной крови.

Она перерезала себе вены. Покончила с собой, чтобы избавиться от моего отца. Он как раз той ночью вернулся из командировки и нашел меня, рыдающего рядом с телом матери, перепачканного в ее крови, потому что я поскользнулся и упал, попятившись назад.

Он мне сказал, что она была слабой. Она предала меня, и поэтому, если он еще раз увидит, что я плачу, он сделает мне примерно так же больно.

С тех пор я не плакал. Ни единой слезы. Мне было восемь.

Кто сказал, что за красивыми фасадами дорогих особняков происходит счастливая жизнь? Она не менее отвратительная, чем может быть в типовых многоэтажках, а может, и хуже.

– Как прошел день?

Кажется, вопрос касается всех, но отец обращается ко мне. Низкий баритон с легкой хрипотцой, от него скребет по нервам. Это стандартный вопрос, который таит в себе много всего, а точнее: «Расскажи мне, что ты сегодня такого совершил, чтобы сидеть за этим столом и есть эту еду?»

Может, устроить поджог?

В домике садовника – о да, у нас есть и такой – стоят две канистры с бензином. Было бы неплохо все облить и чиркнуть спичкой.

Открываю глаза, откидываюсь на спинку стула, смотрю на отца, он сидит справа от меня. На другом конце стола – мачеха, а впереди самое милое создание, которое я знаю на планете – Марта, моя восьмилетняя сестра от не помню какого по счету брака отца, это не имеет значения, потому что она прелесть.

Смотрю в практически белые глаза отца, у меня такие же по генетическому стечению обстоятельств, я вообще похож на него, он этим гордится. Сразу видно, какого поля ягода и как близко упало яблочко от яблони. Отцу пятьдесят восемь лет, крупный, даже тучный, с густыми бровями, нависшими над глазами, глубокой морщиной между ними.

Основной род деятельности моего отца – это служение народу, это он так называет свое пребывание в аппарате правительства. Но мы бы так шикарно не жили и не ели бы брокколи на лимитированной серии европейского фарфора, если бы Александр Генрихович служил исключительно народу.

Я выдерживаю взгляд, я научился это делать, хотя временами не так это легко. Он словно придавливает тебя, втаптывает в землю, основная его функция – найти слабину и сломать. Меня воспитывают именно так: не показывать людям слабость. Не дать понять, что я уязвим.

– День прошел как обычно, отец. Можно не задавать одни и те же надоедливые вопросы каждый день.

– Это семейный ужин, и я хочу знать, чем жила моя семья весь день.

Хочется ухмыльнуться или вообще засмеяться в голос, но я сдерживаю себя, понимая, что за это может последовать жестокое наказание. Не сейчас – так потом, когда отец дойдет до кондиции, когда его ярость снова сконцентрируется, и он захочет ее выплеснуть на меня.

А я буду покорно ее принимать, потому что ничего не смогу с этим поделать.

От этого внутри завязывается тугой узел боли, разочарования и ненависти ко всему миру. Может, реально все поджечь?

Но эти мысли пропадают, стоит только взглянуть на Марту, как она, опустив голову, гоняет по тарелке кусочек брокколи, при этом смотрит на меня исподлобья своими яркими голубыми глазами и улыбается краешками губ. Ради нее стоит не выплескивать за ужином свою желчь и яд.

Марте восемь, как было мне, когда не стало матери. Когда она избавилась от отца единственным доступным ей способом. Бросив ему меня. Она ведь понимала, что из этого последует, она знала и все равно, взяв самый большой кухонный нож, раскромсала себе руки до костей.

Я помню, как блестело лезвие, лежавшее в лужи крови на белом кафеле. Это даже, можно сказать, было красиво, если бы не было так страшно. Бордовая кровь и серебро металла, я бы никогда так не поступил со своим ребенком, я бы так его не бросил.

Интересно, когда мачеха слетит с катушек? Бросаю на нее взгляд, ей всего тридцать два, тупая рыжая кукла, странно, что отец остановил свой выбор на ней, он всегда любил женщин умных. А если она и умная, и красивая, то их интересней ломать и трахать, это его слова, ублюдок конченый.

Но чем я старше, тем отчетливее понимаю, что становлюсь похожим на него. Это меня раздражает. Я тоже использую женщин, не считаясь с их желаниями. Но я просто трахаю, я не пытаюсь их подмять под себя или сломать. У меня что, все еще впереди?

Ужины в нашем доме традиция. Гребаная мать, это ее традиция, которую я ненавижу с того самого момента, когда начал осмысленно смотреть на этот мир. Бывает, что их нет, но это исключение из правил.

Чаще всего по выходным мы не собираемся вместе, я не закрываю глаза и не пытаюсь поймать посторонние звуки в гробовой тишине. Тогда отец с мачехой или без нее уезжает куда-нибудь отдыхать. Когда они бывают в отпуске или отсутствуют по каким-то еще причинам, которые касаются только отца.

– Марта готовится к выступлению, в балетной школе ставят несколько номеров к новогоднему концерту, Марта исполняет танец маленьких лебедей.

Мачеха подает голос, смотрит на отца, тот изучает уже ее лицо, Виктория моргает ресницами, улыбается, антидепрессанты творят чудеса, от них наверняка мир не такое дерьмо, как есть на самом деле. Вика, как и я, научилась адаптироваться к условиям пребывания на дне морского океана, где в темноте скрываются монстры.

Мне иногда ее жалко, но потом я одергиваю себя: это был ее выбор. Это она сама захотела жить в достатке, носить брендовые шмотки, отдыхать на лучших курортах мира. Она знала, что всему есть цена.

Но она все же отличается от меня и Марты, мы дети этого монстра. Нам труднее и сложнее, чем ей.

– Разве я тебя спрашивал?

– Но я думала…

– Не думай, просто делай, что я скажу, так будет лучше.

Подмигиваю Марте, которая сидит, замерев от страха, она расслабляется. Не хочу, чтобы этот мудак пугал ее, но чем старше она становится, тем опасней для сестры. Я не знаю, что может ее ждать, она девочка, и эта тупая курица – ее мать – не защитит, тоже вскроется, могу поспорить.

Пока служанка как тень меняет блюда, а отец читает документы, достаю телефон и набираю сообщение Софии. Она все еще будоражит мою фантазию, хоть как-то можно развлечься и отвлечься от всего вокруг.

«Зря ты не согласилась, чтобы я тебя подвез», – по-английски, почти как конспирация.

«Как ты узнал мой номер?»

Отвечает через минуту, ее даже не смутило, что я перешел на «ты», вообще не понимаю, как Софию можно воспринимать иначе, она девчонка, какие там тридцать, максимум двадцать три.

Как я узнал номер? Для меня нет ничего невозможного, а вообще очень просто: староста скинула, Ленка давно неровно дышит ко мне.

– Арнольд, – голос отца вывел из романтического настроя, – после ужина зайди ко мне в кабинет.

Как же, сука, он может все испортить.

По спине прошел легкий озноб, внутри вновь стал затягиваться узел. Сжал челюсти. Поймал взгляд Марты, она смотрела на меня широко открытыми глазами, я подмигнул.

Ничего, однажды я сожгу этот дом, даже если придется сгореть самому.

Глава 4

– София Валерьевна, извините, что отвлекаю, но дело срочное. Можно попросить вас зайти ко мне после занятий?

Платон Викторович Голубев, заведующий кафедрой иностранного языка, чтоб он провалился сквозь землю.

Натягиваю на лицо улыбку, сейчас, наверное, щеки треснут. Работаю здесь два месяца и уже ненавижу эту рожу до глубины своей души.

– Да, Платон Викторович, как только я освобожусь, обязательно к вам зайду, если дело срочное.

Улыбка становится еще более натянутой, сжимаю пальцами карандаш, на нас смотрит двадцать пар глаз. Какого, спрашивается, хрена завкафедрой прерывает мои занятии и лично зовет в свой кабинет?

– Спасибо, София Валерьевна. Буду ждать.

Не услышав, что я еще сказала бы в ответ, Голубев пропадает за дверью, а мне хочется догнать его и всадить острие карандаша в глаз. Негуманно, как сказала бы тетя Роза, зато от души. Она сама сегодня сулила казни египетские нашему дворнику, который не посыпал тротуар песком.

За ночь подморозило, вчерашние лужи стянула тонкая корка льда, а сырые тротуары превратилась в каток. Через пару дней ноябрь, хорошо бы уже пошел снег, но тогда египетскими казнями дворник не отделается от моей тетушки, и песок ему уже не поможет.

– На чем мы остановились? – поднимаю глаза на студентов, они уже расслабились, каждый занялся своим делом. Все полезли в телефоны, никто даже не посмотрел в мою сторону и не отреагировал, кроме Арнольда.

Шульц всю пару раздевал меня глазами. Но только раздеванием он, я так поняла, не обошелся, меня поимели на каждой более или менее годной поверхности этой аудитории. Поимели в изощренной форме, со вкусом, со знанием дела. Мне бы должно это понравиться, если бы не несколько весомых НО.

Их много, перечислять даже в своей голове смысла нет. Но Шульц, как-то странно, не то чтобы меня напрягал, он и не мешал особо, короче, я не могла понять, что я чувствовала. Но лучше бы ему отвечать на вопросы теста, чем вот так на меня пялиться.

– Я так понимаю, что все закончили и дополнительного времени никому не надо? Тогда сдаем.

Тут же послышался гундеж, готовы были не все. Точнее, лишь Шульц помахал листком и нагло улыбнулся.

О, да, он у нас самый умный, его произношение лучше моего, его словесные обороты пойму только я, и то не сразу найду что ответить. Шульц у нас – самые сливки золотой молодежи, которые не только богатые, но и умные. Ему просто повезло, считаю это редкостью. Хотя мой бывший вот тоже дураком не был, но это другая история.

Арнольд всю пару писал сообщения. Они меня отвлекали, потом раздражали, потом выбешивали, а потом смешили. Я не могла чисто физически на него злиться в данный момент, потому что появление Голубева и предстоящая встреча в его кабинете меня выбешивали еще больше.

Арнольд Шульц вчера вечером больше не написал ни слова, даже была некая интрига, почему он это перестал делать, если хотел довезти меня до дома. Это, конечно, полный абсурд – переписываться о чем-то личном со студентом.

В течение двух месяцев ко мне подкатывали многие, я слышала разного рода шуточки, но вот Арнольд почему-то не отпускал пошлых комментариев, он вроде бы и заметил меня не сразу, но решил сразу подвезти, а точнее, уложить меня к себе в кровать. Я так и читала это между строк в сообщениях и на его лице.

Вообще, эта возня меня отвлекала от других, более глобальных мыслей и вопросов: как жить и что делать?

Учиться жить предстояло заново, быть самостоятельной, а вот что делать, я так и не поняла. Но я была рада, что вырвалась из тисков бывшего мужа, да еще, можно сказать, безболезненно, это, кстати, заметила моя на все имеющая свое мнение подружка Злата.

«Мне бы хотелось пригласить тебя на обед. Пойдем?»

Новое сообщение пришло на телефон от Арнольда, когда я взяла его, чтобы посмотреть, сколько осталось времени до конца занятия. Пока все остальные студенты пытались найти ответы на вопросы теста в интернете, Шульц меня клеил, и это было так… прикольно, выражаясь языком молодежи.

Мне, конечно, всего тридцать, я не такая и старая, но все же надо знать границы дозволенного, хотя Шульц еще ничего не делал, только звал на обед и трахал меня глазами.

Могу ли я за это на него жаловаться? Но кому? Голубеву? Боже упаси. Может быть, тетушке Розе? Казней египетских много, хватит и на Шульца.

На сообщение не ответила, прозвенел звонок, студенты начали вставать с мест, листы с тестом ложились ко мне на стол. Последним оказался Арнольд, на нем сегодня была черная рубашка, она плотно обтягивала торс, Шульц был достаточно высоким, я со своим средним ростом метр шестьдесят восемь даже на каблуках была ему чуть выше плеча.

Вчера в кафетерии, когда я не могла взять себя в руки после разговора с Андрюшенькой и два раза рассыпала бумаги по полу, он мне помог все собрать и был одет в черную толстовку. Небрежно вроде бы так, но дорого. Вообще все в образе Арнольда было дорогим, хоть он это не выпячивал, как некоторые.

Допустим, мой бывший, Андрюшенька, господи, да сколько уже можно его вспоминать?

– Пообедаем? – тихий и низкий голос над самым ухом, слишком близко для студента, слишком, можно сказать, интимно.

– Арнольд! – шарахаюсь в сторону, парень улыбается краешками полных губ, сощурив глаза, они у него невероятные, светло-голубые, яркие, никогда такие раньше не видела, как и волосы.

Шульц блондин, почти пепельный, бледная кожа, так что на висках и шее видна сеточка вен и торчащее адамово яблоко. Тестостерона в нем хоть отбавляй.

– Ты шарахаешься, как от чумного, от меня.

– Так, давай проясним все сразу, на этом месте…

– Нет.

– Что?

– Не будем. Иди, тебя Голубок зовет.

– Как ты его назвал?

– Голубок Платоша. Это не я его так прозвал, это было до моего потока.

– Он что… гей? – спросила шепотом, оглянулась, мы были в аудитории одни, дверь открыта, в коридоре шумно. И забыла уже, что хотела поставить Шульца на место, обозначив границы нашего общения.

– Не знаю, может быть. Узнать? – спокойный голос, Арнольд снова слишком близко, от него приятно пахнет – морской свежестью. Это так отличается от аромата моего бывшего – тяжелого и насыщенного.

– Зачем? – отвечаю быстро.

– Если ты хочешь знать.

– Нет, нет, я не хочу, и мне надо идти. Он меня ждет.

Даже не знаю, смеяться мне или нет, но ситуация забавная. Два месяца мне этот голубок досаждает, два месяца придирается к моему многострадальному учебному плану. И как теперь смотреть ему в глаза, после того как я узнала его кличку?

Арнольд продолжает стоять, наблюдает, как я быстро собираюсь, запихиваю листы с тестом в кожаный портфель. Ухожу, не оборачиваясь, надо уже покончить с Голубевым и его назойливостью. Меня, конечно, могут уволить, испытательный срок еще не прошел, но пусть найдут преподавателя в начале учебного года.

Чувствую взгляд в спину, пока иду по длинному коридору, стук каблуков отдается в ушах, прижимаю к себе портфель. Зря надела узкую юбку, в животе урчит, если Голубев меня промурыжит долго, то я не успею пообедать. Предложение Арнольда заманчивое, улыбаюсь.

Я вообще нормальная?

Я в разводе, я пять лет жила в абьюзивных отношениях и не подозревала об этом. Андрей добивался меня три года, словно ставил эксперимент, ему удалось. Кроме него у меня не было парней, они все вымерли в радиусе километра, как появился Андрюшенька.

Может быть, поэтому Арнольд Шульц вызывает нечто вроде интереса и любопытства.

Пред кабинетом заведующего кафедрой останавливаюсь, оборачиваюсь, Арнольда нет. Странно, сердце часто билось, но не от предстоящего разговора с Голубком Платошей.

Глава 5

Рука так и тянулась схватить Софию за локоть и дернуть на себя. А лучше прижать к стене, убрать волосы с лица, почувствовать их шелковистость и поцеловать.

Если бы Макс знал, о чем я думаю, то он бы назвал меня гребаным романтиком. Никогда такие мысли меня не посещали. Все знают, что во мне ни капли романтизма, только голый секс. Ничего больше.

А вот София, на лице которой играло столько эмоций, когда она обращала свое внимание на меня, какая-то особенная, что ли. Она меня будоражит, возбуждает. О, да, очень сильно возбуждает.

Наверняка по моему взгляду она поняла, что я несколько раз за все время занятия трахнул ее во всевозможных позах в этой аудитории. Я выбивал из нее своим членом стоны, а она царапала своими острыми ноготками поверхность стола и, тяжело дыша, просила еще.

Интересно, какого хрена Платоше от нее нужно? Надо будет как-нибудь зажать его в темном коридоре. Платон Викторович на самом деле гей, и это даже не слухи, латентный, он скрывает это от всех, а от себя в первую очередь.

Кто-то мне рассказывал, что видел его на свидании с одним таким же, как он. Это, конечно, ни о чем не говорит, если он решил самоутвердиться за счет нового преподавателя, то придется немного наставить его на путь истинный и напомнить, кто является одним из щедрых меценатов этого университета.

София быстро собрала свои бумажки, запихала их небрежно в портфель, прижала его к груди и быстрым шагом вышла из аудитории. Последовал за ней, наблюдая и оценивая ее походку, понимая, что даже так, задом, удаляющаяся, она меня возбуждает не меньше.

Хотел, чтобы она обернулась, даже повторял про себя эту фразу: «Давай, София, повернись. Посмотри на меня». Около кабинета замдекана девушка остановилась, протянула руку к ручке двери и обернулась. Но как раз в это время меня в аудиторию затащила Машка, которая появилась неизвестно откуда.

– Арни, ты совсем охренел?

– Мария, в чем дело?

– Не называй меня так, Мария слишком официально.

– Ой, да пофиг.

– Только не говори, что ты уже втюрился. У вас что, какая-то заразная болезнь – западать на баб, которые старше вас?

– Ты думаешь, это заразно?

– Придурок.

Мария всегда удивляла меня своим складом ума и необычными заключениями.

Нет, Вербина не была дурой, скажем так, ее уровень знаний был выше среднего, но тем не менее где-то глубоко в своем сознании она понимала, что учится здесь всего лишь для статуса.

Ей уже наверняка давно выбрали мужа, которому понадобится не просто красивая картинка и кукла, которая будет вовремя раздвигать ноги, беременеть и рожать наследников. Но и более или менее образованная женщина, с которой не стыдно выйти в свет.

Отсасывать, стоя на коленях, и давать где угодно может шлюха или любовница, а вот рожать детей должная породистая сучка. Сказка про Золушку всего лишь сказка.

Золушка решила, что, попав на бал и встретив принца, она заслужила это, потому что всю жизнь пахала как лошадь, ковыряясь в дерьме. Это все фигня. И свою лучшую жизнь она, может быть, заслужит далеко не своим усердием, а смазливой мордашкой, красивой фигурой, крепкой задницей.

И даже не размером ноги, которой подойдет хрустальная туфелька. Но возьми принц ее в жены, как он будет к ней относиться? Да, именно. Как к смазливой мордашке и упругой заднице. Хотя, Золушка не была уж такой простолюдинкой, эо мачеха ее загнобила, но и принцессой она не была.

Примерно так же, как мой отец к своей новой жене, но она, кстати, породистая сучка, ей просто не повезло, мозгов мало. Отец ее использует как шлюху, хотя шлюхи у него тоже есть. Вика лишилась право выбора, когда у шлюхи он есть.

Поэтому мезальянс среди богачей не в моде. И Вербина сейчас отчаянно цепляется за Макса, понимая, что он от нее все дальше и дальше.

– Ты чего хотела, Мария? – специально злю Машку, называя полным именем.

– Где Макс?

– У меня на лбу написано, что я справочное бюро? Позвони и узнай сама, где твой Макс.

– Он не отвечает, он вообще меня игнорирует последнее время, а все эта его мачеха, она коварная сучка.

– Маша, не выводи меня.

– Тогда займи денег.

Сканирую Вербину с ног до головы и обратно. Вид, конечно, у нее потрепанный. Под глазами синяки, хотя она их попыталась замазать тональником. В глазах какой-то лихорадочный блеск, губы искусаны. Девушка теребит ремешок сумки и старается не смотреть мне в глаза.

– Я на наркоту денег не дам.

– Ты совсем больной, что ли? Какая наркота? Нет, конечно. Я машину поцарапала. Надо в сервис отогнать, пока отец не увидел.

– Точно? Ты, наверное, не поцарапала ее, а разбила. Денег тебе надо ого-го как много. И ответь, а в каком это сервисе, на какой окраине будут ремонтировать Порше? Вербина, ты совсем ненормальная, что ли? Завязывай уже нюхать.

– Ладно, окей, Арни. Мне просто нужны деньги. В конце недели отдам. Следующей.

Не в моих правилах занимать денег, зная, что мне их не вернут, отец хоть и чудовище, но учит правильным вещам.

– Хорошо, я переведу.

– Двадцатка.

– Не охренела ли ты?

– Ну, Арнольд, ну, пожалуйста, – смягчаюсь, Машка улыбается, в конце концов, версия с наркотой не подтверждена, а Макс кому хочешь нервы вымотает. – Люблю тебя, ты лучший, ты знаешь?

Машка хотела поцеловать меня в щеку, но я увернулся и вытолкнул ее из аудитории. Ненормальная. Но Вербина безобидная. Жалко только, если на самом деле снюхается. Вот бы скорее ее отец замуж выдал. С моим папашей все сложнее.

Только делаю шаг, чтобы выйти из аудитории, как мимо проходит София. А я выбрасываю руку, хватаю ее за локоть, так что она ничего не успевает сказать, только тихо вскрикнуть. Заталкиваю в аудиторию, прижимаю к деревянной двери, навалившись всем телом.

И обхватив одной рукой лицо, накрываю ее губы своими.

Лучшее спонтанное решение, которое у меня было в жизни. Лучшее всегда получается спонтанно. И лучший мой секс. Всегда в неожиданных местах.

Она пахнет чем-то сладким, а ее губы вкуса ирисок, которые я в детстве воровал на кухне, а мать у меня все время их отбирала, говорила о том, что я останусь без зубов. Может быть, я и сейчас останусь без зубов, когда София двинет мне в челюсть своим портфелем.

Запретный плод в любом возрасте сладок.

Боже, у нее невероятные губы, мягкие, полные. София сопротивляется, роняет свой чертов портфель, он тяжело падает на наши ноги, а девушка упирается в мою грудь ладонями. А я не прерываю поцелуй, смакуя ее губы как некий, мать его, деликатес.

Прорываюсь в ее рот, наши языки соприкасаются, а у меня в голове вспыхивает миллион искр. Сука, мать ее, она невероятная, такая сладкая, такая желанная. Член в штанах каменеет, непроизвольно трусь им об ее живот, и тут она меня кусает в губу, так что я волей-неволей отстраняюсь.

– Какого хрена, Шульц?

Это было грубо, но красиво. Не ожидал такого яркого отпора.

По-другому меня остановить нельзя было, а то все мои фантазии, которые она читала в моих глазах в течение пары, были бы осуществлены. На щеках румянец, большие карие глаза смотрят с гневом, а я улыбаюсь.

– Что здесь происходит? София Валерьевна, Арнольд?

Голубок Платоша возникает из ниоткуда, только пугает мою секси-училку с глазами испуганной лани. И что сегодня весь день он трется около нее? Хочется его разорвать, чтобы перья везде летали.

– Проблемы, София Валерьевна?

– А у вас, Платон Викторович, давно их не было?

Да, я могу узнать много твоих тайн, Платоша, но пока у меня нет на это времени и желания.

Глава 6

Поганый день.

У меня их было предостаточно, и я должна уже к ним привыкнуть, как к неожиданной затяжке на новых колготках, сломанному ногтю, плохому настроению моего мужа, уже бывшего. Андрей мог засрать день любому, кто в это время попадал под руку, обычно это была я.

На меня сыпались обвинения в отвратительно сваренном кофе, потерянных документах, плохой погоде, загруженности дорог. Андрюшенька был далеко не подарком, несчастливым билетом, по словам моей тетушки, который мне «посчастливилось» вытащить.

О, нет, вначале я так не думала, я была очарована Андреем. Образованный, перспективный, симпатичный, амбициозный, из состоятельной семьи. Он, как все ярко окрашенные самцы, привлекал к себе внимание, источая внимание, обволакивая им, окутывая, как паук свою жертву.

Жертвой стала я. Но позже.

Как назвать то состояние, когда тебе методично внушают, что ты ничтожество, что у тебя ничего не получится, что ты слабая, уязвимая? Что тебе так повезло, что такой парень, как Андрей Романов, обратил на тебя внимание? Иначе ты просто была бы в лучшем случае какой-нибудь жалкой училкой в задрипанной школе с алкоголиком мужем, а в худшем – просто шлюхой, сосущей за гаражами.

Тете Розе не понравились бы такие определения, поэтому ей ничего этого не надо знать, Андрюшенька ведь хороший мальчик. Он меня обеспечивал, содержал, оберегал, но не потому что он меня так сильно любил, он тешил свое самолюбие, утверждаясь за счет слабых.

Я все еще удивляюсь, как он так просто меня отпустил? Абьюзеры так легко не сдаются.

Застегиваю пальто на все пуговицы, наматываю на шею шарф, беру портфель, набитый тестами, надо будет еще проверить их все, и да, конечно, переписать учебный план. При личной аудиенции Платон Викторович указал на ошибки, так низко склоняясь надо мной, что я чувствовала отвратительный аромат его парфюма, смешанный с потом, отчего подступала тошнота.

Я кивала головой, а сама думала о ярких глазах студента Шульца, которыми он меня раздевал весь урок. Паршивец, что сказать, но умный. Хотя мне бы надо прекращать думать о нем и вообще о ком-то, хватило уже одного самодовольного придурка в жизни. Надо завязывать обо всем этом думать, надо просто доехать до дома, принять душ, выпить ромашкового чая и проверить тесты.

Но как не думать после того, что он сделал?

Арнольд.

После того, как он наглым образом затащил меня в аудиторию и поцеловал.

Поцеловал. Студент.

Но… но вел себя Арнольд не как студент, а как уверенный мужчина, который знает, что делает, и знает, что из этого последует. Такие, как Шульц, не делают ничего просто так. Или я ошибаюсь? Скорее всего, ошибаюсь, потому что я всегда ошибаюсь в мужчинах, Андрюшенька тому ходячий пример.

А еще нас застукал Голубок Платоша.

– Черт, черт, черт.

– Ой, как некрасиво так выражаться, едва покинув стены альма-матер. София Валерьевна, кто вас научил такому?

Остановилась, не успев спуститься по ступенькам крыльца, услышав справа знакомый голос. Вздохнула и продолжила спускаться уже в более спокойном темпе.

– Я смотрю, ты не сдаешься, Соня, все так же таранишь жизнь и испытываешь себя на прочность. Но я тебе открою тайну, жизнь – она прогнет, она сильнее. Давай подвезу, тебе куда, к тетке в дальние дали?

Сжимаю ручки кожаного портфеля, стискиваю зубы, но натягиваю улыбку на лицо, оборачиваюсь. Андрей поднимается мне навстречу, весь такой элегантный, пальто нараспашку, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, руки в карманах. Его мать говорит всем, что ее сын практически точная копия Леонардо Ди Каприо в молодости.

Как же все-таки обманчива внешность, ведь ковырни, а там гниль и смертный запашок.

– Ты мимо проезжал или любовницу новую завел из студенток?

– София, вопросом на вопрос отвечают только евреи.

– Тебе повезло, все как раз в тему.

Не любила, когда он оперировал национальностями, словно я какая-то низшая раса, но иногда это у Андрюшеньки проскальзывало, просачивалось, так сказать, говно. Эх, тетя Роза не знает всей его подноготной, выражаясь ее же словами.

– Не устала бегать еще?

– О, что ты, у меня впереди вся жизнь, долгая и увлекательная.

Андрей встает передо мной, загораживая тем самым проход дальше, уже стемнело и похолодало, а мне еще долго добираться и надо зайти и купить уже эти чертовы яйца. Бывший сейчас со мной одного роста, когда стоит ниже на ступеньку, он не крупный и не накачанный, ему незачем так о себе заявлять, его и так все любят, как он считает.

– Уверена?

– Всего доброго, Андрей Игоревич.

– А вот уходить, когда я с тобой разговариваю, я еще не разрешал.

Тон произнесенных слов скребет по нервам мелким стеклом, как же я ненавижу его за это. Андрей крепко берет меня за локоть и тянет на себя. Упираясь свободной рукой ему в грудь, смотрю в темные глаза, в искаженные от ненависти черты лица.

– Отпусти.

– А то что? Будешь кричать? А давай попробуем, хочу снова, чтобы ты подо мной кричала, как в старые добрые, помнишь?

О, я помню. Я никогда не забуду, что он делал со мной, прикрывая все экспериментами в постели и сильной любовью.

Мразь.

– Отпусти, я сказала.

Нет, он больше не имеет надо мной никакой власти, все это лишь угроза, это манипуляция моим сознанием. Я свободна, и меня больше не задеть этими словами. Но Андрей задевает. Слезы наворачиваются на глазах, все внутри взрывается искрами боли, эта ненависть внутри меня вот-вот готова разорваться на куски и выплеснуться.

Но мешает спокойный голос.

– А, вот ты где, а я потерял. Пойдем, я припарковался здесь недалеко. Проблемы?

Последнее слово произнесено с ноткой угрозы – и уже не для меня.

Арнольд останавливается рядом со мной, быстро осматривает меня, словно сканируя на повреждения, потом смотрит на Андрея, а у того на лице откровенное недоумение и сразу несколько вопросов.

– Я спрашиваю: у тебя проблемы? – Арнольд щелкает пальцами в тонких кожаных перчатках перед лицом бывшего мужа, говорит тоном господина с плебеем, а у Андрея на лице дергается мускул.

– Соня, кто это?

– Я спросил: у тебя какие-то проблемы? – Арнольд повышает голос, медленно уводя меня в сторону, кладет свою руку на кисть Андрея и ловко выворачивает.

– А-а-а-а… сука, отпусти! Соня, кто это? Ебарь твой, да? Отпусти! Ты, сука, пожалеешь, что это сделал!

Я могу только стоять с открытым ртом и наблюдать, как мой бывший заливается слезами, потому что ему сделал больно мой студент. Меня уволят уже завтра или все же дадут довести семестр?

– Если будут проблемы, ты найди меня, и мы их решим, но не думаю, что в твою пользу. Ок?

Андрей молчит, но больше не кричит, трет запястье, а Шульц спокойно подходит ко мне, приподнимая ворот пиджака, словно закрываясь от ветра, берет из моей руки портфель, крепко сжимает кисть. Кожа перчатки мягкая и тонкая, я даже через нее чувствую тепло ладони.

– Пойдем, холодно.

Было сказано, как неразумному ребенку, который забыл дома шапку.

Парень ведет меня в сторону, к парковке, к черному «Бентли», а я с трудом держусь, чтобы не открыть рот в удивлении. Я понимаю, что Андрей все это видит, как меня держат за руку, как, открыв переднюю дверь, усаживают в салон. Он видит этот автомобиль, который проигрывает его любимому «Мерседесу».

Он видит Арни, его уверенность в движениях, даже некую небрежность, его отличный пиджак и брюки, наверняка сшитые на заказ и не в России. А на улице, кстати, почти ноябрь. Он все это видит, и я вижу, а еще чувствую, что за это все мне придется скоро заплатить.

Зря Шульц все это устроил. Зря.

Глава 7

– Софа? Софа, это ты?

– Да, тетя, это я.

– Софа? Софа, это ты?

Господи, день сурка. Каждый вечер одно и то же.

Закрываю входную дверь, прислоняюсь к ней спиной, стягиваю с шеи шарф, мне все еще жарко так, что все тело горит и губы покалывает.

– О, Софа, это ты, – тетя появляется в коридоре, вытирая руки о фартук. – Сегодня ты даже рано и снова без яиц, я смотрю. Я готовлю креплах, что-то тетя Роза решила себя порадовать, заодно и тебя, и нашла одно яйцо в холодильнике для теста. Ты пойдешь, может быть, таки поможешь своей старой, изможденной этой жизнью тетушке или будешь обнимать этот старый портфель как родной? Он тебя не накормит.

– Тетя, слишком много слов. И никакая ты не старая, не говори глупости.

Тетя поцокала языком и скрылась на кухне.

Черт, я снова забыла яйца.

Но это и неудивительно, подъезжать на «Бентли» к нашему продуктовому магазину слишком роскошно и дурной тон, как бы выразилась тетушка. А еще позволить своему студенту себя поцеловать, а потом спасти от назойливого внимания бывшего мужа – это точно перебор.

Но я позволила.

И не раз.

Я разрешила взять себя за руку, отвести и посадить в машину, при этом так по-джентльменски открыть дверь на глазах Андрея, который играл желваками от ярости.

– Не стоило этого делать.

– Что именно?

Арнольд, не глядя на меня, выруливал с парковки, он сделал это небрежно, красиво, в черном пиджаке и рубашке, так контрастирующих с его кожей и светлыми волосами, зачесанными назад. Острые скулы, четкий профиль, полные губы, он бы мог стать моделью, да кто знает, может быть, еще станет.

– Спасать меня.

– Я спас? Быть того не может. А было от кого?

– Не кривляйся.

– Вот сейчас чувствуется училка, – Арнольд наконец посмотрел на меня и подмигнул.

– Я и есть твой педагог.

– Слишком официально.

– Так уж сложилось.

– Не совсем удачный расклад, но сойдет.

– Это ты так сейчас говоришь, что тебе якобы все равно?

– Плевать.

– Что, прости?

– Мне плевать, что ты моя училка, хотя не скажу, что это не возбуждает. Очень даже.

– Прекрати.

– Тебе не нравится слово «возбуждает»?

– Арнольд!

– Ты не девственница, не красней от этого слова. Или я ошибаюсь?

– Мне жарко.

– Разденься.

– Арнольд!

Шульц засмеялся, запрокинув голову, мы как раз остановились на светофоре, а потом он просто наклонился в мою сторону, легко притянул за шею и поцеловал. Он это сделал так привычно, без намека на собственничество или превосходство.

Я застыла, не могла пошевелиться, в голове был полный бардак, и мне стало совсем уж невыносимо жарко. Горело все, даже кончики пальцев, а Арнольд все не отстранялся, не прерывал поцелуй, хотя позади нас уже сигналили машины.

– Ты пахнешь ириской, почему?

– Что?

Я не знала, как ответить на его вопросы, которые должна была задавать я, а точнее, поставить на место этого пацана на дорогой тачке и в дорогом костюме. Все это у меня уже было – и богатый парень, и отношения, похоже на сказку, с той лишь разницей, что сказка была дрянной.

– Так, давай все проясним, Арнольд. Не надо больше меня целовать, не надо спасать и подвозить до дома. А куда мы едем?

– Не знаю, просто едем прямо, ты не сказала адрес.

– Останови у метро, я доберусь сама.

– Если не скажешь, то поедем ко мне.

– Что? Нет! – возмутилась, оттягивая на шее шарф.

– Я знаю твой адрес.

– Откуда?

– Секрет фирмы.

– Ладно, хорошо, подвезешь один раз, и не более, – волновалась жутко, ведь я должна четко очертить границы между нами. – И больше никаких поцелуев и прочих актов внимания.

– Актов?

– Да, и не надо больше ни от кого меня спасать.

– Хорошо.

– Хорошо?

Так все просто?

– Нет, Арнольд, ты не понял меня, я…

– София, это ты не поняла, мы сейчас не на уроке и даже не в стенах университета. И когда мне спасать женщину, решаю я, даже если эта женщина этого не хочет. Кто? Это? Был?

Тон из игривого и насмешливого сменился на более требовательный, но внешне это никак не проявлялось, только в глазах появился холодный блеск.

– Скажу, что это не твое дело.

– Теперь мое.

– Софа, ну ты где там пропала? Отпусти из рук портфель, он мешает тебе сдвинуться с места. Ты должна научиться готовить хоть одно еврейское блюдо для своего будущего добропорядочного еврейского мужа.

О, нет.

Надо было срочно спасать ситуацию, иначе я скоро буду учиться готовить восемнадцать закусок, которые обязательно должны быть на еврейской свадьбе.

Быстро разулась, убирая портфель, сняла шарф и пальто, зашла на кухню, где кипел процесс приготовления креплах. Тетя Роза толстыми пальцами ловко растягивала тесто, начиняя треугольные пельмени и красиво загибая концы.

Я умела готовить креплах, мама научила, но делала это, только когда она была жива, а еще много национальных блюд. Но стремление тети Розы устроить мою личную жизнь уже пугало. Это стало целью ее жизни.

– Помой руки и поставь воду. И да, что я хотела тебе сказать, Иосиф с сыном согласился прийти к нам в гости на выходные.

– Нет, тетя! Нет.

– Яша прекрасный мальчик.

– Тетя, он старше меня, он точно давно уже не мальчик. И давай не будем торопить события, ты просила дать Яши шанс, гипотетически это случилось, не более.

– В выходной он придет, нужно обязательно приготовить форшмак.

– Тетя!

Это было невыносимо, мне еще не хватало до кучи Яши к Андрюшеньке и студенту Шульцу. Я не готова после нездоровых отношений и пяти лет брака с абьюзером вступать в новые, тем более выходить замуж за хорошего еврейского мальчика.

Я его просто недостойна.

– И надень, пожалуйста, то розовое платье, ты в нем неотразима. Видела бы тебя твоя мама, она бы плакала от счастья.

Это был запрещенный прием – упоминать маму. Но я порядком устала, что все кому не лень пытаются указать мне, как жить. Сжала кулаки от досады, смотря, как в кастрюлю наливается вода, вспоминая поцелуи Арнольда.

Почему только это меня так трогает?

– Софа? Вода, господи, ты меня разоришь! Мало того, что коммунальные услуги стали ценой крыла самолета, так этот дворник так и не посыпал тротуар песком! Разве это так трудно? Просто посыпать тротуар с утра песком, чтоб такие женщины, как я, не поскользнулись и не заработали, не доведи господь, перелом шейки бедра! Ты знаешь, в моем возрасте это как лечь в гроб заживо. А ты видела цены на гробы? Нет? Так я тебе скажу, это как два крыла самолета! А ты видела нашего нового управляющего ТСЖ, у него на лбу написано, что он вор и как раз сэкономил на песке.

Пока тетя рассказывала события своего насыщенного дня, я налила воды в кастрюлю, поставила ее на плиту и включила. То, что я недавно говорила о моем нежелании встречаться с потенциальным женихом, тетя уже забыла. Я улизнула в свою комнату, слушая, как она продолжает ворчать, переоделась в домашние штаны и футболку, сняла линзы и надела очки.

Так же, как и тетя Роза, Арнольд Шульц не принимал никаких моих возражений по поводу его действий. Высказав свое возмущение и не получив поддержки, я выдохлась и решила до конца поездки просто игнорировать Арнольда, но это было трудно.

И о чем я только думала, позволяя посадить себя в его машину? Меня так и замуж выдадут за Яшу, а я и глазом моргнуть не успею.

Но когда мы припарковались у моего подъезда, я не успела выйти, как Арнольд сделал это первым, обошел свою шикарную тачку легкой походкой, а потом открыл мою дверь и протянул руку.

Мне тридцать, не то чтобы мне не оказывали знаки внимания, но бывший муж никогда не открывал мне так дверь и не протягивал руки. Окраина, «Бентли» с салоном из натуральной телячьей кожи цвета топленого молока, высокий блондин в идеальном костюме и не посыпанные песком тротуары.

Большего диссонанса я пока представить не могла.

Но я могла упасть и разбить себе колени в лучшем случае, ступая на этот «скользкий путь», Арнольд меня поймал, спасая от падения. И я получила еще один горячий поцелуй на глазах у местной публики.

Теплые губы, аромат чего-то свежего, в голове форшмак, можно и не готовить к выходным, а сердце, как ненормальное, выламывает ребра.

Но разум ожил, укус получился не таким сильным, как в первый раз, но он подействовал, хотя Арнольд меня сразу не отпустил.

– София Валерьевна, откуда такая кровожадность?

Действительно, на языке у меня появился металлический привкус, а Арнольд слизывал кровь со своей губы.

– А не надо… вот не надо так со мной, – схватив портфель, чуть было снова не упав, быстро направилась к подъезду.

– Софа? Ты где пропала? Вода кипит! Нам еще нужно согласовать меню на выходные.

Не знаю, что должно случиться, чтобы Яша не пришел.

Глава 8

Ужин и моя любимая напряженная тишина.

Но сегодня есть некое разнообразие. Я сосредотачиваю свое внимание на том, как моя младшая сестра гоняет по тарелке уже зеленый горошек, а не брокколи, понимая, что мысли еще занимает София Валерьевна, давно такого не было.

Моя секси – училка, моя секси, мать ее, такая сладкая ириска-училка.

У нее невероятные губы, и я не перестаю о них думать на семейном ужине спустя час после того, как высадил ее и доехал до дома. Не мог удержаться, не мог не поцеловать ее снова.

В следующий раз я получу не просто укус, а удар по яйцам, и она, в принципе, будет права. Но этот упырь, который крутился около нее, мне не понравился. По-тихому от отца дал задание его начальнику службы безопасности узнать мне про Софию Валерьевну все.

То, что пока удалось нарыть, немного удивляет. Точнее, то, где она живет. Окраина столицы, куда еще даже непонятно, в каком году заведут ветку метро. Но с первого взгляда на Софию Валерьевну понимаешь, что она живет не в типовой пятиэтажке со сломанной подъездной дверью и ошивающимися рядом маргинальными личностями.

Складывается впечатление, что она живет в красивом доме, в элитном поселке, либо в небоскребе Москва-Сити, почему нет. Я узнаю брендовые дорогие шмотки, украшения, она ходит именно в таких. Но то, что София Валерьевна три месяца назад развелась и ушла от мужа, говорит о том, что она сделала правильный выбор.

Бросила богатую, полную достатка жизнь с тем мерзким уродом, который вот как раз сегодня у крыльца универа практически домогался ее. А я вскипел от ревности, потому что не надо трогать мое, а она моя. Я уже так решил.

Любая женщина, которую я захочу, всегда будет моей. Рано или поздно. Чаще всего рано.

Но здесь нечто другое. Как все-таки мужиков заводит азарт. То чувство, когда они добиваются, охотясь на свою жертву. Да, это сравнимо с охотой. Когда все просто – не так интересно и не так остро.

Какие же у нее сладкие губы, полные, мягкие, вкусные. А еще острые зубки. Два раза меня укусила. Облизываю языком небольшую ранку на нижней губе, улыбаюсь, продолжая смотреть, как Марта гоняет горошек по тарелке.

– У тебя случилось что-то смешное сегодня, Арнольд?

Этот козел, мой отец, всегда все испортит. Даже в мыслях не даст побыть там, где мне хочется.

– Нет, отец. Жизнь все такая же скучная и однообразная.

– Не соглашусь. Ты посмотрел те бумаги по новым проектам, которые я тебе давал недавно?

– Да, я посмотрел. Там дела хуже, чем написано, все сыро и не стоит внимания.

– Дорогой, может быть, давайте не будем о работе за столом?

Мачеха подала голос, словно маленькая собачка из-под стола что-то тявкнула. Отец лишь от раздражения поморщился, не удостаивая ее вниманием и даже взглядом.

Биологический донор – скорее всего, только так я могу назвать отца, глядя на его отношение ко мне и даже к Марте. Он делает из меня финансового гения, аналитика, умеющего просчитывать риски и быть впереди всех на два шага. Сам он, работая в аппарате правительства, не может открыто иметь бизнес, поэтому некоторые фирмы записаны на левых людей, но все прекрасно знают, кто ими управляет.

Отец влиятелен во многом, к нему приходят на поклон, приносят взятки. Он может одним приказом, росчерком пера, как говорится, кого-то отправить на дно, а кого-то вознести очень высоко. От всех он требует повиновения, преклонения, словно он высшая сила, от которой зависит жизнь.

От меня он требует того же, и если не получает, то наказывает. Макс меня как-то спросил, почему я еще здесь, с ним рядом, в этом доме. Практически каждый вечер сажусь с ним за один стол, ужинаю. Ужинаю в то время, когда кусок не лезет в горло.

Макс даже предлагал его убить. Макс может, но я – нет. Я не соглашусь на это никогда. И сделаю это сам, когда придет время. Когда я все продумаю, просчитаю. Я ведь гений аналитики. Поэтому нужно мыслить по-другому. Иначе ничего не получится.

А еще я здесь ради этой маленькой девчонки, которая, появившись на свет, спутала все мои планы. Я хотел убежать, лишь только мне исполнилось шестнадцать, наплевать, что был еще несовершеннолетним, но у меня уже был паспорт.

Я наворовал к тому времени достаточно денег, за которые потом же и получил, но не отдал их, сказал, что потратил. Потом стал умнее, провернул несколько финансовых операций, вложил, купил, продал. В рынке разобраться не так сложно, если ты его понимаешь. Я понимаю.

У меня есть свои левые счета. У меня есть достаточно денег, чтобы начать жизнь где-нибудь на Бали или Шри-Ланке под чужим паспортом, серфить на волнах и курить дурь. Ну, а здесь я ради этой девочки, которая сидит напротив и гоняет горох по тарелке.

Отец переключится на нее, и неизвестно, что он с ней еще сделает. Ведь она девочка. Как он будет ее воспитывать? У него к ней уже какие-то завышенные требования, о которых она понятия не имеет и не понимает, что от нее хотят.

– А может быть, нам Марта расскажет о своих успехах? Давай, сестренка, расскажи. Как там дела в балетной школе?

У меня сегодня слишком хорошее настроение, чтобы какой-то козел мог его испортить. Но отец все равно его испортит. Это будет чуть позже. Сейчас можно оторваться на полную катушку, как говорится.

– Все… хорошо.

Марта неуверенно косится на отца, а я сжимаю кулаки и челюсти от того, что не могу видеть страх в ее глазах. Бояться собственного отца – это полный пиздец. Словно он чудовище. Так же я смотрел на него, когда был в ее возрасте, это немного выбивает из колеи.

Если он сейчас скажет хоть слово или заткнет ей рот, напугав при этом, я клянусь, возьму вилку и всажу ему в кисть. Давно об этом мечтал. Так, чтобы прошить ее насквозь, и чтобы зубья вошли бы в стол. Но он молчит – и правильно делает. Отец хитрый, он всех считывает и все понимает.

– У тебя скоро концерт?

– Да, концерт. А ты придешь, Арнольд?

– Да, я обязательно приду. Только дашь мне пригласительный, хорошо?

– Хорошо, я дам. Я сама его тебе нарисую.

Девочка улыбается, расслабляется. Только ради этой улыбки стоит жить. Дальше ужин проходит в тишине, но настроение уже испорчено. Когда вся церемония подходит к концу, отец вытирает рот салфеткой, бросает ее на стол и, встав, обращается ко мне: «Жду тебя в своем кабинете через пять минут».

Когда он уходит, Марта подходит ко мне, кладет свою ладошку в мою руку и заглядывает в глаза.

– Арнольд, не ходи к нему, – говорит шепотом, а у само́й в глазах стоят слезы. – Не ходи к нему, пожалуйста. Он будет тебя обижать, я знаю, не ходи.

– Все будет хорошо, милая, меня никто не будет обижать, я ведь взрослый. А ты ни о чем не волнуйся. Обещай мне, что будешь самая красивая на концерте, хорошо?

– Обещаю.

Целую ее в макушку, отпускаю.

Мачеха смотрит растерянно, она тоже все понимает, но сегодня достанется мне, а не ей, хоть в чем-то ее выгода. Старые шрамы на спине начинают ныть от боли, скоро к ним добавятся новые, но это только сделает мою ненависть еще ярче.

Надо будет купить завтра Софии цветов и ирисок, сто лет не ел сладкого, а вот сейчас, кажется, подсел. Интересно, что она сейчас делает?

Глава 9

– Ну, давай, подруга, рассказывай, как жизнь? Как работа? Господи, меня от одного этого слова в дрожь бросает. Как представлю, что нужно рано утром куда-то идти, что-то делать, общаться с неприятными людьми, подчиняться, жить по графику и ждать дня зарплаты…

Злата сморщила свой хороший курносый носик, передернула плечами и, с наслаждением посмотрев на принесенный официантом салат, взяла столовые приборы. Новости о моей новой жизни были для нее лишним напоминанием, как жить нельзя. Даже дорогой ресторан в центре ее никак не смутил, хотя она знала, что у меня нет лишних денег, но Злата не изменяла своим привычкам.

– Ходить на работу – это не так страшно. Я ходила и до замужества с Андреем, это он меня вынудил бросить, ты знаешь.

– Как он, кстати?

– Не знаю, мы не видимся.

Подруга подняла на меня свои небесно-голубые глаза, она сегодня была именно в такого цветах линзах, они идеально подходили к ее атласной блузке. Каштановые волосы волнами лежали на плечах; пухлые губы, пушистые ресницы, родинка над губой.

Злату хотелось посадить на самую верхнюю полку магазина игрушек для взрослых, нарисовать на ценнике астрономическую сумму, как говорит моя тетя Роза, «как два крыла самолета», и поставить табличку: «РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ».

Но Злату руками трогать можно, и не только ими, но это очень, очень дорого.

– Разве?

– Ой, вот не надо притворства, вы наверняка общаетесь. Кстати, Андрей свободен, так что можешь раскинуть свои сети, ты ведь давно этого хотела.

Отпила кофе, посмотрела в окно, погода была мерзкая, шел мелкий дождь, тучи давили свинцовой тяжестью на город. Вечер субботы, закончилась еще одна рабочая неделя, а завтра мне предстоит трудный день. А еще на кафедре на моем рабочем месте стоит красивейший букет нежно-розовых кустовых роз и эвкалипта.

Никто из коллег не знал, кто его принес и как он оказался на моем столе, но я догадывалась, что это от Арнольда. Он не писал и не звонил, я не встретила его в кафетерии, его не было в университете, но я была уверена, что букет его рук дело. И это было приятно.

Не то чтобы мне не дарили цветов, но если вспомнить, все они были от Андрея и ни одного от других мужчин. Странно даже.

– Нет, Андрей не мой типаж, ты же знаешь, он слишком молод. Я тут недавно одного дядечку очень богатого подцепила на приеме, вот он, по моему мнению, очень перспективный.

Злата игриво подмигнула и продолжила красиво жевать лист салата.

Мы знали друг друга с десяти лет. Когда я перешла в новую школу, то, зайдя в класс, растерялась, но Злата дернула меня за руку и усадила рядом с собой. У Златы уже с десяти лет была своя теория относительно мужчин, которую она переняла от своей матери.

Она гласила, что именно женщина является центром, ярким светилом, вокруг которого должны вращаться все мужчины без исключения, невзирая на возраст и финансовое положение. Думаю, что ее мать специально дала ей это имя, чтобы она стала золотой жилой.

Все годы нашей дружбы все было именно так, как гласила теория, Златка крутила пацанами умело и виртуозно, у меня так не получалось. Они ее провожали до дома, несли тяжелый рюкзак, умные давали списывать, а красивые катали на мопедах.

Ее мать, тебя Вера, работала парикмахером, но жили они с дочерью очень красиво. Отдыхали два раза в год, одевались модно и дорого. Я тогда не могла понять, откуда деньги, но, став старше, сообразила.

– И как, очень перспективный дядечка?

– Ты знаешь, да. У него есть все, что мне необходимо, ты ведь знаешь, помимо моей теории относительно мужчин, которой ты не пользовалась, а хотя могла, у меня был план. До тридцати лет вкладываться в себя, совершенствоваться, а уже потом заключить союз как можно выгоднее, чтобы ни о чем не думать, а жить как в сказке.

– Не думаешь, что сказка может быть странной, не такой, какой ты ее себе нафантазировала? Ведь никто не знает, как там дальше жила Золушка, Спящая Красавица, да та же Русалочка после свадьбы? Откуда нам знать, что принц не урод, не алкоголик или извращенец?

Злата насадила на вилку креветку из салата, придирчиво посмотрела на нее, сощурив глаза, и откусила от нее совсем маленький кусочек.

– Я не знаю, что у вас там было с Андреем и откуда такие мысли, но в этой жизни не надо верить в сказки и принцев. Ты думаешь, я в них верю? Нет, конечно, Софико, что за чушь, мужики уроды еще те, но среди дерьма попадаются иногда бриллианты.

– Фу, как некрасиво. И прекрати называть меня Софико, нам уже не по десять лет. Так что за дядечка?

– М-м-м… Пока не могу сказать, но он очень, вот прямо очень влиятельный, – Злата понизила голос и огляделась по сторонам, продолжая дожевывать креветку.

– До такой степени? – огляделась сама, прокручивая чашку с кофе пальцами.

– О, да. Но я пока ничего не скажу. А у тебя кто-то уже есть?

– Нет, но тетя Роза полна решимости выдать меня снова замуж.

– Уже есть избранник?

– Да, теоретически.

– Нет, все-таки зря ты бросила Андрея, живешь сейчас у тетки, на работу пошла, на метро ездишь и автобусах, это же ад.

Лучше уж в таком аду жить, чем быть существом без голоса и собственных желаний, чем угождать Андрею и его родителям. Они принимали меня исключительно как нечто инородное или как инкубатор, который должен был выносить и родить им внуков. Хорошо, что до детей дело не дошло, я бы их никогда не вернула.

– Да, ад, – не стала спорить с подругой, а Злата принялась рассказывать, как ей нелегко пришлось на недавнем отдыхе в Дубае, как их отвратительно обслуживали в первом классе, и что она чуть не заработала нервный срыв.

Бедняжка. Я сочувствовала, вздыхала, а сама чувствовала, как между лопаток начинает все гореть. Обернуться было неудобно, я ерзала на месте, кофе уже остыл, посмотрела на время, нужно было прощаться с подругой, до дома добираться как минимум час – это если повезет, и я влезу в автобус.

Как назло, погода испортилась окончательно, было видно, как окно кафе заливает дождь, а пешеходы прячутся под зонтами, которого у меня, естественно, нет с собой. Надо будет попросить Злату подбросить меня до метро.

– Слушай, тот парень просто сверлит меня взглядом, – подружка оживилась, а я узнала взгляд, полный блеска и азарта. – Но молодой, точно не мой вариант.

Обернулась, просто чтобы посмотреть, хотя не хотела этого делать, и наткнулась на холод глаз Арнольда. Как долго он здесь находится? Как долго наблюдает за мной?

– А он красавчик.

Что-то нехорошее проскребло внутри после слов Златы. Хотя я вообще не должна думать об Арнольде и его выходках, тем более что он не один, а с девушкой.

Вот же черт!

– Так себе, ничего особенного, к тому же видно, что молодой, – отвернулась, выпрямив спину и вскинув подбородок. Пусть отдыхает и вообще делает что хочет, мне все равно.

– Да, ты права, молодой и наглый. Ты извини, мне пора бежать, у меня вечером СПА с подружками, за салат я заплачу, не переживай, потом скинешь, сколько надо, я переведу.

Подруга упорхнула, я даже не успела попросить ее подвезти меня до метро, расплатилась по счету, все еще чувствуя взгляд Арнольда, а как только хотела встать из-за стола, он нагло уселся рядом.

– Куда собралась, ириска?

Так вот откуда вместе с цветами на моем столе появилась жестяная банка, доверху заполненная конфетами-ирисками.

– Я ваш педагог, Арнольд, а не какая-то там ириска.

– Ты когда так говоришь, я возбуждаюсь. Веришь? Хочешь, покажу? Или может быть, ты как педагог научишь меня чему плохому? – в холодных недавно глазах Арнольда теперь тает лед, рядом с ним становится жарко.

Парень двигается ближе, аромат горького миндаля и кожи обволакивает, кончики холодных пальцев скользят по моей руке, а внутри все вспыхивает.

Как ему это удается?

Глава 10

– Разве я многого прошу?! Разве это так?!

Молчу.

Я уяснил это с восьми лет, когда пытался что-то сказать человеку, который по какой-то ошибке природы является моим отцом. Тогда я просил, оправдывался, обещал, что то, в чем меня обвиняют, не повторится, что я усвоил урок.

Но это все отцу было не нужно. Он упивается своей властью, он наслаждается ею. И это главное, а не слова и оправдания кого-либо, даже если этот человек – его сын.

– Дисциплина и повиновение! Соблюдение элементарных правил – вот что является движущей силой, которая не толкнет тебя в хаос.

Морщусь от удара, стискиваю зубы до скрежета, костяшки на пальцах белые, держусь за спинку стула, антикварное дерево скрипит, готовое сломаться, но не я. Еще удар, спину обжигает, пряжка ремня впивается в кожу, раздирая ее.

Могу ли я ответить силой на силу? Да. Но я не делаю этого, сам не знаю, но что-то останавливает, как самоубийцу перед прыжком с высоты. Я могу взять статуэтку богини правосудия, что стоит на рабочем столе отца. Тяжелая бронза хорошо ляжет в ладонь, удар – и череп ненавистного мне человека расколется, как грецкий орех.

Сила удара будет такая, что принесет мгновенную смерть.

Но я этого не делаю.

Может, потому что мне потом некого будет ненавидеть, или я долбаный псих, как говорит Макс, и мне нравится боль? Но скорее всего, смерть от удара тупым предметом – слишком шикарный подарок этому ублюдку. Я хочу, чтобы он плакал, умолял о пощаде, я хочу, чтобы он стер себе колени и жрал собственные экскременты.

Отец быстро выдохся, наказывая меня, он уже не получает такого удовольствия, какое было раньше. Он это делает по привычке, показывая, какое я ничтожество, и все потому, что ему написал замдекана голубок Платоша и сообщил о двух незакрытых зачетах, один из них по английскому.

Дерьмо.

Надо будет придумать изощренную казнь для него.

– Ты все усвоил? Я надеюсь, мне никто не будет больше писать и говорить о твоих долгах? Ты потомок великой расы, ты должен показывать всем, что ты лучший, ты избранный. А ты лишь заставляешь меня усомниться в этом.

Дерьмо хуже некуда.

Всю эту псевдонаучную чушь с арийской расой я слышу с детства, но отец, как маньяк, помешан на ней и вдалбливает мне в голову эту хрень о превосходстве и прочей мути. Что все окружающие лишь мусор, люди второго сорта, созданные для обслуги и выполнения твоих прихотей.

Он наказывает меня с восьми лет, всегда ремнем, по обнаженной спине, оставляя следы, шрамы. Их стало больше за эти годы, и моя ненависть выросла, зарубцевалась, и ее уже ничем не вывести.

Как-то, когда мне исполнилось восемнадцать, и я посчитал себя достаточно сильным, спросил у отца, не боится ли он, что я дам отпор? На что он посмеялся мне в лицо и сказал, что после этого он уничтожит меня, да так, что я имени своего не вспомню. Вот тогда я включил мозг и выключил эмоции.

Я принимал наказания и ждал, когда смогу сбежать, но родилась Марта, а потом выросла, и теперь я чувствую, что этот мудак может переключиться на нее для получения большего удовольствия. Этого допустить нельзя, и поэтому нужно думать, как от него избавиться.

– Арни! Арни, ты меня слушаешь?

– Слышу, слышу, Маша, я все слышу.

Вербина не затыкается, как радиоволна, рассказывает, как ее в очередной раз отшил Макс, как она уверена, что у него кто-то есть, что он кого-то трахает, и этот «кто-то» – его мачеха. Вербиной можно дать за сообразительность Хрустальную Сову клуба «Что? Где? Когда?». Я же вспоминаю вчерашний вечер с отцом в его кабинете, стараясь не опираться на спинку дивана в ресторане, сегодня буду футболку снимать с мясом.

Я не ходил в универ, я был занят своими очень важными делами, продал схему по отмыву денег одним непорядочным гражданам, а другим рассказал, как уклониться от уплаты налогов. Отец бы мной гордился. Но он все это знает, сам применяет, но там схемы более замысловатые и суммы с бо́льшим количеством нулей.

– Так что ты скажешь?

– Стейк здесь дерьмо.

– Арни!

Толкаю тарелку, наблюдаю, как за столик у окна, по диагонали от меня, садятся две девушки. Одна в таком мини, что видны трусы, но в сапогах, с накачанными губами и внешностью, как у половины столицы, так что их трудно различить, словно они из одного инкубатора. А вот другая, нежная блондинка с небрежно собранным пучком волос, моя секси-ириска-училка в строгой юбке-карандаш и блузке.

Вчерашний поганый вечер и этот день испаряются, как только я вижу Софию. Мне хочется попробовать снова ее губы на вкус и узнать, как ее называли в детстве, София Валерьевна – слишком официально. Мне становится плевать на отца, на все, что меня окружает, на Машку и ее страдания по Максу, даже на то, что у него роман с мачехой.

– Ты тоже так считаешь?

– Что?

– Что стейк дерьмо?

– Я вообще не о том, Арни, – Вербина кривит губы, закатывает глаза. Она ждет сочувствия и чтобы я снова дал ей денег, но это уже не прокатит.

– Мария, послушай меня сюда, – двигаюсь ближе, продолжая наблюдать за губастой и моей ириской. Интересно, что она подумала, увидев на своем столе цветы и банку с конфетами? – И запомни, Макс не твоя собственность, он не твой парень, и ты не имеешь на него никаких прав. Оставь его.

– Но…

– Если не сейчас, то потом Макс скажет тебе много нехороших слов, они тебя обидят, ты заплачешь, не исключено, что сделаешь какую-нибудь глупость типа: напьешься, дашь какому-нибудь парню или закинешься дурью с большого огорчения. Но ничего из этого тебе не поможет. И нет, денег я тебе больше не займу, хочешь себя разлагать – без меня, а еще – продолжишь что-то в этом духе, я насчет дури, то я организую тебе лечебницу.

Машка обиделась, сжала губы, схватила свою куртку и сумку, дернулась.

– Ну и хрен с тобой! – процедила сквозь зубы, спасибо, что не устроила сцену, и ушла, а я продолжал наблюдать за Софией с подружкой – по виду из эскорта девица – и наслаждаться.

Когда же наконец губастая встала и направилась к выходу, оставив мою ириску одну, решил нарушить ее одиночество, София была явно чем-то огорчена.

– Куда собралась, ириска? – подсел, перекрывая пути отступления, вдыхая аромат Софии и дурея от него.

– Я ваш педагог, Арнольд, а не какая-то там ириска.

– Ты когда так говоришь, я возбуждаюсь. Веришь? Хочешь, покажу? Или может быть, ты, как педагог, научишь меня чему плохому?

Чувствую, как София напрягается, а я действительно возбужден, даже про спину забыл. Двигаюсь ближе, не прикасаясь, а у самого́ ладони горят, как я хочу потрогать ее во всех местах, даже в самых сокровенных, и не только руками.

Я хочу пропитаться ее ароматом, слушать ее стоны, видеть в карих глазах желание и голод. И чтобы никто, ни одна мразь не смела прикасаться к ней.

– Тебе понравится.

– Что?

– То, что мы с тобой будем делать.

– Арн…

– Чш-ш… молчи… прошу тебя…

Не даю сказать, вся эта чушь про педагога и ученика порядком надоела. Я мужчина, а не пацан. Провожу пальцами по губам, трусь носом о висок Софии, я словно ловлю свой кайф, свою нирвану, я не здесь.

Рядом с ней я в другом измерении, где нет никого кроме нас. Где я живу, а не выживаю, мечтая избавиться от отца.

Глава 11

– Останови здесь.

– Почему?

Резонный и вполне понятный вопрос Арнольда, который, повернувшись в мою сторону, практически не глядя на дорогу, заглянул в глаза. Вроде бы в моей просьбе нет ничего особенного, но я бы не хотела, чтобы он останавливался около подъезда моей тетушки.

Чтобы она не могла увидеть из окна, как меня кто-то подвозит на дорогой машине, либо соседки-сплетницы, которые потом могут ей обо всем донести. Вообще, я трусиха. Да, всегда такой была.

Для меня было важно, что подумают люди и что скажут, и это было для меня нормально. Каждое свое действие, движение и слово я анализировала и старалась никогда никого не огорчать. Тем самым я теряла сама себя. Мое собственное «я» до сих пор не знает, что же ему надо.

За Андрея я вышла замуж, потому что, во-первых, была сражена его напором, но сейчас я понимаю, что он просто не дал мне выбора, а во-вторых, тогда очень тяжело болела мама.

Я не знала, что будет дальше, была потеряна, нам нужна была какая-то поддержка, в том числе и материальная. Но сыграл и другой фактор: я понимала, что, когда мама уйдет от меня, я останусь совсем одна.

Может быть, из-за этого страха я согласилась выйти замуж за Андрея, уговаривая себя, что люблю его, что он самый лучший мужчина на свете, что он мой первый, единственный.

Но оказалось, это все неправильно. Мне тридцать лет, скоро будет тридцать один. Я, так сказать, разменяла четвертый десяток, но все еще запутавшаяся в своей жизни девчонка, которой нужно, чтобы кто-нибудь расставил все по местам и разложил ей по полочкам, как нужно жить.

Но мне нужно научиться делать это самой.

Я была домашней девочкой, играла на фортепиано, обожала языки, много читала. Жила в мной придуманной сказке, и естественно, ждала принца. Принц появился, но оказался не таким, каким я себе его представляла, и это тоже естественно.

Но хорошо, что у меня хватило смелости после трех лет брака дать отпор этому принцу, который все никак не хотел меня отпускать. Я даже ушла с одной большой спортивной сумкой, затолкав туда все вещи, которые только могла собрать, оставив много чего своего в его квартире и семейном загородном доме Романовых, где для нас была отведена своя спальня.

И я даже не хочу туда возвращаться и все это забирать. Нет. Ни за что на свете. Пусть все выкинут на помойку, я проживу и без тех вещей.

– Арнольд, я тебя прошу, не надо останавливаться около подъезда.

– Почему? Ты стесняешься моей машины?

Было бы странно стесняться «Бентли».

– Боже мой, нет, конечно. Я стесняюсь того, что подумают.

– А тебе не все ли равно?

Не в бровь, а в глаз, как говорится.

Да, мне должно быть все равно, но мне почему-то не все равно. И от этого тоже надо избавляться.

– Потому что кто-то может подумать, что между нами есть некие отношения.

– А между нами нет отношений?

– Арнольд, нет, между нами нет и не может быть отношений.

– Я тебя целовал уже несколько раз. Я, можно сказать, уже глазами раздел тебя, трахнул и не дал обратно одеться, а ты говоришь, что между нами нет отношений?

– Это не считается. Это все твои подростковые фантазии.

– Подростковые?

Арнольд улыбнулся, покачал головой. Да, на подростка он явно не тянул. Я бы даже не дала ему двадцати лет. Я бы дала больше.

Он себя ведет как взрослый, уверенно держится, смотрит. В его словах, в тоне и тембре голоса, в отношении ко мне, прослеживается четкая мужская позиция. Я нравилась Арнольду, это заметно, и он решил меня добиться. Даже не знаю, как это воспринимать? Принять игру или давать отпор?

Но я ведь не собираюсь на самом деле заводить отношения, ходить на свидания, заниматься сексом?

Или собираюсь?

Да, вот с сексом у меня есть некие трудности. Андрей вбил в мою голову, что я неспособна получить удовольствие, как бы он ни старался. Нет, я не фригидная, но что-то со мной явно было не так именно это внушал мне Андрей.

Ладони вспотели, я вытерла их о пальто, вздохнула, понимая, что мы уже въехали во двор и практически подъехали к моему подъезду.

– Ну все, принцесса, карета остановилась у ворот замка. Будем целоваться или все-таки я тебя провожу до квартиры?

– Боже упаси! Нет, Арнольд, никаких поцелуев. Это была ошибка.

– Так ты говоришь, что это была ошибка? Это меня заводит еще больше. Что же тогда было в кафе? Ты реагировала на меня совсем не как на ошибку.

Он играл со мной, паршивец. Так умело, даже опытно, я бы сказала. Хотя откуда мне знать? У меня совершенно нет опыта общения с мужчинами, тем более с такими молодыми. Раньше, до Андрея, я работала в языковой школе, учила младших школьников английскому языку.

Потом мой муж сказал, что мне работать необязательно, и посадил меня дома, практически под замок. В такую, я бы даже сказала, позолоченную клетку, где я выполняла функции жены. Которые сводились к тому, что я прибиралась, готовила еду, стирала, гладила рубашки. А вечерами должна была ублажать своего мужа в постели.

Как же все это стремно.

Может быть, кому-то эта жизнь и покажется раем, но… я так перестала считать.

Арнольд подвинулся совсем близко, снова окутывая меня ароматом горького миндаля и кожи, а еще чего-то едва уловимого и сладкого. Коснулся прохладными кончиками пальцев лица. Провел от виска по скуле вниз, скользя по щеке, задевая губы.

А потом подвинулся еще ближе и поцеловал. Я даже не успела отреагировать. Но мне безумно нравилось с ним целоваться, господи, это была какая-то чистая нирвана. Наслаждение. Словно внутри меня вспыхивала спичка ярким огнем.

Парень настойчиво протолкнулся языком в рот, соприкасаясь с моими губами, лаская их. Я не знала, что это было, но огонь внутри меня мерцал до тех пор, пока он касался моих губ, вызывая по всему телу мурашки и еще больше жара.

Я невольно простонала ему в губы, придвинулась инстинктивно ближе, вцепившись пальцами в его плечо, отчего Арнольд сам простонал и как-то странно дернулся, словно я сделала ему больно.

Магия пропала. Спичка погасла. Мы смотрели в глаза друг другу, но Арнольд не отстранялся, теперь трогал мои волосы.

– Я тебе говорил, что ты безумно красивая?

Не отвечаю. Даже практически не дышу.

– А еще сладкая, как ириска.

– Не стоило оставлять на моем столе конфеты. Я не очень люблю сладкое, – сказала шепотом.

– А вот я полюбил. Интересно, есть такая зависимость – от ирисок?

Он заставляет меня улыбаться. И еще забывать обо всем на свете. Может быть, ну их, мои принципы и мораль, кому они нужны, а еще какие-то там условности.

Арнольд второй мужчина, который меня целует, в жизни. Второй мужчина, который дарит мне цветы. Даже конфеты. Нет, с конфетами он первый, мальчишек в школе я не считаю. Я свободная женщина, могу себе позволить что угодно. А когда еще? У всех было время в семнадцать лет совершать безрассудные поступки, а у меня оно настало в тридцать.

Единственное препятствие – за роман со студентом меня могут, скорее всего, попросить уволиться по собственному желанию из университета. Такую работу терять не хотелось бы. Только это останавливает.

– А вдруг ты со мной из-за зачетов? У тебя два долга, Шульц.

Арнольд снова улыбнулся, ему шла улыбка, в его ярко-голубых глазах сразу таял лед. Провел кончиком языка по своим зубам и пристально посмотрел мне в глаза.

– Конечно, только из-за них. Потому что я совершенно не знаю языка. И только остается, что залезть в трусики красивому преподавателю, хорошенько трахнуть ее и вылезти. Как? Твоя киска готова к этому?

Арнольд сказал все это на чистом английском с легким британским акцентом, я поняла каждое слово, от этого у меня все сжалось внутри. А моя киска, кажется, соглашалась быть оттраханной и вылизанной.

Что со мной такое? Мне это нравится?

Глава 12

– Вы невыносимы, Арнольд, но спасибо за цветы и за то, что подвезли. Я прошу вас, студент Шульц, пожалуйста, в понедельник закройте свои долги.

Сдерживаю улыбку, отвечаю так же – на английском, держу себя как можно строже, но получается с трудом.

– В понедельник? Я думал, сделать это раньше, но хорошо. Я потерплю до понедельника.

Не стала больше задерживаться в машине. Взяла свой портфель, прижала его к груди, выскочила на улицу, холодный воздух остудил лицо. Арнольд последовал за мной, намереваясь все-таки проводить меня до квартиры, а я остановилась.

– Нет, я дойду сама, я взрослая девочка. Не надо меня провожать.

– Я так не думаю.

– Арнольд, я прошу тебя, на самом деле, это смешно.

Уговаривать его как-то неудобно, да и вообще вся эта ситуация неудобная, мне не тринадцать лет.

– Хорошо. Я напишу тебе через три минуты. Ты успеешь подняться и зайти в квартиру. Если не ответишь, я последую за тобой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.