Альманах «50 оттенков страсти». 2022

Издательский дом «Вагриус»

Союз независимых авторов и издателей

© Альманах «50 оттенков страсти», 2022

© Издательский дом «Вагриус», 2022

© Издательство «ГОСП», 2022

Проза

Наталья Асенкова

О жаре, любви и фантазиях

В то лето, давно растаявшее в бесконечности минувших дней, мне суждено было выслушать немало рассуждений о загадочном чувстве любви. Мы остались тогда совсем одни в нашей большой квартире с наставницей моей юности, с моей бабушкой, матерью моей матери. Родители мои, мать и отец, уехали на отдых в горный санаторий, прихватив с собой мою старшую сестру Нину. Моя старшая сестра в детстве много болела и часто пропускала школу. Что касается меня, то я школу старалась не пропускать и не болела так серьёзно, как моя сестра. Потому я нашла, что выбор родителей вполне справедливый. Учиться надобно много и хорошо, и, как сказал один из известных вождей советского государства, приговаривая это, должно быть, каждый день с самого раннего детства, надо именно так и делать: учиться, учиться, учиться! Словом, выражать сомнения риторике этого лозунга, висевшего во всех школах нашего государства рабочих и крестьян, никак не полагалось по рангу ни заслуженным учителям, ни ученикам, тем более отличникам.

– Во времена моей дореволюционной юности о любви рассуждали очень часто и гораздо больше, чем сейчас! – сказала она. – Тогда вообще чаще говорили о чувствах, чем о деньгах. Такие серьёзные вещи, как финансовые вопросы, обмозговывались где-то в кулуарах, например с управляющими именьями или личными секретарями, причём тет-а-тет. Но о любви можно было запросто болтать с подружками где угодно, как то в кондитерской за чашечкой кофе с миндальным пирожным, на прогулках в парке или таинственно шептаться об этом в коридорах гимназии. Почему бы и нет? Некоторым кавалерам даже нравилось такое – подслушает, бывало, легкомысленный разговор и присядет к столику рядышком в кондитерской или подойдёт на аллее в парке и в болтовню подружек вмешается. Так тоже знакомились с барышнями! Потом и серьёзные отношения возникали, бывало, и дело заканчивалось венчанием. Вот если бы не эта проклятая Германская война в четырнадцатом году, какие бы одарённые потомки славных дворянских семей продолжали бы существовать в нашем времени! А потом ещё и революция грянула, и эмиграция выкосила Россию под самые корешки! Господи, помилуй нас, грешных! Не надо нам больше ни войн, ни революций, ни пугачёвщины какой-нибудь да разинщины в придачу…

И она осенила меня и себя крестом. Я смотрела пристально на свою бабушку – она такой запомнилась мне – маленькая, смуглая, быстрая на руку женщина. Она подкрашивала свои поредевшие волосы в чёрный цвет, старательно борясь с сединой, и завивала локоны плоёными щипцами. Она легко обводила губы помадой, выбирая тщательно отнюдь не яркие, телесные цвета. В молодости ей случалось играть роли цыганок или итальянок в любительских спектаклях…

Впрочем, следует заметить, что нас посещали в нашем квартирном уединении. Почти каждое утро к бабушке приходила Тоня, старушка, с которой подружилась и я тоже в то славное минувшее лето. Тоня жила очень близко, всего через улицу от большого здания нашего жилого дома, в деревянном сооружении барачного типа на шесть семей, которое наши городские власти грозились к чёрту снести, а вовсе не отремонтировать вполне прилично, как того хотелось Тоне и её незамужней дочери Вере, проживавшей вместе с ней. Конечно, по своему возрасту я была ближе к Вере, чем к старушке Тоне, но встречала я её всегда восторженной улыбкой, словно Тоня знала нечто такое, о чём не имел представления вообще ни один человек в мире! Дети нашего двора звали старушку тётей Тоней, но я никогда не называла её так при бабушке. Та строго пояснила мне, что Тоня нам не родственница, а просто наша хорошая знакомая, и потому гораздо приличнее называть её по имени и отчеству Антониной Антоновной. Однако играя со своими подругами в нашем просторном дворе, я легко забывалась и называла старушку тётей Тоней, как и все другие дети. Моя бабушка называла её просто Тоней, Антониной Антоновной тоже и ласково – Тонечкой.

Тоня приходила к бабушке утром, часов в шесть-семь. Дочь Тони, Вера Кисина, работала продавщицей в продовольственном магазине, гастрономе, расположенном в кирпичном здании нашего обширного дома между седьмым и шестым подъездом. Фактически получалось так, что тётя Тоня провожала дочь свою Веру на работу в гастроном, который открывался совсем рано утром, хотя все другие бакалейно-хлебные заведения из ближайших к нашему району начинали свою работу значительно позже. Я вставала по-летнему в десять часов утра, отсыпаясь с ленивым наслаждением после учебного года. Но просыпалась я гораздо раньше и, лёжа в постели, прислушивалась к неторопливому разговору бабушки и тёти Тони. Если дверь в мою комнату бывала захлопнута, я осторожно вставала и приоткрывала её. Бабушка и Тоня сидели за столом и пили чай, и я, мельком взглянув в солнечное пространство кухни, видела краешек синей ситцевой юбки старушки Тони и её белый простенький платок с нехитрой узорной каёмкой, который, как всегда, успел скатиться с её головы на плечи. Возвратившись на цыпочках назад в свою комнату, я снова ложилась в постель, и шелест разговора, доносившийся из кухни, обволакивал меня глубоким теплом давних пережитых дней. Словно медленное течение реки, меня переносили в иной мир эти рассказы о целых событиях сотни раз обдуманного и оплаканного неизбежного – всего того горького, что было отмерено на долю судьбой этим двум живым существам, с завидным терпением перешедшим наконец-то брод коварной и глубокой реки жизни.

– Расскажите, пожалуйста, милая вы моя Тонечка, голубушка, про свою госпожу Кузьмину! Ну, помните, вы обещали? Куда же она делась, с такой сомнительной репутацией? И ведь такая молоденькая была! Плохое было наше время! – говорила моя бабушка. – И люди русские стали все мелочными, сварливыми, жадными до чужой собственности! Страшно вспоминать! Не стало царя, и наша Россия рухнула в пропасть! Бедненькие люди! На каждую голову посыпались свои горькие несчастья!

На эту тираду старушка Тоня отвечала своим монологом:

– Да, ужо горюшка мы все хлебнули через край! И простецкие мы, и ваши богатые! Как все ваши господа в Париж укатили и нас, как есть одних, то есть преданную ихним капризам прислугу господскую, побросали, так мы и начали голодать да скитаться по подвалам и подворотням. С вашими-то господами мы в домах ихних жили, трудились, конечно, обижались, бывало, на господ, да ведь крыша над головой у нас была. А наша госпожа Кузьмина, её светлость, махнула в эти свои Парижи закордонные ещё в ту самую Февральскую! До Октября и ждать не стала! Ни-ни! Так я с самой Февральской на улице оказалася. Да и не одна я, ещё были такие из разных господских хоромов кухарки да горничные. Уцелели только те кралечки, кто проживал у нас в Питере по жёлтому билету. Тех сам чёрт не сдвинул с места! У мадамов веселье и пьянки продолжались до семнадцатого года. Апосля октябрь накрыл их, всех до единой мадамов! Да поделом им досталося. Мы-то, прислуга честная, тогда только в самом почёте оказались…

– Ну, а сам куда делся?..

– Барин наш, господин Кузьмин Владимир Ильич, перед самой Февральской возми да и помрэ! А ведь хороший человек оне были, не жадные. Всегда, бывало, денег даст на Пасху и мне, и кухарке нашей Варе. А напечём-то, наготовим мы на Пасху и для хозяев, и для нас самих! Расстегаи с рыбой да с грибами наша Варя такие выпекала, что по всем питерским домам рецепт тот секретный от нашей Вари выпытывали. Во рту таяли те расстегаи, да румяные, да пышные! Но хозяин всё равно, что на Пасху, что на Масленицу для нас ещё и колбас разных распорядится, бывало, навезти от самого от купца, от Елисеева. Ну а к ним ишо прибавит нам и сыров, рыбки вяленой и копчёной, ешь и пей сколько хошь! И конфеток разных на Рождество нам оне тоже подносили. И крендельков тут же, пряников тоже. А Петру, кучеру, вот уж этому денег не жалели оне никогдашеньки! Да и то сказать, вместе оне с Петрухой в разгульных дрожках по тайным, запутанным путям-дорожкам нетрезвенькие души свои вытрясали! Петруха был видный собой, шапочку набекрень носил, как и барин сам. Шапочка та у его из натурального енотового меха была шитая, а не зайчуковая. Вот и красовался наш Петруха перед кухарочкой нашей Варей да и на меня, хотя изредка, но поглядывал. Надвинет шапочку, бывало, на лоб, а то и на самый затылок её совсем лихо себе забросит! Только и смотри на него, полюбуйся на доброго молодца, глаз не отрывай, красна девица! А ведь нам работать по дому приходилось немало, где тут до шуток времечка достать? Дом у нас большой был, да мебели много, зеркалов да и посуды разной, – всё надо было в чистоте и порядке содержать! То была моя забота…

– Они очень богатые были люди, эти ваши Кузьмины?

– Богатые! Да ишо какие! Им бы жить да поживать при этаком добре! Да только денежки швырять оне наловчились по разным своим капризам! Наряды для своей Адели, мадам Кузьминой, из самого Парижа барин наш выписывали! Лучше бы работать было бы нашему Владимиру Ильичу поменьше. Оне в адвокатах числились. Очень умный и хороший барин наш были. Петруха говорил, бывало, нам: «Угождайте ему, девки! Такого барина доброго днём с огнём не сыскать!» Хороший – да, но ведь оченно занятые оне были! А ежели оченно занятый, то денежки, это означает, надо ему днём и ночью добывать. Другие баре сидели себе ручки сложа, – на то оне и баре! А наш Владимир Ильич только с постели прыг! – и ну как носилися по всему дому, словно оне угоревшие! Эк, им дома никак не сиделося! Апосля как загуляют с Петрухой – трое суток госпожа наша, Кузьмина Адель, их разыскивают! Туды-сюды по всему Питеру посыльных отправляют! Да разве найдёшь их, непутёвых, ежели они загулявши? Исплачутся, бывало, наша Аделька, уж мы еёную душеньку жалели! Да то на первой поре было, а потом многонько у нас изменилося в дому, и к ним, Адели этой, никакого почитания больше среди нас не было. Тому они сами виноватые во всём. Да об том я расскажу по порядку. Вот изначально мы чаю им, кофей тоже приносили в спаленку, иконку с Николаем Угодником им на подносик серебряный мы подкладывали, вроде как невзначай! Оне крещёные, конечно, были в нашу православную веру, хоть сами из поляков католических. Только оне совсем молоденькие были! Зачем им было так плакать да страдать? Умеют скрыться из женских глаз мужчины этакие загульные, если их душеньки на эти дела своё терзанье имеют! Вот Владимир Ильич от такой занятой жизни и успокоилися навек раньше времени. Помяни, Господи, его душу светлую! Царствие небесное! Да интересно вам про всё то слушать?..

– Интересно, Тонечка! – живо отвечала моя бабушка. – Владимир Ильич его, значит, звали, вашего барина Кузьмина? Совсем как господина Ульянова! Тот тоже в адвокаты мог пойти. Неплохо бы зарабатывал при его хорошем образовании. Учился он ведь отлично, отрицать этот факт невозможно. Европейские языки знал, и не только говорил, но читал и писал, и переводил. Мог бы и в дипломатическую миссию пристроиться, там тоже, я думаю, адвокаты требовались. Да он пошёл другим путём…

– Это какой такой господин Ульянов? Да я ведь и не знаю его! – удивлялась старушка Тоня. – А к нашему барину многие приятели, адвокаты тоже, в гости заходили. Но господина Ульянова я и не знаю, и совсем не помню. Ведь я в горничных и в экономках числилась у господ Кузьминых, и гостей барских я видела не раз. Да только господина Ульянова я что-то вовсе не знаю…

– Как не знаете, Антонина Антоновна, голубушка! – восклицает моя бабушка. – Да ведь его теперь каждый ребёнок знает! Это же Ленин Владимир Ильич, его собственною персоной! По рождению он Ульянов, по фамилии отца записан, и в церкви русской крещён, без сомнения, я думаю…

– Ах ты, господи прости! Сплоховала я этот раз! – шепчет старушка Тоня. – Про Ленина я знаю, конечно, хотя к нашему барину Кузьмину он совсем не приходил. И никогда не приходил, клянуся, хотя наш барин были на весь Питер известный адвокат! А уж какие знаменитости у нас в гостях бывали! Певец Шаляпин Фёдор Иванович к нашему барину много раз приходили в гости. Вот уж кто пели так пели! За душу забирало! Но господин Ленин к нам ни на минутку даже не заходили…

– И господин Ульянов при всей своей известности никогда уже и никуда не придёт! Тем лучше было для вашего барина, хватило с него собственных его неудач! – завершала диалог моя бабушка.

Наступала небольшая пауза. Слышалось осторожное звяканье чайной ложечки – это означало, что чаепитие продолжалось.

– Вот, попробуйте этот кренделёк, Тонечка, он с орешками! – восклицала моя бабушка. – Значит, госпожу Кузьмину звали Адель. Это её настоящее имя было?

– Нет, Аделью оне сами себя прозвали, имечко у них совсем было простое, как и у всех нас, тоже совсем простых людей. Имя еёное было Мария, или Маша. Хозяин её дочуркой тоже называли. Детей своих у неё ещё не было тогда. Это у господина Кузьмина сынок осталися от первой жены его, умершей. Наш хозяин вдовый были, когда с Аделькой сошлися…

– Так совсем он ничего и не подозревал про такое?..

– А какой отец своего родного сынка заподозрит?

– Да и какой родной сын заберётся в отцовскую постель? Только этот, выходит, родному отцу рога наставил? Извините меня!..

– Я-то вас извиняю, Мария Фёдоровна. Только наш господин Кузьмин с того горюшка возьми да и помрэ! Хотя сами и виноватые тоже были! Коли решились и взяли оне себе в жёны этакую кралечку размолодушенькую, так и сидели бы дома, как булавкой пристёгнутые к еёной юбке. А ведь наш барин по работе своей занятые были, да ещё и с Петрухой оне вместе где-то по цельным суткам пропадали. Петруха говорил, бывало, да важничал – по секретным большим делам, дескать, нас с барином заносит. Только нашей барыньке Адельке от тех ихних дел одна скука да печаль по судьбе досталася. Тогда оне и пошли тягаться с растаковской судьбой своей одинокой! И, конечно, молодого барина нашего, Александра Владимировича, возьми оне да и закружи-заворожи совсем! То им лихо-дорого удалося! Александр Владимирович как начали тогда на своего папеньку налетать! Да всё в крики, да в упрёки коварные бросалися оне на ро́дного папеньку! Мы, прислуга, всё угадали сразу, почему и как скандалы зачали возникать в нашем дому. Но барину никто ничего не доносил про этакий совсем похабный сор. Все мы молчали! Молчали, как в рот воды набравши! И вот только праздники, Святки наступили, как барин наш Владимир Ильич в церковь утром поехали да, быстро вернувшись, закатили обед на всех! Мы, конечно, стол барский зараз накрыли, а только апосля к себе на кухню пошли отобедать. Не успевши я расстегайчик с капустой укусить, как мне сердечко моё ёкнуло – как оно в барской столовой, авось не стряслося что? Владимир Ильич не любили по воскресеньям, чтобы им за столом прислуживали, завсегда после церковной службы сами оне своей семьёй о дне кушали. Вот, помнится, я наверх в столовую по лестнице быстро поднялася, чтобы, значит, хоть одним глазком посмотреть на барский пир, да шумище-то, шум таковский вдруг раздался в столовой, батюшки святы! Я на пороге-то столовой так и замерла себе истуканом! То молодой барин Александр Владимирович со стола суповницу схватили да и как запустят той суповницей в папеньку! Только наш барин увернуться успели, а то бы вся евоная голова от удара той суповницей окровавилась бы! Но та суповница только об стенку разлетелася вдребезги. Супа в ей уже не было, суп оне весь успели покушать, не то супом бы и лицо барину могло обжечься! Туточки вижу я, а Владимир Ильич своё пенсне с носа сорвали и рукой держат его, а рука евоная так и ходит, так и ходит, облокотясь об стол, а пенсне висит на шнурке да и колышится себе, ровно колокол в обедню на колокольне! Тут у меня слёзы на глаза навернулися, а мамзель Аделина вдруг как засмеются, как раскатятся звонко да заливисто! Тогда барин Владимир Ильич схватили со стола салфетку белую крахмальную и, закрывшися евоным лицом, бурно зарыдали да кинулися вон из столовой мимо меня! Тут я и побежала скорее вниз, к нам на кухню, да Петруху позвала выйти на минуту и нашептала ему про всё, чего случилося. Петруха тогда пошёл наверх, на разведку, как и что, не нужно ли чего барину Владимиру Ильичу? А вернулся быстро и говорит нам, мне и Варе, кухарочке, мол, вы, девки, подайте графин с водкой в ведёрке со льдом для барина, а я ему сам в кабинет отнесу. Пущай оне водкой сейчас утешаются, посему оне жизню свою теперя изменить никак не смогуть! Ишо побольше им огурчиков солёных на закуску положите да расстегаев с капустой и яйцами. И непременно кусок хлеба ситного! И говорит Петруха нам так: «А барин наш не немец какой, а русский человек и завсегда в трактирах простую пищу заказывает. Уж я знаю, вы мне поверьте! И оченно за нашего барина, вы, девки, не болейте и не тоскуйте! Оне до утра проспятся! Конечно, им сейчас нелегко, это мы понимаем. Где это видано, чтобы родной сынок своему отцу такую свинью подложил? И всё из-за этой щепки, Адельки то есть! У нашего барина целых две дамочки были из благородного сословия, да обе видные, с грудями и с бёдрами! Уж как за ним те дамочки убивалися! А ишо была одна купчиха вдовая. Круглая вся, румяная, белая, что твоя булка! Долго вона по нашему барину вздыхала. И была вона ещё не старая совсем и ведь богатая, как в сказке! Это мне сами Владимир Ильич сказывали, когда еёные дела денежные помогали устраивать. Конечно, она была не из благородных, а простая мужи чка! Но сынов своих в Германию учиться послала. А ходила, выступала вона павой! То-то наш барин во след еёный всегда сладко глядели да улыбалися, когда вона из его адвокатской конторы уходила! А ежели приходила вона, радовались наш Владимир Ильич, как на Пасху! Я думал, что дело у них сладится, да и к Рождеству обвенчаются оне. Апосля мы тоже с ними в новые, просторные апартаменты, в Москву златоглавую да на солнышко из холодного нашего Питера, эх, рванём за новой жизнёй! Оно деньги лишние никогда ишо ни одной живой душе не помешали! Токо Владимир Ильич вдруг взяли да и насупились, нахохлилися себе, как сизый голубь перед дождиком, и никаких больше ни встреч тебе, и никаких тоже ресторанов! Я хотел порасспросить их было про то, что случилося? То не поехать ли нам до Москвы к энтой клиентке купеческой, потому оне в Москве тоже магазины имели большие, и може статься, по торговым делам стали сильно занятые, и нас стали позабывши! Да потом догадался я – вона, мужи чка, барину не пара! И ведь вона, хотя не из благородных, богатая была! И собой вона была хороша! Эх, хороша!»…

– Запомнивши я рассказ Петрухи, – вздохнула тётя Тоня. – Оно по пословице вышло – не в свои сани не садися! И помню, потом, что случилося ишо: только Петруха отнеси водки барину, как молодой барин Александр Владимирович к нам на кухню нагрянули. И говорят оне Петрухе: ты, мол, Пётр, подавай сейчас нам фаэтон, а мы с мамзелью Аделиной кататься едем на Невский проспект! А Петруха и отвечал тогда: я, мол, извиняюсь, конечно, да только я служу верой и правдочкой вашему родному папеньке, Владимиру Ильичу, Его светлости. И потому я с вами никудыть сейчас не поеду, на то мне ваш папенька никакого распоряжения не давали. Тогда Александр Владимирович и говорят со злостью: «Ты, Пётр, запомни энтот твой отказ! А мы с тобой ишо сочтёмся…» На этом оне поднялися к себе наверх и апосля взяли извозчика и из дома уехали кутить с мамазель Аделью на целых два дня! Тогда и мы тоже себе отдых устроили, улеглися подремать, а Петруха устроился до утра у барского кабинета на полу, на своём тулупчике. Очень он любил нашего барина Владимира Ильича! Токо апосля тех святок прожили Владимир Ильич всего-то с годик. Умерли оне легко. Оне с горюшка своего ночью предстали перед господом, так и не проснувшися утром совсем. Александр Владимирович на похоронах нам сказали, что папенька мой, дескать, не умерли, а только заснули себе легонько, потому он помрэ! Это значится, что оне из своей могилки будут вставать по ночам и приходить к тому, с кем захотят сквитаться. Потому оне сейчас новую, мол, силу обрели, загробную! Потом и Февральская грянула тут как тут, и вся Октябрьская за ней! Господи, помилуй! Можа, это наш добрый барин Владимир Ильич захотели со своими недругами рассчитаться! Я и на улице, и в лотках торговых, и всюду кругом смотрела во все глаза, да только Владимира Ильича покойного так и не встретила! А у меня-то жилья своего отроду не бывало, я у господ всегда жила. Мне хоть на улицу иди живи! Хорошо кухарочка наша, Варя, приютила меня. Я пошла жить в еёный подвальчик, у её жильё было такое на Васильевском острове. Сыро было, конечно. Но жить можно! Только Варя в большевички записалася и работать совсем разленилася, и по разным конторам стала цельные дни бегавши! И под конец Варя наша и вовсе куда-то стала пропавши! Я тогда осталася одна в еёном подвальчике и захотела я себе в деревню уходить. Да ведь у меня и родные растерялися по всему-то нашему по белому по свету! Мамочка моя, Гликерия Евграфовна, померла давно, мне только седьмой годик минулся. А то папаша мой, Антон Ермолаич, меня к барам в услужение пристроили и, хотя меня были иногда проведавши, да к себе совсем жить не брали. И некуда было и брать – оне тоже у господ разных проживали, в истопниках числилися и крепко выпивали. Так и сгинули мой папаша от водки…

– Несчастная страна наша, Россия-матушка! Люди целые века терпели бедность, страшные унижения, насилия! До каких же пор то будет продолжаться, господи милосердный! – сетовала моя бабушка…

Снова наступала короткая пауза. Сквозь уютную дремоту, легко, по обрывкам рассказа тёти Тони, я старалась воссоздать в своём воображении целостную картину этой печальной дореволюционной русской жизни. Получалось по моим смутным представлениям примерно такое: тётю Тоню отыскал в её подвальчике кучер Петруха. Хотя и случайно отыскал, но всё-таки взял да и отыскал, что было неплохим поступком с его стороны. На самом же деле он искал кухарку Варю, которая была влюблена в него по уши, как он считал, и у которой по этой причине он кормился запросто, но нехитро на кухне господ Кузьминых в любое время дня и ночи. Но кухарка Варя взяла и записалась в коммунистическую партию и Петруху больше и знать не хотела. Тогда Пётр решил влюбиться в тётю Тоню. Она согласилась на его предложение жить вместе и, ещё совсем молодая, тётя Тоня родила дочку Любочку. Петруха был парень не промах, пристраивался работать в булочные и развозил горячий хлеб прямо из пекарен по всему ночному Питеру. При нэпе жили хорошо, голод окончательно отступил от людей, и они пили вино и веселились в недорогих и завлекательных ночных ресторанчиках. Потом снова грянули чёрные времена! Петруху посадили в тюрьму, поскольку он знал адреса ночных питерских притонов, куда он тоже привозил хлеб и булочки, но адресов тех криминальных никому не продал. Словом, он был почти герой этого времени! Погубил Петруху тот ужасный факт, что он ни черта не знал про заговор об убийстве Сергея Мироновича Кирова и не предупредил об этом органы власти. Дочку Любочку убили на фронте в первые дни войны. Снова несчастная тётя Тоня осталась совершенно одна-одинёшенька. Наконец, пришло известие из тюрьмы о том, что Петра расстреляли. Тётя Тоня хотела повеситься! Спас её сосед, старый человек, Кисин Григорий Тимофеевич, и пригласил тётю Тоню на жизнь серьёзную, а не просто так, ради баловства, куда-то в ресторан сводил. Вместе с этим Кисиным и маленькой дочкой Верочкой тётя Тоня выживала в страшную ленинградскую блокаду. Вера Кисина теперь работала продавщицей в гастрономе, расположенном в здании нашего жилого дома. Тётя Тоня давно была снова вдовой и молила каждый день бога, чтобы он послал гораздо лучшую участь для её, теперь уже единственной и последней, дочери Веры Григорьевны Кисиной, которой пришлось идти работать в гастроном сразу после окончания школы. Но Вера Кисина упрямо хотела поступить учиться на вечерний факультет какого-нибудь хорошего института и потому именно старалась заниматься на разных курсах по подготовке к вступительным экзаменам в институт. И упорная Вера Кисина поступила всё-таки на экономический факультет Политехнического института.

Я читала в то лето легендарный роман Николая Островского «Как закалялась сталь». Образ богатой девушки Тони Тумановой заполнил моё воображение. Однако легендарная жизнь несчастной тёти Тонечки, тёзки героини романа Островского, словно дрожавшее пламя свечи, вдруг вспыхивала перед моими глазами между страниц книги, и я довольно раздражённо отвечала бабушке, когда она обращалась ко мне с каким-нибудь вопросом. Нет, богачка Тоня Туманова не любила Павку Корчагина, не поняла и не оценила его подвига на строительстве узкоколейки, не приняла, как борца за коммунизм. Не все девушки родились в богатых русских семьях. Были настоящие, истинные Тони Тумановы, типичные в русской дореволюционной жизни, как вот, например, эта старушка Антонина Антоновна, или просто тётя Тоня. Ошибаясь, она очень даже хвалила своего барина, адвоката господина Кузьмина. Он ей на Пасху деньги давал, и не только ей, но и всей прислуге в доме. Но разве господа буржуи бывают хорошими? И почему бы не понять действительно всем именно суть, а также всю правильность и справедливость русской революции, как понимал её Николай Островский? Например, мой отец вышел из простой крестьянской семьи. Но бабушка и моя мама…

Я запуталась и забросила книжку на этажерку. В принципе мне надо было читать по школьной программе роман Островского, я перешла в седьмой класс. Однако учебный год был ещё впереди, и времени на прочтение романа хватало. Зачем торопиться? На уроках литературы в грядущем учебном году я успею разобраться со всеми вопросами, возникшими у меня в ходе чтения этой легендарной книги! Но моя старшая сестра Нина уже прочла этот роман два года назад и написала по нему сочинение в школе. Я старалась не отстать от неё. Потому мне стало неловко, что я забросила чтение этого романа. Мысленно я оправдывалась перед собой, но закончилось тем, что я переложила книгу с этажерки на свой письменный стол. Пусть пока полежит, я ещё вернусь к этим смелым своим мыслям! Мама считала, что Нина очень серьёзная и вдумчивая девочка. Она никому не надоедает глупыми рассуждениями об истории русских бунтов и мировых революций. Родители забрали именно её с собой в этот замечательный горный санаторий, где мне довелось побывать только пару дней в прошлом году и где было так прохладно в окружении деревьев! Но меня и на это лето оставили в городе с бабушкой!..

Теперь я снова, как и прежде в летние каникулы, много времени проводила на балконе, наблюдая загадочную жизнь гастронома с его, так сказать, чёрного хода. На балконе нашу летнюю южную жару было легче переносить, чем в комнате. Изредка набегал лёгкий ветер, и сквозь решётку балкона, удобно устроившись на байковом зелёном одеяле среди горшков с нежными цветами розовых маргариток и трёхцветий анютиных глазок, я видела, как мясники магазина – молодой парень Абдурахман в синей тюбетейке, казах по национальности, которого по-русски называли просто Аликом, и его ежедневный напарник постарше Николай, русский, в помятой матросской бескозырке – смачно рубили утром красные, оплывшие белым жиром, большие бараньи туши, ловко выкраивая из них аппетитные куски чистого мяса. Для рубки мяса недалеко от чёрного входа в гастроном было приспособлено цементное очень крепкое и достаточно обширное овальное сооружение высотой с округлый азиатский стол, какой можно нередко увидеть в любом казахском доме в момент вечерней семейной трапезы, когда казахи по национальному обычаю усаживаются на ужин вокруг такого стола на пол, ловко свернув ноги по-турецки. Ходили упорные слухи, что и этот цементный дворовый стол, по прозванию камешек, соорудили специально по просьбе директрисы гастронома Ольги Ивановны, яркой, всегда заметно нарядной и модной женщины с пышно взбитыми волосами, как у французской кинозвезды Бриджит Бордо. Ольга Ивановна считалась блондинкой от природы тоже, как и та знаменитая француженка. Ольга Ивановна, казалось, вполне уважала национальные обычаи окружавших её людей и потому, должно быть, считала вполне нормальным явлением, если кто-нибудь из работников гастронома присаживался к камешку в разное время суток, скрестив ноги калачиком, и угощался чем бог послал, подвинув стаканы поближе к бутылке и разложив закуску перед собой. Но такое бывало чаще к вечеру, а до обеда на камешке шла бойкая продажа свеженарубленной баранины жильцам окружающих домов и знакомым, приятелям и приятельницам работников гастронома. Моя бабушка тоже покупала аппетитное мясо с камешка, стараясь выбрать кусочки мякоти без крупных костей, что ей почти всегда удавалось, поскольку мясники Алик и Николай отлично знали о её дружбе с тётей Тоней через продавщицу магазина Веру Кисину. Я с удовольствием уплетала баранье жаркое, но бабушка отказывалась есть его, уверяя, что это слишком калорийная пища для неё. К тому же мясо с камешка все наши соседи по дому называли халяльным, что отнюдь не мешало им проворно закупать его в весьма значительных количествах. Вдруг однажды утром я услышала тихий шелест голосов на кухне:

– Выходит так, Мария Фёдоровна, что дочка ваша деньгами вас особо не жалует, а больше на наряды тратит для себя. Чтобы муж, значит, её не разлюбили! Конечно, дочка ваша собой видные будут. А любовь промеж мужем и женой – то коварная шутка будет! И дочка ваша не только дамочка красивая, но и врачиха тоже будут. Матушка ро́дная выучила, в люди её вывела. Оне теперь при специальности будут, да ещё и при каковской большой! И деньги оне получают кажный месяц при своей специальности на работе в больнице тоже. И зять ваш, еёный муж, тоже зарплату до дому приносит. А зарплата евоная хорошая, так почему и матери не дать деньжат немножко?..

– Да ведь я с ними проживаю, Тонечка! Не отдельно.

– Это мы понимаем, как тут не понять! Зять вас, вроде бы, кормит. А что вы работаете на них и семью обстирываете, да убираете в квартире, да готовите кушать им, и детки ещё ихние все на вас – то, вроде бы, и не в счёт вам…

– Да и бог с ним! Я дочери родной помогаю, а не только зятю одному. Дочь моя устроила свою жизнь, а мне много ли надо…

– Да и надо! А ведь вы очень похудевшие и хрупкие смотритеся! Вот оне, ваша дочка да зять, вам деньги на младшенькую внучку оставили какие, дали разве? Да и нет, раз вы молчите. Ничего оне не дали! Всё себе сгребли и смоталися развлекать себя да поправлять! А вы-то младшенькую на свою одну пенсию всё лето тянуть должны. Да ведь пенсии нашенские – это крохи одни при советской власти! Разве у нас специальности какие были? К примеру, вот вас, хотя и барышень, на специальность которую учили разве? Хотя бы на акушерку или поварихой? Нет, не учили. И потому пенсии у вас, как и у нас, простонародных людей, разве что только по нашей старости полагаются нам. Кто тогда, в наше тяжкое времечко, по трудовой книжке работал? Да никто! Выживали, да и ладно! Вот ежели кто на людей платья шил, в портнихах какие девки задирали носы, те совсем другая статья будет! Те хоть зарабатывали себе чуточку, хватало на ихнюю на хлеб-соль. Но прислуги настоящей, знавшей разные тонкости да капризы хозяйские, какая была до Октябрьской, больше нигде не требовалось. В дома к разным грубиянским начальникам прыгали те окаянные девки от мадамов, лихо совравши, что оне прислугой служили у господ. Вот и пошли тогда драки, полетели клочки по закоулочкам! Начали те кралечки законных супружниц от мужей выгонять! Да то ихние грязные дела были, а вот нам за какие такие грехи столько досталось? Всю жизню пришлось нам собирать и копить по грошику да по копеечке…

– Господь так судил, – смиренно отвечала моя бабушка.

С этого дня я категорически отказалась есть жаркое. Я настойчиво уверяла бабушку, что у меня пропал от жары аппетит. Она поверила мне наконец и старалась напечь оладьи. Мы ели сладкую манную кашу утром и лёгкий овощной суп в обед. Бабушка перестала покупать мне вовсе не дешёвое мясо с камешка, но от говяжьей и куриной печени решительно не отказалась. Я согласилась на компромисс с печёнками, подсчитав в уме, что они намного дешевле баранины. К тому же я нашла, что это, пожалуй, ещё вкуснее надоевшего жаркого! Я приноровилась в это трудное лето чистить картошку самостоятельно, стараясь разгрузить бабушку от её домашних дел. Ненавидя вытирать пыль каждый день, я сторговалась с бабушкой на этот унылый и тяжкий для меня труд, поклявшись, что буду вытирать пыль дважды в неделю, пока мы живём в квартире одни, и больше никого здесь нет. Бабушка согласилась, отступив от жёстких порядков нашей семьи.

– Это не больница, а квартира обыкновенная, – настаивала я. – Какая ещё здесь непролазная грязь? Кто к нам такой важный-преважный в гости ходит, чтобы нас осуждать и пыль выискивать всюду? Разве у нас настолько антисанитарно? И вообще мне надо побольше заниматься и много за это лето прочитать…

– Ты очень мечтательная девочка, Томуся, – с некоторым укором сказала бабушка. – Ты иногда в книгу смотришь, а страницы не перелистываешь, и видно, что ты не читаешь. Всё о чём-то думаешь! О чём, спрашивается, я даже и не знаю. Но предполагаю, что, скорее всего, ты мечтаешь о любви! Возраст берёт своё, хотя сейчас лето, и до следующей весны ещё далеко! Но я способна понять эти хрупкие ростки первого чувства. Я сама такая была в твои годы…

Я ничего не ответила ей, сохраняя в душе свою грустную тайну. В особенно душные летние вечера бабушка разрешала мне спать на балконе. Среди ночи я слышала приглушённую возню у гастронома и с удивлением и любопытством сделала собственное заключение о его директрисе Ольге Ивановне: она была в очень близких отношениях со своим заместителем Павлом Алексеевичем Носовым. Эти отношения были явно любовные! Парочка целовалась в ночи на камешке! А ведь Павел Носов был молодой парень, хотя и крупный, плечистый, совсем как наш учитель физкультуры в школе, в прошлом боксёр. Но директриса гастронома Ольга Ивановна была почти ровесница моей матери! Её сын учился в школе в одном классе с моей старшей сестрой. Я решилась и рассказала об этой странной парочке бабушке.

– Фу! Как некрасиво и к тому же нечестно подсматривать за взрослыми людьми, – отвечала она. – Возможно, что Ольга Ивановна действительно вполне искренно влюблена в этого ещё молоденького Павлика. Ну и что? Она в разводе со своим мужем. Она совершенно свободна от всяких обязательств, и ей ни перед кем больше не надо оправдываться. Это её сугубо личное дело, в кого она влюблена. И Павлик тоже не женат. В чём их можно обвинить? Да ни в чём.

– Но этот Павел Носов совсем молодой, а вот она выглядит, как его мама! Она старая женщина! – воскликнула я.

– Ольга Ивановна очень даже модно одевается, и женщина она интересная, – отвечала бабушка. – Ты на балконе больше не ночуй. Пожалуйста. Короче, я тебе это запрещаю. И вообще не засматривайся на этого Павла Алексеевича! Он имеет крупный успех, я вижу. Вот и Вера Кисина, дочка Тони, от него без ума. Напомню тебе, что Вера взрослая девушка, а ты ещё только несовершеннолетняя школьница. Не прочитать ли тебе очень серьёзную повесть под названием «Госпожа Бовари»? Я думаю, что всем безответно влюблённым девушкам эта бессмертная книга только на пользу. Хотя и рано, да ладно, прочитай…

Я прекратила свои ночёвки на балконе, но дневное время продолжала там проводить, взявшись за «Бовари»! После четырёх часов у камешка стояла тишина. Куски мяса были, как правило, все распроданы, разве что оставалась пара-другая кусков с крупными костями. Мясники Алик и Николай азартно пристраивали бутылки со спиртным у пустых магазинных весов на камешек, а за дневной выручкой по заведённому порядку выходил из гастронома Павел Носов. Я ещё не дошла и до середины великого французского романа, когда тишину во дворе вдруг разрезал грубый хруст толстой, разорванной бумаги, и загромыхал звон тяжёлой гирьки в железной чашке весов на камешке. И сразу раздался истошный крик мясника Алика:

– Ай, шайтан! Лови его! Шайтан! Унёс бальшо-о-й ба-а-рашек!..

– Лови его! Сволочь! Стерва! Украл наше мясо! Здоровый кусок себе хапанул! – хрипло завопил Николай.

Алик засвистел, засунув два пальца в рот, не хуже хулигана. На шум мгновенно выбежал из чёрного хода Павел Носов, стройный и сильный, в белой рубашке, как всегда. Вдруг страшно потемнело вокруг меня, и я застыла на балконе с романом о несчастной Бовари в руке. Прямо на меня, поднявшись из глубины двора и тяжело набирая высоту, летела огромная, сильная, дикая птица. Это был чёрный орёл с горбатым хищным клювом. Судорожно скрючив страшные жёлтые свои когти, он уносил сочное халяльное мясо с камешка. Красный, фантастически яркий и большой кусок баранины раскачивался в воздухе, и в мякоти куска маячила белая сахарная кость. Яростный глаз орла впился в моё лицо, и меня обожгла на миг молния безумия, сверкнувшая в бездонных зрачках птицы. Я громко вскрикнула от ужаса. Орёл отшатнулся от толстой решётки балкона и, мгновенно развернувшись в воздухе, взмахнул своими мощными крыльями. Неожиданно круглая кость отвалилась от куска мяса и упала вниз, сверкнув белизной.

– Держи его! Подлюга! Бандит! – орал изрядно пьяный Николай.

– Шайтан! Ай, шайтан! Са-а-бака! Ха-а-лера ты паршивый! – кричал Алик и снова свистел. Я вдруг поняла, что Алик заикается…

– Откуда он взялся? Проходимец! Сука ты, так мать твою растак! – надрывался Николай.

Дальше послышалось непечатное – Николай вошёл в раж. Бабушка бросилась вон из комнаты ко мне на балкон. Крошечная ростом, но быстрая и ловкая, она с явным испугом теперь смотрела на меня:

– Что случилось? – едва вымолвила она. – Кого уб…

– Откуда-то дикий орёл прилетел! Схватил когтями и унёс кусок мяса с камешка! Потом скрылся вон туда, за крышу нашего дома. Уже совсем не видно его! – мгновенно объяснила я.

Бабушка часто заморгала своими карими, глубокими глазами.

– Я очень испугалась, – произнесла она наконец. – Я думала кого-то убили! Слава тебе господи, всё обошлось…

– Пошли вниз, посмотрим, что там творится, на этом камешке, – предложила я. – Там Павел Носов стоит и Вера Кисина тоже. Полно жильцов нашего дома набежало! Пошли мы тоже! Пошли!..

– Ты только возьми и причешись, пожалуйста, Томуся, а я губы подкрашу. Помни, что нельзя выходить на улицу в неглиже, чтобы ни случилось с тобой! – пробормотала бабушка. – Что люди подумают?..

Мы спустились во двор и подошли к камешку. Собралось с десяток человек – порядочно для летнего дня. Фактически сбежались все, кто был не на работе. Нас встретили со смехом и безудержной, озорной радостью. Внезапное происшествие на нашем камешке нарушило однообразное безделье жильцов нашего дома в эти жаркие дни.

– Ага! Вот ещё одни свидетели появились! Нет, вы видели этот летающий и смертельно опасный зоопарк? Ведь это самое настоящее безобразие! Это просто жуткая дикость! – возмущалась Валентина Прохоровна, домохозяйка, дама крикливая с неизменно торчавшими бигуди из-под цветастой косыночки. – Куда только смотрит наш несчастный горисполком, если среди бела дня летают по всему городу дикие орлы?! Кто у них в этакой важной конторе отвечает за безопасность населения? Вот с того и спрос!..

– Да какие такие вам конторы приснились, гражданочка? Ещё и в контры возьмёте и нас с Аликом запишите! Не, извините, наше вам с кисточкой! Мы тут совершенно ни при чём! Кстати, граждане и гражданочки! Не пора ли вам разбежаться по домам? Караул устал, и баста! Лучше достать того охреневшего стервеца, который на нас этого крылатого чёрта выпустил! Ну откуда он взялся, этот орёл, сука такая? Кто его на нас с Аликом натравил? Мы разве кого-то обижаем? – говорил Николай. – Налетел, сука такая, здоровый кусище хапанул! И ни с кем при этом не поделился! Во даёт!..

– Этот орёл мог вообще и глаза вам выклевать! – воскликнула Вера Кисина. Она, как и Павел Носов, была одета в форменное платье гастронома, напоминавшее мне нашу школьную пионерскую форму, то есть белый верх, чёрный низ. Только Вера была в чёрной плиссированной юбочке, а не в синей узкой и короткой юбке, как другая продавщица, Катя. Вера подошла поближе к Павлу Носову и украдкой подмигнула мне. Я поняла это как просьбу о поддержке и громко заявила:

– Возможно, это вовсе не орёл, а простая орлица. У неё голодные орлята в гнезде плачут. Это тоже возможно. Поэтому она украла мясо для своих детей. Она очень торопилась и потому была ужасно страшная, когда пролетала мимо меня. Я сидела на балконе. Она боялась, что у неё отнимут мясо, и тогда орлята останутся голодными.

– Нет, будь то орлица, она бы нашего Алика приголубила, – вдруг развеселился мясник Николай. – Такой джигит у нас зазря пропадает! Да будь это орлица, так она бы к нему припала бы, прямо ему бы в самую душу всей пятернёй своих ноготков вцепилась бы! Или ещё какой-нибудь чувствительный орган тела, не хуже души, отыскала бы в трезвом теле нашего Алика! А у него все предки поголовно целые гаремы женщин имели! Чем наш Алик хуже своих сородичей? Да приличная орлица, она к ногтю своему со временем любого джигита прижмёт! И для начала всё с лаской к нему, с этакой нежностью! Ну, он тут и растает весь быстренько, как снег по весне. И тогда обет даст на этакую орлицу работать каждый божий день в поте лица! Ай да Алик наш, мужик не промах! Не то что я, лопух деревенский! Но я глазастый, не хуже любого орла. Я всё вижу, всё понимаю! Я не дурак! Нет, это именно мужик был! Я уверен, это был ОН, орлик! Скажи, Алик, мужик он или баба? Ну, скажи всю правду! Люди пусть знают!..

– Не знаю ничего, мужик, баба! Знаю только а-а-дин шайтан! – отвечал Алик, вытирая со лба пот куском коричневой магазинной бумаги. – Знаю а-а-дин бардак на весь магазин, на весь страна дикий ба-а-рдак! На всякий сторона азиатский а-а-глянусь, всюду а-адин бардак, мяса людям совсем не хватает кушать! Куда наш мясо делся? Всегда да-а-полна мяса в наша Азия был. A-а теперь а-а-дин бардак везде! Этот а-а-рёл холерный тоже хочет мясо кушать! Скора меня заместа-а-а мяса тоже разный холера скушает!..

Я вдруг заметила, что из коричневой толстой бумаги, на которой стояли чашки магазинных весов, вырван целый клок! Похоже было, что этот бесстрашный орёл изо всех сил рванул тугую бумагу своими когтистыми лапами.

– Интересно, откуда он вообще прилетел? Может, и вправду из зоопарка откуда-то! – вздохнув, сказала продавщица Катя. – Страх какой, батюшки святы! Этот дикий орёл мог бы ребёнка унести…

– Про ребёнка не знаю, а вот поллитру мою мог бы разбить, сука лохматая его совсем забери, этого проклятого орлика! Видать, и его тоже от нашей хорошей жизни к выпивке потянуло! Нынче никто на халяву выпить не дурак! Вот она, поллитровочка моя родненькая, она целенькая, и не думала она себе разбиваться, когда её когтями зацепили. Она у меня смышлёная! Она только закатилась под весы и притихла, совсем невиноватая! Устроилась! Морозоустойчивая она у нас! Тренированная! – пояснял Николай под смешки публики.

– Ты бы ему, орлику этому, налил бы лучше сто грамм, Коля! Разве бы он отказался по такому случаю, а? Ручаюсь, что нет! А как бутылочку вместе раздавили, так и мясо бы вашему орлику не пришлось бы воровать без вас. Вы ведь с Аликом своей доли не имеете, я так понимаю? Вы у нас ребятки честные, верно? Но мясо это не ваше, Коленька, а казённое! Государственный, иначе говоря, пищевой товар. Да вы не тужите, Ольга Иванна вам ещё подкинет пару тушек, чтобы этак деньжат наторговать подлиннее! Денежки ведь от вас не через магазинную кассу идут, а лично в карман к Ольге Иванне. Вот ты бы взял, Коля, да и этому орлику отвесил бы по дружбе хороший кусок! Чего мелочишься, Николай? Ты же парень умный! Зришь прямо в корень! Ты тоже своё в армии отслужил, как некоторые, да ещё не где попало, а во флоте, Коленька! Так пора и тебе попасть в девятку или прямо сразу в туза! – сказал наш сосед Виктор Степаныч, заслуженный пенсионер, проживавший тогда этажом ниже нашей квартиры. Он вечно отмахивался от мух соломенной старой шляпой с узкими помятыми полями, независимо от того, были ли мухи вокруг или их вообще не было. Встречая меня на лестнице в подъезде, он всегда останавливался и выпаливал скороговоркой, выпучив глаза:

– Здорово, малыш! Ну, чем твой родитель нынче живёт и дышит? Газету «Правда» читает? Или нажимает на «Советский экран» со статьями про кино «Чистое небо»? Плохое оно, кино это хвалёное! Лётчик, главный герой картины, спивается на глазах у зрителя! Такое надо афишировать? Нет, не надо. Они все такие с войны вернулись, фронтовики наши, с бутылкой и на работе, и в постели. Я знаю цену этой победы! Когда бы не было наших заграждений, все бы с фронта разбежались бы, сволочи! Нет, это всё плохо кончится! Это Никита Хрущёв всенародно нас казнил! И теперь по ниточке и по грошику Россию всю разбазарят. И тогда будет всем хана! Понимаешь?..

Бабушка говорила мне, что пенсия у соседа нашего, этого Виктора Степановича, приличная. Но он, по мнению бабушки, частенько захаживал в квартиры соседей перед ужином, выглядывая, что именно едят в той или иной семье. Он никогда не отказывался от приглашения поужинать вместе и даже, бывало, нахально набивался на ужин. Но хозяева квартиры после такой совместной трапезы почти всегда первыми отказывались от короткого знакомства с этим Виктором Степановичем. Ему не везло, и в это лето он почти не покупал мясо с камешка, рассорившись неизвестно почему с мясниками, хотя провёл с ними здесь немало времени в прошлом году за выпивкой и закусками.

– Попадись он мне только ещё, тот орёл степной, казак лихой! – снова сказал Николай. – Жалко, большой кусок ему достался задаром…

Николай подмигнул Виктору Степановичу. Но тот быстро указал пальцем в мою сторону. И тогда Николай вдруг пристально посмотрел на меня. Уцалая, наглая насмешка искрой сверкнула в его серых глазах. Щекочущий мороз пробежал по моей спине – я догадалась, о КОМ именно говорил Николай в своих монологах! Вовсе не о птице!..

– Всё равно орёл уже улетел, – сказала моя бабушка. – Что ему досталось по воле случая или по судьбе выпало, того уже никому не достать. Да и стоит ли так переживать! Вы, Николай, мужчина ещё молодой, вы своё от жизни ещё тоже возьмёте. Если будет на то воля божья! Помилуй нас и спаси…

И я, замирая от изумления, окинула взглядом свою бабушку с головы до ног. Вот так случай! А ведь и бабушка имела в виду сейчас вовсе не этого орла с куском мяса в когтях, вовсе не птицу!..

– Этот проклятый орёл явился сюда прямо из Преисподней! Да и найдётся ли управа, наконец, на эту коварщину? То есть на орлицу ли, или на орла? Надеюсь, вы меня понимаете, Николай? – с чувством заключила Валентина Прохоровна, потрясая головой с бигуди. – И вообще интересно, а кто и за кого в этой славной Преисподней вашей отвечает за все ваши дела? И с кого спрашивать за конверты с деньгами? Вы же дневную выручку за мясо в конверте держите, правда? А цена за мясо у вас каждый день разная! Почему же? Я не понимаю! Ведь есть же государственная, постоянная цена за любой продукт в магазине! Вы поймите, голубчик, вы же рискуете собой! Зачем? Пусть Ольга Иванна, как директор, сама с вами поторгует, выйдет из своего кабинета! Зачем каждый день людей обманывать? Ведь люди знают и видят всё, хотя это дело запуталось в настоящую паутину! Но при Сталине нашли бы, с кого за ВСЕ спросить!..

– Совершенная правда, – мигом согласился Виктор Степанович.

Я, проникаясь стыдом и злостью до самых пяток, уничтожала своим взглядом разноцветные бигуди Валентины Прохоровны. Проклятая сплетница! Она намекает на взаимоотношения Павла Носова и директрисы Ольги Ивановны! Ей они отлично известны! И мяснику Николаю тоже! И этому идиоту Виктору Степановичу! Ясно, что моей бабушке тоже, НО ей-то стало понятно всё с моих слов! А вот КТО сказал всем остальным об этой тайной любви?..

– Постойте! Я догадываюсь, откуда этот орёл прилетел, – вступил в разговор Павел Носов, который молчал до сих пор и только внимательно слушал всех, поглядывая на присутствующих своими ясными синими всегда чуть прищуренными глазами. – Здесь ведь рядышком, всего два квартала будет от нас, строительство большое намечается. Ну и по такому случаю тополя высоченные там под корень вырубили, согласно утверждённому плану. Наверное, вот там именно орлиное гнездо и разорили! Но орёл, похоже, скрывался там поблизости. Может быть, это действительно орлица, девочка правильно заметила. Птица наголодалась и высмотрела себе добычу. И взяла, что ей положено по рангу…

Павел Носов выдержал значительную паузу. Я понимающе кивнула головой, замирая от собственной дерзости. Нет, я должна была поддержать его! Вокруг стояла мёртвая тишина. Павел вздохнул глубоко, всей своей широкой грудью и, спокойно выдохнув, продолжил неторопливо, легко растянув в улыбке свои тонкие, изогнутые губы:

– Теперь птица подкрепится себе со вкусом, не спеша, передохнёт где-нибудь в укромном месте перед дальней дорожкой и полетит себе по адресу постоянного места жительства в окрестные предгорья на собственных своих крыльях, то есть на личном транспорте! Хорошо устроились, однако, наши птицы небесные! Вот нам людям бы так! Но нам можно только этим птицам позавидовать. Ни орлам, ни орлицам, и даже воробушкам пригородный автобус каждое утро кишки не вытрясает, как мне, например…

– Некоторые орлицы побойчее любого своего орлика будут! И людей ведь не побоялась! Ухватила свой кусок да и оторвалась в секунду! Ай да орлица! Какая нахалка! Правда, иному орлику такое ещё как нравится! Верно, Павел Алексеич? Вы, например, как мне кажется, только исключительно на орлиц внимание обращаете! Зачем вам, к примеру, простые домашние курочки, как мы? – озорно заметила продавщица Катя, а Вера Кисина громко рассмеялась.

– Ах вы, хохотушки мои, кто за вас работать должен? Шли бы вы по своим рабочим местам, – вразумительно произнесла директриса Ольга Ивановна.

Она незаметно появилась у камешка и тихонько стояла среди наших соседей по дому, слушая своих работников гастронома, которые на данное время являлись живыми свидетелями орлиного полёта.

– Болтать попусту – только время терять, – продолжала Ольга Ивановна. – Орёл ли, орлица ли – не всё ли равно? Что случилось, так это уже случилось. Кража произошла! И теперь нам, дорогие граждане, то есть дирекции гастронома, придётся это всё дело до последнего глоточка расхлёбывать! Конечно, с одной стороны, беда небольшая, всего кусок баранины пропал. Но с другой стороны, возникает законный вопрос: не пропало ли ещё что-нибудь в общей неразберихе? Кстати, дорогие мои Алик и Николай, где дневная выручка? Ой, сколько вокруг народа собралось! Вот ведь в чём ещё один вопрос: зачем здесь люди собрались? С какой именно целью? Чего вы ждёте, уважаемые наши покупатели? На сегодня всё мясо распродано. Завтра привезут ещё туши – будем ещё продавать! Ещё есть ко мне вопросы?

– Мы про орла здесь обсуждаем, Ольга Иванна. Из куска мяса кость выпала, когда орёл летел, – сказала я. – Белая такая…

– Вот и отлично, – отвечала Ольга Иванна. – Что-то упало вниз из когтей птицы. Это видели многие люди. Короче, свидетели есть. Пошли работать, дорогие мои отличники торговли! Всем покупателям нашим – спасибо и до свидания! Пойдёмте в мой кабинет, Павел Алексеич, поговорим о наших личных заслугах, так сказать, перед руководством нашего Торгового треста. Я как раз вернулась оттуда и очень вовремя поспела к самой вашей сказочной птице, орлу-орлице! Да вот тут ещё девчоночка из покупательниц постаралась, обсуждала с вами лично, Павел Алексееич, что-то такое душещипательное про голодных детишек, орлят, разумеется. Жалко, что их в пищу нельзя употреблять, как наших дивных курочек…

Директриса была в фиолетовом шёлковом платье с белыми цветами, а не в форме, как остальные работники гастронома. Ольга Ивановна резко выделялась своей завлекательной внешностью среди скромно одетых продавщиц. Пышно взбитые её волосы, словно белая пена морских волн, легко вздрагивали на нежном шёлке круглых плеч. Я подумала тогда: «Как она красиво одевается, эта Ольга Ивановна! Но она при этом ужасно относится к людям! Ведь она высмеивает Веру Кисину и Катю! Выходит, что это с её лёгкой руки они сами себя тоже начали называть простыми курочками…»

…Утром меня разбудил громкий шёпот на кухне.

– Это оне такое пакостное дело придумали на птичку, значится? Да ведь птица вовсе невиновная выходит за ту покражу! Она – птица как птица! По своей природе от роду она хищная, и ей питаться чем-то надоть. Она кусок мяска уцепила еёными когтями – то факт, все про то видевши! А вот конверт с деньгами у еёных в лапах, конечно, оказаться могёт. С энтим я согласная. Но только конверт как ей, птице, унести? Это значится так, что конверт тот бумажный – не еёная будя пища! Да попавши ей конверт в когти по ошибке, так она бы его и тут же, у камешка, и бросивши бы! Птица за мяско ухватилася, а не за конверт с деньгами! – рассуждала тётя Тоня.

– Если только этот конверт в действительности был, – сказала моя бабушка. – И зачем конверт с такой крупной суммой денег на камешек Ольге Ивановне понадобилось вдруг вынести? Она не первый год в этом гастрономе директор! Она должна была выручку забрать, она несколько раз в день за конвертом этим выходит. А если её нет на месте, то Павел забирает выручку. Или Алик сам относит его в кабинет к Ольге Ивановне. Она далеко не глупая дама! Ведь такое правило, на самом деле, в гастрономе установлено, Верочка?..

– Никакого конверта! Ни-ни! Христос с вами! Да ещё и чтобы в нём таки деньги большие были? То сказка про белого бычка! Алик с Николаем выручку за мясо в кошеле большом чёрном всегда держали. А кошель тот с выручкой Павел каждый полдень забирал и отдавал лично в руки Ольге Ивановне, – говорила Вера Кисина. – Конечно, может быть и такое, что Павел кошель этот вместе с выручкой в бумажном конверте на этот раз себе прихватил. Если только конверт с такой крупной суммой денег на камешке и вправду был. Только мне не верится, что такой бумажный конверт именно там был, под весами на камешке!..

Я сразу бросилась на кухню в одной розовой ночной рубашке, не накинув даже свой красный ситцевый халатик.

– Я всё слышала! – выдохнула я торопливо. – Я не понимаю только, при чём здесь Павел Алексеевич? Он ничего не брал! Мясо украл орёл! Конечно, дикая птица и вообще любая птица за себя заплатить деньги не может! Животные вообще ничего не знают про наши человеческие деньги! А Павел Алексеевич выскочил из чёрного хода позже, когда орёл уже улетел! Понимаете?

– Ой, вы только гляньте на неё! – воскликнула Вера Кисина. – Нет, вы поглядите, что именно творится с этим человечным существом! Это всё называется первая любовь! Опомнись, Томуся! Сейчас я тебе всё расскажу по порядку, и ты нашего Павла Алексеевича совершенно забудешь. Ты в нём навеки вечные разочаруешься, вот клянусь тебе! Я уже давно в нём разочаровалась тоже, хотя он мне и нравился вполне серьёзно! Да, нравился, признаюсь тебе в этом! Но вот сейчас, после этого случая с несчастным орликом, наш Павел Алексеич совершенно зачеркнул самого себя в глазах всех работников нашего гастронома! Ведь пропала большая сумма денег! Кто же их мог взять? Только он!..

– Почему? – мрачно спросила я. – Павлу Алексеевичу я верю!

– Он на неё вчера обратил внимание! Павел сказал, что она правильно заметила про орлицу и её, вероятно, голодных орлят, – улыбнулась моя бабушка. – Потому Томуся его в обиду не даёт, Павлика вашего! Но в то же время, Томуся, его мимолётное внимание ещё не даёт тебе права внезапно появиться перед нами в одной ночной рубашке! Надень, пожалуйста, халатик. И потом надо умыться, почистить зубы, причесаться и вообще привести себя в порядок…

– Пошли в ванную, Томуся, я помогу тебе, – сказала Вера Кисина. – Я из тебя сейчас сделаю американскую кинозвезду! Я тебе волосы затяну хвостиком, у меня с собой, в сумочке, есть красивенькая красная резиночка! Ты будешь выглядеть просто потрясающе! А вот чёлочку я немного тебе подрежу, но длину, конечно, мы оставим…

Конечно, Вера хотела мне рассказать ещё раз всё, что уже успела горячо обсудить с моей бабушкой и своей матерью Тоней, то есть новости о произошедшем в гастрономе. Оказывается, Ольга Ивановна объявила работникам магазина, что орёл унёс вместе с куском мяса конверт с деньгами. В конверт Ольга Ивановна положила пять тысяч рублей – эту сумму должен был отнести куда-то Павел Носов. А конверт Ольга Ивановна самолично положила под коричневую толстую бумагу, на которой стояли весы на камешке. Орёл изо всех сил рванул бумагу и, захватив конверт с деньгами и кусок мяса, улетел в неизвестном направлении. Вот так случилось! Теперь ищите или не ищите того орлика, а всё равно его нигде не найдёшь! Сумел он скрыться от посторонних глаз!..

– Никакого бумажного конверта у этой орлицы или орла в лапах не было, – твёрдо сказала я, глядя в раскрасневшееся лицо Веры Кисиной. Волосы мои, туго стянутые красной резинкой на затылке, придавали мне энергичной принципиальности.

– Только кость из мяса выпала вниз. Белая такая, круглая. Я сама это видела. Кость упала. И больше ничего у этой птицы в лапах не было, – строгим голосом заключила я.

На лице Веры Кисиной расцвела улыбка.

– Я ничуть не сомневаюсь в этом, – кивнув головой в знак согласия, сказала Вера Кисина. – Всю эту напраслину придумали и на несчастную дикую птицу возвели ловкие люди! Это наша директриса Олечка Иванна вместе с Павлом Алексеичем. Просто Павлу Алексеичу нужна машина. Но где ему деньги взять? Значит, Ольга Ивановна для него деньги из доходов нашего гастронома вытащила, а на орла пять тысяч теперь спишет. Дерзкое решение! Но чего не сделаешь ради любимого человека? Ольга для Павла, что он только пожелает, то она и сделает! Она хоть в тюрьму пойдёт ради него, не то что какие-то там деньги спишет на непредвиденный случай! А Павел Алексеич только и смотрит, чтобы ухватить свой кусок! И вместе они с Ольгой везде и всюду, где только можно, хапают и гребут себе большие деньги! Никого не стесняются и не боятся! То есть не боятся они ни бога, ни людей!..

Вера Кисина аккуратно начесала мне чёлку на лоб и начала осторожно подстригать её маленькими маникюрными ножницами, которые она вынула тоже из своей бежевой сумочки, как и яркую красную резинку.

– Немедленно разлюби этого нашего Павлика, Томуся! – принялась уговаривать меня Вера Кисина. – Этот Павлик вообще плохо учился в школе и до сих пор не умеет грамотно писать. Так и знай! Он был вообще круглый двоечник, да ещё и сам этим теперь хвастается направо и налево! Он думает, наверное, что этим признанием он придаёт своей персоне некоторый шарм! Теперь-то он ЗАМДИРЕКТОРА, а был простым двоечником! То есть это значит: посмотрите на меня, люди добрые, как далеко я шагнул! Но Павел Алексеич на той неделе написал слово ПИРОЖКИ в накладной квитанции вот так: ПЕ-РОШ-КИ, – произнесла Вера Кисина по слогам. – Точно так, я своими глазами видела! И лично нам с Катюшей стало совершенно понятно, что никакого шарма наш Павел Алексеич так и не достиг! Он и вправду безграмотный человек! Ты ведь отличница в школе, верно, Томуся? Вот теперь и подумай, как Павлик в торговлю попал? Честным путём или нет, нечестным? Я тебе отвечу на этот вопрос: Ольга Ивановна однажды просто на улице увидела этого Павлика у Центрального гастронома. Он тогда только-только из армии вернулся, отслужив по призыву, и стоял вместе с приятелями у Центрального гастронома. На бутылку водки они стреляли рубли у прохожих, вот и все дела! Конечно, вся честна я компания успела горячительного порядочно принять! Но водки всегда бывает мало! Парни раздухарились! Теперь представь себе такую картину: Ольга Ивановна выскакивает из такси, торопится по своим делам. Как раз Новый год на носу! И бух она себе в сугроб! А Павлик Носов не растерялся и к ней подбежал, из сугроба Олечку достал, шубочку на ней своими руками сильными отряхнул и под ручку Олечку проводил до входа в Центральный гастроном. Ай да Павлик! Он у нас обходительный! Ну, Олечка Иванна – женщина одинокая. Разомлела она от такой ласки, пристроила его к нам в гастроном работать, а потом и заместителем своим назначила. И стала наша Олечка ему во всём помогать! Так и поможет до самой до тюрьмы! Иначе и не будет! Но главное, что он на всё заранее согласен. Посадят в тюрьму не его, а директора, то есть Ольгу Иванну, коли найдут крупную недостачу в нашем гастрономе. Наш Павлик разве про Ольгу Иванну думает? Или он жалеет её? Или нас он жалеет, простых продавщиц? Да и нисколько! Сильно он денежку любит! Гораздо сильнее, чем свою роковую женщину, Олечку Ивановну! И ведь они вдвоём ещё и на нас с Катюшей могут напраслину любую возвести! Тогда и нас упекут за решётку! Нет, за нас вообще никто вовеки веков не заступится!..

Слёзы медленно потекли по моему лицу. Вера Кисина достала носовой платочек из своей сумки. Это был чистый белый платочек с голубой витиеватой каймой. Вера вытерла мои глаза этим платочком. А потом, моргая, промокнула свои длинные, покрытые густой чёрной тушью, красиво загнутые ресницы.

– Не плачь, Томуся! – прошептала Вера Кисина. – Моя мать, тётя Тоня, всю жизнь свою в рабынях у господ буржуйских служила. А вот теперь времечко лихое настало, теперь сами рабы другими рабами запросто могут управлять! Как не пристроиться на такую халявную работёнку, ежели хорошо можно заработать, запугивая вокруг себя извечно нищих людей? И до каких же пор это будет продолжаться? Просто сил моих больше нет!..

Мы вернулись в кухню с Верой Кисиной. На столе ожидали нас тёплые яйца, сваренные всмятку. Я с трудом принялась за еду.

– Что теперь будет? – всё-таки спросила я.

– Да и ничего вовсе и не будя, – ответила тётя Тоня, нарушив молчание. – Женщина в денежном дележе мужчину покрывать сроду не станет! Вот наша Адель все счета по части наследства у нашего молодого барина Александра Владимировича выпытали, а как оне все секреты еёной душеньке рассказали, так Аделина и забросили Александра Владимировича насовсем! И в Париж наша мамзель Аделина закатилися себе вполне самостоятельно! То мы с Петрухой думали-гадали, что еёная любовь с нашим молодым барином случилася взаправду настоящая! Всё же Александр Владимирович молодые были, и собой видные оне такие были! Ишо в лос у них кудрявый был, и красивше, чем у папеньки евоного! Да Петрухе наш молодой барин сразу ясно объяснили после еёного, мамзель Аделины, побега то есть: ты, мол, Петруха, на папеньки мово глупого и ныне покойного подарочки какие больше никак не рассчитывай! Я, дескать, знаю про то всё, как есть! Тебе мой папенька фаэтон наш и коня клялся в завещании отписать. Да завещания того нетути! А я потому, мол, с мамзель Аделькой сошёлся, чтобы про то завещание у ей подробно узнать. А ишо что мне делать было, сообрази, Петруха! Меня мой папенька совсем нищим по миру пустить собиралися, вместе со своей ядрёной и гулящей Аделькой! А вона у меня часы золотые карманные, с камешками на крышке, стащила! Вот, значит, теперь Аделька меня совсем перехитрила, а не я её обхитрил, потому я честнее её завсегда был! Токо деньги папеньки ей все досталися, и оне потому убегли себе спокойно в тот ядрёный и нахальный Париж! А тута, в Росее нашей, мол, больше ничего нету, акромя революции. Мой папенька помрэ тоже глупо и не вовремя! Всё за сердце, мол, держалися и долго вымирали, а лучше было бы не вымирать, а ещё с десяток лет потянули бы да меня тоже могли бы куда пристроить! На то я моему папеньке родной сын были, и эту Адельку пакостную мой папенька давно могли в шею прогнать! Нет, оне меня не пожалели, мол, совсем! Папенька выбилися себе в адвокаты и думали, что и я могу выбиться в судейские тоже! Да мне энто не по душе было, потому я универститеты свои в городе Берлине навсегда забросил. А папенька мой мне денег мало перечисляли в банк в берлинский. Я совсем бедствовал из-за его! Только вот не надо было, мол, меня за дурака принимать! У меня деньги есть ещё мамочки моей покойной на моём личном счету в берлинском банке. То я и пользуюсь сейчас ими, после смерти папеньки мово. Да только он ведь всё равно мне денег этих долго не давали, мол, старый скряга. Я его сейчас уже простил, потому деньги эти он мне, родному сыну положил, потаённо от Адельки. То мамочка моя были не бедные, а с приданым хорошим замуж за моего папеньку вышли. Как я найду Адельку в Париже, так всю душу, мол, еёную вытрясу! Папаша мой меня любили! Потому я евоный единственный сынок!..

Пётр тогда и говорит ему: вот это, мол, правдочка ваша, Александр Владимирович, папенька вас любили и за ваше учение в университете германском сильно переживали. Оне знали, папенька ваш, что вы своё времечко за картишками проводите, и на долги ваши карточные, чтобы расплатиться, мы с вашим папенькой вам денежки отсчитывали хорошие и вам отсылали в тот город Берлин. Токо сами вы, Александр Владимирович, по своей воле, отираться изволили цельных три годика по всей Европе, а папенька ваш здесь ни при чём. А сейчас вот эти денежки, капиталец, с которого вы денежки теперь начали таскать, ваш папенька сумели сохранить для вас же, когда в банк письмо отослали, чтобы вам денег выдавали с того счёта поменьше, а не то вы бы весь капиталец сразу бы за полгода промотали при вашей вольной жизни! Папенька ваш прав были, когда этакое решение приняли. Ишо вы, Александр Владимирович, сами, мол, попалися в сети мамзель Аделины, сами теперь и терзаетесь! И зачем, спрашивается, вы её-ную душу решили вытрясать? Да ишо долго вы искать ту душу будете, будя душенька энта неизвестно в каком месте тела у мамзель Аделины затаилася! Потому, мол, вы не обижайтеся на меня, только вот мой родитель покойный мне говаривал, когда я ишо мальцом был: «Ты, Петро, не озорничай шибко! А то до камешка докатишься, где Стенька Разин да Емеля Пугачёв головы своей лишилися». То в Москве лобное место мой родитель камешком называл. У нас в Росее так издавна повелося: прав ли человек али виноват, а жизнь тяжкая так и тянет его на камешек, так и тянет! И вы, Александр Владимирович, лучше сейчас уезжайте мирно в тот Берлин. Все баре ваши уехавшие, и вы тоже, мол, таким будьте. А фаэтон свой продайте, мне он не нужен при новой власти мужицкой. Кто в фаэтонах и колясках ездит, того останавливают на дорогах господа эрсеры и товарищи социалисты и сразу стреляют, как угнетателей бедняков. Потому, мол, я без вашего фаэтона обойдуся. У новых властей автомобили в распоряжении! Во как! Оне лучше и красивше любого растаковского фаэтона!..

Тогда молодой барин и отвечал такое, со слёзками на глазах, что, мол, мой папенька возьми и помрэ теперь, как древний слон растаковский, по прозванию своему натуральному мамонт, потому что время грянуло нехорошее! И мамонты тоже, мол, вымерли от мороза, который грянул на землю нашу древнюю. Но мамонтов никто не забыл и до сих пор оне изучаются! И у меня тоже есть надёжа вернуться в Росею, только вот не знаю, когда! Потому, дорогой мой Петруха, фаэтон нашенский вместе с конём я нынче точно продаю и выручку себе забираю на пропитание по своей нужде. Мол, ты на меня за такое дело не пеняй! Ишо мне до того Берлина добраться надоть! Ишо мы встретимся когда, тогда я тебе денег дам…

Тётя Тоня сделала маленький глоточек из своей чашки чая и произнесла дрожащим и жалобным голосом:

– Вот и разделилися, значится, люди в своих полюбовных чувствах! Вот это тебе любовь, подешевле и безо всяких горьких слёз, а то вот то, подороже и в конверте – то денежки. Понимать надоть! По жизни так выходит али ишо то богом решено – деньги они к деньгам ложатся! И про нашу мамзель Аделину узналося позже, и докатилася до Петрухи весточка: в тех Парижах мамзель Аделина подцепили себе в мужья одноглазого маркиза из морского города Неаполя, и сразу народили оне детишек! А потом уплыли себе оне в каменный замок в том городе Неаполе. А в том Неаполе у маркиза было семь агромадных кораблей! И стали мамзель Аделина всеми теми корабликами заморскими распоряжаться, как положено законной супружнице того маркиза, хотя бы и одноглазого…

Вера Кисина взглянула на мать из-под опущенных ресниц и тихо сказала:

– Вот увидите, Павла Алексееича притянут вместе с Ольгой к ответу! А ты, мама, не плети свои сказки про семь корабликов да семь невест. Времена у нас в магазине грядут серьёзные! И мне никак не дойти и не доехать до того города Неаполя, где живут одни маркизы!..

– Возможно, что личная вина Павла Алексеича окажется юридически вовсе недоказуема, – сказала задумчиво моя бабушка. – Про птицу явно Ольга Ивановна всё придумала. Я уверена, что не Павлик! Он слишком молодой и наивный, чтобы до такого додуматься! Конечно, ему нелегко живётся далеко на окраине города, да и хочется ему машину, квартиру и прочее! Но мне кажется, придумать про бумажный конверт могла только удивительно наглая и безнаказанная личность. И на что только способны женщины в своей слепой страсти! Наверное, будь жив Гюстав Флобер в наше время, он написал бы другую книгу про Бовари, номер два!..

К вечеру я дочитала трагическую историю Эммы Бовари. Мне было так жаль её, что я заплакала. Нет, Гюстав Флобер, создавший своим писательским воображением и подаривший всему миру фантастически вечную Эмму Бовари, к счастью, ничего не узнал о нашем времени! Я плакала, уткнувшись головой в моё зелёное одеяло, постеленное на балконе, и, выплакав, кажется, всю горечь своих раздумий о высоком чувстве любви, заснула от усталости.

Ночью вдруг началась жестокая гроза, и я прибежала в комнату к бабушке, плотно захлопнув балконную дверь. Сверкала молния, и дождевые капли бились о стекло балконной двери с таким шумом и скрежетом, что казалось, это дикий орёл бьёт своим острым клювом в стекло в своих смелых поисках правды и людской снисходительности. Я присела к бабушке и взяла её за руку. И моя щуплая бабушка начала рассказывать мне историю ещё одной любви, стараясь преодолеть в этом живом рассказе наш обоюдный страх перед бесновавшейся за окном стихией. Я запомнила этот рассказ на всю свою жизнь. Вот он.

На конный завод, где выводили ценные породы лошадей, в том числе и скаковых, расположенный в одном из живописных уголков России, нанялся на работу бывший военный, немолодой человек по имени Бахрушин Анастасий Сергеевич, вынужденный выйти в отставку раньше положенного срока. Он был коварно затянут в длительную и нудную интригу, затеянную, по правде говоря, полковым начальством, которое хотело знать мнение подчинённых о командовании. Не только один Бахрушин подал в отставку, пять человек последовали его гордому примеру. Но только один Бахрушин, уйдя в отставку, окончательно забеднел. Оставалось найти своё место в штатской жизни. И Бахрушин прикинул свои возможности…

Он бывал раньше на конном заводе в этих краях. Ему любезно было предложено хозяином завода, господином Толстогубовым, место управляющего этим конным заводом. И хотя должность эта считалась достаточно хлопотной, Бахрушин ничуть не поколебался в своём решении занять это место. Был он дальним родственником отца моей бабушки. Анастасий Бахрушин был сыном небогатого пензенского помещика, нередко проводившего свои летние сезоны в горных окрестностях Чечни. Почти ребёнком, с самого раннего детства, Бахрушин был причислен знающими людьми к отличным наездникам, а за годы службы в кавалерии сделался вообще профессиональным и заядлым лошадником! На конном заводе он оказался потому человеком нужным всем и многим пришёлся по душе своей особой молчаливой выдержкой, смелостью и хладнокровием, то есть теми именно чертами русского характера, которые необходимы, пожалуй, при укрощении иных сильных и строптивых лошадей…

Служил при конном заводе в то время также один отличный жокей по имени просто Володя, который придумал себе имя Жорж для своей весьма романтической профессии и особого шарма. Бахрушин тесно подружился с ним и, не имея своей семьи и детей, относился к Володе сердечно и тепло, ровно как к родному сыну. Жорж тоже прикипел к Анастасию Сергеевичу всей душой и не пропускал именин Бахрушина, на которые созывалось всегда великое множество гостей! Здесь звучали острые истории из кавалерийской жизни, – можно ли было такое пропустить? Володя, бывало, поздравлял Бахрушина даже музыкальным словом, в некотором роде, запевая своим приятным тенорком «Многие лета». Да и подносил своему дорогому учителю, опытному наезднику, Анастасию Сергеичу, нехитрые подарки, чаще всего в виде бутылки недорогого, хотя и неплохого вина. Конечно, Володя представил Бахрушину и свою невесту. Была у него невеста по имени Гликерия, которую никто из порядочных людей в округе особо не жаловал горячей симпатией. Девушка эта была рыжая и курносая, но, по мнению Бахрушина, довольно хорошенькая и молоденькая, и умница, потому что тоже с профессией! Гликерия мастерила платья состоятельным дамам и слыла за хорошую портниху. Володя называл её на людях и наедине с ней просто Ликой и горячо любил. И ещё одна, не менее глубокая и тем порядочно смешная привязанность была у него – то был конь по кличке Волнорез, с которым Жорж взял многие крупные денежные призы на особо азартных скачках. И в силу этих обстоятельств тот Жорж-Володя стал широко известен по всей той округе и даже просто-напросто знаменит! Он выигрывал эти знатные денежные призы не для себя лично, но для хозяина завода, господина Толстогубова. А для себя лично Жорж выигрывал не столько деньги, сколько завоёвывал капризную барышню с громким именем СЛАВА! Впрочем, Жорж вознаграждался после очередных скачек хозяином завода, господином Толстогубовым, вполне щедро! Конечно, не без справедливого сердечного участия в тех недурных вознаграждениях Анастасия Сергеича Бахрушина! Нет, Жоржу грешно было бы обижаться на свою жизнь, и он ничуть не обижался, и работал над собой без устали. То есть тщательно следил за своим телом и весом и совершенствовал своё мастерство в верховой езде изо дня в день, уносясь на своём любимом коне Волнорезе совсем раненько на рассвете далеко-далеко по равнине. Бахрушин, бывало, не отставал от него и тоже шёл рысью по равнине на своей порывистой черноглазой белой кобылице Зорьке. Возвращались они, как правило, вместе, тихо беседуя о своём. И лошади их, Волнорез с Зорькой, мирно и ровно тоже шли себе полюбовно, совсем рядышком!..

Русоволосый и худощавый, с серыми задумчивыми глазами, Анастасий Бахрушин ещё смолоду отпустил густые и пышные усы, которые делали его значительно старше своих настоящих лет. Но ко времени его работы управляющим конным заводом усы эти обрели естественный серебристый оттенок, хотя и не утратили своей былой пышности. Вскоре и на лице Володи тоже появились усики, что и было сразу замечено всеми служащими завода. Тем более что усики те были не такие маленькие, хотя и реденькие, и стало ясно, что Володя во многом подражает своему наставнику и старшему другу. Даже вилку, например, во время нехитрой своей трапезы, он стал держать в левой руке, а нож в правой. И салфеткой стал вдруг пользоваться, когда ел. А раньше Володя всегда ел, как простой человек! То есть случалось, что и мог громко чавкать, а когда квас пил из кружки, то рот вытирал нередко ладонью. Словом, это под влиянием Анастасия Бахрушина Володя так неузнаваемо изменился и даже в споры разгорячившихся лошадников больше не встревал, а только слушал мнение каждого, но личных приговоров больше никому не выносил! И ещё Володя вдруг просто заставил остолбенеть парочку-другую вечных прихлебателей господина Толстогубова, когда вежливым и тихим голосочком сказал хозяину что-то такое весьма гибкое и шутливое по-французски!..

Жорж должен был вскоре обвенчаться, и всё было, кажется, готово к венчанию молодых. Мастерица Гликерия сама сшила себе подвенечное белое платье с пышными кружевами и с вышивками серебряной ниткой. Лика была экономной девушкой, если вообще не жадиной, и мечтала скопить деньги на открытие своей собственной швейной мастерской. Надо заметить, что Жорж разделял её мечты и тоже хотел, чтобы она стала безбедно жить. Да и Бахрушин тоже высказывался за швейную мастерскую, и даже рассказал Володе про одну запрещённую книжку, написанную в Петропавловской крепости сыном священника, где прославлялись швейные мастерские как средство к безбедному существованию в России. Но как раз накануне венчания господин Толстогубов, хозяин конного завода, попросил Жоржа выступить на интересных и очень даже занятных скачках. Конь Волнорез был собственностью хозяина, господина Толстогубова, и хозяин держал пари, поставив хорошие деньги на Волнореза. Конь должен был выиграть приз с таким опытным жокеем, как знаменитый Жорж! Что делать? Это вечный вопрос в России! Жорж согласился.

Скачки – это жестокое безумство людей, как всякое буйное и шальное дело! И Володя, то есть знаменитый ныне жокей Жорж, решительно отложил своё венчание и стал готовиться к скачкам. Тренировал коня, чистил его, кормил согласно специальной диете и всячески холил, поскольку конь господина Толстогубова должен был выглядеть настоящим неписаным красавцем! Однако чистопородный Волнорез, со своим почти оранжевым, природным ровным окрасом, и без того ценился знатоками и любителями лошадей очень высоко! Но Жорж не хотел ударить в грязь лицом, и конская шкура стала отливать воистину натуральным атласом! Анастасий Сергеевич Бахрушин ни на минуту не упускал Жоржа из виду и, наблюдая его верхом на коне своим намётанным взглядом, делал ему снова и снова профессиональные замечания и давал дельные советы. Тем более, что времени на подготовку к этим скачкам было в обрез!..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.