Мюриель Романа
Предсказанная смерть

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2024

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Петухов Т. М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

Солялю и Кларе

Тела их послушно служили короне, покоряя мужчин

Персонажи

Все герои романа существовали в действительности.

Генрих II Валуа (1519–1559) – король Франции

Екатерина Медичи (1519–1589) – королева Франции

Диана де Пуатье (1499–1566) – фаворитка короля

Дети Екатерины Медичи и Генриха II:

Франциск Валуа (1544–1560) – старший сын Екатерины и Генриха, муж Марии Стюарт

Елизавета (1545–1568)

Карл (1550–1574)

Генрих (1551–1589)

Маргарита («королева Марго», 1553–1615)

Эркюль-Франциск (1555–1584)

Другие персонажи:

Мария Стюарт (1542–1587) – королева Шотландии и племянница де Гизов

Франсуа де Гиз (1519–1563) – дядя Марии Стюарт, католик-радикал

Шарль де Гиз (1524–1574), кардинал Лотарингский – дядя Марии Стюарт, католик-радикал

Жанна д’Альбре (1528–1572) – королева Наварры, гугенотка

Антуан де Бурбон (1518–1562) – ее муж, король-консорт Наварры, гугенот

Людовик, принц де Конде (1530–1569) – младший брат Антуана де Бурбона, принц крови

Амбруаз Паре (1510–1590) – гугенот, придворный хирург

Франсуа Клуэ (1515–1572) – придворный живописец

Нострадамус (1503–1566) – астролог королевы

Габриэль де Монтгомери (1530–1574) – капитан королевской стражи

Герцог Омальский (1526–1573) – кузен де Гизов

Флоримон Роберте (1540–1569) – личный казначей де Гизов

Луиза де ла Беродьер (1530 – после 1586) – фрейлина Екатерины Медичи

Клодина де Клермон, баронесса де Рец (1543–1603) – фрейлина Екатерины Медичи

Барон де Рец (ум. 1562) – муж Клодины

Изабо де Лимей (ок. 1535–1609) – юная дворянка-католичка

Мадлен де Л’Этуаль (в реальности – Мари, 1547–1566) – юная дворянка-гугенотка

Пьер де Л’Этуаль (1546–1611) – младший брат Мадлен де Л’Этуаль

Дуроножка – шутовка королевы

Габриэль

Париж, 30 июня 1559 года от Рождества Христова

Граф де Монтгомери резко опустил забрало. Сразу же стало трудно дышать. В тот день летнее солнце палило, как пламя преисподней. Доспехи, призванные защищать его, от невыносимой духоты превратились в западню. Стальная коробка шлема заглушала все наружные звуки, и только тяжелое дыхание, напротив, усиливалось в ней. Его белый боевой конь рыл землю массивными копытами. Как и хозяин, закованное в доспехи животное впечатляло статью.

Трибуны, справа и слева, перекликивались смехом и гулом толпы. Все это мучительно отдавалось в шлеме, но Монтгомери было не привыкать. Члены королевской семьи и придворные нетерпеливо ждали. Самые нежные дамы удалились, чтобы укрыться в тени. Как только грянул барабан, сердце его забилось в такт, мерно и веско. Скопившаяся за день усталость давила на плечи сильнее брони. Он был на пределе сил после минувших поединков.

Из-за узкой смотровой щели он ничего не видел по сторонам. Пот стекал по лбу, заливая веки, отчего глаза щипало. Видел он смутно. И часто моргал, чтобы не хотелось вытереть лицо.

Пора было со всем покончить.

Несколько раз сощурившись, граф сосредоточился на противнике, самом серьезном из возможных – короле Франции Генрихе II. По ту сторону длинного ристалища конь монарха рыл землю от нетерпения. Несмотря на расстояние, утоптанная земля разносила стук его копыт, и он отдавался в груди графа, так что мышцы под броней подрагивали. Конь графа, напротив, был спокоен, как и он сам. Он крепко держал поводья, и твердая хватка успокаивала животное. Его скакун ждал сигнала неподвижно, точно конная статуя.

Монтгомери зажал под мышкой деревянное копье, не уступающее по весу длинным мечам, которые на поле боя держат двумя руками. Убедился, что оно надежно зажато в латной перчатке и не поднимется от скорости и ветра. Все это требовало необычайной силы и ловкости. И тем и другим граф обладал вполне.

Наконец, как только грянули трубы, он вонзил шпоры в бока чистокровному жеребцу. Тот встал на дыбы, прыгнул вперед и понесся во весь опор с громовым топотом. Навстречу с неменьшей стремительностью прямо на него летел французский король.

Мадлен

Шестью месяцами ранее

Мадлен де Л’Этуаль ходила кругами по жилой комнате, служившей также и кухней. Ей было холодно, и болел живот. Врач попросил, чтобы его оставили наедине с ее больным отцом в соседней спальне. С тех пор, как состояние отца начало ухудшаться, она ела все меньше. Младший брат Пьер, тринадцати лет, поглядывал на нее, то и дело поднимая нос от книги. Он сидел на табурете у очага и как будто увлеченно читал «Роман о Розе». Но на самом деле под обложкой скрывался французский перевод Библии, который был запрещен королем, дозволявшим лишь латинскую версию. Губы его молча шевелились.

Мать слушала через дверь.

– Замолчите! – велела она, хотя никто и не говорил.

Пьер пожал плечами. Мадлен видела по кругам под глазами матери, что та не спала уже много ночей. В животе у юной девушки все сжалось, как и в ее затуманенной голове. Она чувствовала: надвигаются страшные дни. И все же, ожидая рокового вердикта, цеплялась за нынешний миг. Ей хотелось выйти, выдохнуть, убежать подальше от пахнущего смертью домашнего воздуха. Но юные девушки не ходят одни по улице, и матери понадобится ее помощь с хозяйством. У них как раз кончались дрова для кухонной печи.

Их темный дом пристроился на Медвежьей улице, недалеко от Сены. Мадлен совсем не нравился здешний район, изобилующий церквями, в которых нужно было появляться хотя бы на воскресную службу. Она мечтала о сельском предместье Сен-Жермен-де-Пре. Отец, будучи советником, по долгу службы вынужден был жить недалеко от Парламента, а значит и от острова Сите. Он рассчитывал передать свое место по наследству сыну Пьеру, но тот был еще слишком юн и должен был сперва выучиться, чтобы на него претендовать.

Мадлен взяла у брата книгу и нашла то место, которое закладывала. Она знала его наизусть, но когда читала глазами – оживала. А главное, это помогало развеять муку.

«…Не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь, Бог твой, везде, куда ни пойдешь».

Мадлен вздрогнула от скрипа двери в спальню. Врач вышел с серьезным лицом. Она тут же сунула книгу брату. Их знакомый врач оказался занят, а этот был из католиков. Если он увидит девушку с книгой в руках вместо шитья, то может догадаться, что они поддерживают Реформацию.

– Он хочет видеть дочь.

Госпожа де Л’Этуаль посмотрела на Мадлен будто с упреком.

– Держи, – сказала она, вручая ей таз с холодной водой и тряпку.

Мадлен вошла в спальню. В нос ударил кислый запах. Простыни под отцом были сырые от пота, и не одного только пота. От отвращения желудок Мадлен сжался еще сильнее.

– Сюда, сюда, – слабым голосом взмолился умирающий.

Она подошла, перебарывая себя. Он схватил ее за запястье и притянул к лицу. От его предсмертного дыхания к горлу Мадлен подступала тошнота.

– Мне не увидеть зари, моя девочка, – прошептал он.

– Не говорите так, отец, – возразила она, проводя ему по лбу мокрой тряпкой.

Она стала мыть его, оттирать, как младшего брата, когда тот был совсем ребенком, однако отец не был малым дитем, и поднимать его тушу оказалось серьезным испытанием. Он раскашлялся в лицо Мадлен. Она задержала дыхание.

– Я… прости меня, что тебя оставляю…

– Тут нет вашей вины, отец. Один лишь Господь решает за нас.

– Увы, Господь…

– Что такое, отец?

– Не признавайся никому, какой мы веры…

Мадлен ни с кем не говорила об этом. Она с детства знала, что протестантов едва терпят. За их веру им могут отказать в жилье или в должности. А те, кто ведет себя слишком надменно или кого сочтут лишней помехой, закончат на костре. Зачем отцу тратить силы, повторяя ей это на смертном одре?

– Предупреди господина дю Бура.

Она взбила перину и помогла отцу улечься поудобнее.

– Вы о вашем соратнике, отец?

– Да, скажи ему, что мы в опасности.

Мадлен отпрянула.

– О чем вы, отец?

– Скажи ему остерегаться…

Она затаила дыхание, дожидаясь продолжения.

– Кого он должен остерегаться?

– Во Дворце…

– Во Дворце… правосудия?

– В Лувре! – выдохнул он сквозь приступ кашля.

Мадлен отвернулась, чтобы смочить тряпку в холодной воде.

– Так кого же, отец?

Стеклянный взгляд умирающего остановился на глазах дочери. Он слабо покачал головой и рукой. Она смочила ему лоб, надеясь тщетным жестом вернуть в него толику жизни. Он не ответил. Мадлен отчаянно пыталась разгадать малейшее движение в его теле.

– Отец, кто? Кого вы имели в виду? Говорите!

Впившись ногтями ей в руку, он притянул ее. От голоса остался лишь тихий шепот. Она помогла ему сесть повыше и поднесла ухо к самым его губам. Ледяным дыханием он вымолвил:

– Монтгомери…

Мадлен никогда не слышала этого имени.

– Кто он, этот Монтгомери?

Отец расслабил пальцы, сжимавшие руку дочери. Тело его вдруг разом отяжелело. Мадлен высвободилась и взглянула на него. Он застыл, и только раскрытый рот будто еще пытался поймать последний глоток воздуха.

– Боже!

Она резко отпустила отца. Он безжизненно откинулся на постель.

Упав, раскололся таз. Вода брызнула на юбки Мадлен бесформенным плевком.

Она отпрянула к двери. И бездумно приложила ко лбу зажатую в кулаке тряпку. От миазмов смерти она вздрогнула. Отбросив тряпку в ужасе, Мадлен выбежала из комнаты.

Луиза

Луиза вошла, сложив перед собой руки. Екатерина Медичи положила перо и подняла взгляд от бумаги.

Дородностью она была обязана сорока годам и десяти беременностям, каждая из которых кончалась родами, а последние, меньше трех лет назад, стали угрозой и для матери, и для не выживших в них близнецов. Недостаток красоты – выпуклые глаза, крупный нос, толстая шея – искупался превосходным вкусом в нарядах и украшениях. Не скрываясь, она часто говорила: стоит отвлечь взгляды красотой наряда, и все забудут, что ей самой ее не досталось. А исключительная образованность и изящество манер довершали образ.

– Я не посылала за вами, Луиза, – сказала она.

Фрейлина присела в глубоком реверансе.

– Государыня, скажу без обиняков: я пришла просить у вас дозволения уйти в монастырь.

Королева вздохнула.

– Вы еще слишком молоды, чтобы замуровывать себя на всю жизнь.

«Но в свои двадцать девять уже слишком стара, чтобы на мне жениться», – подумала Луиза.

– Не важно, сколько лет доведется провести в служении нашему Господу.

– Все из-за графа Монтгомери, верно?

От этого имени грудь Луизы заходила сильнее. Она тщетно старалась сдержать чувства.

– Разве причина так важна для Вашего Величества?

– Да, раз из-за нее я лишаюсь самой… преданной камеристки.

Луиза отвела взгляд, стараясь не показывать смущения. Обе понимали, о какой именно преданности идет речь.

– Прошу Ваше Величество простить меня, но решение мое не изменится.

– Вам следовало поговорить со мной прежде, когда еще было время. Я бы обсудила все с королем. И нашла бы выход.

Луиза не стала отвечать. Габриэль де Монтгомери – капитан королевской стражи, как прежде его отец. Монарх ни за что не станет неволить верного слугу. Слово королевы бессильно против мужской дружбы и рыцарской чести, которая их объединяет.

– Если от Монтгомери приходится отказаться, почему бы вам не выйти замуж за кого-нибудь из тех воздыхателей, которые бегают за вами как щенята?

Взгляд Луизы устремился на картину – единственный портрет в комнате, не относящийся к семейным. Леонардо да Винчи, никогда не расстававшийся с ней, привез ее из Италии, когда Франциск I пригласил его жить при своем дворе. После смерти короля Екатерина Медичи велела разместить ее в своих покоях – вероятно, из тоски по родным краям. На ней изображена дама с мягким взглядом, сложившая руки на талии. Джоконда. В ее легкой улыбке Луизе виделась ирония, и она ее разделяла.

– Все мужчины лжецы и трусы.

– Я не из тех, кто станет возражать вашим словам, – ответила королева.

Екатерина Медичи поднялась и обошла читальный столик. Открыла бонбоньерку муранского стекла, взяла бледно-розовое миндальное пирожное и съела его в два укуса. Эта привычка королевы нравилась Луизе больше другой, возникшей по вине ее посла в Португалии, который преподнес ей в подарок американский табак. Пах он, по мнению Луизы, дурнее навоза. Королева вытерла платком уголки рта.

– Отныне мое сердце ищет мира и покоя, – продолжила Луиза.

– Порой, Луиза, миром называют бегство. Посмотрите на моего мужа: он подписал «мир» с Испанией и так кичится, будто победил в той войне. И даже устраивает турнир, чтобы народ поверил в его сказки.

– Да, государыня, я хотела бы принести обет сразу после торжеств.

– Я подумаю над вашей просьбой.

Луиза облегченно улыбнулась и уже собиралась удалиться с реверансом, но Екатерина Медичи подняла ладонь.

– Я не закончила, Луиза.

Королева чуть склонилась и понизила голос:

– Но прежде я хочу поручить вам последнее задание.

Во рту у фрейлины пересохло. Ее преданности предстоит очередное испытание.

Клодина

Клодина не ожидала пощечины.

– Довольно!!! Вы меня послушаетесь и согласитесь на этот брак.

Девушка держалась за пылающую щеку, а на глаза наворачивались слезы. Она никогда не видела мать такой. Вдобавок мать впервые подняла на нее руку. Прилежная и послушная Клодина никогда не давала повода для недовольства. Даже королева Франции, при которой она состояла фрейлиной, пела ей дифирамбы. Этот несправедливый, навязанный брак казался ей тем более несносным, что рушил все ее девичьи мечты, ведь она росла при дворе, среди лучших женихов королевства. Сердце ее колебалось между несколькими сверкающими улыбкой благородными юношами из хороших семей. Судьба прочила ей супруга, достойного ее, а не эту развалину барона де Реца, про которого говорит мать.

Со стены детской спальни, что напротив резного каменного камина, смотрел на нее портрет отца в доспехах. Глядя на его гордую осанку, Клодина собралась с духом.

– Вы, матушка, совсем не оставляете мне времени на раздумья.

– Потому что в них нет нужды. Или вы не осознаете всей чести, какую принесет вам такое замужество? Спишем это на вашу юность.

Мать расправила великолепное, сплошь расшитое жемчугом подвенечное платье, складки которого спускались каскадом от выреза к талии и дальше, до самых щиколоток.

– Вот именно, мама, барон де Рец на сорок пять лет меня старше!

– И скопил за эти годы довольно мудрости, которой вам не достает. Он вас ей научит, – сказала мать, равнодушно втыкая булавки в иссиня-черный шиньон Клодины.

От боли дочь стиснула зубы.

– Научит, матушка? Я уже всему обучена, и весьма хорошо. Почему же он запрещает мне принести в дом книги?

– Вы уже прочитали столько, что на всю жизнь хватит. А чтобы заботиться о муже, жене нет надобности в книгах.

Обыкновенно мать Клодины была ласковей с дочерью, чем матери большинства ее подруг, – вероятно оттого, что супруг ее умер рано, когда Клодине было лишь пять. Девушка замолчала. Она видела, что под гневом мать скрывает, как ей тяжело. И подумала, что причина тому – стыд, что она позаботилась об образовании дочери сама, а не отправила ее в пансионат при монастыре. Клодина же ни разу об этом не пожалела.

– Платье идет вам изумительно. В день свадьбы вы будете блистать.

– Оно станет мне последним красивым нарядом.

– Почему вы так говорите?

– Я читала брачный договор. После свадьбы барон де Рец намеревается покинуть двор и обосноваться в своих землях. Вместе со мной.

– Он заслужил покой после своих ратных подвигов.

– А я – заслужила быть погребенной заживо?

Мать нахмурилась.

– Довольно думать лишь о себе! Неужели только я вижу, какая это честь, что сам король отдает мою дочь в жены герою?

– Времена, когда женщинами платили дань или брали их в качестве трофеев, давно ушли.

Клодина уклонилась от второй пощечины.

– Это все ради вашего счастья!

– Нет, ради его денег!

– Тише вы, нахалка!

– Я рассчитываю на лучшую партию, чем дряхлый старикашка, будь он хоть самым доблестным воином короля, что вовсе не так.

– Надеюсь, мужа вы будете слушаться лучше, чем мать!

– Я знаю, в чем мой долг и мои обязанности супруги. И с тем большей разборчивостью намерена выбрать того, кому пообещаю верность и покорность.

– Дочь моя, вы самое драгоценное сокровище, что у меня есть, и знаете, что я всегда делала все ради вашего блага и вашего будущего.

– Я знаю, мама.

И тем удивительнее, что она приняла такое предложение. Мать даже не стала ничего обсуждать, когда барон де Рец попросил ее руки. Конечно, если смотреть на его состояние, партия была завидная, но и они были потомственными фрейлинами, так что жаловаться на достаток не приходилось. И все же мать, приняв подчеркнуто серьезный вид, попыталась успокоить Клодину:

– Дочь моя, повторяю: стать супругой барона де Реца огромная честь. Поверьте.

– Отчего же вам самой не выйти за него замуж? – ответила она раздраженно.

– Ну же, Клодина, полно насмешничать.

– Будь отец жив, он бы такого не допустил.

– Замолчи!

Клодина вздрогнула от такой резкости.

Мать, побледнев, схватила ее за руки.

– Слушай меня, Клодина, – сказала она, понизив голос. – Есть одна тайна, которую тебе пора узнать.

– Мама, вы меня пугаете.

– Молчи и слушай мое признание, повторять не стану. Лучше унести это в могилу, чем открыть хоть кому-то. Теперь это и тебя касается.

Клодине показалось, что волосы у нее на затылке встали дыбом.

Мать опустила глаза, вдохнула поглубже и выпалила на одном дыхании:

– Когда выслушаешь меня до конца, ты поймешь, почему этот брак – дар небес и выбора у тебя нет.

– Говорите, мама.

– Я согрешила.

– Что вы хотите сказать?

– Словом, ты… Ты незаконнорожденная.

Клодина вырвала ладони из материнских рук. Слово, которое та прошептала, – будто воткнули тонкую и длинную иглу ей в самое сердце. Тело больше не слушалось ее, как и разум, опаленный пламенем невыносимой истины.

– Но я ваша единственная дочь.

– Именно. До тебя у нас с отцом никак не получалось…

Мать не закончила фразу, давая Клодине самой заполнить пропуск на месте того, что она не решилась описать. Девушка вспыхнула:

– Нет! Матушка, как вы могли? Вы, сама честность, сама прямота! Как вы могли предать моего…

Слово застряло у нее в горле. Она чувствовала, что отныне недостойна его вымолвить.

– …вашего мужа.

– Он был так счастлив узнать, что я наконец забеременела, – сказала она, и голос будто донесся из глубин воспоминаний.

– Узнал ли он когда-нибудь правду?

– Не думаю. Но, возможно, сомнения у него были.

Разумеется. Клодина вспомнила с горькой злобой, как отец несправедливо наказывал ее. А она восхищалась им и уважала его. И наивно полагала, что он злится оттого, что она родилась не благородного пола, и потому всячески старалась превзойти ожидания. Но тщетно. Знать в четыре года греческий, латынь, иврит, а к пяти изучить арифметику, астрономию и физику было все равно мало. Теперь она понимала, что в его глазах она всегда оставалась воплощением бесчестия.

– Кто мой настоящий отец?

Мать молча отвернулась.

– Я знаю его? – настаивала Клодина.

Ей был противен собственный умоляющий тон, однако она надеялась, что это смягчит мать. Но та по-прежнему сжимала губы с суровым видом.

– Вы должны мне его имя! – рассердилась Клодина.

– Ничего больше я вам не скажу. Я открыла эту тайну с единственной целью: убедить вас согласиться на этот неожиданный союз.

Материнская жестокость стоила ударов плетью от отца – точнее, от того, кого она считала отцом.

Обессилев, Клодина уронила руки на складки платья. Блеск бриллиантов и сапфиров вдруг поблек. Она не заслуживала их носить.

Даже человек с картины глядел на нее теперь презрительно. Она закрыла глаза с безумной надеждой, что, когда откроет их вновь, жизнь потечет как прежде, а все это окажется кошмарным видением.

Но вместо этого она почувствовала, как руки матери отирают с ее щек слезы.

– Соберитесь, дочь моя. У вас еще будет время с этим свыкнуться: свадьба назначена через полгода.

Все было на самом деле: мир вокруг нее рушился. Она поклялась, что вытянет из матери имя родителя.

Луиза

Извержение было уже совсем близко, а Луизе так и не удалось взглянуть на документ.

Она разглядывала кабинет редкостей, где колбы с омерзительным содержимым соседствовали с чучелами горностая, черепами странных существ и даже золотой маской, скривившей зубастую пасть, – подарком мореплавателя Жака Картье, которого Франциск I послал исследовать Америку. На полке пылились окаменелые останки гигантской улитки. Луиза завороженно проводила взглядом по бесконечно закручивающейся спирали, сперва в одну сторону, потом в другую, мысленно согласуя с ней собственные движения под ритмичный звон тяжелых колец в ушах.

Она стояла на коленях перед мужчиной вдвое старше ее. И старалась не замечать его, сосредоточившись на главной задаче: сделать так, чтобы он потерял голову, но только в нужный момент. Усилия Луиза распределяла со знанием дела, так, чтобы мужчина освободился лишь тогда, когда она сама захочет. Она освоила этот навык по долгу службы, исполняя тайные поручения королевы, и преуспевала в нем. Поняв однажды, какую неизмеримую власть дарит ей этот прием, она ограничивала свои услуги лишь им. По крайней мере, так она не чувствовала себя во власти мужчины. И, кроме того, это позволяло сохранить девственность, которая откроет перед ней покой монашеской обители.

Ее «клиент» не знал, кто она на самом деле, и она притворялась, что также не знает его. Простым смертным лицо его не было знакомо, однако Луизе – напротив. Несмотря на риск, она сама навязалась ему, пройдя за ним до самого его кабинета, который располагался в основании возвышающейся над Парижем башни-обсерватории. Ей нужно было, чтобы он непременно пригласил ее внутрь. Колебался он недолго. Она навела справки о его вкусах – рыжеволосые, с цыганской кровью – и подготовилась соответственно. Так она и оказалась у его ног, подстелив под колени вместо подушек тяжелые складки юбки.

Бедра у него щетинились частыми волосками, которые терлись о нежную плоть ее груди. Она вздрогнула от гадливости.

«Это в последний раз».

Эта мысль придала ее движениям силу. Мужчина простонал. Луиза не спускала глаз со своей истинной цели, ради которой ее послали: листка, лежащего на круглом столике позади этой дряхлой мумии. Сохнущие чернила еще поблескивали, мешая разобраться в завитках почерка. Времени у нее будет мало, лишь пара секунд, но, чтобы добыть листок, больше и не нужно.

Она незаметно оттеснила старика к самому столику. В решающий миг ей надо будет лишь протянуть руку и сунуть листок под корсаж. Пока он придет в чувства, она уже исчезнет. Он простонал, запрокинув голову. Еще немного, последнее усилие… В тот миг, когда она почувствовала, что мужчина на пороге экстаза, он схватился обеими руками за столик, прижав листок ладонями.

«Нет!»

Луиза тут же остановилась. Он икнул от удивления и внезапной досады.

Нет, она не может все провалить, когда цель так близка. Сосредоточившись, она удвоила пыл, но ногти старика упорно впивались в листок. Ей нужно было придумать, как вынудить его разжать пальцы. Немыслимо было возвращаться к королеве ни с чем, но главное, она не могла вынести такого вольного обхождения с собой задаром. Навострив ум подобно мечу, Луиза думала изо всех сил и молилась, чтобы старость не свела все ее расчеты на нет. Конечно, в таком случае она сможет вволю изучить ту бумагу, однако окажется в трудном положении: с трупом на руках и необходимостью что-то сказать слуге, который видел, как она входила. Нет, ей нужно лишь заставить его отпустить столик.

Сделать так, чтобы он оступился? Попросить вина? Изобразить неловкость?

Наконец она придумала.

Луиза взяла прядь парика и провела волосами по его коже. Она ощутила, как зреет в нем наслаждение. Наконец он прокряхтел надсадно, со стоном.

«Вот сейчас!»

Она незаметно подобрала письмо.

– Что вы делаете?

Еще не отдышавшись, он смотрел на нее стеклянным, но пока живым взглядом.

Она тут же бросила листок, удивляясь его бдительности, и с обаятельной улыбкой придвинула бархатную скамеечку для ног, на которую мужчина рухнул разом.

– Я искала платок, сударь.

Он посмотрел на нее пристально, сощурившись.

Он мог бы в мгновение ока убить ее каким-нибудь из этих зелий, а может и растворить ее тело в облаке дыма.

Медленно, с исключительной осторожностью она возобновила ласки. Он расслабился вновь. Луизе же, напротив, ни в коем случае нельзя было ослаблять бдительность. Он вынул льняной квадратный лоскут и протянул ей.

– Вы… чаровница, моя милая, – выдохнул он.

– Я знаю, – ответила она, принимая платок.

Дрожащей от пережитого рукой он развязал кошелек и, отсчитав пять монет, протянул их Луизе.

– Вы ведь вернетесь, правда?

– Непременно, – солгала она.

Она не спеша поправила у него на глазах корсаж, привела себя в порядок, затем убрала монеты в муфту.

Дойдя до порога, она завернулась в накидку и, подхватив свои мягкие туфли без задника, покинула кабинет личного чародея королевы Франции, Нострадамуса.

Изабо

Изабо проснулась от собственного кашля. Со странным чувством, будто из ее тела силится вырваться дракон. Она задыхалась. И с трудом открыла глаза. Взгляд терялся в дымном облаке. Изабо легла на бок, но это не помогло: кашель не стихал. Рассердившись, она откинула пуховое одеяло и смогла наконец сесть, борясь с сотрясавшим ее нескончаемым кашлем. Дальше пары шагов ничего видно не было. Зловещий хруст окончательно развеял сон.

Замок горит!

Не в силах встать, Изабо соскользнула на пол. Бежать, бежать. На четвереньках она кое-как пробиралась к двери.

«Мне нужно что-то взять с собой, но что?»

Мысли не слушались, а потому она схватила первую попавшуюся из своих пяти книг. Когда она спрятала ее под рубашку, от серебряного оклада по телу пробежал холодок. Она продолжила ползти к двери. Встала на колени, чтобы открыть ее. В лицо ударило жаром преисподней. Пламя вилось вокруг лестницы, завывая как в кузне. Ей удалось захлопнуть дверь. Здесь хода нет.

Беспрерывный кашель раздирал горло, она отступила к окну. Держась за каменный подоконник, она попробовала открыть створку в свинцовых оправах, но обожглась и отдернула руку. Тогда она ударила локтем в стекло, но разбить его не вышло: силы ее покинули. Она чувствовала, как сползает наземь, не может дышать. Она умрет.

А потом она услышала. Кто-то постанывал слабо, едва уловимо.

Тогда она наконец поняла, что же силился вспомнить ее ум с тех пор, как она проснулась в этом кошмаре: не хватает того, с кем она делила ночи.

Во внезапном приливе сил она оттолкнулась ногами от стены и вскарабкалась к источнику стонов. Она позвала бы его, но мешал кашель. Пальцы всюду шарили наощупь. Она задыхалась, глаза щурились из-за едких слез. Если ей дорога жизнь, следовало все бросить.

Она уже думала сдаться, как вдруг пальцы нащупали что-то мягкое и податливое.

«Гермес!»

Она подхватила кота и прижала шерстяной комок к груди. Книга выскользнула из-под рубашки. Она подняла ее другой рукой. В новом порыве она привстала на колени и дотянулась до окна. И стала бить в стекло книгой, пока оно не треснуло. В лицо дохнуло ледяным ветром. Кот впился когтями ей в грудь. Она улыбнулась: он все-таки жив.

Свободной рукой она потянула за треснувшее стекло, не обращая внимания на порезы и стекающую по запястью кровь. Когда просвет расширился настолько, чтобы в него можно было пролезть, она крепче прижала котенка. И прыгнула, не глядя вниз.

Луиза

Босоногая Луиза подала знак ждавшей на углу карете. За вечер, проведенный с чародеем, выпал снег.

«Надо было надеть чулки!»

Пока повозка медленно приближалась, приглушенно цокая по ватной белизне, она бросила мягкие туфли в свежий снег и зарылась в нежный мех заледеневшими ногами. И сразу ощутила облегчение. Подобрав юбки, она забралась в карету, которая тут же тронулась.

Дрожа от холода, она закуталась в накидку, прикрывая грудь в глубоком декольте. Она сплюнула в платок, который отдал ей тот старик, и выбросила его на мостовую. Потом достала свой и терла им рот едва не до крови.

Ей не терпелось скорее доехать. Они миновали Гревскую площадь, где по королевскому приказанию сжигали еретиков. Теперь здесь осталась лишь припорошенная снегом черная куча, из которой вздымались обугленные столбы. Луиза принюхалась, удовлетворенно уловив запах костра. По крайней мере несколькими гугенотами меньше. Она пожалела, что не была на казни.

Достав шпильки, державшие рыжий парик, она с облегчением сняла его. Потом аккуратно свернула и убрала в поясную сумку. Больше он ей не пригодится. Следом она освободила уши от слишком увесистых колец. Затем поправила светлые пряди в прическе и надвинула на голову капюшон.

В столь поздний час Париж успел опустеть. В темных переулках Луиза угадывала редкие тени. Ночью правили воры. Королевские сторожевые отряды со штандартами сопровождали врачей и повивальных бабок – только им дозволялось покидать дома после темноты. Карета катилась неспешно, но, миновав башню церкви Святого Иакова, принадлежавшей Мясницкой гильдии, ускорилась, чтобы проскочить лабиринт узких переулков и разбойничьих притонов вокруг Лувра. Наконец на фоне звездного неба возникли внушительные дворцовые башни.

Луиза показала знак Дома королевы на отвороте своей накидки. Ворота, окруженные башенками, расступились, открывая просторный двор замка. В столь величественном окружении повозка выглядела скромно. Она остановилась возле моста Южного крыла, на набережной Сены. Во дворец, защищенный рвами с мутноватой водой, въехать можно было лишь по двум мостам. Один из них – старинный подъемный – был сооружен в 1190 году при Филиппе Августе; второй же, деревянный, недавней постройки, защищала с юга огромная тяжелая решетка. Луиза вышла из повозки и направилась к ней. Сбоку от решетки располагался вход для пешеходов, чтобы не поднимать ее всякий раз. Часовой с почтительным поклоном посторонился.

Луиза поднялась по лестнице первой башни, отряхивая юбки от налипшего на подол снега. Вдруг от стены отделилась тень и преградила ей путь.

Габриэль

Его стражники не ошиблись. Действительно, это Луиза де ла Беродьер покинула ввечеру Лувр, а теперь возвращалась по темноте, в час, когда почтенные дамы уже спят на супружеском ложе. Но Луиза не была ни почтенной, ни замужней.

Видя, как из муфты показался нож, он осторожно вышел вперед, чтобы она его узнала.

– Боже правый, Луиза, что вы здесь делаете в такой час?

– Вы напугали меня, Габриэль!

Она спрятала оружие и с облегчением вздохнула.

– А вы – меня! Мне тревожно видеть вас здесь. Должен ли я напоминать вам, что ночью Лувр небезопасен? Дворец становится прибежищем хмельных придворных и шаек юных пажей, охочих до шалостей.

– Но благодаря вашей страже, несущей караул всю ночь до зари, бояться мне нечего.

Он подошел ближе. Она отступила к стене и поднялась на две ступени, чтобы сравняться с ним ростом. Хотя их освещала лишь луна, он прекрасно разглядел, что губы ее накрашены, светлые волосы в беспорядке, а грудь под корсажем трепещет. Пахнет мужчиной. Он невольно сжал кулаки. Кто бы ни дотронулся до нее, он был готов убить его собственными руками. Он заставил себя успокоиться и спросил мягким голосом:

– Откуда вы возвращаетесь, сударыня?

Должно быть, она почувствовала притаившуюся за его тоном жесткость и потому улыбнулась своенравной улыбкой:

– Какое вам дело? Вы ведь не мой супруг.

Слова эти хлестнули пощечиной, напомнив ему о жестокой правде. Отец вынудил разорвать их помолвку, чтобы женить его на другой. Из сыновней преданности он солгал Луизе, сделав вид, будто это его собственное решение. А затем предложил стать его любовницей, и она не оправилась от такого оскорбления. Теперь же сердечная рана Луизы переродилась в уязвленную гордость.

– Я жажду защитить вас, Луиза. Жажду страстно.

– Граф, я признательна за вашу заботу. Вы мне как брат.

Вместо того, чтобы успокоить его, она забивала еще один гвоздь в крышку гроба его надежд. Он больше не мог заглушать голос ревности.

– С кем вы были, сударыня?

Она вздернула подбородок:

– Я ничего не должна вам, Габриэль.

Она развернулась, чтобы двинуться дальше по лестнице, но он сильными руками прижал ее к стене. В глазах ее мелькнул страх: она знала, на что он способен. Он это заметил, с диким наслаждением. И восхитился, как она приручила тот страх, решительно взглянув ему прямо в глаза и приказав степенно:

– Отпустите меня, сударь.

Ему вдруг остро захотелось допросить ее с пристрастием. Он представил, как привязывает ее, совсем нагую, к деревянному кресту и пытает языком до тех пор, пока она не выдаст ему имя любовника. Тогда он пойдет и пронзит его мечом, а затем вернется и овладеет ею, еще трепещущей от страха. Вожделение нарастало, и в его шоссах становилось тесно. Он успокоится теперь, лишь когда овладеет ею. Такой день настанет, он не сомневался, хотя до сих пор его попытки не увенчались успехом. Он наклонился и прошептал ей в ухо:

– От вас, сударыня, пахнет развратом.

Она вызывающе смерила его взглядом.

– Именно, сударь, в моих покоях уже ждет следующий любовник, и ничто не пьянит его так, как аромат моей плоти.

Габриэль де Монтгомери сжал пальцы. На этот раз ему хотелось свернуть нежную шею Луизы. С его силой это было бы не труднее, чем преломить веточку. Ему необходимо было остыть. Он закрыл глаза, вдохнул поглубже.

Наконец он разжал руки, и Луиза, не дожидаясь, что за этим последует, быстро взбежала по лестнице. Капитан не мог дольше сдерживать ярость: он со всей силы ударил кулаком в стену, невзирая на боль в костяшках; это был пустяк по сравнению с тем, как страдали его душа и тело.

Луиза

Неужели он никогда не оставит ее в покое? Сердце Луизы оглушительно билось, пока она поднималась по лестнице к себе. Только войдя, она наконец смогла выдохнуть. Казалось, она задержала дыхание, едва Габриэль де Монтгомери возник на лестнице. От того, что прочла она в его бледно-голубых глазах, все внутри похолодело, до самых кончиков пальцев. Лишь овал лица смягчал его воинственный вид. Наверняка он подстерегал ее всю ночь, как охотник подстерегает добычу. Подумав так, она вздрогнула от тревоги. Ей не следует его бояться. Он капитан королевской стражи и, в конце концов, отвечает за безопасность в Лувре. К тому же она знает его с детства. Они росли, играли вместе, кочуя вместе с королевским двором из Фонтенбло в Блуа, из Шамбора в Амбуаз. Но когда у нее округлилась грудь и наметилась талия, он взглянул на нее глазами мужчины. С тех пор она избегала его. И если соблазнять пажей и оруженосцев стало для нее забавой, то с ним, напротив, все было не в шутку. От него веяло опасностью, неясной, но тревожащей. Однако, едва она вспомнила, как сильные руки схватили ее на лестнице, жар пробежал по ее телу до самых волос. Но она прогнала это чувство, тряхнув головой. Она не сомневалась: с ним она бы пропала.

Войдя в спальню, она обнаружила ванну, которую приготовила ее служанка Фанфи – женщина с обильными светлыми локонами, которые она пыталась обуздать, делая немыслимые начесы. На самом деле Фанфи звали Франсуазой, но Луиза называла ее так с самого детства, едва начала лепетать. Она была ей кормилицей, а когда девочка выросла из пеленок, стала горничной, под тем предлогом, что после стольких господских отпрысков грудь ее уже ни на что не годилась; на самом же деле она привязалась к Луизе сильней ее собственной матери и не вынесла бы расставания. В детстве Луиза восприняла эту новость как нечто естественное; и лишь повзрослев, смогла оценить единившую их близость, сродни общей тайне.

Луиза протянула ей рыжий парик. Служанка убрала его в невысокий комод, надев на тряпичную голову рядом с его собратьями, от темно-каштанового до яркого, почти алого. Затем Фанфи по одной извлекла шпильки из волос госпожи и распустила плотно заплетенные вокруг головы светлые локоны. Луиза поводила головой, и золотистые кудри упали на плечи. Служанка сняла гревшееся над каминными углями ведро с водой и вылила его в ванну, где уже плавали лепестки роз. Дохнуло ароматным цветочным паром.

У Луизы не было времени нежиться в ванне. Вопреки сказанным Монтгомери словам, никакой любовник не томился по ней, и ждавшая ее особа не обладала терпеливостью воздыхателей. Луизе следовало поторапливаться, чтобы застать ее, пока она не покинула замок на рассвете. Горничная помогла ей раздеться. Луиза отдала ей мешочек и вошла в воду. По телу разлилась нега. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула запах роз. Блаженство пьянило ее, а вихрь ароматов омывал изнутри.

– Сколько там?

– Как обычно, пять парижских су, госпожа.

Это была половина жалования, которое Луиза платила служанке каждый месяц.

– Прекрасно, тогда и поступите с ними как обычно.

– Хорошо, госпожа.

Служанка сунула один в карман юбки, потом высыпала оставшееся содержимое мешочка в сундучок, спрятанный под кроватью с балдахином. Луиза не оставляла себе заработанных денег. Она передавала все в лечебницу для падших женщин, страдающих сифилисом, который называют еще «неаполитанским недугом», с тех пор как Франциск I привез его из Итальянской кампании. Двенадцать лет тому назад он умер от него же в страшной агонии после долгих, многолетних мучений. Причины его гибели были государственной тайной, но Луиза входила в круг посвященных. На самом же деле болезнь пришла из куда более дальних краев – ее привезли из Америк испанские конкистадоры: кара за их плотские грехи с дикарками, как тогда говорили.

С тех пор сифилис выкашивал ряды блудниц, которых оставляли медленно умирать. Публичные дома таких не терпели и сразу выкидывали на улицу, где те продолжали трудиться, пока из-за язв не переходили на положение чумных, обреченные умирать от голода или своего недуга. Никакого средства от сифилиса не было, и деньги Луизы лишь помогали облегчить их страдания.

Она встала в ванной и быстрыми, точными движениями стала тереть мочалкой всю себя, включая язык и губы. Служанка помогала ей, натирая плечи, спину и ягодицы, пусть чародей до них и не дотронулся. Они не перемолвились ни словом – дело было для них привычное. Луиза вышла из ванны с сожалением, но знала, что ее давно ждут.

Перед жарким камином служанка помогла ей надеть корсет, нижнюю юбку, фижмы, чтобы скруглить линию бедер, бархатную верхнюю юбку и туфли на меху. Затем проворно уложила ее волосы в высокую и хитро устроенную прическу, украсила ее жемчугом, подрумянила щеки в тон розовым губам и, наконец, тщательно подвела брови. И, в завершение обыкновенного своего туалета, Луиза подобрала к серьгам рубиновую подвеску. Она взглянула на себя в большое венецианское зеркало. Побывать в Венеции было ее мечтой. Она даже говорит с тем городом на одном языке.

Perfetto.

Никто не узнал бы в ней развратницу, вошедшую в комнату несколькими минутами ранее.

Луиза де ла Беродьер вышла из своих покоев с достоинством и блеском, как и положено фрейлине королевы.

* * *

Скрыв лицо накидкой, она скорым шагом миновала тайный коридор, ведущий в королевское крыло. Перед дверью в покои Генриха II она остановилась. И прислушалась, прижавшись к ней ухом. С той стороны размеренным урчанием доносился храп. Простучав ногтями условный сигнал, она стала ждать. В ответ послышался шелест шагов по паркету, затем три удара.

Она удовлетворенно прошла по коридору до следующей двери и, оглядевшись, не следят ли за ней, прождала еще какой-то миг. Щелчок возвестил, что путь открыт. Она потянула на себя дверцу и, приподняв гобелен за ней, вошла в комнату, ослепляющую роскошью не меньше встречавшей ее женщины.

Даже в шестьдесят лет, даже разбуженная среди ночи, Диана де Пуатье отличалась редкой красотой и изяществом. Что достигалось изрядным трудом. Через считаные часы, с первой зарей, она отправится в далекую конную прогулку к озеру, где будет плавать нагой в ледяной воде, пока не перестанет чувствовать ног. Большая часть придворных считала ее привычки, а особенно купания, сумасбродством, но для Луизы она была кумиром. С тех самых пор, как она поступила в услужение к фаворитке в четырнадцать лет. К слову, именно Диана предложила королю приставить ее к Екатерине Медичи, когда та стала французской королевой. Задачей Луизы было сообщать фаворитке короля обо всех действиях королевы.

– Входите же, Луиза.

Фрейлина присела в реверансе.

– Рассказывайте не мешкая, потому как я не хочу пропустить зарю.

Луиза помогла Диане одеться, опустилась на колени, обувая ее в сапоги для верховой езды.

– Флорентийка посылала меня к своему чародею Нострадамусу забрать последнее предсказание.

– Почему ей просто не попросить его?

– Он отказывается отдавать ей предсказание под тем предлогом, что в нем говорится о смерти.

– Тем больше в нем интереса.

– Королева думает так же, как вы, сударыня. К несчастью, мне не удалось добыть ту бумагу.

– Флорентийка не выносит провалов, Луиза.

– Мне это известно, сударыня.

Диана подошла к инкрустированному перламутром шкафчику и, нажав на тайный механизм, осторожно вынула пузырек с золотистой жидкостью. Луиза подала ей рюмку размером с наперсток. Фаворитка сцедила в нее несколько капель и выпила, скривившись.

– К счастью, снадобье действует, потому как ради вкуса я бы его пить не стала!

Луиза улыбнулась, чтобы скрыть зависть. Ей никогда не удостоиться этого молодящего зелья, которое дарует вечную юность. Его тайну Диана унесет в могилу.

Фаворитка с досадой взглянула в зеркало.

– Волосы мои истончаются с каждым днем. Скоро уже мало будет вплетать в прическу косы и прядки, придется носить парик!

Она обернулась к Луизе.

– Старайтесь не впасть в немилость к королеве. Если флорентийка прогонит вас, я не смогу взять обратно к себе.

– Я знаю, сударыня.

– Теперь, Луиза, скорее отчитайтесь королеве, – сказала она, жестом велев ей идти.

Присев в реверансе, фрейлина вышла тем же путем, каким вошла.

* * *

Луиза прошла по галереям Лувра до покоев королевы. Миновав переднюю, она постучалась, дождалась позволения войти и бесшумно открыла дверь.

Сидя у широкого камина, Екатерина Медичи предавалась чтению – своей страсти. У нее было множество книг, как рукописных, с искусными миниатюрами, так и печатных. Большая часть на латыни и греческом. Отец, почивший спустя несколько дней после ее рождения, завещал ей великолепную библиотеку, которую собирал всю жизнь. Он даже создал особую службу, которая рыскала по всему Апеннинскому полуострову в поисках книг, покупая их порой на вес золота. Екатерина сохранила сокровища отца и держала их под замком в кабинете, который звала также своей книжной. Ей нравилось упорядочивать их по областям знаний: астрономия, история, география, арифметика, поэзия. А излюбленные тома она отдавала переплести заново, чтобы снабдить обложку собственными гербом и вензелем – двумя «C», означающими «Катерина», внутри литеры «H», в честь Генриха, ее мужа и короля.

– Государыня, – произнесла Луиза, присев в реверансе.

Королева закрыла книгу и положила ее на письменный стол.

– Луиза, вот наконец и вы. Ну что? – спросила она с легким итальянским выговором.

Хотя Екатерина прибыла во Францию в четырнадцать лет, из ее речи так до конца и не изгладилась та напевность, что пленила некогда ее свекра, Франциска I. После его смерти все сбросили маски и стали открыто издеваться над ее акцентом, подчеркивая тем самым, что фаворитка нового короля оставила ее за кормой. Уже двенадцать лет королева Франции сносила эти издевки, делая вид, что не замечает их. Луиза восхищалась ее невозмутимостью на людях и перед супругом. Лишь с самыми приближенными фрейлинами королева позволяла себе смеяться или плакать вдоволь. Луиза, безусловно, входила в их число.

– Я смогла добыть желанные Вашему Величеству сведения.

Екатерина молитвенно сложила ладони.

– Grazie Dio![1]

В животе у Луизы что-то сжалось: ее терзала совесть. Хотя поначалу предавать королеву ради Дианы не составляло ей труда. Вторя фаворитке, она смеялась над Екатериной Медичи. Однако с годами ее чувства переменились. Королева восхищала ее своей проницательностью, умом и культурой. Как жаль, что при дворе ее совсем не ценили!

– Все прошло почти по плану, государыня, – уточнила Луиза.

– Почти?

– К несчастью, когда я взяла письмо, он заметил.

– Вы успели его разглядеть?

– Да, государыня. Но в нем бессмыслица.

– Пойдемте.

Екатерина провела Луизу в соседний кабинет – ее знаменитую книжную. Королева усадила посетительницу к столику с писчей бумагой и новеньким пером. Она налила бокал белого вина и протянула его фрейлине.

– Усаживайтесь поудобнее, – сказала она.

Луиза, дрожа, опустилась в кожаное кресло. Здесь камина не было. Королева боялась, что огонь может по недосмотру перекинуться на ее сказочную библиотеку и сжечь ее. Однако и света луны хватало. Луиза разглядывала бессчетные дверцы и ящички на закрывающих стены шкафах. Переезжая в приемное отечество, королева привезла с собой итальянскую мебель. А что-то было заказано уже французским столярам. За прямыми гранями и зеркалами скрывались тайные механизмы. Лишь королева знала все их заветные секреты. Некоторые книги запирались в витринах на ключ и от пыли, и от случайных воров. Луиза была из тех редких доверенных лиц, кто удостаивался права входить в святая святых. Она пригубила сладковатое вино, узнав в нем марку, которую по приказанию Екатерины Медичи доставляли из той обители сестер-затворниц в Тоскане, где она росла, укрываясь от грозивших ей покушений.

Луиза взяла перо и обмакнула его в чернила. Оперлась запястьем на бумагу, приготовясь писать.

– Зажечь вам свечу?

– Нет нужды, государыня. Она мне не пригодится.

И действительно, Луиза закрыла глаза, набрала в грудь воздуха и сосредоточилась на окутавшем ее мраке, напитываясь им. Мысленно она вернулась в комнату чародея. Оскал золотой маски, чучела зверей, исполинская ракушка, круглый столик… На самом деле, она не успела прочесть письмо, однако она его видела. Луиза обладала чудесным, неизвестно откуда возникшим даром запоминать в точности то, что видела хотя бы мельком. Ей нужно было вновь нырнуть в ту сцену, чтобы все подробности проступили одна за другой, как если бы она разглядывала картину под лупой.

И вот перед закрытыми глазами явилась, почти целиком, написанная Нострадамусом страница. Луиза выдохнула всей грудью и сосредоточилась на извивах почерка. Не открывая глаз, она стала медленно выводить букву за буквой, слово за словом, не задумываясь об их значении. Как если бы копировала рисунок.

Под нетерпеливым взглядом королевы показались спутанные строки:

Повержен юным будет ныне старый лев
В единоборстве, но на ратном поле
Очами в клетке золотой не уцелев:
Два класса и один: смерть в лютой боли.

Луиза разом открыла глаза. Екатерина пронзила ее пристальным взглядом:

– И?.. Дальше! – приказала она в нетерпении.

Луиза отложила перо и покачала головой.

– Это все, что было на той бумаге, государыня.

Екатерина схватила листок, еще блестящий свежими чернилами, вернулась в спальню и подошла к камину. Она прочла его несколько раз. Луиза следовала за госпожой.

– Я не понимаю вовсе, – призналась королева.

Луиза чуть подошла.

– Моя задача исполнена. Позвольте вновь просить Ваше Величество о разрешении удалиться от мира.

– Что за вздор! Или вы так сообщаете мне, что желаете отставки ради замужества? Вы, дорогая, нашли нового кавалера? Я знаю немало господ, которые почтут за счастье связать себя с вами узами брака.

– Государыня, я мечтаю лишь о покое.

– Это вы мне говорили. Какой тяжкий грех могли вы совершить, чтобы его не отпустили вам в церкви после хорошего покаяния?

– Вы дозволяете мне, государыня?

Королева взглянула на нее, словно прозревая душевные глубины.

– Нет, Луиза.

В животе у фрейлины что-то оборвалось.

– Вы еще нужны мне. Вы дождетесь, пока я найду другую фрейлину, которая сможет достойно вас заменить.

– Клодина превосходно подойдет на эту роль, государыня. Без сомнения, она будет на высоте.

– О чем вы! Она ведь выходит замуж. Нет, вы будете мне служить, пока я не решу иначе. Можете идти.

Остаться при дворе – на это у Луизы не было сил. Остаться и встречать Монтгомери, или хуже, остаться и избегать его ухаживаний, – это было мукой, которую ей не вынести. Он предал ее, женившись на другой. И она не могла отогнать мысль, что это божья кара за то, что сама она предала королеву. Если она надеется на покаяние и прощение, ей нужно было убедить ее.

Королева, заметив, что ее фрейлина не двинулась с места, подняла глаза от предсказания Нострадамуса, которое все держала в руке.

– Луиза, я разрешила вам вернуться к себе.

– Государыня, я должна признаться.

– И в чем же?

– Вы помните, как Его Величество предложил вам взять меня к себе в услужение?

– Да, но что с того?

– Это предложила ему Диана де Пуатье, государыня.

Екатерина улыбнулась.

– Я так и думала, Луиза, это для меня не новость.

Сглотнув, Луиза проговорила на одном дыхании:

– На самом деле я осталась на службе у Дианы де Пуатье. Я должна была сообщать ей обо всем, что касается вас и ваших детей.

Королева застыла. Побледнев, она подошла и со всей силы влепила Луизе пощечину. Фрейлина упала на колени, сложив перед собой ладони.

– Прошу, государыня, простите меня. Знайте: я не все ей рассказываю. И про Нострадамуса не рассказала.

– И почему же?

– Потому что я восхищаюсь вами, государыня, вашей отвагой, терпением, мудростью, исключительной силой и не могу больше предавать вас.

– Я должна верить вам на слово?

– Нет, государыня, потому я и прошу вас отправить меня в монастырь.

– Какое удобное совпадение!

Королева отвернулась, гневно перебирая жемчужные бусы.

Луиза встала. Щеку жгло, но еще сильнее ее обжег ледяной взгляд Екатерины Медичи, когда она вновь повернулась к ней.

– Что ж, мадемуазель де ла Беродьер, прекрасно. Вы дождетесь конца празднеств, а после я не желаю слышать вашего имени.

Луиза удалилась, опустив глаза и не оборачиваясь, будто боялась, что королева испепелит ее взглядом.

Клодина

Дворцовые сады купались в солнечном свете. Клодина сидела на скамейке и подставляла лицо лучам, закрыв глаза и наслаждаясь тем, как ласкает кожу их тепло.

– Клодина, не сиди там, это вредит белизне!

Она открыла глаза и увидела, что к ней идет Мария Стюарт, прозванная королевой-дофиной, поскольку была супругой наследника. На поводке она держала прирученного олененка, но скорее он тянул ее вперед, чем она вела его. За причудливой упряжкой следовали фрейлины.

Мария села рядом с Клодиной. Олененок потерся о них, прося его погладить, что они и сделали, не снимая перчаток.

– О чем ты так задумалась?

– Мне интересно, какой была бы моя судьба, узнай я отца.

– Про себя мне и так ясно: я бы не оказалась во Франции.

– А главное, не стала бы королевой Шотландии.

– Шотландия! У меня одни дурные воспоминания от моего королевства: холод, дождь, мать плачет тайком.

– Ты совсем не скучаешь?

Мария пожала плечами.

– Теперь уже нет. Братья де Гизы заботятся обо мне как отцы. Они так меня берегут!

– Ты как будто забыла, сколько заговоров плетет против тебя английская королева Елизавета, заглядываясь на твое королевство.

– Если бы это зависело от меня одной, я бы охотно его уступила! В конце концов, я стану королевой Франции. А это куда завиднее!

– Ты будешь всего лишь супругой французского короля, не более: власти у тебя не будет никогда.

– Власть мне и не нужна, – рассмеялась она. – Мне довольно украшений и нарядов.

И, вздохнув, она продолжила:

– Мои дяди де Гизы мыслят иначе. Но я не оставляю надежды их убедить. Как только стану королевой, я попрошу Франциска так одарить их золотом и властью, чтобы они больше не заставляли меня быть королевой Шотландии. Я уверена, с Елизаветой можно будет подписать какой-нибудь мирный договор.

– Мария, чтобы подписать мир, нужна сперва война. Однако мы не воюем с Англией.

– Значит, объявим войну!

Клодина восхищалась Марией. Как у нее так легко получалось забыть о нависших над ней угрозах, из-за которых мать и решилась отправить ее во Францию, чтобы дочь росла в безопасности при могущественных дядях де Гизах?

Клодину единила с Марией общая трагедия: у обеих отцы умерли в битвах против англичан. Но после признания матери она больше не смела смотреть на портрет героя, облаченного в доспехи. И ни с кем не заговаривала об этом.

Девушки питали общую ненависть ко всему, что связано с Англией. Как и Мария, Клодина росла при французском дворе, где мать ее укрылась после траура. Почти сверстницы, они дружили с самых юных лет. Клодина, по крайней мере, утешалась тем, что ее растила мать, тогда как у Марии здесь вовсе никого не было, за исключением – весьма приметным – двух дядей, де Гизов.

– Гляди, Мария, на деревьях почки. Нынче весна пришла раньше. Я как они: мне нравится, как припекает солнце, и я ничего не могу поделать.

С того разговора с матерью она избегала Марии, как будто чувствовала, что больше не достойна ее дружбы.

– Тебе следует держаться в тени. Ты, благодарение Богу, не из тех цветков, которым нужно быть на солнце. Мадам де Сен-Андре! – позвала Мария, помахав самой пожилой фрейлине.

Мадам де Сен-Андре подбежала с широкой улыбкой и раскрыла над девушками зонтик.

– Каждое лето я благословляю королеву за то, что она привезла во Францию это изобретение.

Мадам де Сен-Андре быстро махнула другой фрейлине, веля ее подменить. Клодина заметила, наклонясь к Марии:

– Эта Сен-Андре так стара, что даже зонтик держать не может, тебе давно пора выгнать эту дряхлую сороку.

– Ты ведь знаешь, что, согласно этикету, управлять домом супруги дофина должна фрейлина, честность которой неоспорима.

Мария сказала это громче, но мадам Сен-Андре не шелохнулась.

Она продолжила, уже для Клодины:

– Я искала тебя и догадалась, что ты здесь. Что такого интересного может быть в садах Лувра, когда только что доставили образцы венецианской парчи!

– Взгляни, Мария, вот этот розовый бутон со вчерашнего дня успел чуть раскрыться.

Мария Стюарт дотронулась до него, потянула за стебель.

– Ай! – воскликнула она, тряся рукой. – Терпеть не могу розы и их предательские шипы. Красивые, но жестокие, как женщины.

– Полно говорить будто чересчур галантный кавалер – а то ты напоминаешь моего кузена Брантома.

– Если верить слухам про твоего кузена, он, проказник, любит уколоться.

Мария раздавила туфлей какую-то букашку.

– Это был pyrrhocoris apterus, – заметила Клодина.

Королева-дофина с брезгливым видом вытерла подошву о траву.

– Не представляю, как ты все это держишь в памяти! И подумать только: нас заставляют учить латынь, чтобы называть вот этих… тварей! А ты еще и шотландский английский знаешь лучше меня.

– Едва ли, – возразила Клодина.

– Не скромничай. Надеюсь только, мне не придется навещать свою родину, когда меня коронуют как французскую королеву.

– У тебя еще есть время выучить английский и спланировать такое путешествие. Наш король в полном здравии.

– Возможно, но, если мне придется туда ехать, ты ведь составишь мне компанию?

«Каким образом, если буду уже замужем?»

Клодина промолчала, улыбнувшись, не в силах ей лгать.

– Как жаль, что сады не выходят к Сене! Мы бы могли любоваться видами, – сменила она тему.

– Там нечем любоваться, кроме проплывающих барж.

– Возможно, но мы бы зато смотрели, как они приходят груженые, а уплывают пустые, могли бы гадать, какая у них осадка.

Мария вздохнула, поднимая глаза на Лувр в строительных лесах.

– И правда, здешние виды едва ли могут развлечь.

Клодина знала, что ее тяга к знаниям – в ботанике ли или в других естественных науках, в архитектуре или языках – неизменно навевает на подругу скуку.

– Зато мой олененок разделяет твою любовь к розам, – рассмеялась Мария.

Клодина вскочила, чтобы не дать животному съесть цветы.

– Оставь его, лучше вернись ко мне! Мадам Сен-Андре им займется, – сказала она, кивая фрейлине.

Та, повинуясь, потянула олененка за ремень, и он смирно вернулся и стал тереться головой о руки девушек. Клодина почесала ему шею, разглядывая дворец.

Со стороны Сены он сохранил фасад времен Филиппа Августа, со средневековыми башенками и острыми крышами. Подошвы ему омывали водные рвы – не исключая и недавних построек, возведенных Генрихом II.

С противоположной стороны через ров был перекинут мост, ведущий в королевский парк, который укрывали от посторонних взоров высокие кедры. По приказу Екатерины Медичи его неоднократно разбивали заново.

– Я говорила с королем о тебе, – прервала молчание Мария.

Клодина нахмурилась.

– По какому поводу?

Мария Стюарт приняла загадочный вид.

– Я сказала ему, что пришла пора найти тебе супруга.

Клодина отвернулась, стараясь об этом не думать.

– Что с тобою?

Клодина моргнула, отгоняя слезы, и улыбнулась Марии.

– И что ответил король?

– Он сказал, что твой отец погиб, служа его отцу, достопамятному Франциску Первому, и потому ты заслуживаешь кавалера, достойного его отваги и самоотверженности. Дворянина, которого он сам возвысил.

Мария Стюарт продолжала, хлопая в ладоши от радости:

– И он сказал мне по секрету, что нашел такого! Чудесно, не правда ли?

Клодина заставила себя улыбнуться. На глазах выступали слезы, она больше не могла их сдержать.

– Да, Мария, спасибо. Ты чудо!

Она вскочила на ноги:

– Пойду тотчас же расскажу об этом матери.

Мария ее удержала:

– Постой, у меня для тебя еще один сюрприз.

– Сюрприз? Какой же? – вздрогнув, спросила Клодина.

– Я попросила короля устроить свадьбу как можно раньше, и он согласился. Уже через месяц ты будешь замужем! Что скажешь?

Клодине почудилось, будто валун упал ей на живот.

– Не знаю, что сказать, – пролепетала она.

– Ах, дорогая, ты так взволнована! Глаза твои говорят за тебя. Иди же ко мне!

Не в силах открыть подруге правду, Клодина с облегчением провалилась в объятия Марии.

Мадам де Сен-Андре

Держась на расстоянии, под собственным зонтиком, мадам де Сен-Андре прекрасно расслышала, о чем говорили девушки. Крутя ручку, она наблюдала за Марией Стюарт.

Довольная ролью первой фрейлины будущей королевы Франции, мадам де Сен-Андре старалась сберечь себя до того дня, когда Мария Стюарт взойдет на трон об руку со своим супругом-наследником. А это, по самым скромным прикидкам, случится не раньше, чем лет через двадцать, поскольку Генриху II еще только сорок. Пока же, ожидая, когда можно будет вдоволь насладиться своим положением, мадам де Сен-Андре вынуждена была сносить капризы легкомысленной принцессы, которая думала лишь о том, как бы ввести в моду новые прически, платья, украшения или гофрированные воротники. Мария Стюарт была прекраснейшей из дам при французском дворе, и даже выйдя в прошлом году замуж за будущего короля, не перестала вести себя так, словно желала покорить всех кавалеров в мире.

Не в пример ей, мадам де Сен-Андре не выставляла ничего на показ, если не считать широкий плоеный воротник-жернов и жемчужное ожерелье в пять рядов, роскошно выделяющееся на фоне ее темных корсажей.

Марию она считала маленькой язвой и не намеревалась портить из-за нее здоровье. Так что самые неблагодарные задачи она перекладывала на других фрейлин, которыми верховодила.

Отведенная ей роль позволяла некоторую строгость в отношении королевы-дофины. Хотя Екатерина Медичи и ценила невестку так, словно она ей родная дочь, однако знала о ее буйном нраве и выбрала для его обуздания мадам де Сен-Андре.

Случалось, что первой фрейлине не удавалось скрыть своих чувств, как только что, когда она слишком резко дернула олененка за повод. Еще одно сумасбродство избалованной девочки! Что намерена делать Мария Стюарт, когда олененок вырастет? Принцесса даже не задумывалась об этом. К счастью, мадам де Сен-Андре придумала уловку: с благословения королевы, когда у олененка начинали прорезаться рога, его выпускали в лес Фонтенбло и устраивали охоту, при участии той же Марии Стюарт. Затем добычу подавали к королевскому столу в виде жаркого на серебряном подносе.

Мадам де Сен-Андре представила с улыбкой, как кричала бы от ужаса Мария Стюарт, если бы догадалась, откуда это чудное мясо в ее тарелке. Но королева-дофина была до того наивной гусыней, что ни разу не заподозрила, какую злую шутку с ней сыграли; она не брала на себя труд задуматься, почему ее олененок никак не взрослеет, и не могла вообразить, что его подменили.

Мадам де Сен-Андре не питала иллюзий: люди для Марии Стюарт были так же легко заменяемы, как и оленята. И ее подружка Клодина скоро с горечью испытает это на себе. Мадам де Сен-Андре уже расставила фигуры на доске: подобрала другую девушку, которой поручено будет сблизиться с королевой-дофиной. Мария Стюарт с легкостью приспособится к новой дружбе. Так что мадам де Сен-Андре искусно подстроила так, чтобы королеве-дофине захотелось ускорить замужество Клодины. Мария Стюарт была податлива как ребенок, но и столь же непредсказуема, что лишь усугубилось с годами. Потому мадам де Сен-Андре и нужно было как можно скорее приставить к ней новую лучшую подругу, преданную делу.

В целом одних честолюбивых притязаний было бы довольно, чтобы посвятить себя службе этой переменчивой принцессе. Однако мадам де Сен-Андре руководствовалась соображениями высшего рода, интересами самого королевства, когда докладывала обо всем, что хотя бы отдаленно касалось супруги дофина, будущей королевы Франции.

Мадлен

От ударов дверь задрожала на петлях.

Пьер поднял глаза от Библии и с тревогой глянул на сестру.

«Лучше бы учил право, чем твердить псалмы».

Хотя Мадлен нравилось, когда он читал вслух. Она бросила посуду, вытерла руки о передник и пошла к входной двери. Живот ей сдавил страх. Кто может стучать в такой ранний час? Она сняла крюк с петли и приоткрыла дверь.

Распахнувшись, она с грохотом врезалась в стену. Мадлен едва успела отпрянуть. В комнату, не спрашивая разрешения, вошел мужчина со свинцово-серым лицом в сопровождении двух крепких, как силачи с центрального базара, служителей.

– Кто вы, сударь?

Вломившийся, не обращая внимания на Мадлен, прощупывал узкими глазками комнату. Пьер стоял у камина прямо, прижимая к груди закрытую книгу.

– Ты – мужчина в этом доме? – спросил незнакомец, тыча пальцем в его отроческий торс.

Мадлен непроизвольно загородила собой Пьера.

– Оставьте моего младшего брата, он еще ребенок.

Пьера за ее спиной передернуло. Он терпеть не мог, когда она называла его ребенком. Но Мадлен схватила его руку и сжала изо всех сил. Он понял и остался стоять смирно.

– Где хозяин дома?

– Мы похоронили отца лишь несколько недель назад.

– А где ваша мать?

– Ей нездоровится. Я единственная, с кем вы можете говорить, сударь, – сказала она, вздернув подбородок.

Мужчина впервые обратил на девушку внимание. Глаза его скользнули по ней от головы до пят, будто жаба облизала липким языком.

– Ладно, малышка.

Он развернул пергамент с алой печатью и зачитал его так, что стены задрожали:

– По решению королевского суда, мы, присяжный судебный пристав, предписываем господину де Л’Этуалю – или его наследникам, – прибавил он, – незамедлительно уплатить четыреста турских ливров под угрозой ареста движимого и недвижимого имущества.

– Четыреста турских ливров! Это, должно быть, недоразумение, сударь.

Мадлен подошла, чтобы взглянуть на документ.

Судебный пристав нахмурился.

– Ты, женщина, будешь делать вид, что читать умеешь?

Мадлен колебалась, боясь усугубить их положение, если откроется, что они гугеноты. Пьер и так плохо прятал свою французскую Библию.

– Я просто хотела взглянуть на королевскую печать, – пролепетала она.

Мужчина сунул пергамент ей под нос, довольный собой. Мадлен прочла сумму к уплате. По-видимому, старый долг отца, выросший из-за процентов. Целое состояние! Весь их дом столько не стоит.

– Должно быть, это ошибка, – повторила она.

– Королевский суд не ошибается, – отрезал пристав, – у вас есть чем заплатить?

– Разумеется, нет, а вы как думаете? – сказала она, указывая на их скромный быт.

«Хоть бы он принял гугенотскую аскетичность за обычную бедность».

– Давайте, – скомандовал пристав, махнув подручным.

Два силача-носильщика стали набирать все, что им попадалось под руку, и вышли на улицу, унося столы, стулья, табуреты, книги, посуду.

– Постойте! – тщетно пыталась возразить Мадлен.

Пьер решительно сел в любимое кресло отца, но его подняли и понесли вместе с ним, как соломенную куклу. Спрыгнул брат лишь в последний миг.

Он схватил сестру за руку.

– Что нам делать, Мадлен?

– Я найду выход, – успокоила она его.

Она не имела ни малейшего понятия, как ей остановить этот узаконенный грабеж, но просто стоять в стороне она не могла. Выйдя за теми людьми на улицу, она увидела уже изрядно нагруженную телегу, куда они грубо бросали мебель.

– Осторожнее! – воскликнула девушка, видя, как сломались ножки у табурета, на котором она так часто чинила одежду всей семье, – вы не имеете права забирать все!

– У меня, малышка, есть все права, – спокойно ответил пристав, возвращаясь в дом.

Он обошел опустевшие комнаты, а девушка следовала за ним по пятам.

Мадлен заслонила собой дверь в спальню матери.

«Он не посмеет!»

Но пристав и ее попытался открыть. К счастью, дверь была заперта. Однако Мадлен успокоилась напрасно: он позвал одного из тех исполинов, и тот вышиб дверь ногой. Древесина разлетелась с сухим хрустом.

Из комнаты донесся крик. Мадлен бросилась туда. Мать пыталась сесть на постели.

– Мадлен, что здесь творится?

– Ничего, матушка, – нетвердо проговорила она.

Мадлен повернулась к пришельцам.

– Сжальтесь, моя мать больна!

Пристав, посочувствовав, начальственно кивнул:

– Кровать оставьте, остальное выносите.

Исполнители взялись за стулья, книги, белье, а Мадлен тем временем успокаивала мать.

– Дочь, почему они это делают?

– У отца был долг. Вы об этом знали?

– Да, но его соратник Анн дю Бур должен был приостановить производство. Он не отдал приказа?

– По-видимому, нет, матушка.

У Мадлен внутри все клокотало. Если бы ей сказали об этом, она бы подготовилась. Но от нее, как обычно, все скрыли, якобы оберегая ее, бедную невинную девушку.

«Теперь мне остается только добиваться аудиенции с Анном дю Буром».

Она в нетерпении проследовала за приставом в гостиную.

– Ничего не осталось, вы можете уходить, – процедила она сквозь зубы.

Мужчина остановил взгляд на Пьере.

– Что это у тебя в руках?

От страха Мадлен забыла всякую осмотрительность. И подошла к приставу слишком близко.

– Всего лишь его часослов для вечерних молитв.

Пристав уставился на нее с подозрением.

– Часослов? Неужели?

Если он поймет, что это Библия на французском, Пьеру грозит тюрьма.

– Конечно, сударь. У моего брата короткая память, так что приходится повторять каждый вечер. Я сама за этим слежу.

– И где же, в его комнате?

– Да, сударь.

– Покажи.

Мадлен глянула на дверь их с братом спальни.

Пристав схватил ее за локоть и потянул туда, распахнув дверь. Внутри остался лишь дрянной рваный плед у очага.

– У вас есть время до завтра, чтобы все заплатить. А дальше будете спать в застенках Шатле.

– До завтра! Вы сами знаете, что это невозможно. Сударь, дайте мне неделю.

– С предписаниями королевского суда не спорят.

Мадлен молитвенно подняла на него глаза, надеясь, что выходит убедительно.

– Я не спорю, сударь, я лишь прошу об отсрочке. Неделя. Рассудите сами: если вы бросите нас в темницу, долг так и не будет уплачен.

– Не я пишу законы, крошка.

– Заклинаю вас, сударь, – взмолилась Мадлен.

Пристав оглядел ее вновь.

– Подойди, – велел он.

Он втолкнул ее в пустую комнату и закрыл за собой дверь.

– Надо было оставить кровать, – проворчал он, развязывая пояс.

Мадлен сглотнула через силу.

– Подождите!

– Именно: для тебя я снизойду до ожидания, по великой своей милости. Я дам тебе неделю, крошка.

Он прижал ее к стене.

«Нет, я не хочу!»

– Ты еще девственница?

Мадлен поняла, что выкрикнула это вслух. Мадлен кивнула, не в силах сдержать бежавшие по щекам слезы.

– Я буду великодушен.

Он резко порвал на ней корсаж, обнажив девичью грудь. И тут же принялся месить ее двумя руками, лизать шею. Мадлен стояла, остолбенев и зажмурившись. Стояла упорно.

Вечность спустя он наконец отпустил ее.

Она открыла глаза.

Мужчина облизал губы, как облизывает десны пес.

– Неделя. Ни днем больше. Потом я заберу дом… и то, что к нему прилагается, – сказал он, указывая на нее.

Мадлен прикрыла грудь руками.

– Ну и где же спасибо? – прибавил он насмешливо.

Она сумела выдохнуть сквозь сжатые зубы:

– Спасибо, сударь.

– Хорошая девочка, – он ущипнул ее за щеку сухими пальцами.

Мадлен натянула разорванный в клочья корсаж по самое горло.

Дверь хлопнула.

Она стала изо всех сил тереть шею, щеки, грудь.

В дверях возник брат, с круглыми глазами.

– Что он с тобой сделал? Я убью его.

Она перевела дух.

– Никого ты не убьешь. Он ничего мне не сделал. Напротив, он дал нам время.

Она сама удивилась, как лицо ее смогло изобразить улыбку.

– Ты останешься здесь и будешь присматривать за матерью. А я займусь остальным.

Изабо

Изабо гладила мурлыкающего у ее шеи кота. После пожара он не отходил от нее ни на шаг. Опаленная шерсть отросла, зато от хвоста мало что осталось. Но с таким пушистым белым помпончиком он казался Изабо еще милее. После того, как они прыгнули в водяной ров, у него вдобавок к естественной кошачьей неприязни развилось категорическое отвращение к воде. Сидя на узловатых корнях каштана, Изабо не сводила глаз с юного конюха, который ползал на четвереньках в траве. Они были вдвоем на лугу позади замка, где паслись их лошади.

Изабо наслаждалась легким ветерком в тени, но особенно – видом слуги. Она приказала ему раздеться по пояс, чтобы мышцы были заметнее. Юноша привстал на коленях, с мокрым от пота лбом. Непослушные пряди падали на глаза. Лишь птичьи крики и дыхание лошадей разделяли их. Чуть склонив голову набок, она перевела взгляд на промежность юноши. Он смущенно потупил взгляд. Видя его смущение, Изабо улыбнулась.

– Ну что, ты нашел? – спросила она.

– Нет, мадемуазель.

– Так продолжай искать, живо!

– Хорошо, мадемуазель.

Он снова встал на четвереньки и стал шарить в зарослях травы.

Под слишком жарким для весны солнцем все ирисы высохли. Изабо, чтобы освежиться, с утра до вечера окропляла себя бергамотовой водой, но вздохнуть могла, лишь когда на небе проклюнутся золотом звезды.

– Может, мадемуазель, мне поискать у того бука?

– Ну что ты за балда! Четырехлистный клевер растет на лугах, а не под деревьями.

– Простите, мадемуазель.

Он подполз на коленях.

– Стой где стоишь! Черт знает что! Ты же извозишься в лошадином дерьме.

Услышь отец, как она говорит, он бы ее отхлестал, но, к счастью, он отправился охотиться на дичь. Пользуясь такой передышкой, Изабо издевалась над своим слугой ради хоть какого-то развлечения. Ведь с ними здесь так скудно.

– Давай, садись рядом, – приказала она.

Он встал и, перешагнув через кучку навоза, опустился на колени, протягивая ей букет маргариток. Она рассмеялась.

– До чего жалкий подарок!

– Я, мадемуазель, не смею срезать для вас розы.

– Ты прав, мать бережет их для себя.

Продолжая поглаживать кота, она оглядела обезображенное пожаром средневековое жилище. Целое крыло придется восстанавливать.

– Замок скоро отстроят заново, мадемуазель.

– Болван. Чтобы он вновь засиял, как феникс, нужно иметь королевские богатства.

Он взглянул на нее вопросительно.

– Ну разумеется, ты никогда не слышал про феникса, который возрождается из пепла, – вздохнула она с досадой.

Она подняла голову на облака, которые распадались над грузными башнями и улетали за рощу, и представила, как они странствуют по небу над равнинами, до самого океана.

Сжимая в руке кудлатый букет, юноша все пожирал ее глазами. Она схватила полевые цветы и вскочила на ноги. Кот, удивившись не меньше слуги, скрылся в траве.

– Негоднику вроде тебя непозволительно делать мне подарков, да еще таких жалких.

– Извиняюсь, мадемуазель.

– Нельзя извиниться – можно лишь принести извинения. Вот как ты должен вести себя с благородной дамой.

Он смотрел на нее, не зная, что ответить. Она щелкнула пальцами и указала пальцем на землю.

– Я тебя научу хорошим манерам, вот увидишь. На колени, пес!

Он повиновался, глаза его заблестели.

Она смяла пучок цветов и протянула ему ладонь.

– Ешь.

Юноша наклонился к ладони и осторожно захватил губами лепесток. Изабо простонала. Она облокотилась спиной о каштан.

– Лижи.

Он стал усердно облизывать девушке пальцы, покусывая ладонь. Цветы упали наземь.

– Изабо! – из замка донесся крик.

Юноша тут же поднялся. Изабо сердито поморщилась.

– Иду, мама!

Она демонстративно вытерла ладонь о промежность конюха, глядя ему прямо в глаза. Он затаил дыхание. Затем она спокойным шагом удалилась в сторону замка, точно зная, что он провожает ее взглядом.

Хотя Изабо родилась и выросла здесь, она не могла разглядеть в замке Ланке хоть что-нибудь привлекательное. Старинная средневековая крепость ветшала, окруженная кольцом водяных рвов, в которых даже карпы казались дряхлыми. Строение напоминало ей кормилицу с ее толстыми, как башни, ногами. Старуха одевалась несуразнейшим образом, как попало сочетая ткани, громоздя юбки и прочие лоскуты друг на друга, – смотря что отдавала ей мать Изабо. Эти дары и мать, и служанка воспринимали как щедрость, но Изабо видела в них лишь двуличную материнскую милостыню и нелепое благоговение кормилицы.

Сама она никогда не опустится до такого рода благодеяний. Во-первых, добродетельность не входила в число достоинств, коими Изабо себя наделяла. Она полагала, что доброта к ближнему – удел тех, кому в жизни нечего ловить. Тогда как она мечтала о роскоши и изобилии, о бархате и шелках, любви и балах. Словом, о придворной жизни.

Но Изабо чувствовала, что живет вдали от света, взаперти, в затерянном среди Перигора замке, который даже называется жутко: Ланке – почти что «лакей»! Единственным спасением от столь скорбной жизни было замужество.

Так ей обещали с самого детства. Она происходила из настолько знатного рода, что ни один окрестный жених не был ее достоин. Она была родственницей французской королевы в пятом колене, хотя родство с фавориткой было бы полезнее. Изабо была неглупа и понимала, что сошел бы и любой дворянишко, имей он солидное состояние. Семья ее находилась в стесненном положении. Какое бесчестье для столь благородной крови! А с пожаром в двери и вовсе постучалась беда. Отец сделался сварлив, мать каждый день без конца жаловалась на нервы.

Родители во всем ей отказывали: в личной горничной, в новых нарядах, в украшениях, в уроках танца. Мать стала сама учить ее всему, что должна уметь женщина, а отец – чтению, письму и арифметике. Это потребуется, дабы следить за счетами в собственном хозяйстве.

Поскольку исповедник у них с матерью был общий, Изабо остерегалась раскрывать ему свои постыдные мысли во время вечерней молитвы. На самом же деле когда она опускалась на колени возле кровати, то так страстно молила Пресвятую Деву, чтобы она вызволила ее из нынешнего положения, что мольбы неотвратимо уводили ее в сладострастные мечтания, где на дорожке возле их замка оказывался заблудившийся принц. И увозил ее с собой на гордом скакуне, покоренный ее красотой и манерами. Ведь Изабо знала, как нужно держаться. Она умела вышивать, вести хозяйство – то есть заставить слуг себя слушаться, – быть скромной перед мужем и со вкусом выбирать наряды, а потому станет идеальной супругой.

Однако Изабо пренебрегала законами такой выучки, сверх нужды унижая служанок и особенно мужчин, которые ей попадались: и слуг, и господ. В чем не было большой заслуги, ведь она была самой юной и красивой барышней в округе.

Втайне она представляла, что обходится с принцем из ее грез так же, как с конюхом. О! Но она никогда не посмела бы. Он будет таким красивым, благородным и мужественным, что ей останется лишь потупить взор, присесть в самом изящном реверансе и ждать, когда он поднимет ее и обовьет сильными руками.

Изабо обошла толстую главную башню и взглянула на свое отражение в ромбовидном окне кладовой. Она поправила прическу и удостоверилась, что к платью не пристало ни травинки.

Вкусный дымок привлек ее, так что она завернула сперва на кухню, где в исполинском камине жарился на вертеле молочный поросенок. Кухарка посторонилась, взглянув на нее умиленно.

– Вас ждут в бальной зале.

Изабо озадаченно нахмурилась.

Ускорив шаг, она поднялась по лестнице до просторного зала приемов, считавшегося также залом для стражи. Уже давно здесь не устраивалось никаких балов. В самом дальнем его конце родители восседали бок о бок на крестообразных креслах.

«Да что с ними такое?»

Отец сидел, насупившись, держа в руках распечатанное письмо. Мать ослепительно улыбалась.

– Бычья кровь! Какого дьявола вы вдвоем здесь сидите? – удивилась Изабо.

Барон де Лимей надул щеки:

– Монжуа Сен-Дени![2] Порой я жалею, что выучил вас читать. Мать ваша прекрасно обходится и без этого умения!

– Я могу прочесть слова молитвы, а эти выражения, друг мой, почерпнуты ею вовсе не из книг.

Изабо подошла со строптивым видом.

– Отец, этот клич никто не использует со времен Карла Седьмого, а то и раньше!

– Видите, друг мой, как образованна наша девочка.

Мать встала и потянула дочь за локон. И помахала забытой в волосах травинкой.

– Где это вы были? Опять лежали на лугу и мечтали?

– Я, матушка, была на занятии по верховой езде.

– В такой утренний час? – удивился барон, нахмурившись.

– Да, отец. Не хватало еще, чтобы полуденное солнце румянило мне щеки.

– И правда, подобные уловки вам пока ни к чему, пользуйтесь этим, – сказал он, глянув на супругу.

– У меня хотя бы они есть, – ответила та. – А вас уже и конь едва держит с таким брюшком.

Его брови взмыли от потрясения.

– К слову о лошадях, Изабо, вы упали? Взгляните на ваши руки!

Изабо спрятала их за спину.

– Я собирала лютики, матушка.

Девушка почувствовала, как ее щеки розовеют до пресловутого «цвета бедра испуганной нимфы», о котором она прочла в каком-то стихе.

Двое слуг внесли уже накрытый стол, на котором возвышался жареный поросенок, и осторожно поставили его перед владельцем замка. Лакомый вид кушанья возобладал над его мрачным настроением, и он взялся за нож, готовясь воткнуть его в тушу.

– Постойте, друг мой. Нужно сперва сообщить ей новость!

«Какую новость? Надеюсь, очередной претендент на мою руку!»

Последним был некий Мишель де Монтень, из дворян мантии. В свои шестнадцать Изабо уже вышла из идеального для брака возраста и потому тревожилась. Она боялась остаться старой девой, но все же не настолько, чтобы принимать предложение какого-то Монтеня, не имеющего состояния.

– Вам, я полагаю, вполне известно, что Франция подписала мирный договор с Испанией, – начал барон.

Нет, Изабо этого не знала, как и не знала, что была война. Она интересовалась лишь тем, чему находилось место в ее грезах. В конце концов, здесь, в Перигоре, войны всегда были чем-то далеким. Казалось, даже смерть не ведает об их крае.

«Да и жизнь тоже… Вот скука!»

– Да, в итоге мы проиграли, – уточнил отец.

– Это неважно, – продолжила мать. – В конце июня мы приглашены на торжества по случаю свадьбы, которая скрепит этот мир. В Париж, к королевскому двору!

– Мы поедем на придворный праздник? – воскликнула Изабо, вдруг загоревшись.

Королевский двор! Ничего подобного она не могла и вообразить. Двор был для нее чем-то столь же далеким, как луна на небосводе. Конечно, она знала, что король, как правило, обитает в Париже, а порой в других разбросанных по королевству дворцах: Шамбор, Фонтенбло, Блуа. Но все они были на севере. Ее наставник успел преподать ей азы географии. Она запомнила урок, из которого вынесла, что Перигор находится вдали от всего интересного, что есть в этом бренном мире, включая двор.

Королевский двор! Она больше увлеклась историей, особенно королевской родословной, ради забавы смастерив колоду карт, на которых изобразила членов знатнейших семей. Она знала по именам юных принцев, которых представляла красавцами с врожденной печатью величия: Франциск, старший сын и наследник короны, правда уже женатый на королеве Шотландии Марии Стюарт. Оставались Карл, Генрих и Эркюль-Франциск. Конечно, для нее они были слишком юны, но у них имелись старшие кузены, тоже монарших кровей.

Королевский двор! Она представляла, как приходит на бал в великолепном платье; все взгляды устремляются на нее, самый благородный из принцев крови решается, наперекор семье, пригласить ее на один танец; он не спускает с нее глаз, пока они кружатся в вольте[3], а когда музыка смолкает, опускается перед ней на колено и просит ее руки. Она не сомневалась: поездка в Париж – это знак. Там она встретит своего будущего супруга. Они сыграют самую роскошную свадьбу на все королевство. Чтобы о ней говорили и через сто лет.

«Свадьба…»

– Кстати, матушка, а кто женится? – спросила Изабо.

– Какая разница, дитя мое, вы же ничего не знаете о главных людях королевства, – ответил отец.

Изабо терпеть не могла, когда он принимал ее за дурочку, это выводило ее из себя.

– Королевский двор, дочь моя, вы представляете? – воскликнула мать.

Она обняла Изабо, чего никогда не бывало. Девушка застыла, не зная, как обнять мать в ответ.

– На подготовку у меня всего пара месяцев, – сказала Изабо, отстраняя ее. – Отец, мне понадобятся новые платья, вы не можете мне отказать!

– Посмотрим. И заметьте, я соглашаюсь на то, что вы отправитесь в Париж, при единственном условии: вы будете безукоризненно слушаться нас во всем, – продолжал барон. – Вы не знаете, чем живет двор. И потому должны будете всюду следовать за матерью, на полшага позади, скромно опустив глаза и ни с кем не заговаривая…

Правила все сыпались скороговоркой, но Изабо не могла сосредоточиться. Душа ее взмывала ввысь, как вольная птица к небесам.

«Королевский двор… Париж…»

Луиза

Луизе не терпится покинуть двор после торжеств, в конце июня. Но пока она должна по-прежнему безукоризненно исполнять свои обязанности, как делала всегда.

– Государыня, почему не спросить у Нострадамуса, что ему поведали небеса?

Екатерина Медичи прохаживалась по паркету личного кабинета взад-вперед, все перечитывая загадочный листок и безуспешно пытаясь постичь его смысл.

Королева остановилась и подняла взгляд на фрейлину.

– Я так и сделала. Он мне ответил: «Когда в дверь стучит судьба, Ваше Величество, все, что мы можем, – впустить ее».

– Так может быть, лучше его послушаться?

Не обращая внимания на ее реплику, королева продолжила, хмурясь, разглядывать пергамент.

– Луиза, вы смогли добыть текст предсказания, однако без пояснений Нострадамуса самое трудное еще впереди: расшифровать его.

– Если б Нострадамус не облекал свои прозрения в четверостишья с запутанным порядком слов… – вздохнула фрейлина.

– Для этой задачи одного моего ума, очевидно, недостаточно.

Луизу вовсе не обижала холодность, с какой госпожа относилась к ней после ее признания в предательстве. Она надеялась вновь завоевать ее доверие, хотя бы до ухода в монастырь.

Королева хлопнула в ладоши. Тут же явилась ее карлица Дуроножка с верстаком, который она тащила за спиной на ремне. Екатерина особенно благоволила карликам и собакам. И те и другие забавляли ее – по крайней мере, так она говорила на людях. Карликов считали чем-то вроде шутов или детей и не обращали на них внимания. На самом же деле они служили королеве бесценной сетью осведомителей: о чем говорят и о чем молчат в Лувре. А Дуроножку королева выделяла особо, из-за ее ума и проницательности.

Луиза помнила, каким примечательным образом та оказалась в услужении у Екатерины Медичи. Семья продала карлицу в цирк, как это часто бывает с ей подобными. Узнав, что королева Франции обожает карликов, она уговорила Луизу ходатайствовать о том, чтобы их труппа выступила при дворе. Она знала, что другой возможности у нее не будет. Так что вместо обычного шутовства она стала играть с любимыми щенками королевы, а когда смогла подобраться к ней достаточно – так, чтобы никто другой не слышал, – открыла ей то, о чем догадалась благодаря своей обостренной наблюдательности. Флорентийка, загоревшись любопытством и желая получить больше сведений, распорядилась об особом представлении в ее покоях. Луиза проверила справедливость догадок карлицы. Так королева взяла под свою опеку и Дуроножку, и всю ее труппу.

Екатерина сама зачитала вслух загадочное четверостишие:

Повержен юным будет ныне старый лев
В единоборстве, но на ратном поле
Очами в клетке золотой не уцелев:
Два класса и один – смерть в лютой боли.

Карлица устроилась в кресле перед столом – и то и другое кукольных размеров. Луиза невольно залюбовалась изящной мебелью. Королевские дети играли с ней, когда гувернантка Диана де Пуатье разрешала им навестить мать. Они полагали, что этот миниатюрный гарнитур выточили нарочно по их росту.

«Милые детишки!»

Карлица вынула из пышного рукава искусно вырезанную шкатулку, открыла ее и достала оттуда коричневую табачную палочку. Растерла кусочек в пахучую пыль. У Луизы защипало ноздри. Затем Дуроножка собрала чуть-чуть порошка крохотной серебряной ложечкой. Поднялась с места и протянула ее королеве. Екатерина осторожно поднесла ложечку к носу и вдохнула. Закрыв глаза и массируя висок, она опустилась в обитое кожей кресло.

– Луиза, как звали моего посла в Португалии?

– Того, кто открыл Вашему Величеству табак?

– Даже не думайте читать мне нотации, дорогая!

– Ни в коем случае, государыня. Просто запах табака господина Жана Нико мне претит.

– Жан Нико, ну конечно! Он был прав, у этого растения чудесные свойства. Ни одно другое средство так не облегчает головную боль. Подумать только, Испания до сих пор отказывается продавать нам его ростки. Если бы мой супруг пошел по стопам своего отца, Франциска Первого, – Царство ему небесное! – он бы отправил в Америки новые экспедиции, а не упорствовал бы в войне с Испанией! И чего ради, finalmente[4], чтобы ее проиграть? О Dio![5] – воскликнула королева. – Впрочем, я позвала вас не ради разговоров о Новом Свете.

Она выпрямилась и еще раз прочла драгоценные записи.

– Я ничего здесь не понимаю, – повторила она с досадой.

Луиза взяла с письменного прибора королевы чистый лист.

– Государыня, позволите?

Королева кивнула. Луиза подхватила перо, макнула его в чернильницу и переписала четверостишие.

Она присыпала листок песком, чтобы высохли чернила, затем закрепила его на рамке портрета Генриха II, скрыв нижнюю часть лица. Только глаза остались глядеть на них с неудовольствием.

– Прекрасная мысль, моя дорогая, – кивком поддержала Екатерина.

Луиза довольно улыбнулась. И подчеркнула первую строку.

– “Повержен юным будет ныне старый лев”: здесь речь о юноше, юном льве, – начала она.

– Тогда, если поменять порядок слов, – подхватила королева, – строка станет яснее: «Старый лев будет ныне повержен юным львом». То есть юноша победит того, кто старше.

Дуроножка обошла королеву кругом.

– Мы не знаем, о ком он говорит, – заметила карлица. – Однако если развить мысль Вашего Величества, то строка “В единоборстве, но на ратном поле” означает, что это случится на ратном поле во время поединка.

– Разве бывают поединки на поле брани? – возразила королева. – Это невозможно: когда идет битва, две армии сходятся в сплошном хаосе из тел.

Луиза погладила губы пером.

– Признаться, государыня…

– Пойдем дальше, – решила Екатерина, – возможно, отгадка в следующих строках. “Очами в клетке золотой не уцелев”. Золотая клетка? Темница?

– Если только это не пыточные клетки, при помощи которых король Людовик XI развязывал заключенным язык, – вставила карлица.

– Возможно, – задумалась Екатерина.

– “Два класса и один – смерть в лютой боли” — это понятно. Юный лев убьет старого, и тот умрет в муках.

– Может быть, Луиза, однако мы по-прежнему не знаем, кто умрет, когда и каким образом. А «два класса и один» – вовсе непонятно.

– Это неважно, государыня, главное мы знаем.

– Напротив, Дуроножка, нам следует сосредоточиться на том, что непонятно. «Класс», возможно, отсылает к латыни… Classis может означать и «класс», но также и «силу», в значении военных сил, армии.

– Выходит, мы возвращаемся на поле брани, государыня. «Два класса и один» – это две противоборствующих армии.

– Нет, Луиза, я знаю Нострадамуса, и ум у него извилист и узловат, как его трость. «Два класса и один» – это не количество армий на арене сражения, но последовательность. Сперва две битвы, затем одна.

– Ваше Величество упомянуло арену! Это же турнир! – воскликнула Дуроножка.

– Ты права! – обрадовалась Екатерина. – Тогда клеткой иносказательно назван шлем, который защищает голову.

– Да! Точно! Юный лев победит старого на турнире. Но какой старец будет…

– Нет, Дуроножка, – перебила Луиза, – он просто старше юного льва. А шлем, который его защищает, из золота, значит, это может быть только…

– …король! – проговорили они хором.

Луиза написала на листке большими буквами:

«Генрих II».

Мадлен

После того, как приходил пристав, у Мадлен пропал сон. Она и дальше говорила брату, что найдет выход. И хотя на самом деле не имела ни малейшего понятия, как к этому подступиться, выбора у нее не было. Поразмыслив, она решила, что лучше всего действовать нахрапом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Слава Богу! (ит.)

Вернуться

2

Исторический боевой клич французов на поле битвы (Прим. пер.)

Вернуться

3

Парный танец эпохи Возрождения в трехдольном размере, в быстром или умеренном темпе, включающий в себя элемент с вращением. (Прим. ред.)

Вернуться

4

В конце концов (ит.).

Вернуться

5

Боже! (ит.)

Вернуться