# Грани Страха

Кирлин Ллиму

Что, если ваше опустевшее гнездо вовсе не пусто? Что, если видеозапись вашей жизни покажет то, чего вы никогда не совершали? Что, если идеальная любовь окажется голодным хищником, а технологии – новым демоном? В книге "Грани страха" Кирлин Ллиму дает двадцать леденящих ответов на вопросы, которые вы боялись себе задать. Это путешествие по граням психологического, социального, телесного и древнего ужаса, которое заставит вас сомневаться в реальности… и в себе. Готовы к встрече со своими страхами?

> В каждом из нас, за фасадом обыденности, дремлет первобытная тень – страх. Он не монолитен; он – кристалл со множеством граней, каждая из которых отражает свой, уникальный оттенок тьмы, притаившейся в закоулках нашего сознания и в трещинах самой реальности.

> Эта книга, "Грани Страха", – не просто сборник историй. Это попытка повернуть этот кристалл к свету – или, быть может, к еще большей тьме – чтобы рассмотреть его изломы и отражения. Здесь вы найдете не утешение, но, возможно, странное узнавание. Истории, собранные на этих страницах, исследуют страх во всем его многообразии: от тихого ужаса, шепчущего в глубине вашего разума, и древнего зла, пробудившегося в забытых местах; от удушающих объятий больного общества до кошмарных метаморфоз плоти, когда само тело становится врагом.

> Мы живем в эпоху, когда реальность порой страшнее вымысла. Но именно вымысел, особенно в его темных проявлениях, позволяет нам прикоснуться к запретному, исследовать те уголки души, куда в обычной жизни мы боимся заглядывать. Эти двадцать историй – приглашение в такое путешествие. Некоторые из них заставят вас усомниться в собственном разуме, другие – в прочности мира вокруг вас, третьи – в самой природе человечности.

> Не ищите здесь простых ответов или однозначной морали. Страх – это вопрос, эхом отдающийся в пустоте. И иногда самый честный ответ – это дрожь, пробежавшая по спине.

> Я, Кирлин Ллиму, приглашаю вас перевернуть страницу. Но помните: заглядывая в бездну, вы рискуете обнаружить, что бездна тоже смотрит в вас. И каждая ее грань может оставить свой неизгладимый отпечаток.

> Приятного (или не очень) чтения.

## Призрак Резонанса

Серый, как выцветшая фотография, день нехотя уступал дорогу вечеру. Небо, затянутое плотным одеялом туч, плакало мелкой, нудной моросью, превращавшей дорогу в скользкую черную ленту. Элиас вел машину, старенький «Форд» натужно гудел, взбираясь на очередной пологий холм. Его руки привычно лежали на руле, но мысли были далеко – там, в прошлом, которое цепко держало его в своих объятиях.


Колеса шуршали по мокрому асфальту, сменившемуся вскоре гравийной проселочной дорогой, и этот звук, монотонный и убаюкивающий, выдергивал из памяти короткие, как вспышки молнии, образы Элеоноры. Вот она смеется, запрокинув голову, солнечные зайчики играют в ее волосах – кажется, это было в их первую годовщину, в маленьком кафе у моря. А вот ее лицо, искаженное болью, в последние дни в больнице… и его собственное бессилие, застывшее на губах невысказанное «прости». Прости за то, что не всегда был рядом, когда был нужен. Прости за резкие слова, сказанные в пылу ссоры. Прости за то, что так и не успел сказать, как сильно она ему нужна. Эта невысказанность теперь тяжелым грузом лежала на сердце, мешая дышать.


– Элеонора бы возненавидела эту тишину… или, может, нашла бы в ней свою историю, как всегда, – пробормотал Элиас, глядя на унылый пейзаж за окном. Заросли дикого кустарника сменялись рядами вековых, потемневших от времени деревьев, их голые ветви царапали низкое небо. Он ехал в «Пепельный Лес», имение, доставшееся ему от какой-то дальней родственницы, о существовании которой он и не подозревал до письма от нотариуса. Убежище. Или клетка. Время покажет.


– Просто нужно уехать ото всех. От них. От этой жалости в их глазах, – эта мысль билась в голове набатом. Сочувствующие взгляды друзей, тихие голоса коллег, их неловкие попытки утешить – все это лишь растравляло рану. Ему нужна была тишина, абсолютная, оглушающая, чтобы попытаться собрать осколки себя.


Наконец, за очередным поворотом показались кованые ворота, одна створка которых сиротливо провисла на единственной петле. За ними начиналась заросшая подъездная аллея, едва угадывавшаяся под слоем опавшей листвы и сорняков. В конце аллеи, словно древний страж, возвышался дом. «Пепельный Лес».


Он выглядел внушительно и мрачно. Два этажа, темный камень, местами покрытый плесенью, облупившаяся краска на деревянных элементах фасада. Высокие, узкие окна, похожие на пустые глазницы, смотрели на мир с каким-то застывшим ожиданием. Былое величие еще угадывалось в резных карнизах и массивной дубовой двери, но запустение брало свое. Дом стоял на отшибе, окруженный стеной старого, одичавшего сада, и казался вырванным из времени и пространства.


Элиас заглушил мотор. Гнетущая тишина сельской местности, нарушаемая лишь порывами ветра, заблудившегося в голых ветвях, обрушилась на него. Он вышел из машины, поежившись. Воздух был влажным, пах прелой листвой, сырой землей и еще чем-то неуловимым, почти забытым – то ли пыльцой давно отцветших цветов, то ли выдохшимися духами, оставленными здесь десятилетия назад.


– Это место… кажется, оно ждало. Но кого или чего? – мелькнула тревожная мысль. Он огляделся. Чувство тревоги, липкое и неприятное, смешивалось со слабой, почти призрачной надеждой, что эта изоляция поможет ему если не исцелиться, то хотя бы притупить боль.


– Ну что, Элиас, – сказал он сам себе, доставая из багажника сумку с вещами. – Новая глава, да? Или просто эпилог.


Ключ с трудом провернулся в заржавевшем замке. Массивная дверь со скрипом поддалась, впуская его в полумрак холла. Пылинки, словно мириады крошечных звезд, танцевали в тусклых лучах света, проникавших сквозь грязные стекла высокого окна над лестницей. Пахло старым деревом, легкой сыростью и все тем же непонятным, сладковато-тленным ароматом. Тишина здесь была еще гуще, плотнее, чем снаружи. Казалось, она впитывала любой звук, любую мысль.


Элиас постоял мгновение на пороге, ощущая, как тяжесть дома наваливается на него. Он был один. Совершенно один.


Первый вечер в «Пепельном Лесу» тянулся бесконечно. Элиас решил не распаковывать все вещи сразу, ограничившись самым необходимым. Он выбрал небольшую комнату на первом этаже, примыкавшую к кухне, решив, что так будет практичнее. Комната была заставлена старомодной мебелью под белыми чехлами, словно призраками из прошлого. Он сдернул один чехол с потертого кресла, подняв в воздух облако пыли, и бросил на него свою дорожную сумку.


Ужин был простым и безрадостным: консервированная фасоль, разогретая на чудом работающей газовой плите, и черствый хлеб. Элиас ел молча, глядя в темное окно, за которым сгущались сумерки. Огромный, пустой дом давил на него своим молчаливым присутствием. Каждый проглоченный кусок казался камнем, падающим в бездонный колодец его одиночества.


– Боже, как мне ее не хватает, – подумал он с горечью. – Даже ее ворчание по поводу моего храпа было бы лучше, чем эта… эта тишина.


С наступлением темноты старый дом начал оживать своей, особой жизнью. Деревянные конструкции скрипели и стонали под порывами ветра, который теперь завывал в каминной трубе, словно голодный зверь. Элиас вздрагивал от каждого резкого звука, хотя и пытался убедить себя, что это всего лишь старый дом «оседает».

– Не будь ребенком, – мысленно приказывал он себе.


Он попытался читать, но буквы расплывались перед глазами, а мысли то и дело возвращались к Элеоноре, к их недолгой, но такой важной совместной жизни. Длинные, пляшущие тени от единственной тусклой лампы, которую он нашел в кладовке, искажали очертания предметов, превращая знакомые вещи в нечто чужое и угрожающее. Гнетущая темнота за окнами казалась живой, вглядывающейся в него.


Усталость взяла свое, и Элиас, кое-как расстелив на старом диване спальный мешок, попытался уснуть. Но сон не шел. Он ворочался, прислушиваясь к ночным шорохам. Вот где-то наверху, в той части дома, куда он еще не поднимался, отчетливо скрипнула половица. Потом еще раз. Элиас замер, сердце заколотилось быстрее. Ветер? Но звук был слишком… определенным. Словно кто-то нерешительно прошелся по коридору.


Он сел, напряженно вслушиваясь. Тишина. Только мерный стук его собственного сердца в ушах.

– Просто старый дом, – снова повторил он себе, как мантру. – Всего лишь.


Через некоторое время, когда он уже начал проваливаться в тревожную дрему, ему показалось, будто он услышал тихий вздох. Не просто порыв ветра в щели рамы, а именно вздох – легкий, печальный, слишком… личный. Он прозвучал где-то совсем рядом, и на мгновение Элиасу показалось, что он уловил в нем что-то неуловимо знакомое, что-то из прошлого, связанное с Элеонорой. Но это было так мимолетно, так неправдоподобно, что он тут же списал это на игру воспаленного воображения.


Он закрыл глаза, пытаясь отогнать непрошеные мысли. Но тут же почувствовал, как по комнате, прямо над ним, пронесся внезапный, локальный холод. Кожа покрылась мурашками. Он открыл глаза. Ничего. Только пляшущие тени и гнетущая тишина. Пыль, казалось, оседала на старинный комод особым образом, словно формируя едва заметные, причудливые узоры, которые тут же распадались, стоило ему моргнуть.


– Я запер заднюю дверь? – внезапно мелькнула паническая мысль. – Конечно, запер. Хватит уже, соберись.


Он так и не смог заснуть по-настоящему. Всю ночь его преследовали обрывки снов, тревожные образы и ощущение чьего-то незримого присутствия. Каждый шорох в этом огромном, пустом доме казался усиленным, зловещим. Он был один, но чувство одиночества парадоксальным образом сменилось ощущением, что он здесь не один.


Следующие два дня Элиас посвятил методичному исследованию «Пепельного Леса». Солнце так и не показалось из-за туч, и дом пребывал в вечном сумраке, который лишь подчеркивал его запустение. Комната за комнатой, он обходил свои новые владения, сдергивая чехлы с мебели, открывая скрипучие дверцы шкафов и комодов. Большинство комнат были заставлены пыльной, громоздкой мебелью, хранящей следы многих поколений. Пахло нафталином, старым деревом и забвением.


На втором этаже, в конце длинного, темного коридора, он наткнулся на запертую дверь. В отличие от других, она была из темного, почти черного дерева, и на ней не было замочной скважины – только тяжелая бронзовая ручка. С некоторым усилием Элиас налег на нее, и дверь со стоном поддалась.


Эта комната разительно отличалась от остальных. Это был кабинет, и он выглядел так, словно его покинули совсем недавно. Никаких чехлов на мебели, минимум пыли. Массивный письменный стол из красного дерева занимал центр комнаты, на нем – старинная чернильница, пресс-папье из зеленого мрамора и стопка пожелтевших бумаг. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, забитые фолиантами в кожаных переплетах с тиснеными золотом названиями. Воздух здесь был другим – сгущенным, почти неподвижным, с легким, едва уловимым ароматом сандала и старой бумаги.


– Эта комната… – пробормотал Элиас, входя внутрь. – Здесь как будто время остановилось. Или что-то затаило дыхание.


Его взгляд скользнул по полкам и остановился на небольшом предмете, стоящем особняком на одной из нижних полок, рядом с коллекцией выцветших дагерротипов. Это была старинная музыкальная шкатулка из палисандрового дерева, инкрустированная перламутром. Она притягивала взгляд, выделяясь на фоне строгих книжных корешков.


Элиас взял ее в руки. Шкатулка была тяжелее, чем казалась. Он осторожно поднял крышку. Внутри, на бархатной подушечке, тускло поблескивал латунный механизм. Он почти машинально повернул маленький ключик на боку шкатулки. Раздались первые ноты – нежная, немного печальная мелодия. И тут Элиаса пронзило узнавание. Эту мелодию часто напевала Элеонора. Он не знал, откуда она ее знала, но это была ее мелодия. Он застыл, сердце болезненно сжалось. Но что-то было не так. В середине музыкальной фразы одна нота прозвучала фальшиво, диссонирующе, нарушая гармонию и вызывая смутную тревогу.


Дрожащей рукой он закрыл крышку. Почему эта шкатулка здесь? И почему мелодия звучит так… неправильно?


Рядом со шкатулкой он заметил небольшую рамку с фотографией, повернутой изображением к стене. Любопытство пересилило. Он взял рамку и перевернул ее. И замер.


С выцветшей карточки на него смотрела Элеонора. Молодая, улыбающаяся, она стояла на фоне этого самого дома, «Пепельного Леса». Но этого не могло быть! Он был уверен, что Элеонора никогда здесь не бывала. Он бы точно это запомнил. Он вглядылся в ее лицо на фото, пытаясь найти какое-то объяснение, но видел лишь знакомые черты и незнакомый фон.


Внезапно по руке, державшей фотографию, пробежал ледяной озноб. Ему показалось, что на мгновение он уловил слабый, почти призрачный аромат духов Элеоноры – ландыш и бергамот. Волна глубокой, необъяснимой печали захлестнула его, смешанной с острым чувством потери и чего-то еще… чего-то чужого, что не принадлежало ему.


– Почему это кажется… знакомым? Или важным? – подумал он, ставя фотографию на место. – Это же просто старый хлам. Или… нет?

Его пальцы все еще ощущали холод, исходящий от рамки. Музыкальная шкатулка молчаливо хранила свою тайну.


Он поспешно вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

– Наверное, ничего. Просто мое воображение разыгралось в этом мавзолее. Нужно выпить кофе, – попытался он убедить себя. Но чувство беспокойства, вызванное находками, не отпускало.


Вернувшись в свою временную комнату на первом этаже, он заметил, что звуки в доме стали как будто… отчетливее. Скрип половиц наверху теперь не казался случайным. Иногда ему чудилось, будто кто-то тихонько напевает ту самую мелодию из шкатулки, но с той же самой неправильной, диссонирующей нотой. Аромат сандала, который он ощутил в кабинете, теперь, казалось, легкой дымкой витал и здесь.


Вечером, когда он сидел у окна, пытаясь сосредоточиться на книге, он снова услышал тот самый тихий вздох, который принял за ветер в первую ночь. Только теперь он был ближе, и в нем явно слышались нотки неизбывной тоски.


Элиас поднял голову и посмотрел на пыльную музыкальную шкатулку, которую он все-таки принес вниз и поставил на каминную полку.


– Ну, и какая у тебя история, а? – тихо спросил он, обращаясь не то к шкатулке, не то к самому дому.


Ответа не последовало. Только старые часы в холле гулко пробили девять, и каждый удар отдавался в его сердце предчувствием чего-то неотвратимого.


На следующий день, после беспокойной ночи, Элиас проснулся с тяжелой головой и ощущением, будто не спал вовсе. Серое, безликое утро сочилось сквозь грязные окна, придавая всему в доме вид старой, выцветшей гравюры. Он решил приготовить себе крепкого чаю, надеясь, что это поможет прогнать остатки ночных кошмаров и привести мысли в порядок.


Он стоял на кухне, ожидая, пока закипит чайник на древней плите. Мерное шипение воды было единственным звуком, нарушавшим тягучую тишину. Элиас машинально смотрел на облупившуюся краску на кухонном шкафчике, когда это произошло.


Сначала – едва уловимый аромат. Ландыш и бергамот. Уникальные духи Элеоноры, те самые, что он подарил ей на их последнюю совместную весну. Запах был таким явственным, таким живым, что Элиас замер, сжимая в руке кружку. Он наполнил кухню на одно короткое, пронзительное мгновение, а затем исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь звенящую пустоту и учащенное сердцебиение Элиаса.


Он медленно обернулся, вглядываясь в сумрачные углы кухни.

– Этого не может быть, – прошептал он.


И тут, словно в ответ на его мысли, из гостиной, смежной с кухней, донесся тихий, но абсолютно отчетливый звук. Смех. Серебристый, переливчатый смех Элеоноры – тот самый, которым она смеялась, когда была по-настоящему счастлива. А за ним последовала фраза, которую она часто повторяла, когда он в очередной раз терял ключи или очки: «Элиас, милый, ты как всегда витаешь в облаках!»


Голос был ее. Интонации – ее. Он звучал так реально, так близко, что его нельзя было списать ни на ветер, ни на игру воображения.


– Элеонора? – вырвалось у него пересохшими губами. Кружка выпала из ослабевших пальцев и с оглушительным звоном разлетелась на мелкие осколки по каменному полу. Но Элиас этого даже не заметил.


Он бросился в гостиную.

– Элеонора?!


Комната была пуста. Пыльные чехлы на мебели, тяжелые портьеры на окнах, все тот же запах старого дерева и запустения. Никого.


Шок и неверие боролись в нем с уколом острой, почти невыносимой скорби и безумной, отчаянной надеждой. А что, если?.. Что, если она здесь? Каким-то непостижимым образом…


Он метался по комнате, заглядывая за кресла, отодвигая портьеры.

– Элли? – позвал он снова, голос дрожал. Тишина. Только его собственное тяжелое дыхание и гулкий стук сердца в груди.


– Нет. Этого не может быть. Я… я просто устал. Скорблю. Это все, – пытался он убедить себя, но слова звучали неубедительно даже для него самого. Смех был слишком реальным. Аромат – слишком знакомым.


Он опустился в старое кресло, обхватив голову руками. Руки дрожали. По щекам покатились слезы – первые слезы с момента похорон. Слезы отчаяния, тоски и ужасающего вопроса: «А что, если?..»


– Но это звучало так реально… Элеонора? Это вообще возможно? – шептал он в пустоту.


Тишина дома после этого события ощущалась иначе – более заряженной, более настороженной, словно дом затаил дыхание, наблюдая за ним. Каждый скрип половицы теперь казался осмысленным, каждый шорох – предвестником чего-то еще.


– Этот дом играет со мной злые шутки, – пробормотал Элиас, поднимаясь. – Или я окончательно схожу с ума.

Он должен был уехать. Прямо сейчас. Собрать вещи и бежать отсюда без оглядки. Но что-то его удерживало. Ужасающее, болезненное любопытство. И эта крошечная, безумная искорка надежды, от которой он не мог, не хотел избавляться.


(Шепотом в пустоту) – Элеонора? Ты… здесь?


Ответом была лишь тишина, густая и тяжелая, и его собственный нарастающий страх, смешанный с чем-то еще – с предчувствием, что это только начало.


Эта ночь стала для Элиаса сущим адом. После пережитого потрясения он долго не мог заставить себя лечь спать. Музыкальная шкатулка, которую он так и оставил на каминной полке в своей импровизированной спальне, казалось, пристально следила за ним своими перламутровыми инкрустациями. В конце концов, измотанный эмоционально и физически, он рухнул на диван, но сон, когда он наконец пришел, был не спасением, а продолжением пытки.


Он пережил серию ярких, фрагментированных снов, больше похожих на видения на грани сна и бодрствования. Это были воспоминания об Элеоноре, но искаженные, отравленные какой-то зловещей силой.


Вот они на пикнике у озера – один из их самых счастливых дней. Солнце сияет, Элеонора смеется, но ее смех звучит как-то странно, с металлическим оттенком, а небо за ее спиной вдруг темнеет, наливаясь грозовой синевой. Он пытается что-то сказать ей, предупредить, но голос не слушается.


А вот их последняя крупная ссора. Он помнил ее, эту ссору, помнил свои резкие слова и ее слезы. Но во сне все было преувеличено, искажено. Лицо Элеоноры было бледным, почти как у покойницы, а глаза горели нездоровым, обвиняющим огнем. Ее голос, обычно мягкий и мелодичный, звучал хрипло и зло, повторяя его собственные жестокие фразы, но с такой ядовитой интонацией, что у Элиаса леденела кровь. Чувство вины, которое и так терзало его наяву, во сне разрасталось до чудовищных размеров, парализуя волю.


– Я помню это не так… – шептал он, просыпаясь в холодном поту, сердце колотилось как бешеное. – Неужели она действительно была так зла? Неужели я действительно это сказал?


Гнетущая темнота спальни обступала его. Тени на стенах, отбрасываемые лунным светом, пробивавшимся сквозь щели в шторах, извивались, принимая причудливые, пугающие очертания. Звуки дома – скрипы, шорохи, завывание ветра – казалось, синхронизировались с тревожными образами из его снов, становясь их зловещим аккомпанементом. Ему чудилось, что в комнате кто-то есть, что-то тяжелое, давящее наблюдает за ним из темноты.


Он зажигал ночник, но слабый свет лишь делал тени гуще и страшнее. Несколько раз за ночь он вскакивал, дезориентированный, эмоционально опустошенный. Грань между сном и явью в гнетущей атмосфере «Пепельного Леса» начала опасно стираться. Он чувствовал растущий страх перед сном, но одновременно и какое-то болезненное, мазохистское влечение к этим воспоминаниям, даже к самым мучительным. Словно какая-то часть его хотела снова и снова переживать эту боль, этот ужас, лишь бы еще хоть на мгновение почувствовать иллюзию присутствия Элеоноры, пусть и в таком искаженном виде.


– Это не просто сны, – думал он, глядя в потолок, под утро, когда за окном забрезжил серый рассвет. – Это… это как будто что-то показывает их мне. Но зачем?


Мысль о том, чтобы уехать, снова вернулась, на этот раз с большей силой. Этот дом сводил его с ума, разрушал его, питался его горем.


– Нужно убираться из этого дома, – почти простонал он.


Но тут же другая мысль, настойчивая и упрямая, пробилась сквозь пелену страха:

– Нет, нужно… нужно понять. Я должен понять.

Что происходит в этом доме? Что это за сила, которая играет с его разумом, с его самыми сокровенными воспоминаниями? И главное – связано ли это как-то с Элеонорой? С той фотографией, с музыкальной шкатулкой?


Страх боролся в нем с отчаянным любопытством, оставляя Элиаса в состоянии глубокого смятения, на грани безумия, но с твердым, пусть и пугающим, намерением докопаться до истины. Он еще не знал, что истина окажется гораздо страшнее, чем он мог себе представить.


Пережитая ночь и безошибочное, болезненное эхо голоса Элеоноры окончательно убедили Элиаса, что происходящее в «Пепельном Лесу» – не плод его воображения. Страх не отступил, но к нему примешалась холодная решимость – понять. Понять, что это за место, и что за сила обитает в его стенах.


Днем, когда серый свет хоть немного разгонял мрак, он вернулся в кабинет на втором этаже – ту самую комнату с музыкальной шкатулкой и тревожной фотографией. Он решил начать с истории дома и его прежних обитателей, в частности, двоюродной бабушки Амелии, от которой он и унаследовал «Пепельный Лес».


– Должно же быть логическое объяснение всему этому, – бормотал он, перебирая пыльные бумаги на столе. – Какой-то фактор среды… или я просто накручиваю себя.

Но голос разума звучал все слабее.


Среди старых счетов и пожелтевших газетных вырезок он нашел то, что искал – несколько толстых тетрадей в кожаных переплетах. Дневники Амелии. Почерк был убористым, слегка выцветшим, но разборчивым. Элиас сел в массивное кресло у окна и начал читать.


Первые записи были обыденными: описания погоды, заметки о саде, редкие упоминания о гостях. Но по мере того, как он углублялся в чтение, тон записей менялся. После смерти мужа Амелия становилась все более замкнутой.

– Эта двоюродная бабушка… она была затворницей, – прошептал Элиас, чувствуя, как по спине пробегает холодок. – Умерла здесь в одиночестве. Что она пережила в этих стенах?


Он читал о ее растущей меланхолии, о бессонных ночах, о странных звуках в доме. Некоторые страницы, казалось, открывались сами собой, словно невидимая рука указывала ему на самые тревожные места. В одной из записей Амелия описывала «необъяснимые явления»: предметы, меняющие свое положение, тихий шепот, доносящийся из пустых комнат, и ощущение чьего-то постоянного, невидимого присутствия.


«Дом помнит, – писала она. – Он впитывает все наши горести, все наши страхи. Иногда мне кажется, что он дышит ими».


Когда Элиас читал эти строки, он явственно ощутил, как по кабинету пронесся ледяной сквозняк, хотя окно было плотно закрыто. Страницы дневника затрепетали. Ему показалось, что на мгновение он увидел искаженный, страдальческий образ пожилой женщины, склонившейся над столом, – видение было таким ярким, что он невольно отшатнулся.


Он наткнулся на запись, где Амелия упоминала имя – Элоиза. Судя по всему, ее младшая сестра, умершая в юности при трагических и неясных обстоятельствах прямо в этом доме. Упоминание этого имени вызвало странную реакцию: где-то в глубине дома глухо стукнула дверь, а музыкальная шкатулка на полке издала тихий, диссонирующий звук, словно подавленный вздох.


– Этот дом просто пропитан печалью? – подумал Элиас, чувствуя, как его собственное горе резонирует с прошлыми трагедиями. – Или чем-то более активным, более… голодным?


Он продолжал читать, и чем больше он узнавал об истории «Пепельного Леса», тем сильнее становилось ощущение, что он не просто читает чужие записи, а погружается в саму суть этого места, в его темное, скорбное сердце. И это сердце, казалось, начинало биться в унисон с его собственным.


– Горе… – пробормотал он, закрывая дневник. Руки слегка дрожали. – Столько горя в этих стенах. Словно оно впиталось в дерево.

Теперь он знал, что его переживания не уникальны. Но это знание не приносило утешения, а лишь усиливало предчувствие беды.


Вечер опустился на «Пепельный Лес» быстро, словно кто-то накрыл дом темным саваном. Элиас сидел в своей временной спальне на первом этаже, той самой, где на каминной полке стояла музыкальная шкатулка и лежала фотография Элеоноры, которую он принес из кабинета. Он не зажигал верхний свет, довольствуясь тусклым светом настольной лампы. После чтения дневников Амелии тревога не отпускала его.


Он взял в руки фотографию Элеоноры. Ее улыбающееся лицо, запечатленное на снимке, всегда приносило ему толику утешения. Но сегодня что-то было не так. Он вглядывался в знакомые черты, и ему показалось… нет, он был уверен, что улыбка на ее губах неуловимо изменилась. Она стала более натянутой, почти скорбной, а в глазах, которые, казалось, смотрели прямо на него, появился оттенок… укора? Обвинения?


Элиас моргнул, потер глаза. Наваждение. Просто игра света и тени. Он снова посмотрел на фото. Нет. Выражение лица Элеоноры было другим. Не таким, каким он его помнил. Оно менялось прямо на его глазах – тонкий, почти незаметный сдвиг в пикселях или эмульсии, но от этого становилось только страшнее.


– Это не она, – прошептал он, сердце заколотилось. – Это не моя Элеонора. Что ты такое?


Внезапно музыкальная шкатулка на каминной полке открылась сама собой. Резко, со щелчком. И полилась мелодия. Та самая, которую напевала Элеонора, но искаженная, фальшивая, с той самой диссонирующей нотой, которая теперь звучала еще громче, еще навязчивее. Мелодия была пропитана такой тоской и безысходностью, что у Элиаса волосы встали дыбом.


Он вскочил. Ужас смешался с внезапной, обжигающей яростью.


– Хватит! – закричал он в пустую комнату, голос сорвался. – Оставь ее в покое! Оставь МЕНЯ в покое! Чего ты от меня хочешь?!


В ответ мелодия стала еще громче, еще более искаженной, словно издеваясь над ним. Комната, казалось, наполнилась ледяным холодом. Тени в углах сгустились, стали глубже, враждебнее.


– Этого ты хочешь? – кричал Элиас, чувствуя, как слезы гнева и отчаяния застилают ему глаза. – Увидеть, как я сломаюсь? Я не позволю!


Он схватил со стола тяжелый бронзовый подсвечник и с размаху обрушил его на музыкальную шкатулку. Раздался треск, дерево раскололось, мелодия оборвалась на пронзительной, визгливой ноте.


На мгновение воцарилась тишина. Тяжелая, давящая. Элиас стоял, тяжело дыша, сжимая в руке подсвечник. Он сделал это. Он дал отпор.


Но тут же его охватила новая волна отчаяния. Его чувство вины, так долго тлевшее под пеплом скорби, вырвалось на поверхность.

– Или это… наказание? – прошептал он, оседая на пол. – За то, что я не сказал? За то, что меня не было рядом достаточно часто?


Он посмотрел на разбитую шкатулку, на фотографию Элеоноры с искаженным выражением лица. Это не было просто пассивным эхом. Это было намеренное, жестокое мучение. И он, Элиас, только что вступил в прямую конфронтацию с тем, что его мучило. Он больше не был пассивной жертвой. Но от этого осознания ему стало только страшнее.


После яростной вспышки и уничтожения музыкальной шкатулки в доме на удивление воцарилась тишина. Не та гнетущая, напряженная тишина, что была раньше, а просто… тишина. Звуки прекратились. Ощущение чьего-то присутствия ослабло, почти исчезло.


Прошел час, другой. Элиас, немного успокоившись, сидел в кресле, опустошенный и измотанный. Он начал робко надеяться. Может быть, его вспышка гнева, его решительный отпор как-то… напугали эту сущность? Или, может, все это действительно было лишь порождением его собственного стресса и горя, и теперь, после такой эмоциональной разрядки, все закончится?


Он даже попытался навести порядок: собрал осколки шкатулки, убрал фотографию Элеоноры в ящик стола. Он подумал, что, возможно, завтра утром стоит начать собирать вещи. Уехать. Забыть этот дом, как страшный сон.


Именно в этот момент, когда в его душе забрезжил слабый огонек надежды, он услышал это.


Голос.


– Элиас…


Это был голос Элеоноры. Не искаженный, не зловещий, как в его кошмарах или во время последней атаки. А мягкий, нежный, любящий – такой, каким он его помнил, каким он его любил. Голос звал его откуда-то из глубины дома, из коридора, ведущего к лестнице на второй этаж.


– Элеонора? – прошептал он, сердце замерло, а потом бешено застучало. Вся его рациональность, все его страхи и сомнения мгновенно испарились, сметенные всепоглощающим, отчаянным желанием верить.


Он медленно поднялся и пошел на зов.

– Элиас… милый… иди ко мне… – снова донесся голос, теперь уже с лестничной площадки.


В дверном проеме, ведущем в холл, он увидел ее. Элеонора. Она стояла в потоке мягкого, золотистого света, который, казалось, исходил от нее самой, контрастируя с обычным мраком дома. Она была прекрасна – молодая, улыбающаяся, точно такой, какой он ее запомнил в лучшие годы их совместной жизни. Она протягивала к нему руку.


– Элеонора? Это ты! – выдохнул он, слезы навернулись на глаза. – Я знал… я знал, что ты меня не оставишь.


– Вот для чего я сюда приехал, – билась в его голове восторженная мысль. – За знаком. За связью.


Она улыбнулась еще шире и кивнула, маня его за собой. Ее глаза сияли каким-то неземным светом, а улыбка… была ли она слишком застывшей? Движения – слишком плавными, почти нереальными? Если и мелькнул в его сознании проблеск сомнения, он тут же был подавлен волной эйфории.


– Она выглядит… такой молодой, – подумал он мимолетно. – Совсем как когда мы только встретились. Но почему здесь?


– Элеонора! Подожди меня! – крикнул он, бросаясь к ней. – Что это? Что ты хочешь мне показать?


Она не ответила, лишь снова улыбнулась и плавно двинулась вверх по лестнице, увлекая его за собой. Элиас, забыв обо всем на свете, последовал за ней, не замечая, что золотистый свет, окружавший ее, не рассеивал тени в углах, а наоборот, делал их еще гуще и темнее. Он не видел, что место, куда она его заманивала – темный коридор второго этажа, ведущий к тому самому кабинету, где он нашел дневники, – становилось все более зловещим по мере их приближения. Он шел за призраком своей любви, своей надежды, прямиком в ловушку.


Золотистый, неземной свет, исходивший от иллюзорной Элеоноры, вел Элиаса вверх по скрипучей лестнице, сквозь сумрачный коридор второго этажа, к неприметной двери в самом его конце. Это была дверь на чердак, всегда запертая, как он помнил по своему первому, беглому осмотру дома. Но сейчас она была слегка приоткрыта, и из щели струился тот же манящий свет.


«Элеонора» обернулась у двери, ее улыбка казалась теперь еще более широкой, почти неестественной, а глаза горели слишком ярко. Она молча указала на дверь и, сделав шаг в темноту за ней, начала растворяться, словно утренний туман, пока не исчезла совсем. Последним, что увидел Элиас, была ее манящая рука, истаивающая в воздухе. Золотистый свет погас, оставив его одного перед темным проемом.


– Элеонора? – позвал он шепотом, но ответом была лишь гнетущая тишина.


Преодолевая волну ледяного страха, смешанного с отчаянной, последней надеждой на какую-то разгадку, Элиас толкнул дверь. Она со скрежетом отворилась, выпуская облако спертого, пыльного воздуха. Он шагнул на чердак.


Атмосфера здесь была еще более тяжелой, чем в остальном доме. Воздух казался неподвижным, плотным, пропитанным сложной смесью запахов: вековая пыль, тлен старых тканей, едва уловимый, но настойчивый аромат забытых духов Элеоноры, и еще что-то – металлическое, как застарелая кровь, и сладковатое, как увядшие цветы. Это было похоже на склеп, на святилище давно умерших эмоций.


Тусклый свет едва пробивался сквозь единственное, затянутое паутиной слуховое окно. Чердак был завален горами старого хлама: сломанная мебель под белыми покрывалами, напоминающими саваны, сундуки, перевязанные веревками, стопки пожелтевших книг, старые игрушки с пустыми глазницами. И посреди всего этого, на небольшом столике, почти свободном от пыли, лежал одинокий предмет.


Тетрадь. В простом кожаном переплете, похожем на те, что он видел в кабинете, но эта выглядела новее, и в то же время… интимнее. Сердце Элиаса пропустило удар. Он подошел ближе. Это был не дневник Амелии. Почерк на первой, случайно открытой странице был до боли знаком.


– Это… это ее почерк, – прошептал он, узнавая элегантные, слегка наклоненные буквы Элеоноры.


Он никогда не знал, что она вела дневник. Она никогда не упоминала об этом. Дрожащими руками он взял тетрадь. Когда он коснулся ее, по чердаку пронесся ледяной порыв ветра, хотя окно было наглухо закрыто. Предметы вокруг едва заметно дрогнули, и Элиас услышал тихий, многоголосый шепот, словно десятки голосов одновременно пытались что-то сказать, но он не мог разобрать ни слова – лишь ощущение бесконечной тоски и затаенной обиды.


Он открыл дневник наугад.


«…иногда мне кажется, что он меня не слышит. Не видит. Я говорю, а слова уходят в пустоту. Я рядом, а он так далеко, в своих мыслях, в своих книгах. Любит ли он меня так же сильно, как вначале? Или я просто стала привычкой, удобным фоном для его жизни?..»


Другая страница:


«…опять эта боль в груди. Врачи говорят – ничего серьезного, просто усталость. Но я чувствую, как что-то угасает во мне. А ему страшно сказать. Он будет волноваться, суетиться, а я не хочу его жалости. Я хочу его любви, его внимания, а не беспокойства по обязанности…»


И еще:


«…сегодня он снова забыл о нашей годовщине. Сказал, что много работы. Я улыбнулась и ответила, что ничего страшного. А внутри все плакало. Неужели так трудно запомнить? Неужели я так мало значу?..»


Элиас читал, и мир вокруг него рушился. Это была не та Элеонора, которую он знал, или думал, что знал. Это была женщина, полная тайных страхов, невысказанных обид, неутоленной жажды любви и понимания. Каждая строчка обрушивала на него новую волну вины, такой острой и всепоглощающей, что ему стало трудно дышать.


– Но она никогда не говорила мне об этом, – шептал он, листая страницы. – Все это время она… она носила это в себе.


Иллюзия «доброй» Элеоноры, манящей его к свету, окончательно рассыпалась в прах. Он понял, что это была жестокая насмешка, ловушка, расставленная чем-то, что питалось его болью, его горем, его чувством вины.


– Значит, я не первый, – пронеслось у него в голове, когда он вспомнил дневники Амелии. – Этот дом… он всегда этим питался. Чужим горем.


Он закрыл дневник. Воздух на чердаке стал еще гуще, холоднее. Шепот усилился, теперь в нем можно было различить отдельные слова – обрывки фраз из дневника Элеоноры, его собственные потаенные мысли, слова Амелии о доме, что «дышит горестями».


– Это не утешение, – с горечью подумал он. – Это ложь. Все это – ложь, построенная на моей боли.


Он посмотрел в самый темный угол чердака, где тени, казалось, сгустились в нечто почти осязаемое.


– Зачем ты мне это показываешь?! – крикнул он в пустоту, голос дрожал от ярости и отчаяния. – Чтобы причинить еще большую боль? Этого ты хочешь?!


Ответом был лишь ледяной смешок, прозвучавший, казалось, со всех сторон одновременно, и внезапно лопнувшая под потолком старая лампочка, погрузившая чердак в почти полную темноту.


Следующий день Элиас провел как в тумане, оглушенный и раздавленный открытиями на чердаке. Дневник Элеоноры лежал на кухонном столе, как ядовитая змея, готовая в любой момент укусить. Каждая прочитанная в нем строчка отзывалась в его душе новой волной боли и вины. Но вместе с болью в нем росла и ярость. Ярость на себя, на Элеонору за ее молчание, и главное – на ту сущность, что обитала в доме, что так жестоко играла с его чувствами.


Он больше не пытался понять или найти утешение. Он хотел это прекратить. Любой ценой.


К вечеру его решение оформилось. Он не был религиозен, но в его памяти всплыли какие-то обрывочные знания о ритуалах очищения, о силе огня. Он решил сжечь все, что связывало его с этой болью, с этим домом, с этой сущностью. Дневник Элеоноры. Дневники Амелии. Музыкальную шкатулку он уже разбил, но ее обломки все еще лежали в его комнате.


Он собрал все это в старый металлический таз посреди гостиной. Руки его дрожали, но в глазах горела решимость.


– Я не сдамся, – бормотал он, чиркая спичкой. – Это мой дом. Моя жизнь. Ты не заберешь у меня и это!


Бумага неохотно занялась, потом вспыхнуло жадное пламя. Элиас смотрел, как огонь пожирает страницы, исписанные почерком Элеоноры, как корчатся в огне обломки шкатулки.


И тут началось.


Едва пламя как следует разгорелось, по дому пронесся яростный порыв ветра, хотя все окна и двери были закрыты. Он завыл в каминной трубе, заставил задребезжать стекла в окнах. Двери комнат с грохотом распахнулись и захлопнулись. Температура в гостиной резко упала, дыхание Элиаса вырывалось изо рта белым облачком.


– Убирайся! – закричал он, обращаясь к невидимой силе. – Прочь из этого дома! Ты слышишь меня?! Вон!!!


В ответ на его крик с книжных полок посыпались книги. Старая ваза на камине с оглушительным звоном разлетелась на куски. По комнате заметались тени, принимая уродливые, искаженные формы. Из стен, казалось, доносился оглушительный хор голосов – они кричали обвинения, насмешки, слова Элеоноры, искаженные до неузнаваемости, превращенные в ядовитые уколы.


– Хватит! Я больше не буду это слушать! Ты – не она! – кричал Элиас, зажимая уши.


Но Сущность Резонанса только усиливала натиск. Самые болезненные воспоминания Элиаса ожили, проецируясь перед ним в виде ярких, ужасающих галлюцинаций. Вот он снова в больничной палате, Элеонора лежит на койке, бледная, измученная, и ее глаза, полные молчаливого упрека, смотрят прямо на него.

– Ты всегда был так занят… ты даже не заметил, как я угасала… – шепчет ее призрак.


– Нет, нет, это неправда! Этого не было! – кричал Элиас, отмахиваясь от видения. – Убирайся из моей головы!


Невидимая сила толкнула его в спину, он упал на колени. Ледяные прикосновения ощущались на его коже, сдавливали горло, мешая дышать. Пламя в тазу взметнулось до потолка, освещая комнату дьявольским, пляшущим светом, а затем резко опало, оставив после себя лишь смрадный дым и обугленные останки.


Элиас лежал на полу, задыхаясь, дрожа всем телом. Хаос вокруг него постепенно стихал. Голоса затихли, предметы перестали летать. Но он был сломлен. Его отчаянная попытка изгнания не просто провалилась – она вызвала яростную, сокрушительную контратаку. Он понял, что столкнулся с чем-то неизмеримо более могущественным и глубоко укорененным, чем он мог себе представить.


Он лежал среди обломков своей надежды и своей ярости, в самом сердце искаженного святилища, которое стало его тюрьмой. Второй Акт его трагедии завершился, оставив его на самом дне отчаяния.


Разбитый, опустошенный, Элиас лежал на холодном полу гостиной среди обугленных останков своих отчаянных попыток дать отпор. Дом, казалось, упивался его поражением. После яростной атаки проявления Сущности не прекратились, но сменили тактику. Теперь это были не столько физические атаки, сколько непрекращающийся, ядовитый шепот, проникающий в самые глубины его сознания.


– Ты виноват… ты позволил ей угаснуть… ты не любил ее достаточно… – эти слова, иногда звучавшие голосом Элеоноры, иногда – его собственным внутренним критиком, а порой – ледяным, безличным хором, преследовали его неотступно. Комнаты искажались, превращаясь на мгновения в больничную палату, где Элеонора провела свои последние дни, ее глаза, полные молчаливого упрека, впивались в него.


Он забился в угол самой дальней комнаты, закрыв уши руками, но это не помогало. Шепот был внутри. Он почти не спал, не ел. Дом превратился в персональный ад, и Элиас был на грани полного распада. Мысли о побеге смешивались с еще более темными, отчаянными мыслями о том, чтобы просто прекратить все это раз и навсегда. Что, если это единственный выход?


И вот, в один из таких моментов, когда он сидел, тупо глядя на облупившуюся краску на стене, физически и эмоционально истощенный до предела, когда все его психологические защиты были сломлены, что-то произошло. Внезапный, как вспышка молнии, образ из прошлого, который он так долго и старательно подавлял, прорвался сквозь пелену отчаяния.


…Это был вечер, за несколько месяцев до того, как болезнь Элеоноры стала очевидной. Они сидели в гостиной их городской квартиры. Элеонора была тихой, задумчивой. Она пыталась что-то ему сказать, что-то важное. Он помнил ее слова: «Элиас, мне иногда так страшно… будто я теряю что-то, что-то важное, а я даже не знаю, что это… Словно я стою на берегу, а меня уносит течением…» Она плакала тогда, тихо, беззвучно. А он… что сделал он? Он был поглощен работой, каким-то срочным проектом. Он помнил, как неловко похлопал ее по плечу, пробормотал что-то банальное вроде «Все будет хорошо, ты просто устала» и… ушел в свой кабинет. Он просто ушел, оставив ее одну с ее страхами, с ее необъяснимой печалью.


– Я помню… тот вечер, – прошептал Элиас, и слезы, горячие и жгучие, хлынули из его глаз. – Она плакала, а я… я ничего не сделал. Просто ушел. Боже, я просто ушел.


Это было оно. Не просто забытая годовщина или редкие ссоры. А это – глубинное, настоящее предательство. Предательство ее доверия, ее уязвимости. Он не услышал ее тогда, не захотел услышать. И теперь ее невысказанная боль, ее страх, усиленные его собственной чудовищной виной, резонировали в стенах этого проклятого дома.


В тот момент, когда это осознание обрушилось на него всей своей тяжестью, шепот в доме на мгновение стих. Галлюцинации исчезли. В наступившей тишине Элиас услышал лишь стук собственного сердца и далекий, едва слышный скрип половицы наверху – на чердаке, где он нашел ее дневник.


– Я все время боролся не с тем… – прошептал он, поднимая голову. В его глазах, полных слез, появилось что-то новое – болезненная ясность. – Это не просто дом. Это… это ее печаль. Ее невысказанная боль. И моя вина.


Он не знал, было ли это проявлением Сущности, или же сам дом, сама Элеонора – или то, что от нее осталось, – ждали этого момента. Но он понял, что больше не может бежать или сражаться вслепую. Он должен был встретиться с этой болью лицом к лицу.


Собрав последние силы, Элиас поднялся. Ноги дрожали, но он шел. Он шел наверх, на чердак – в то самое «сердце резонанса», где он нашел дневник Элеоноры, где его иллюзии окончательно рухнули.


Чердак встретил его той же гнетущей тишиной, тем же спертым воздухом, но теперь Элиас воспринимал это иначе. Он не искал врага, не готовился к атаке. Он пришел сюда, чтобы говорить.


Он сел на старый, пыльный сундук напротив столика, где когда-то лежал дневник.


– Элеонора… Элли… – его голос был тихим, хриплым, но твердым. Он говорил в пустоту, но чувствовал, что его слышат.


– Я знаю, что ты чувствовала, – продолжал он, и слова, которые он так долго держал в себе, которые он должен был сказать ей много лет назад, полились из него. – И мне жаль. Мне так жаль, что я не понял этого раньше. Тот вечер… когда ты плакала, а я ушел… я был таким слепым идиотом. Таким эгоистом.


Он плакал, не стыдясь своих слез. Это была не ярость, не страх, а глубокая, очищающая печаль.


– Я должен был сказать это тебе тогда, Элли. Прости меня. За все. За то, что не слушал, за то, что не был рядом, когда был так нужен. За то, что принимал тебя как должное.


По мере того, как он говорил, атмосфера на чердаке начала неуловимо меняться. Гнетущее давление слегка ослабло. Ледяной холод, казалось, отступил на несколько градусов. Шепот, который он ожидал услышать, не возобновлялся. Вместо этого ему показалось, что он уловил тихий, едва слышный вздох – не угрожающий, а бесконечно печальный.


– Я принимаю эту боль, – сказал Элиас, глядя на место, где лежала ее тетрадь. – Она – часть меня. Часть моей любви к тебе. И я больше не буду кормить этот дом, эту… эту тень своим страхом или своей застарелой виной. Только своей памятью. Светлой памятью о тебе. О нас. О том хорошем, что было.


Он не знал, сколько времени он провел там, на чердаке, изливая свою душу, свою боль, свои сожаления. Он говорил о своих страхах, о своем одиночестве, о том, как сильно ему ее не хватает. И впервые за все это время он почувствовал не ужас, а какое-то странное, болезненное, но все же… освобождение.


Когда он наконец замолчал, на чердаке было тихо. Не та зловещая тишина, что раньше, а просто тишина старого дома, хранящего свои воспоминания. Ему показалось, что в полумраке он увидел мимолетный, почти прозрачный силуэт женщины, смотрящей на него с печальной улыбкой, в которой не было ни упрека, ни злобы – лишь бесконечная грусть и… понимание? А может, это была лишь игра света и тени, порождение его измученного воображения.


Он спустился вниз. Дом все еще был старым, полным теней и скрипов. Но что-то изменилось. Он изменился. Сущность, если она и была здесь, казалось, затаилась, ее агрессия иссякла, уступив место чему-то более древнему, более глубокому – самой скорби этого места.


Прошла неделя. Элиас не уехал из «Пепельного Леса» сразу. Интенсивные проявления Сущности прекратились после той ночи на чердаке. Дом стал заметно тише, спокойнее. Исчезли леденящие душу шепоты, прекратились галлюцинации. Но ощущение чего-то… иного, какой-то застарелой печали, невидимого присутствия, полностью не исчезло. Оно стало фоном, частью атмосферы этого места.


Элиас медленно приходил в себя. Он спал, ел, даже начал понемногу разбирать вещи, которые привез с собой, и те, что остались от прежних жильцов. Он выглядел измученным, постаревшим, в его волосах прибавилось седины, но в глазах больше не было того загнанного, панического страха. Была глубокая печаль, но также и принятие, и какая-то новая, выстраданная мудрость.


Он часто поднимался на чердак. Просто сидел там в тишине, думая об Элеоноре, об Амелии, о всех тех, кто оставил здесь частичку своей души, своей боли. Иногда ему казалось, что он слышит тихий скрип половицы, словно кто-то невидимый ходит рядом. Иногда ему чудился мимолетный аромат духов Элеоноры или едва уловимый вздох. Но теперь он воспринимал это иначе – не как угрозу, а как напоминание. Как эхо.


– Она все еще здесь, – думал он, глядя в пыльное окно чердака. – Или ее печаль. Или моя. Теперь это уже не так важно. Мы… сосуществуем.


Но он знал, что не сможет остаться здесь навсегда. Этот дом был слишком переполнен прошлым, его собственным и чужим. Он сделал то, что должен был – встретился лицом к лицу со своими демонами, со своей виной. Он нашел способ примириться с ней, но не избавиться полностью.


В один из осенних дней, когда деревья в саду сбросили последние листья, Элиас упаковал свои немногочисленные вещи в машину. Он обошел дом в последний раз, прикасаясь к старым стенам, вглядываясь в темные окна. Он оставил на столике на чердаке маленькую, свежую полевую ромашку – любимый цветок Элеоноры.


– Я никогда не забуду, – прошептал он, закрывая за собой тяжелую входную дверь. – Но я могу жить дальше. С этим.


Он уезжал из «Пепельного Леса» другим человеком. Шрамы на его душе остались, и эхо этого дома, эхо его боли и его любви, будет звучать в нем до конца его дней. Но теперь это эхо не разрушало его. Оно стало частью его истории, частью его самого.


Дорога уводила его прочь от старого дома, но он знал, что память о «Пепельном Лесе» и о том, что он там пережил, навсегда останется с ним. Дом запомнил все. И он тоже. А где-то там, в глубине старого, заброшенного сада, ветер тихонько качал голые ветви деревьев, словно нашептывая древние истории о любви, утрате и неутихающем эхе человеческого горя.

## Симметрист

Квартира Ани Карвер была ее святилищем, манифестом безупречного порядка. Просторная, залитая мягким дневным светом, она дышала минимализмом и выверенной до миллиметра симметрией. Чистые линии, гладкие поверхности, отсутствие лишних деталей – все здесь подчинялось строгому канону, установленному хозяйкой. Ане, дизайнеру интерьеров чуть за тридцать, это приносило почти физическое удовольствие.


Вот и сейчас, склонившись над чертежной доской в своей домашней студии, она с едва заметной улыбкой проводила грифелем идеально прямую линию. Новый проект – квартира для молодого музыканта – требовал особого подхода. Аня стремилась создать пространство, где каждая нота, каждый звук находил бы свое визуальное отражение в совершенном балансе форм и пропорций. Ее темно-каштановые волосы, обычно собранные в строгий, идеально симметричный пучок, сегодня были распущены и падали на плечи, но даже в этом легком беспорядке угадывалась скрытая гармония – каждый локон, казалось, знал свое место.


Она отложила карандаш и откинулась на спинку эргономичного кресла. Взгляд скользнул по комнате: два одинаковых стеллажа с книгами, расставленными по высоте и цвету корешков, письменный стол, на котором каждый предмет – от карандашницы до ноутбука – располагался строго по центру или зеркально отражал своего «визави». Даже подушки на минималистичном диване в гостиной, видневшейся через открытый проем, лежали так, словно их только что поправила невидимая рука педанта.


– Идеально, – пронеслось в ее голове. – Каждая линия, каждое пространство… именно так, как должно быть.


Аня поднялась и подошла к окну. Внизу суетился город, хаотичный, асимметричный, полный раздражающего визуального шума. Она поморщилась.

– Хаос – это просто… шум. Порядок – это ясность. Истина. Красота.

Ей никогда не понять, почему люди так легко мирятся с беспорядком, с этой вечной неустроенностью окружающего мира.

– Почему они не видят, – подумала она, проходя мимо стены, на которой висела абстрактная картина в идеально квадратной раме, и машинально, почти не глядя, поправила ее на едва заметный градус, – насколько лучше стал бы мир, если бы все было правильно выровнено?


Ее одежда, как и обстановка квартиры, была воплощением строгости и симметрии – идеально отглаженная блузка с четким воротником, прямые брюки. В ее движениях сквозила точность и сфокусированность, выдавая натуру педантичную, но увлеченную. Достижение идеального баланса приносило ей глубокое удовлетворение, почти экстаз. Любое же отклонение, малейшая асимметрия вызывали у нее внутренний дискомфорт, зудящее желание немедленно все исправить.


Сегодняшний день обещал быть продуктивным. Эскизы для музыканта почти готовы, и Аня чувствовала, что нашла ту самую единственно верную композицию, которая превратит обычную квартиру в гимн гармонии.


Через несколько дней, когда проект для музыканта был успешно сдан, а Аня наслаждалась коротким периодом заслуженного «симметричного» покоя, раздался звонок. Мужской голос, размеренный и лишенный каких-либо интонаций, представился ассистентом некоего Мистера Веридиана и предложил встретиться для обсуждения «весьма необычного и престижного заказа».


Встречу назначили в шикарном, оформленном в строгих черно-белых тонах кафе в центре города. Аня пришла чуть раньше, как всегда, и выбрала столик, с которого открывался наиболее симметричный вид на зал. Мистер Веридиан появился ровно в назначенное время. Высокий, одетый в безупречно скроенный темный костюм, он двигался с какой-то нечеловеческой плавностью. Его лицо, обрамленное идеально подстриженными седеющими волосами, было почти лишено морщин, а глаза, очень светлые, почти прозрачные, смотрели пристально и изучающе.


– Мисс Аня Карвер? – его голос был таким же ровным и холодным, как и по телефону. – Мистер Веридиан.


Он говорил с легким, неуловимым акцентом, который Аня не могла идентифицировать. Его манеры были безупречны, но от всей его фигуры веяло какой-то застывшей, почти пугающей идеальностью.


– Очень приятно, Мистер Веридиан, – Аня постаралась, чтобы ее голос звучал уверенно. – Мой ассистент упоминал, что у вас необычный проект.


– Именно так, – кивнул Веридиан. Его губы сложились в подобие улыбки, но она не коснулась глаз. – Я являюсь владельцем старинного особняка за городом. Архитектурное чудо, построенное в конце девятнадцатого века неизвестным, но, несомненно, гениальным архитектором. Его главная особенность – абсолютная, математически выверенная симметрия. Каждая деталь, каждый элемент.


Аня почувствовала, как внутри загорается огонек профессионального азарта.

– Абсолютная симметрия… Звучит интригующе.


– Я ищу дизайнера, который не просто поймет, но прочувствует дух этого места, – продолжал Мистер Веридиан, его голос приобрел почти фанатичные нотки. – Мне требуется не просто красота, но… равновесие. Пространство, где каждый элемент отражает другой в совершенном, безмолвном диалоге. Я видел ваши работы, мисс Карвер. Ваше стремление к порядку, к гармонии… оно резонирует с моим видением.


– Наконец-то! – промелькнула восторженная мысль в голове Ани. – Клиент, который понимает. Абсолютная симметрия… это проект мечты!


Мистер Веридиан тем временем извлек из элегантного кожаного портфеля небольшой предмет, завернутый в темный бархат. Он аккуратно развернул ткань, и Аня ахнула. На бархате лежала старинная шкатулка из почти черного, отполированного до блеска дерева. Она была идеально квадратной, а ее поверхность покрывала невероятно сложная, симметричная резьба – переплетающиеся линии и узоры, создававшие гипнотический эффект.


– Это, – сказал Веридиан, его взгляд на мгновение задержался на шкатулке с каким-то странным выражением, – для вашего вдохновения. Я бы хотел, чтобы она стала центральным элементом одной из комнат, возможно, кабинета. Она принадлежала первоначальному владельцу особняка. Говорят, она направляла его в поисках истинного баланса.


Аня осторожно взяла шкатулку. Она оказалась неожиданно тяжелой и холодной на ощупь. Узоры на ее поверхности, казалось, неуловимо смещались, «дышали», если смотреть на них слишком долго. Легкая, едва ощутимая вибрация пробежала по ее пальцам.


– Она… восхитительна, – прошептала Аня, завороженная совершенством предмета. – Я никогда не видела ничего подобного.


– Он немного странный, – подумала она про себя, искоса взглянув на Веридиана, – но его видение безупречно. А эта шкатулка… она гипнотизирует.

Что-то было в его глазах, в его застывшей улыбке, что вызывало легкую тревогу, но Аня списала это на эксцентричность богатого заказчика.


– Я уверен, вы создадите шедевр, мисс Карвер, – произнес Мистер Веридиан, поднимаясь. – Мой ассистент свяжется с вами для обсуждения деталей и передачи планов особняка. Этот артефакт направит вас. Он понимает истинный баланс.


С этими словами он слегка поклонился и так же плавно и бесшумно удалился, оставив Аню наедине с загадочной шкатулкой и бурей смешанных чувств – восторга, профессионального азарта и едва уловимого, необъяснимого беспокойства.


Вернувшись домой, Аня первым делом разместила шкатулку на самом видном месте своего рабочего стола – идеально по центру, разумеется. Она стала ее точкой притяжения, ее музой. Часами Аня изучала сложную резьбу, зарисовывала узоры, пыталась разгадать их внутреннюю логику. Линии перетекали одна в другую с математической точностью, создавая бесконечные, завораживающие орнаменты. От шкатулки исходила странная энергетика – смесь древней мудрости и какого-то холодного, нечеловеческого совершенства. Аня чувствовала мощный творческий подъем, идеи для особняка Мистера Веридиана рождались в ее голове одна за другой, одна грандиознее другой.


Ночь застала ее за работой. Усталость смешивалась с возбуждением. Наконец, отложив карандаши, Аня прошла в спальню. Ее квартира, как всегда, была безупречна. Она быстро уснула, убаюканная ощущением предстоящей великой работы.


Утром, войдя в студию, Аня замерла на пороге. Что-то было не так. Она огляделась. Все вроде бы на своих местах. И все же… Ее взгляд упал на письменный стол. Карандаши и ручки, которые она вчера вечером оставила в легком творческом беспорядке, теперь лежали идеально ровными рядами, отсортированные по длине и толщине. Несколько книг, которые она просматривала, были сложены в идеальную, симметричную пирамиду на краю стола. Даже ее тапочки у кровати, которые она обычно просто скидывала, стояли параллельно друг другу с геометрической прецизионностью.


– Я это сделала? – пронеслось в ее голове. – Не помню… Должно быть, я устала больше, чем думала, и навела порядок на автомате.


Но легкое замешательство осталось. Она никогда не раскладывала карандаши настолько педантично. И пирамида из книг… Это было элегантно, почти слишком идеально, чтобы она могла расставить это так машинально.


Взгляд Ани упал на шкатулку. Та молчаливо взирала на нее со своего центрального места. Узоры на ее поверхности, казалось, стали еще четче, еще глубже. Ане показалось, или от шкатулки исходило едва слышное, почти инфразвуковое гудение, ритмичная пульсация, которая ощущалась скорее всем телом, чем ушами?


– Эта шкатулка… – подумала Аня, подходя ближе. – Она будто что-то излучает. Идею. Узор. Порядок.


Она коснулась холодной, гладкой поверхности. Ничего. Обычное дерево. Наверное, ей просто показалось. Переутомление и слишком богатое воображение, разыгравшееся под впечатлением от нового проекта и загадочного артефакта.


Но в последующие дни странности продолжились. Мелкие предметы в ее квартире сами собой выстраивались в безупречно симметричные композиции. Пара ее любимых сережек на туалетном столике однажды утром оказалась расположена так, словно их соединяла невидимая ось симметрии. Столовые приборы после мытья посуды, оставленные на сушилке, на следующий день были аккуратно разложены попарно и строго параллельно.


Аня жила одна, и это исключало чье-либо вмешательство. Сначала она пыталась найти рациональное объяснение, потом начала сомневаться в своей памяти, но с каждым новым проявлением этой тихой, упорядочивающей силы ее беспокойство росло. Сама шкатулка, казалось, наблюдала за ней, а ее узоры иногда неуловимо менялись, словно «завершаясь» сами собой, когда Аня отводила взгляд. Тишина квартиры, обычно такая умиротворяющая, теперь казалась наполненной тонкой, едва уловимой «неправильностью» происходящего.


Несмотря на это растущее беспокойство, или, возможно, благодаря ему, Аня с головой ушла в разработку дизайна для особняка Мистера Веридиана. Шкатулка была ее неизменным спутником, ее главным источником вдохновения. Она стояла на чертежной доске, когда Аня работала, и на прикроватной тумбочке, когда она спала. Аня чувствовала, что понимает ее язык, язык абсолютной симметрии.


Ее проекты становились все более сложными, замысловатыми, одержимо симметричными. Она создавала интерьеры, где каждая линия зеркально отражалась в другой, где пространство делилось на идеальные, математически выверенные сектора. Это было красиво, захватывающе, но в этой красоте сквозило что-то холодное, почти нечеловеческое. Чертежи, которые выходили из-под ее руки, казались превосходящими обычные человеческие возможности для идеального исполнения.


Аня проводила за работой бессонные ночи, подпитываемая странной, неестественной энергией, которая, казалось, исходила от артефакта. Она забывала о еде, о сне.

– Сон – это помеха, – думала она, склоняясь над очередным эскизом, ее глаза блестели лихорадочным огнем. – Узоры… они так ясны сейчас.


Ее собственная квартира продолжала жить своей таинственной, упорядоченной жизнью. Симметричные композиции из предметов становились масштабнее, сложнее. Однажды она обнаружила, что все ее книги на полках переставлены так, что образуют идеальный градиент цветов, а затем зеркальный градиент в обратном порядке. Это было одновременно и красиво, и жутко.


Любая незначительная асимметрия в ее окружении, даже за пределами квартиры, теперь вызывала у нее почти физическое страдание. Слегка наклоненный уличный знак, неровно припаркованная машина, асимметричный узор на платье прохожей – все это резало глаз, вызывало приступ тошноты и острое желание немедленно все «исправить». Она ловила себя на том, что незаметно поправляет салфетки на столиках в кафе, выравнивает картины в офисах клиентов, даже если это не имело никакого отношения к ее работе.


– Вот оно, – шептала она, глядя на свои эскизы, на которых оживали залы и комнаты особняка Веридиана, превращенные в храмы симметрии. – Это то совершенство, к которому я всегда стремилась. Каждая линия на своем законном месте.


Гудение, исходившее от шкатулки, становилось для нее все более заметным, особенно когда она была глубоко сосредоточена. Иногда, когда она сильно уставала, перед ее глазами на мгновение возникали слабые, полупрозрачные симметричные узоры, накладывающиеся на реальность.


– Мистер Веридиан будет поражен, – думала Аня с каким-то отстраненным триумфом. – Это будет моим наследием. Истинная симметрия, наконец, воплощенная.


Иногда, в редкие моменты просветления, когда волна одержимости ненадолго отступала, ее охватывало мимолетное сомнение. Она смотрела на свои холодные, безупречные чертежи и думала:

– Но… пригодно ли это для жизни? Это больше похоже на храм… или гробницу.

Но эти мысли были слишком мимолетны, слишком слабы, чтобы противостоять всепоглощающей жажде идеального порядка, которую питала загадочная шкатулка и ее собственный, доведенный до предела перфекционизм.


Однажды утром Аня, как обычно, варила себе кофе на своей идеально чистой, симметрично организованной кухне. Ее взгляд случайно упал на каминную полку в гостиной. Там стояли две одинаковые хрустальные вазы, подарок от родителей на новоселье. Точнее, Аня всегда считала их одинаковыми, но знала – это было ее маленькой профессиональной тайной и источником постоянного легкого раздражения – что одна из них была на два миллиметра ниже другой. Едва заметный дефект, который она компенсировала, всегда ставя под более низкую вазу тончайшую войлочную подкладку.


Сегодня утром подкладки не было. А вазы… вазы были абсолютно, идеально идентичны. Аня подошла ближе, сердце учащенно забилось. Она взяла одну вазу, потом другую. Они были одинаковы по высоте, по весу, по малейшим изгибам граней. Это было невозможно.


– Это… невозможно, – прошептала она, ее пальцы дрожали. – Я измеряла эти вазы. Они не были одинаковыми.


Она бросилась к своему рабочему столу, где в специальной папке хранились все замеры и заметки по ее собственной квартире. Дрожащими руками она нашла листок с описанием ваз. Да, вот оно: «Ваза левая – высота 25.4 см. Ваза правая – высота 25.2 см». Она схватила рулетку и бросилась обратно к камину. Замер. Одна ваза – 25.4 см. Другая… тоже 25.4 см.


Это уже не было «возможно, я это сделала». Это было что-то другое. Что-то, что меняло саму реальность.


Взгляд Ани метнулся к шкатулке, стоявшей на ее столе в студии. Она молчала, но Ане казалось, что ее темное дерево едва заметно пульсирует.


На следующий день, проснувшись от холода, Аня увидела, что окно в ее спальне покрыто сложным, симметричным узором изморози. Узор был невероятно детализированным, он повторял один из самых замысловатых орнаментов, которые она разработала для потолка в главном зале особняка Мистера Веридиана. Такой узор не мог образоваться естественным путем. Это была гравюра на стекле, выполненная с нечеловеческой точностью.


Благоговейный ужас смешивался в ее душе с каким-то извращенным, пугающим трепетом.

– Это… артефакт? – думала она, глядя то на окно, то на неподвижную шкатулку. – Или я действительно окончательно теряю рассудок?


Но часть ее, та самая часть, что всегда стремилась к идеалу, шептала:

– Но это так… прекрасно. Так упорядоченно. Это то, что Мистер Веридиан имел в виду под «истинным равновесием»?


Она решила провести эксперимент. На своем рабочем столе, рядом со шкатулкой, она намеренно создала небольшую асимметричную композицию: поставила три карандаша разной длины под неровными углами друг к другу. Затем она заставила себя отвернуться и выйти из комнаты на несколько минут.


Когда она вернулась, ее сердце колотилось. Карандаши стояли идеально ровно, параллельно друг другу, центральный был чуть выше двух боковых, образуя безупречно симметричную фигуру.


Гудение от шкатулки, казалось, усилилось на мгновение, а затем снова стихло.


– Эта сила… – прошептала Аня, глядя на «исправленные» карандаши. – Она исправляет вещи. Делает их совершенными.


Страх боролся в ней с темным, запретным восхищением. Она поняла, что столкнулась с чем-то, выходящим за рамки ее понимания, с силой, которая разделяла ее одержимость симметрией, но доводила ее до пугающего, нечеловеческого идеала. И эта сила, казалось, выбрала ее своим инструментом.


Ее погружение в мир абсолютной симметрии подходило к концу первого этапа, оставляя Аню в состоянии глубокого смятения, на грани между эйфорией и первобытным ужасом, но с твердым, пусть и пугающим, намерением докопаться до источника этого влияния. Она еще не знала, что истина окажется гораздо страшнее, чем она могла себе представить.


Встреча с Мистером Веридианом была назначена в его временном офисе – аскетичной, почти стерильной комнате в одном из современных бизнес-центров. Обстановка была под стать самому Веридиану: строгая, минималистичная, с преобладанием холодных оттенков и идеально выверенных пропорций. Ни единой лишней детали, ни одного случайного предмета. Даже тени от геометрически правильных светильников ложились на стены и пол симметричными узорами.


Аня разложила на огромном пустом столе свои эскизы и планы для особняка. Это были не просто чертежи; это были произведения искусства, пугающие своей нечеловеческой точностью. Каждый зал, каждая комната, каждый коридор подчинялся закону абсолютной симметрии. Сложные, многоуровневые пространства, где свет и тень создавали гипнотические узоры, а перспектива уводила взгляд в бесконечные, зеркально отражающиеся анфилады. Вдохновение, почерпнутое из древней шкатулки, нашло здесь свое монументальное воплощение.


Мистер Веридиан молча, неторопливо изучал каждый лист. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине светлых, почти прозрачных глаз Аня уловила нечто похожее на глубокое, почти тревожное удовлетворение. Он медленно кивал, проводя кончиком пальца по особо сложным элементам.


– Изысканно, Аня, – наконец произнес он, его голос был ровным и безэмоциональным, но в нем слышались нотки благоговения. – Вы направляете сущность истинной формы. Этот разворачивающийся узор… он почти завершен.


– Он понимает, – с новой силой вспыхнула в Ане уверенность. – Он действительно видит красоту этого.

Ее недавние сомнения и страхи, связанные со странными происшествиями в ее квартире, отступили на второй план, почти растворились перед этим авторитетным признанием.


– Не бойтесь позволить узору завершить себя через вас, – продолжал Мистер Веридиан, его взгляд казался проникающим в самую душу. – Некоторые пространства требуют… более абсолютной симметрии, чтобы раскрыть свой истинный потенциал. Чтобы стать… проводниками.


– Проводниками чего? – мелькнула мимолетная мысль, но Аня тут же отбросила ее. Главное – ее работа оценена по достоинству. Это будет ее шедевр.


– Это не просто дизайн, – думала она, возвращаясь домой, ее щеки горели от возбуждения, контрастируя с общей бледностью и темными кругами под глазами от бессонных ночей. – Это заявление. Свидетельство совершенного порядка.


Вернувшись в свою квартиру, она почувствовала, как шкатулка на ее столе словно откликнулась на ее триумф. Дерево показалось теплее обычного, а едва слышное гудение на мгновение стало отчетливее, словно одобряя ее успехи.


С этого дня Аня почти перестала выходить из дома. Друзья, редкие звонки которых она все чаще игнорировала, постепенно исчезли из ее жизни. Другие проекты были заброшены. Вся ее энергия, все ее мысли были сосредоточены на особняке Веридиана и на артефакте, который стал ее единственным наперсником и источником силы. Она работала с лихорадочной одержимостью, почти не замечая, как летит время. Мир за пределами ее квартиры, с ее идеальным, пусть и наведенным извне порядком, и студии, где рождался ее грандиозный проект, перестал для нее существовать.


– Почему я чувствую себя такой… пустой, когда не работаю над этим? – иногда спрашивала она себя в редкие минуты отдыха. – Все остальное кажется таким… несовершенным, таким асимметричным.

И она снова погружалась в свои чертежи, в этот мир идеальных линий и безупречных пропорций, где не было места хаосу и случайности.


Прошла неделя, затем другая. Особняк Веридиана на чертежах Ани приобретал все более монументальные и фантастические формы. Вместе с этим менялась и сама Аня.


Ее чувствительность к асимметрии достигла пугающих пределов. Случайно увиденный неровный шов на одежде прохожего, покосившийся забор, даже асимметричный рисунок облаков на небе – все это вызывало у нее приступы дурноты, головокружения, а иногда и настоящую физическую боль. Мир превратился для нее в источник постоянных мучений, и только в своей квартире, где невидимая сила неустанно поддерживала идеальный порядок, и в своих чертежах она находила временное облегчение.


Ее собственное восприятие начало искажаться. Иногда ей казалось, что ее мозг автоматически «корректирует» то, что она видит, достраивая асимметричные объекты до идеальной симметрии. Это вызывало дезориентацию, смещение реальности. Глядя на свое отражение в зеркале, она замечала странные изменения. Ее лицо казалось… более плоским, неуловимые, присущие каждому человеку асимметрии сгладились до тревожного, маскоподобного совершенства. Один глаз, всегда бывший на долю миллиметра меньше другого, теперь казался точным зеркальным отражением собрата, и эффект был глубоко неправильным, отталкивающим.


На запястьях, идеально симметрично на обеих руках, начал проступать слабый, кружевной узор, похожий на внутренний синяк или сложную татуировку. Он не болел, но кожа в этих местах стала холодной на ощупь, истонченной, почти полупрозрачной. Узор до мельчайших деталей повторял один из элементов резьбы на шкатулке.


– Это… это просто мое тело выравнивается с истинной гармонией, – пыталась она успокоить себя, с тревогой и каким-то извращенным любопытством разглядывая изменения. – Старые несовершенства исчезают.


«Коррекции» в ее квартире становились все более навязчивыми и тотальными. Еда в холодильнике теперь была расставлена строго по размеру и цвету, образуя сложные симметричные композиции. Ее одежда в шкафу сама собой складывалась в идеальные квадраты и прямоугольники. Любой, даже самый незначительный беспорядок, который она случайно создавала – крошки на столе, капля воды на полу, – бесшумно и незаметно «убирался», пока она спала или находилась в другой комнате. Предметы не просто возвращались на свои места – они выстраивались в новые, еще более совершенные симметричные узоры.


Однажды она нашла на своей идеально чистой кухонной столешнице мертвую муху. Это было бы обычным делом, если бы не то, как лежало насекомое: его крылья были тщательно расправлены, лапки расположены в совершенной, почти ритуальной симметрии – крошечное, гротескное подношение невидимому богу порядка.


Ее дом перестал быть ее крепостью. Он превращался в идеально симметричную, стерильную, холодную клетку, где каждый предмет, включая ее саму, казался частью некоего грандиозного, непонятного замысла. Растущая тревога смешивалась со странным, пассивным принятием. Она стала еще более зависимой от шкатулки, чувствуя подобие «спокойствия» или «порядка» только рядом с ней. Ее прежние представления о красоте и уюте исказились, подчиняясь новой, холодной эстетике, которую диктовала ей эта сущность, этот «Симметрист».


– Почему асимметрия теперь ощущается как… физический удар? – спрашивала она себя, закрывая глаза и пытаясь сосредоточиться на работе. Но даже с закрытыми глазами она видела перед собой идеальные, пульсирующие узоры.


– Я должна завершить дизайн, – повторяла она как мантру. – Тогда все будет… сбалансировано. Идеально.

Но в глубине души нарастал ледяной страх: что произойдет, когда дизайн будет завершен? Что станет с ней самой?


Аня работала на пределе своих возможностей, почти не выходя из состояния полутранса. Ее студия, как и вся квартира, превратилась в идеальное, холодное, симметричное святилище ее работы и артефакта, который теперь, казалось, излучал слабое внутреннее свечение. Финальные чертежи особняка Веридиана были почти готовы.


Это был уже не просто дизайн интерьера. Это был план чудовищно сложного, идеально симметричного лабиринта, прекрасного в своей нечеловеческой гармонии, но абсолютно непригодного для жизни. Геометрия пространства искажалась, создавая оптические иллюзии и невозможные фигуры, которые, казалось, бросали вызов законам физики и здравого смысла. Длинные, идеально прямые коридоры уходили в бесконечность, залы сходились и расходились под немыслимыми углами, а потолки и стены покрывали сложнейшие орнаменты, каждый из которых был безупречно симметричен и отражал соседние.


Аня смотрела на свои творения, и ледяной пот прошибал ее. Она с ужасающей ясностью осознала, что это не просто дом. Это «канал», «храм» или, возможно, «ловушка», предназначенная для той самой силы, которая теперь управляла каждым ее движением, каждой ее мыслью.


– Это больше не мой дизайн… не так ли? – прошептала она, ее пальцы застыли над очередным листом. – Это его дизайн.


Внезапный приступ отчаяния и бунта охватил ее. Она должна что-то изменить, внести хотя бы одну незначительную, человеческую асимметрию, чтобы разрушить это ледяное совершенство. Дрожащей рукой она потянулась к карандашу, намереваясь провести кривую, неправильную линию поперек идеально выверенного плана.


Но ее рука не подчинилась. Невидимая сила, жесткая и неумолимая, остановила ее движение. Мысль о нарушении симметрии вызвала в ее голове острую, пульсирующую боль, а перед глазами на мгновение вспыхнуло ужасающее видение – холодное, бесконечное пространство, заполненное застывшими, идеально симметричными формами, среди которых она сама была лишь одной из многих, лишенной воли и движения.


Артефакт на столе вспыхнул ярче, и гудение, исходившее от него, перешло в низкий, угрожающий рокот.


Аня отдернула руку, тяжело дыша. Слезы ужаса и бессилия катились по ее щекам. Она поняла, что потеряла контроль. Она – всего лишь инструмент, марионетка в руках неведомой силы.


Момент внутреннего бунта прошел, сменившись сначала ужасающей покорностью, а затем – новым, еще более отчаянным рвением. Если она не может сопротивляться, значит, она должна завершить начатое. Возможно, только так она сможет достичь «покоя» или «совершенства», которого так жаждала эта сущность. Или, по крайней мере, положить конец этой муке.


– Я не могу остановиться, – шептала она, возвращаясь к чертежам, ее глаза лихорадочно блестели. – Я должна закончить это. Оно требует завершения. Оно требует… совершенства.


Крупные планы ее лица, искаженного внутренней борьбой, сменились выражением тревожного, почти сомнамбулического спокойствия. Она снова склонилась над столом, и ее рука, теперь уже без малейшего сопротивления, выводила последние, безупречно симметричные линии.


– Что я создала? – мелькнула последняя слабая мысль, прежде чем ее сознание окончательно растворилось в ледяном потоке идеальных форм. – Дом? Или идеально сбалансированную клетку для души?


Она стояла на пороге окончания своего «шедевра» – творения, которое должно было решить ее судьбу и определить ее место в разворачивающемся узоре абсолютной симметрии.


Финальная встреча с Мистером Веридианом состоялась не в его временном офисе, а в специально арендованном для этой цели пространстве – огромном, пустом зале с высокими потолками и холодным, искусственным освещением, падавшим из симметрично расположенных на потолке панелей. Зал был лишен какой-либо мебели, за исключением единственного массивного стола из черного, отполированного до зеркального блеска материала, стоявшего точно в центре. Именно на этот стол Аня, двигаясь с заученной, почти механической грацией, начала выкладывать свои финальные чертежи. Рядом она поставила шкатулку – свой неизменный талисман.


Ее движения стали более скованными, почти кукольными, а сама она казалась хрупкой, почти полупрозрачной. Лишь глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском.


Чертежи и высокодетализированная 3D-модель, которую она вывела на большой, принесенный ассистентом Веридиана экран, были чудом нечеловеческой, идеальной симметрии. Каждый ракурс, каждая деталь вызывали одновременно восхищение своей сложностью и легкий, подспудный озноб своей холодной, отстраненной красотой. Это был шедевр, но шедевр, лишенный человеческого тепла, словно созданный разумом, чуждым земным чувствам.


Мистер Веридиан стоял напротив, сложив руки за спиной. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но когда на экране возникла финальная визуализация главного зала особняка – бесконечного, зеркального пространства, где свет и тень сплетались в идеальные геометрические узоры, – в его глазах промелькнуло нечто похожее на благоговейный трепет. Казалось, будто на его глазах исполнялось древнее пророчество.


– Великолепно, Аня, – его голос, обычно ровный и монотонный, приобрел едва уловимый, неестественный резонанс, словно вибрируя в унисон с невидимыми струнами пространства. – Вы превзошли все ожидания. Канал подготовлен. Истинный Узор почти восстановлен.


Он медленно обошел стол, его взгляд не отрывался от чертежей. На мгновение Ане показалось, что в его светлых глазах отразились не блики ламп, а сложные, холодные геометрические узоры, идентичные тем, что она видела в своих видениях.


– Равновесие будет… восстановлено, – продолжал он, останавливаясь рядом с ней. Его симметрично идеальное лицо приблизилось, и Аня почувствовала ледяное дыхание. – Ваша роль в этом великом замысле… ключевая. И теперь… – он сделал едва заметную паузу, и его губы сложились в улыбку, идеальную и оттого ужасающую, – …завершена.


Шкатулка на столе внезапно сильно нагрелась под рукой Ани, и ее резьба, казалось, вспыхнула на мгновение тусклым внутренним светом. Гудение, обычно едва слышное, на несколько секунд стало почти оглушительным, заполняя собой весь зал, а затем так же резко стихло.


– Завершено, – пронеслось в голове Ани. Она смотрела на свое творение с леденящей, отстраненной гордостью, смешанной с подступающим ужасом. – Идеально. Ни одной линии не на своем месте. Никогда.

Она чувствовала одновременно и опустошающую завершенность, и нарастающий, всепоглощающий страх.

– Но что теперь? – билась мысль в ее затуманенном сознании. – Что это за… холод? Эта… тишина внутри совершенства?


– Он смотрит на это… – подумала она, искоса взглянув на Веридиана, который теперь снова неподвижно стоял у стола, созерцая чертежи, – …как божество, любующееся своей новой, упорядоченной вселенной. А я… я всего лишь инструмент.


Роль Ани как сознательного дизайнера была окончена. Теперь начинался следующий, финальный этап ее ассимиляции.


Аня не помнила, как покинула тот зал, как добралась до дома. Она двигалась словно во сне, подчиняясь невидимой воле. Ночь окутала город, но в ее квартире царил странный, призрачный свет.


Ее жилище преобразилось. Если раньше невидимая сила лишь «корректировала» беспорядок, то теперь она, казалось, достигла пика своего влияния, «усовершенствовав» пространство в ее отсутствие. Каждый предмет занимал строго выверенное, математически точное место. Симметрия стала абсолютной, гнетущей. Сами стены ее спальни, казалось, неуловимо мерцали и выравнивались, текстура деревянного пола образовывала идеальные, зеркальные шевроны, ведущие к центру комнаты, где она стояла. Шкатулка, которую она машинально поставила на свой ночной столик, пульсировала холодным, почти черным светом, и тени, которые она отбрасывала, были пугающе четкими, геометрически совершенными.


Воздух был неподвижен и холоден. Гудение, исходившее от артефакта, теперь не прекращалось, оно заполнило всю комнату, и Ане казалось, что она видит его – слабые, упорядоченные, геометрические узоры, вибрирующие в самом воздухе.


Она почувствовала непреодолимое влечение «завершить» симметрию. Не саму себя – это было бы слишком просто, слишком хаотично. Завершить свое место в этом идеальном узоре. Это уже не было сознательным дизайнерским выбором; это было всепоглощающее, инстинктивное побуждение, идущее изнутри, или, скорее, извне, через нее.


Ее тело двигалось само, плавно и точно. Она сняла уличную одежду, и та, едва коснувшись стула, сама собой сложилась в идеальный, симметричный прямоугольник. Она облачилась в простое, светлое платье без единой лишней детали.


Затем она прошла в центр гостиной. Мебель вокруг нее, казалось, беззвучно скользнула, занимая новые, идеально центрированные позиции, образуя вокруг нее безупречную композицию. Узоры на стенах, на ковре стали более выраженными, их линии сходились к ней, как к фокусной точке некоего грандиозного ритуала.


Аня была пассивна, почти загипнотизирована. В ее сознании метался последний, слабый проблеск ее прежнего «я», крик ужаса, но он был быстро подавлен всепоглощающей, нечеловеческой потребностью в «равновесии», в «порядке». Ощущение неизбежности было абсолютным.


– Время… пришло, – прошелестели ее губы, но звук не нарушил гнетущей тишины. – Быть неподвижной. Быть… уравновешенной.


– Больше никакого хаоса. Никаких… отклонений.


Она медленно опустилась в простое кресло, которое, казалось, материализовалось из самого пространства – идеально кубическое, строго по центру комнаты.


– Часть узора. Наконец-то… часть узора.


Ее глаза были широко открыты, но взгляд был устремлен в пустоту. Комната вокруг нее замирала, застывала, превращаясь в идеально симметричную, холодную сцену, в камеру абсолютного порядка.


Прошла неделя, или, может быть, две. Телефон Ани молчал, на сообщения она не отвечала. Ее бывшая коллега, Лена, с которой они когда-то вместе начинали и которую Аня в последнее время упорно избегала, почувствовала неладное. После нескольких дней безуспешных попыток связаться, Лена, терзаемая дурными предчувствиями, решила навестить Аню. Дверь в квартиру оказалась не заперта.


Лена осторожно толкнула ее и вошла.


Квартира была неузнаваема. Она превратилась в леденящее душу святилище идеальной, нечеловеческой симметрии. Каждый, даже самый мелкий предмет, был тщательно размещен, создавая безупречные, но безжизненные композиции. Воздух был холоден, стерилен и абсолютно, неестественно безмолвен. Единственный звук, если это можно было назвать звуком, – едва уловимая, почти субзвуковая вибрация, от которой по коже пробегал мороз.


Дрожа, Лена прошла в гостиную. И замерла, прижав руку ко рту, чтобы подавить рвущийся наружу крик.


Аня сидела точно в центре комнаты, на простом, идеально кубическом стуле, который, казалось, вырос из пола. Ее руки покоились на коленях, пальцы идеально выровнены, большие пальцы соприкасались. Позвоночник был неестественно прям. Ее светлое платье не имело ни единой складки, ниспадая идеальными, идентичными фалдами по обе стороны от нее.


Ее лицо, бледное, как мрамор, было воплощением безупречной симметрии, каждая черта – точное зеркальное отражение другой. Красивое, но абсолютно лишенное выражения, жизни, эмоций. Маска совершенства. Ее широко открытые глаза, подернутые легкой дымкой, смотрели прямо перед собой, отражая идеальную, холодную геометрию комнаты, но ничего не видя.


Тонкий слой кристаллической пыли, похожей на измельченное стекло или иней, покрывал каждую поверхность в комнате, включая саму Аню, заставляя ее слабо мерцать в тусклом свете, пробивавшемся сквозь идеально чистые окна. Казалось, она тоже была вырезана из какого-то странного, темного минерала, или стала частью сложной, застывшей скульптуры.


На небольшом столике рядом с ней, точно по центру, лежала та самая старинная шкатулка из темного дерева. Ее узоры казались еще глубже, еще сложнее, и от нее исходила та самая едва уловимая вибрация, наполнявшая комнату.


Аня стала совершенным экспонатом в своем собственном, доведенном до абсолюта, музее симметрии.


Неподвижная. Безмолвная. Идеальная.


Лена, задыхаясь от ужаса и подступающей тошноты, медленно попятилась к выходу. Она не могла оторвать взгляда от застывшей фигуры подруги, ставшей частью этой мертвой, безупречной гармонии. «Симметрист» достиг своей цели. Одержимость Ани и влияние неведомой силы привели ее к полной потере себя, к превращению в статичный, симметричный объект – ужасающий памятник «идеальному порядку».


Выскочив из квартиры, Лена бежала без оглядки, унося с собой образ этого холодного, совершенного ада, который когда-то был домом живого человека. А в квартире Ани Карвер продолжала царить вечная, нерушимая, мертвая симметрия.

## Пустые Сердца

Городской кризисный центр гудел, как растревоженный улей. Телефонные звонки сливались в непрерывный гул, шаги волонтеров и посетителей создавали хаотичную, но странным образом уютную мелодию человеческого участия. Среди этого контролируемого бедлама Сара, молодая женщина лет двадцати восьми с теплыми карими глазами и усталой, но мягкой улыбкой, была островком спокойствия и сосредоточенности. Сегодня ее смена подходила к концу, но она все еще сидела за столом в маленькой консультационной комнате, внимательно слушая тихий, срывающийся голос на другом конце телефонной линии.


– Да, я понимаю… я здесь, с вами… просто дышите… – ее собственный голос был низким и успокаивающим, как тихая вода. На ее лице отражалась целая гамма эмоций: сочувствие, тревога, глубокая печаль и одновременно твердая решимость помочь. Человек на линии говорил о желании все закончить, о невыносимой боли одиночества. Сара слушала, не перебивая, впитывая каждое слово, каждый оттенок отчаяния. Она уже не первый год волонтерила здесь, и такие звонки, к сожалению, не были редкостью.


Наконец, после почти часа напряженного разговора, голос на том конце провода стал ровнее, в нем появились нотки благодарности, слабая надежда. Сара осторожно закончила разговор, дав контакты для дальнейшей поддержки и пообещав, что центр всегда открыт. Положив трубку, она на мгновение прикрыла глаза. Усталость навалилась тяжелым грузом.

– Их боль… иногда мне кажется, я впитываю ее в себя, – промелькнула знакомая мысль. Но тут же ее сменила другая: – Да, это тяжело, но если я смогу помочь хотя бы одному человеку почувствовать себя менее одиноким… это того стоит.


Она потянулась и оглядела комнату – слегка потрепанные, но чистые стены, стопка брошюр, коробка с салфетками. Скромная, но гостеприимная обстановка, ставшая для многих последней соломинкой.

– Кто-то должен выслушать. Кто-то должен позаботиться, – подумала Сара, поднимаясь. Несмотря на выгорание, которое она иногда ощущала, удовлетворение от помощи, от осознания того, что она может изменить чью-то жизнь к лучшему, было сильнее. Это было ее призвание, ее суть.


Когда Сара уже собиралась уходить, в приемной центра появился новый посетитель. Это был Алекс – молодой человек, настолько хрупкий и эфирный, что казался, вот-вот растворится в сумраке комнаты. Алекс говорил тихим, мелодичным, но дрожащим голосом, и его история была чередой настолько ужасных несчастий, что Саре стало физически больно слушать. Неизлечимая болезнь, недавняя потеря последнего близкого человека, полное одиночество, непонимание и жестокость со стороны окружающего мира – казалось, все возможные беды обрушились на это нежное создание.


Алекс рассказывал о своих страданиях с какой-то почти поэтической, завораживающей обреченностью. Каждое слово было идеально подобрано, чтобы вызвать максимальное сочувствие. И это сработало. Сара, обычно державшая профессиональную дистанцию, почувствовала необычайно сильный, почти всепоглощающий прилив эмпатии. Ей показалось, что она видит перед собой квинтэссенцию человеческой боли, самое уязвимое существо на свете.


– Эта душа… ему так много нужно. Я это чувствую, – билось у нее в груди.


Взгляд Алекса, огромный и темный, был прикован к Саре. В нем читалась бездонная нужда, почти гипнотическая мольба.

– Вы… вы другая, – прошептал Алекс, когда другие волонтеры попытались предложить стандартную помощь. – Они хорошие, но они… не видят. А вы… ваш голос… это как первое тепло, которое я почувствовал за многие годы. О, Сара… спасибо. Только вы можете понять.


Эти слова глубоко тронули Сару.

– Он сказал, что я единственная, кто понял. Это так много значит.

Желание помочь, «спасти» Алекса стало нестерпимым. Она почувствовала, как чужие страдания буквально переливаются в нее, но была уверена:

– Я справлюсь. Ради него.


Несмотря на внутренние сомнения и едва уловимые несоответствия в слишком уж «идеально трагичной» истории Алекса, которые ее профессиональный опыт пытался подсказать, Сара отмахнулась от них. Она нарушила протокол и дала Алексу свой личный номер телефона, договорившись о встрече вне стен центра.

– Только в этот раз, – сказала она себе, но в глубине души знала, что это самообман. Эта связь уже стала для нее чем-то особенным.


Первая же встреча с Алексом затянулась на несколько часов. Они сидели в тихом кафе, и Алекс говорил, говорил, изливая свою боль, свое отчаяние, свою бесконечную тоску. Сара слушала, полностью растворившись в чужих эмоциях, впитывая каждую слезу, каждый вздох.


Вернувшись поздно вечером в свою небольшую, немного неуютную квартиру, Сара почувствовала себя выжатой до последней капли. Это была не обычная усталость после тяжелого дня в центре. Это была всепроникающая, доходящая до костей изможденность, словно из нее высосали всю жизненную энергию. Ей было холодно, несмотря на включенный обогреватель.


Она попыталась заняться своим любимым хобби – рисованием акварелью, но краски казались тусклыми, а рука не слушалась. Привычное удовольствие от творчества исчезло, оставив лишь пустоту. Ее собственные эмоции, обычно такие яркие и живые, казались приглушенными, отстраненными, словно она наблюдала за собой со стороны.


– Ух, этот случай действительно вымотал меня. Больше обычного, – подумала она, глядя на свое бледное, осунувшееся отражение в зеркале. Серость ее квартиры казалась сегодня особенно выраженной, давящей.


Тут ее телефон настойчиво засветился – сообщение от Алекса. Новая волна отчаяния, новая просьба о поддержке. И Сара, несмотря на странную внутреннюю пустоту и физическую слабость, почувствовала непреодолимое желание немедленно ответить. Легкое, почти болезненное возбуждение от осознания того, что она так сильно нужна, что только она может помочь, пересилило все остальное.


– Мне просто нужно хорошо выспаться… но я не могу перестать думать об Алексе. Он мне так нужен, – убеждала она себя, набирая ответ. – Это и есть выгорание? Нет, просто… этот случай другой. Более интенсивный.


Она еще не понимала, что каждая встреча с Алексом, каждое ее сопереживание было для «Сочувствующей Бездны» очередным «глотком» ее эмпатии. Бездна начинала свое пиршество, а Сара, ведомая своим лучшим качеством – состраданием, – шаг за шагом приближалась к краю пропасти, не замечая, как ее собственное сердце начинает пустеть.


Прошли недели, наполненные туманом изматывающих разговоров с Алексом. Алекс становился все более требовательным, его эмоциональные бури – всепоглощающими. Сара чувствовала себя спасательным кругом в безбрежном океане чужого горя, но этот круг медленно и неумолимо сдувался.


В кризисном центре перемены в Саре становились все заметнее. Истории клиентов, которые раньше вызывали бы у нее живой отклик и слезы сочувствия, теперь звучали как абстрактные сводки происшествий. Она слушала, кивала, произносила заученные фразы поддержки, но внутри царила звенящая тишина. Однажды, консультируя женщину, сбежавшую от домашнего тирана, Сара поймала себя на том, что считает минуты до конца сессии, раздражаясь на повторяющиеся детали рассказа. Ей стало стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Коллеги начали бросать на нее недоуменные, обеспокоенные взгляды. Ее прежняя теплота и вовлеченность сменились отстраненной вежливостью.


Особенно болезненным стало общение с сестрой, Лили. Младшая, всегда жизнерадостная и открытая, Лили позвонила однажды вечером, чтобы поделиться радостной новостью – ее приняли на стажировку мечты. Сара слушала щебетание сестры, ее восторженные планы, и силилась выдавить из себя хоть каплю ответной радости. Но слова застревали в горле.

– Это… здорово, Лилс, – сказала она наконец, ее голос прозвучал плоско и неубедительно.

На том конце провода повисла неловкая пауза.

– Сара, у тебя все в порядке? – голос Лили дрогнул. – Ты какая-то… не такая.

– Все нормально, просто устала, – соврала Сара, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустыня. Она не могла разделить радость сестры, не могла даже искренне поинтересоваться деталями.

– Лили так радовалась, а я просто… кивнула. Как робот. Она, должно быть, думает, что мне все равно, – с горечью подумала она после разговора.

Чувство вины тяжелым камнем легло на сердце, но оно было каким-то приглушенным, словно доносилось издалека. Эмоциональное онемение становилось всепроникающим. Казалось, только Алекс, с его бездонными страданиями, мог вызвать в ней подобие сильной реакции – но и та была пустой, истощающей, как работа насоса, выкачивающего из нее последние остатки тепла.

– Что со мной не так? – спрашивала она себя, глядя на очередного заплаканного клиента в центре. – Его история ужасна, я должна что-то чувствовать… но там просто… тишина.

– Как будто Алекс забрал все мои чувства, и для других ничего не осталось, – эта мысль пугала ее все сильнее. Серое, безвкусное марево окутывало ее мир, и только общение с Алексом пробивало эту пелену, заменяя ее другим, еще более темным туманом.


Вечер был особенно тяжелым. Алекс позвонил в состоянии глубочайшего кризиса, и Сара несколько часов провела на телефоне, успокаивая, уговаривая, снова и снова погружаясь в чужую беспросветную боль. Когда разговор наконец закончился, она рухнула на диван, чувствуя себя абсолютно опустошенной. В квартире царила тишина, нарушаемая лишь ее собственным прерывистым дыханием.


Именно в этот момент оглушительно зазвонил телефон. На экране высветился номер матери. Сара с трудом подняла трубку.

– Сара… Лили… – голос матери срывался, полный такого ужаса, что у Сары похолодело внутри, несмотря на уже привычное онемение.

Дальше все было как в кошмарном сне. Обрывки фраз, крики, сирены на заднем плане. Автомобильная авария. Лили в критическом состоянии. Сара слушала, ее мозг фиксировал информацию, но эмоции словно отключились. Она машинально задавала какие-то практические вопросы – где, когда, какая больница – ее голос звучал странно спокойно, почти по-деловому.

Потом был еще один звонок, уже из больницы. Короткий, безжалостный, стерильный голос сообщил то, что она отказывалась принимать: Лили умерла. Не приходя в сознание.


Сара медленно опустила трубку. Комната погрузилась в тишину. Она знала, что должна чувствовать. Всепоглощающее горе. Сокрушительную, разрывающую на части печаль. Боль утраты. Любовь к сестре, которая теперь превратилась в агонию. Она знала это умом. Но внутри была лишь ужасающая, бездонная пустота. Ни слезинки. Ни крика. Ничего.

– Лили? Нет. Нет, это не может быть правдой. Этого не происходит, – пронеслась мысль, но она была какой-то плоской, безжизненной. Отрицание без силы отрицания.

Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Бледное лицо, пустые глаза. Она искала в них хоть намек на то горе, которое должно было ее поглотить, но не находила.

– Я должна плакать. Кричать. Моя сестра умерла. Почему… почему я ничего не чувствую?

Этот диссонанс, эта чудовищная неспособность скорбеть по самому близкому человеку стала для нее новым, еще более глубоким уровнем ужаса. Это был не тот кошмар, где есть слезы и боль. Это был холодный, безмолвный, вакуумный кошмар.

– Алекс… – вспыхнуло в ее сознании зарождающееся, леденящее душу подозрение. – Что со мной произошло?

В этот момент предельного эмоционального испытания работа «Сочувствующей Бездны» обнажилась с безжалостной ясностью. Ее эмпатия, ее способность чувствовать, была украдена. И теперь, когда она была нужнее всего, ее не осталось даже для собственной сестры.


Похороны Лили состоялись через несколько дней. Мрачная, гнетущая атмосфера, наполненная тихими рыданиями, запахом цветов и земли. Сара стояла у гроба, окруженная скорбящими родственниками и друзьями сестры. Она видела их искреннее горе, их заплаканные лица, слышала их срывающиеся от боли прощальные слова. Она была одета в черное, ее лицо было бледным и, как ей казалось, достаточно печальным. Она принимала соболезнования, кивала, что-то отвечала невпопад. Но все это ощущалось как тщательно отрепетированное, пустое представление. Она была актрисой на сцене чужого горя, играющей роль скорбящей сестры.


Алекс прислал ей длинное, витиеватое сообщение, полное «глубочайшего сочувствия» и «понимания ее уникальной боли». Эти слова показались Саре приторными, фальшивыми, но она машинально ответила благодарностью. Алекс даже предложил приехать, «быть рядом», но Сара отказалась, инстинктивно чувствуя, что это будет невыносимо.


Она отчаянно пыталась почувствовать хоть что-то. Боль. Печаль. Тоску. Любовь. Что угодно. Она смотрела на фотографию улыбающейся Лили, вспоминала их детство, их секреты, их ссоры и примирения. Но сердце оставалось холодным и пустым. Эта неспособность искренне оплакивать собственную сестру наполняла ее огромным, всепоглощающим чувством вины, стыда и отвращения к себе. Она чувствовала себя монстром, пустой оболочкой, недостойной даже называться человеком. Она завидовала неприкрытой, разрывающей боли других – по крайней мере, они могли чувствовать.

– Посмотри на них. Они любили ее. Я любила ее. Так почему я просто… пустая? – эта мысль билась в ее голове, как пойманная птица.

– Я мошенница. Монстр. Моя сестра ушла, а я зритель на ее похоронах.

Один из дальних родственников обнял ее.

– О, Сара, мне так жаль твою потерю. Лили была таким светом.

– Спасибо, – выдавила Сара, ее голос был сухим и сдавленным. – Она… она была.

Ни единой слезы. Ни дрожи в голосе. Только пустые слова.

– Если бы я могла просто заплакать. Хотя бы одну настоящую слезу. Но там ничего нет. Только… эта пустота. Из-за Алекса?

Подозрение, зародившееся в ночь смерти Лили, крепло с каждой минутой этого фарса.


Дни после похорон превратились в сплошную серую массу. Сара почти не выходила из квартиры, все больше изолируясь от мира. Ее преследовал призрак непережитого горя. Она часами сидела, перебирая старые фотографии Лили, пытаясь механически выдавить из себя хоть какую-то эмоцию. Улыбающееся лицо сестры на снимках казалось укором, немым обвинением. Но в ответ – лишь леденящая пустота или, в лучшем случае, слабое, интеллектуальное признание факта утраты, лишенное всякого тепла.


Алекс, напротив, проявлял все большую активность. Сообщения и звонки сыпались одно за другим, наполненные приторным, «глубоким» пониманием ее «особого способа переживания горя». Алекс тонко, но настойчиво отговаривал Сару от общения с другими.

– Они не поймут глубину твоих чувств, Сара, так, как понимаю я, – шептал Алекс в трубку. – Твоя боль так уникальна, так хрупка.


И Сара начала замечать. Сначала это были смутные догадки, потом – пугающие закономерности. После особо тяжелых приступов самобичевания, когда она в отчаянии пыталась разбудить в себе скорбь по Лили, Алекс во время их следующего общения казался как-то особенно «ярким», «энергичным», его голос звучал увереннее, полнее.

– Как будто… Алексу это нравится, – мелькнула однажды кощунственная мысль. – Нет, это безумие. Но почему я что-то чувствую – даже эту ужасную пустоту – только когда Алекс сосредоточен на мне?


Однажды она попыталась поговорить о Лили со своей матерью. Она искренне хотела разделить с ней общее горе, найти хоть какой-то отклик в своей опустошенной душе. Но как только разговор коснулся самых болезненных воспоминаний, Сара почувствовала ледяное, давящее «присутствие» Алекса, будто невидимое одеяло накрыло ее, гася любое зарождающееся чувство. Голос матери доносился как будто издалека, слова теряли смысл. И снова – пустота.

– Каждый раз, когда я пытаюсь подумать о Лили, по-настоящему почувствовать боль по ней, внутри меня будто выключатель щелкает. А потом звонит Алекс, – осознание этой связи холодом прошлось по ее спине.


Она начала перечитывать их старые переписки с Алексом, вглядываться в каждое слово, каждую фразу с новым, критическим вниманием. И то, что раньше казалось глубоким пониманием и сочувствием, теперь выглядело как изощренная манипуляция, как точное попадание в самые уязвимые точки.

Ее чувство вины и отвращения к себе все еще были огромны, но к ним примешивался новый, леденящий страх и нарастающее подозрение.

– Я марионетка? – спрашивала она свое отражение, на котором застыла маска отчуждения. – Мое горе… это его пища?


Подозрения Сары крепли с каждым днем. Она начала искать в интернете информацию, используя расплывчатые ключевые слова: «эмоциональное истощение после общения», «потеря чувств», «человек, высасывающий энергию». Большинство результатов были бесполезны, но на одном малоизвестном форуме, посвященном странным психологическим феноменам, она наткнулась на несколько анонимных историй, пугающе похожих на ее собственную. Люди описывали встречи с «идеальными незнакомцами», которые сначала очаровывали своим пониманием и сочувствием, а затем оставляли их опустошенными, лишенными эмоций, словно из них высосали душу. Одно из сообщений заканчивалось коротким, леденящим кровь предупреждением: «Они питаются вашей сутью. Бегите».


Последней каплей стал очередной разговор с Алексом. Сара, в попытке хоть как-то расшевелить себя, начала вспоминать один из самых счастливых моментов своего детства, связанный с Лили. Это было лето на даче, они строили шалаш, смеялись до слез… Впервые за долгие недели она почувствовала слабый, едва уловимый проблеск тепла, далекое эхо настоящей, живой эмоции.

Именно в этот момент телефон завибрировал. Сообщение от Алекса.

«Я чувствую твою печаль, Сара, – гласило оно. – Воспоминания о Лили все еще так болезненны для тебя. Ты не должна забывать свою боль, она так тебе идет, делает тебя глубже. Я всегда здесь, чтобы разделить ее с тобой».


Сара застыла. Она не говорила Алексу об этом конкретном воспоминании. Она не говорила о «печали» – она почувствовала проблеск тепла! Слова Алекса, такие «понимающие» и «сочувствующие», обрушились на нее ледяным душем, мгновенно гася едва зародившееся чувство. Это было слишком. Слишком точно. Слишком манипулятивно.


Осознание обрушилось на нее со всей сокрушительной силой. Это не было совпадением. Это не было ее сумасшествием.

– Это не я. Это никогда не была только я. Это он, – пронеслось в ее голове. – Он… питался мной. Моей любовью к Лили, моей неспособностью оплакать ее.

Онемение на мгновение прорвалось. Но не горем, а ледяным, первобытным ужасом. А затем – жгучим, яростным гневом. Гневом на Алекса, на это существо, укравшее у нее самое дорогое. И гневом на себя – за то, что была такой слепой, такой наивной.

– Это «идеальное понимание»… это была ловушка. Все это.


В этот момент, на самом дне своей пустоты, Сара приняла решение. Она будет бороться. Она должна избавиться от Алекса. Она должна вернуть себе свои чувства, свое сердце, даже если это будет означать погружение в ту самую боль, от которой она так отчаянно, но безуспешно пыталась убежать.

– Я должна снова чувствовать, – прошептала она, глядя на свой телефон, на котором светилось имя «Алекс», теперь казавшееся зловещим клеймом. – Даже если это боль. Это должна быть моя боль.

Ее «Тяжелый урок» начинался. Главная цель теперь была не просто сбежать, а вернуть себе способность чувствовать, вернуть себе право на собственное, не украденное горе по Лили. Второй Акт ее трагедии завершился решением дать отпор.


Квартира Сары погрузилась в густой сумрак преждевременно наступившего вечера. За окном барабанил холодный, осенний дождь, его монотонный стук по стеклу вторила тревожная дробь сердца Сары. Она ждала. Несколько дней она игнорировала сообщения и звонки Алекса, собираясь с духом для этого разговора, этого разрыва. Она больше не была уверена, кто или что такое Алекс, но знала одно – этому нужно положить конец.


Наконец, раздался тихий стук в дверь. Алекс. Как всегда, хрупкий и печальный, с глазами, полными затаенной боли. Но сегодня Сара смотрела на это существо другими глазами.

– Сара, я так волновался, – голос Алекса был мягким, как бархат, полным «искреннего» беспокойства. – Ты не отвечала. С тобой все хорошо?

– Нет, Алекс, – твердо сказала Сара, не приглашая войти. – Со мной не все хорошо. И я думаю, ты знаешь, почему.

На лице Алекса промелькнуло что-то похожее на удивление, затем – глубокая обида.

– О чем ты, Сара? Я не понимаю. Я только хотел помочь, поддержать тебя в твоем горе…

– В моем горе? – горько усмехнулась Сара. – В том горе, которое я не могла почувствовать из-за тебя? Я знаю, что ты такое, Алекс. Я знаю, что ты делаешь со мной.

Алекс отшатнулся, прижав руку к сердцу, как от удара.

– Сара, как ты можешь говорить такое? После всего, что между нами было? Наша особая связь… Моя любовь к тебе… Ты разбиваешь мне сердце своим недоверием, своей жестокостью.

Старые трюки. Газлайтинг. Попытка вызвать чувство вины. Раньше это работало безотказно. Но не сейчас.

– Это не любовь, Алекс, – в голосе Сары звенела сталь. – Это клетка. Ты питался моими чувствами, моей эмпатией, моей болью… или, вернее, ее отсутствием. Ты наслаждался моей пустотой.

– А Лили… Лили заслуживает моих слез, а не этого… этого ничто, которое ты из меня сделал, – подумала она, и эта мысль придала ей сил.

– Я хочу чувствовать свое горе по Лили, – продолжила она вслух. – Я отвергаю твое «утешение», потому что оно – ложь. Оно – пустота, которую ты во мне создал.

В этот момент маска Алекса дрогнула. На долю секунды идеальные черты исказились, и во взгляде, всегда таком печальном и понимающем, мелькнуло что-то холодное, древнее, хищное. Голос тоже изменился, потеряв свою бархатистость.

– Глупая девчонка, – прошипел Алекс, и это слово прозвучало уже не по-человечески. – Ты думаешь, твое мелкое человеческое горе ценнее того покоя, который я тебе предлагал? Ты нуждаешься во мне. Без меня ты лишь пустой сосуд, ничтожество.

Комната неестественно похолодала. Тени в углах сгустились, зашевелились. Сара почувствовала физическое давление, словно невидимые тиски сжимали ее грудь. Ощущение высасывания энергии, такое знакомое, стало невыносимо интенсивным. «Бездна» за фасадом Алекса отбросила притворство.

Саре стало страшно, по-настоящему страшно. Но ее решимость только крепла. Она вспомнила смех Лили, ее тепло, свою любовь к ней – ту любовь, которую это существо пыталось украсть.

– Нет, – выдохнула она, глядя прямо в меняющиеся, становящиеся бездонными глаза Алекса. – Без тебя я наконец-то свободна. Свободна, чтобы скорбеть. Чтобы чувствовать.

– Я выбираю боль. Мою боль. Мое горе. Оно мое. А не твое, чтобы им питаться.

Собрав всю свою волю, всю свою новообретенную ярость и отчаянное желание вернуть себе себя, Сара сделала шаг вперед.

– Убирайся! – крикнула она, и ее голос, хоть и дрожал, был полон силы. – Убирайся из моей жизни! Я больше не буду пустой!

Она резко захлопнула дверь прямо перед искаженным лицом Алекса. На мгновение ей показалось, что с той стороны раздался нечеловеческий вой, полный ярости и голода. Затем все стихло. Только дождь продолжал стучать по стеклу.

Сара прислонилась к двери, тяжело дыша. Она сделала это. Она разорвала связь.


Прошло несколько дней, потом неделя. Алекса больше не было. Ни сообщений, ни звонков, ни этого гнетущего присутствия, которое она ощущала даже на расстоянии. Квартира Сары казалась оглушительно пустой. Но это была другая пустота – не та холодная, вакуумная бездна, которую создавал Алекс. Это была просто пустота, оставшаяся после бури.


И в эту пустоту начало пробиваться то, что так долго было заперто.

Однажды вечером, разбирая старые вещи Лили, Сара наткнулась на их общую детскую фотографию – две смеющиеся девочки с глупыми бантиками. И внезапно, без предупреждения, ее прорвало.

Первая слеза. Потом еще. И еще. Вскоре она уже рыдала, сотрясаясь всем телом, не в силах остановиться. Это были слезы боли, слезы утраты, слезы вины за то, что она не плакала раньше. Это было всепоглощающее, мучительное горе, но оно было настоящим. Ее собственным.

– Эта боль… она настоящая. Она моя. По Лили. И это… это лучше, чем то ничто, – думала она сквозь рыдания, чувствуя, как вместе с болью приходит и какое-то странное, горькое, но очищающее освобождение.


«Тяжелый урок» начался. Сара осознала, что ее эмпатия, ее величайшая сила, стала ее величайшей уязвимостью, потому что у нее не было границ. Она была настолько открыта для чувств других, настолько хотела помочь, что распахнула двери своей души для чего-то темного, что вошло и почти опустошило ее.

– Я не могу позволить себе снова быть такой открытой. Не так. Эмпатии нужны стены, а не только распахнутые двери, – это понимание далось ей дорогой ценой.


Впереди был долгий, мучительный путь восстановления. Ей предстояло не только пережить «отложенное» горе по Лили, но и научиться заново чувствовать мир, защищая при этом свое собственное эмоциональное ядро. Она начала ходить к психотерапевту. Неуверенно, шаг за шагом, она восстанавливала связи с семьей и теми немногими друзьями, которых оттолкнула за последние месяцы.

Квартира тоже начала меняться. Сара сделала перестановку, избавилась от некоторых вещей, которые напоминали ей об Алексе или о периоде ее «пустоты». Она начала рисовать снова, сначала простые, почти детские акварели, но постепенно в них появлялись цвета, эмоции.


Ужас не исчез бесследно. Остались шрамы. Иногда ее охватывала паранойя – страх перед новыми людьми, которые казались «слишком понимающими». Воспоминание об Алексе и той леденящей пустоте, которую он приносил, еще долго будет преследовать ее в кошмарах. Но теперь она знала, что даже самая острая боль от потери – это часть любви, часть жизни. И это было ее право – чувствовать эту боль.

– Это долгий путь, – сказала она себе однажды, глядя на фотографию улыбающейся Лили, теперь вызывавшую не пустоту, а теплую грусть и любовь. – Но я пройду его. Ради Лили. Ради себя.


Ее сердце все еще было искажено пережитым, но оно больше не было пустым. Оно медленно, мучительно, но начинало исцеляться, наполняясь ее собственными, выстраданными чувствами.

## Вкус Ничего

Кухня «L’Éclat» сияла, как хирургическая операционная, и работала с точностью швейцарского хронометра. Нержавеющая сталь, отполированная до зеркального блеска, отражала сосредоточенные лица поваров в белоснежных кителях. Это был пик гламурного ужина в одном из самых элитных и невероятно дорогих ресторанов города, и за его стенами, в роскошном зале, трапезничали те, кто привык к лучшему – политики высшего ранга, знаменитости первой величины, финансовые магнаты. Но истинная магия, сердце «L’Éclat», билась здесь, под пристальным взглядом шеф-повара Джулиана.


Джулиану было чуть за сорок. Безупречно одетый даже в пылу кухонной битвы, с коротко стриженными темными волосами, тронутыми едва заметной сединой на висках, он был воплощением собранности и авторитета. Его имя гремело в кулинарном мире; его перфекционизм был легендарен, а способность различать и балансировать вкусы казалась почти сверхъестественной.


Вот и сейчас он стоял в центре этого контролируемого хаоса, словно дирижер перед оркестром. Его движения были точны, жесты – скупы, но каждое слово, каждый взгляд несли вес. Он склонился над серебряной ложкой, на которой покоилась капля сложного, многокомпонентного соуса – жемчужина нового сезонного меню. Глубокая концентрация застыла на его лице. Мгновение он держал соус на языке, его рецепторы анализировали симфонию вкусов. Затем – едва заметный кивок, легкая, почти мимолетная улыбка одобрения. Иногда следовала тихая команда, и су-шеф добавлял микроскопическую щепотку редкой пряности или каплю эссенции, и блюдо, уже казавшееся совершенным, взмывало на недосягаемую высоту.


– Кислотности нужен противовес… возможно, шепот аниса, – проносилось в его голове, когда он создавал очередной шедевр. Он знал, что совершенство – не случайность, а результат настойчивости, бесконечных проб и ошибок, отточенного до предела мастерства.

– Они не просто едят здесь, – думал Джулиан, провожая взглядом очередное блюдо, похожее на произведение ювелирного искусства, которое официант уносил в зал. – Они приходят за впечатлениями. И мой язык – это проводник.

Его язык, его нёбо были его главными инструментами, его даром и его проклятием перфекциониста. Он испытывал огромную, почти отцовскую гордость за свои творения и безупречную репутацию «L’Éclat».


Приглушенное благоговение младших поваров, почти невидимых в своих углах, но впитывающих каждое его движение, лишь подчеркивало его статус кулинарного небожителя. Мир Джулиана был миром абсолютного вкуса, безупречного баланса и высочайших стандартов. И ничто, казалось, не могло поколебать эту гармонию.


Последние гости покинули «L’Éclat» далеко за полночь. Огни в зале погасли, оставив лишь дежурное освещение. Кухня, еще недавно кипевшая жизнью, теперь была вычищена до блеска и погружена в тишину. Джулиан сидел в своем просторном, минималистично обставленном кабинете при ресторане. На столе перед ним стоял лишь хрустальный бокал с идеально чистой, дорогой минеральной водой без газа и небольшой кусочек простого, вчерашнего хлеба – его обычный ритуал «обнуления» вкусовых рецепторов после напряженного вечера.


Он отпил немного воды, наслаждаясь ее кристальной прохладой, отсутствием какого-либо постороннего привкуса. Это была его тихая медитация, возвращение к исходной точке сенсорного восприятия. И именно в этот момент, когда его язык должен был ощущать лишь чистую нейтральность, он уловил нечто… чужеродное.


Очень слабый, почти призрачный привкус. Незнакомый. Неприятный. Он не был связан ни с чем, что он ел или пил сегодня. Диссонирующая, фальшивая нота в его идеальном вкусовом мире.


– Любопытно. Что это? – мелькнула первая мысль. Легкое удивление сменилось профессиональным любопытством. Он попытался идентифицировать его, как новый, неизвестный ингредиент. Привкус был едва уловимым, почти незаметным, где-то на задней части языка. Землистость, похожая на запах сырого подвала или свежевскопанной земли после холодного дождя, но с тонким, тревожным оттенком чего-то перезрелого, на грани гниения – как забытые грибы в темном, влажном месте.

Он отпил еще воды, прополоскал рот. Привкус не исчез. Он неуловимо сохранялся.

– Новое ощущение. Землистое… но с… какой-то тенью, – подумал Джулиан, нахмурившись. Он подошел к раковине в углу кабинета, воспользовался скребком для языка. Тщетно.

Легкое недоумение начало перерастать в неясное беспокойство. Это было неправильно. Его язык, его самый точный инструмент, давал сбой.

– Должно быть, это отголосок того ферментированного корня лотоса из специального меню, – попытался он успокоить себя. – Очень активный вкус. К утру пройдет.

Но ощущение чего-то неуместного, чужеродного в его тщательно контролируемой сенсорной среде не покидало его. Призрак вкуса впервые коснулся его языка.


Джулиан проснулся в своей тихой, безупречно обставленной квартире с первыми лучами рассвета. И первое, что он осознал, еще не открыв глаз, – странный привкус во рту. Он все еще был с ним. Не исчез. Более того, он стал отчетливее, настойчивее, словно за ночь укоренился на его языке.


Его утренний ритуал был священнодействием. Чашка свежесваренного, редкого сорта кофе, аромат которого он мог разложить на десятки составляющих. Иногда – нежная, едва сладкая выпечка из маленькой французской пекарни за углом. Но сегодня все было испорчено.

Тяжелый, грибной призрак на его языке сегодня утром был более настойчив – приторная сырость, которая приглушала яркую кислотность его эфиопского Иргачеффе, оставляя мутное, могильное послевкусие. Круассан, обычно тающий во рту симфонией сливочного масла и хрустящей корочки, показался ему безвкусным, с тем же отвратительным землистым оттенком.

– Он все еще здесь, – прошептал Джулиан, глядя на свое отражение в зеркале ванной. – Это ненормально. Это не… я.

Его язык выглядел совершенно обычно – розовый, здоровый. Это лишь усугубляло зарождающийся ужас.

Он принялся за более агрессивные методы очищения. Энергично тер язык щеткой до красноты, использовал самый сильный ополаскиватель для рта, который смог найти, рассасывал мятные леденцы один за другим. Но привкус «сырой земли и начинающегося гниения» сохранялся, как нежеланная, липкая пленка, которую невозможно было смыть.

Недоумение сменилось настоящим беспокойством, переходящим в холодный узел тревоги. Он, Джулиан, маэстро вкуса, чье имя было синонимом кулинарного совершенства, не мог контролировать это простейшее ощущение на собственном языке.

– Как я смогу различить ноты в новом винтаже бордо, если мой язык на вкус как свежевырытая могила? – эта мысль пронзила его ледяным страхом. Впереди была работа в ресторане, разработка нового осеннего меню, дегустации…

Он снова и снова полоскал рот, выбрасывая в мусорное ведро почти полные упаковки мятных конфет и несколько скребков для языка, на которых не оставалось и следа этого фантомного загрязнения.

– Это должно пройти. Оно обязано пройти, – повторял он как заклинание.

Но незваный гость, похоже, не собирался уходить. Он прочно обосновался на его языке, искажая мир знакомых вкусов, угрожая разрушить все, что Джулиан строил годами – его карьеру, его репутацию, его личность. Ужас, пока еще тихий, но настойчивый, начинал свое черное дело.


Субботний вечер в «L’Éclat». Кухня гудела, как растревоженный механизм невероятной сложности. За одним из столиков в зале ужинал влиятельный ресторанный критик, чей вердикт мог вознести или уничтожить репутацию. Джулиан чувствовал это давление, но сегодня к нему примешивалось нечто худшее – паника. Фантомный привкус на его языке достиг апогея. Это было уже не просто ощущение, а навязчивая, всепоглощающая реальность – плотная, как ком сырой земли, острая, как запах гниющих грибов после затяжного дождя.


Он метался по кухне, его обычная собранность дала трещину. Он пытался компенсировать. Пробовал соус для тюрбо – и не чувствовал ничего, кроме этой могильной сырости. Добавлял больше соли, больше кислоты, его рука дрожала. Су-шеф, Анри, молодой, но талантливый повар, смотрел на него с плохо скрываемым беспокойством.

– Шеф, возможно, уже достаточно? – мягко осмелился он заметить, когда Джулиан в третий раз потянулся к баночке с ферментированными белыми трюфелями для ризотто.

– Я знаю, что делаю! – рявкнул Джулиан, сам испугавшись резкости своего тона.


И вот оно случилось. Официант, бледный как полотно, почти на цыпочках вошел на кухню, неся обратно тарелку с тем самым ризотто. Недоеденное.

– Мсье Дюпон… жалуется на… посторонний привкус, шеф, – пролепетал он, избегая взгляда Джулиана. – Говорит, что-то… землистое. И блюдо совершенно несбалансированно.

Тишина, повисшая на кухне, была оглушительной. Возвращенное блюдо от критика – это было немыслимо. Это было фиаско.

Джулиан схватил ложку, зачерпнул ризотто. Нежная сладость обжаренных гребешков была для него потеряна, замененная приторной, грибной землистостью, которая покрывала его язык, как могильная пыль. Шафрановое ризотто под ними на вкус напоминало мокрую мульчу с привкусом плесени. Но было ли это на самом деле так, или это лишь его проклятый язык?

– Нет… этого не может быть. Мое блюдо? Вернули? – пронеслось в его голове.

– Что они имеют в виду, «землистый»? Оно должно быть… Оно было идеальным. Разве нет? Я не могу… я больше не могу сказать!

Он посмотрел на перепуганные лица своей команды. Его лоб блестел от пота, в глазах плескалось отчаяние.

– Вы что-то напутали! – закричал он, поворачиваясь к Анри. – Это ваша вина! Вы испортили его!

Анри отшатнулся, его лицо вспыхнуло.

– Но, шеф, вы сами пробовали, вы одобрили…

– Молчать!

Джулиан чувствовал, как контроль ускользает. Его безупречная репутация рушилась на его глазах. Этот вкус… он смеялся над ним. Он уничтожал все, что было ему дорого. Его собственный язык стал его злейшим врагом, саботажником. Вечер был безнадежно испорчен. И это было только начало.


После того провального вечера Джулиан стал одержим. Фантомный привкус не отступал, он становился всепоглощающим кошмаром, его личной пыткой. Его жизнь превратилась в бесконечный, отчаянный поиск избавления.


Сначала он обратился к медицине. Стоматолог, ЛОР, невролог. Бесконечные осмотры, анализы. Вердикт был один: физически он абсолютно здоров. Язык в идеальном состоянии. Полость рта чистая. Врачи разводили руками, предполагали редкую форму вкусовой галлюцинации, возможно, вызванную стрессом. Джулиан гневно отвергал их предположения.

– Это реально! – кричал он на очередного светилу медицины. – Это на моем языке, я чувствую это, пробую это на вкус, всегда!

Его квартира, некогда образец минималистичного шика, превратилась в лабораторию безумца. Повсюду были разбросаны медицинские справочники, книги по народной медицине, трактаты о травах. Столы были заставлены склянками со странными отварами, банками с едкими рассолами и кислотами, экзотическими кореньями и сушеными грибами. Он пробовал все: пил уксус до ожога слизистой, жевал перец чили в неимоверных количествах, надеясь выжечь проклятый вкус. Он тер свой язык крупной солью до тех пор, пока тот не начал кровоточить; медный привкус его собственной крови был кратким, почти желанным облегчением, прежде чем фантомная сырая земля и гниль вернулись, теперь сильнее, словно разгневанные его попытками.

– Должна же быть причина! Лекарство! Я человек точности, опознаваемых элементов! – бормотал он, перетирая в ступке очередной сомнительный ингредиент, купленный втридорога в лавке альтернативной медицины.

Он все больше изолировался от мира. Ресторан он почти забросил, появляясь там лишь изредка, осунувшийся, с безумным блеском в глазах, чем пугал и персонал, и немногочисленных оставшихся лояльными владельцев. Его внешний вид стал небрежным, дорогой костюм сменился мятой рубашкой.

Привкус, казалось, издевался над ним, меняясь, становясь все более изощренным и отвратительным. Теперь это была не просто земля; это была земля с кладбища, тяжелая, жирная, с привкусом разложившихся корней и чего-то сладковато-трупного, что застревало в горле, вызывая рвотные позывы.

– Эти врачи ничего не знают, – шептал он, глядя на свой язык в зеркале, который по-прежнему выглядел нормально, что делало его мучения еще более невыносимыми.

Однажды ночью, в полном отчаянии, его посетила безумная мысль:

– Может… может, ему нужно что-то особенное? Что-то из той самой земли, которой он так жаждет?

Он вышел в свой маленький, некогда ухоженный садик за домом, зачерпнул пригоршню влажной после дождя земли и, содрогаясь от отвращения, поднес ко рту…


Конец был предсказуем. Репутация «L’Éclat» стремительно катилась вниз. Жалобы на странный вкус блюд стали регулярными. Персонал был деморализован. Эксцентричное, неадекватное поведение Джулиана больше нельзя было игнорировать.

Владельцы ресторана, пожилая, респектабельная пара, для которых «L’Éclat» был делом всей жизни, вызвали Джулиана на серьезный разговор. Встреча проходила в его же кабинете, теперь заваленном следами его отчаянных экспериментов. Атмосфера была холодной, стерильной, как перед ампутацией.

– Джулиан, – начал мсье Дюваль, его голос был сух и официален. – Мы ценим все, что вы сделали для «L’Éclat». Но так больше продолжаться не может.

Джулиан сидел напротив, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Фантомный привкус во рту был сегодня особенно силен, как концентрированная эссенция тлена.

– Вы не понимаете, – прохрипел он, его голос был слаб. – Это… это на моем языке. Это реально. Я не могу это контролировать.

Он пытался объяснить, рассказать о своих мучениях, о невидимом враге, поселившемся у него во рту. Но его слова звучали как бред сумасшедшего. Мадам Дюваль смотрела на него со смесью жалости и страха.

Решение было уже принято. Ему предложили взять длительный отпуск «по состоянию здоровья» – унизительный эвфемизм для увольнения. Его эра в «L’Éclat» закончилась.

Он не спорил. Сил не было. На лице застыла маска ледяного, отстраненного спокойствия – его худший страх реализовался. Он потерял все. Свою кухню. Свою репутацию. Смысл своей жизни.

Когда он уходил, проходя мимо опустевшей, сверкающей чистотой кухни, где когда-то он был богом, он увидел свой белоснежный поварской китель, аккуратно сложенный на полке в его шкафчике. Теперь он ему больше не понадобится.

– «L’Éclat»… моя кухня… всё ушло, – стучало у него в висках. – Всё из-за этого… этого проклятого привкуса на моем языке.

Он вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Но даже свежий воздух не мог заглушить этот вкус. Вкус сырой земли и гнили.

– Теперь ничего не осталось, – прошептал он пустоте. – Только эта… эта гниль. Внутри меня.

Падение с Олимпа было завершено. Джулиан остался наедине со своим мучителем, лишенный всего, что когда-то составляло его мир. И это дно оказалось лишь преддверием еще большего ужаса.


Квартира Джулиана превратилась в склеп. Дни, а может, и недели, слились в один непрерывный кошмар с тех пор, как он потерял «L’Éclat». Темнота, едкий запах неубранной еды и остатков его алхимических экспериментов по «излечению» смешивались с атмосферой полного распада. Задернутые шторы не пропускали дневной свет, лишь тусклая лампочка в коридоре отбрасывала дрожащие тени на разбросанные повсюду медицинские книги, пустые флаконы и высохшие травы.


Джулиан был тенью самого себя. Изможденный, небритый, с диким, лихорадочным блеском в запавших глазах. Сон давно покинул его, оставив наедине с неумолкающим мучителем – фантомным привкусом. Теперь это была не просто сырая земля и гниль. Это была всепоглощающая, разумная субстанция, которая, казалось, обвивала его язык, нёбо, проникала в горло, шепча непристойности распада с каждым мучительным глотком слюны.

Он видел свое отражение в потемневшем от грязи окне – изможденный призрак с всклокоченными волосами. На одно ужасное мгновение ему показалось, что его язык – это длинный, темный корень, извивающийся у него во рту, его кончик раздвоен и пробует воздух на вкус в поисках свежей почвы, в поисках новых оттенков тлена.

Иногда он разговаривал сам с собой, или, вернее, с этим привкусом, с этой сущностью. Умолял, угрожал, пытался торговаться.

– Он не прекратится. Он никогда не прекратится, – бормотал Джулиан, бесцельно шатаясь по квартире, где каждая вещь, каждый угол напоминал о его прошлой, такой далекой теперь жизни. – Он во мне. Он теперь и есть я.

Он мог взять кусок хлеба, поднести ко рту, но тут же отшатывался в ужасе и отвращении – даже простейшая пища мгновенно искажалась, приобретая вкус могильной земли и плесени. Ему чудилось, что он видит, как на свежих продуктах тут же разрастаются бархатистые колонии грибка, слышал тихий шепот гниения, идущий отовсюду.

– Тишины… – шептал он, закрывая уши, хотя звук, вернее, вкус, был внутри. – Я просто хочу тишины. От этого… привкуса.

Его разум был за гранью. Осталась лишь агония и отчаянная, всепоглощающая потребность – чтобы это прекратилось. Любой ценой.

– Один путь, – его глаза остановились на кухонном блоке, где когда-то рождались его шедевры. – Только один путь заставить его замолчать. Вырезать эту гниль.

Решение, ужасающее в своей простоте, пришло с леденящей ясностью безумия.


Ночь окутывала квартиру саваном. Джулиан стоял посреди своей кухни, некогда сияющей чистотой, а теперь заваленной мусором и отчаянием. В руке он сжимал один из своих лучших поварских ножей – великолепный Sabatier, инструмент его былого искусства, его славы. Теперь ему предстояло послужить иной, последней цели.

– Сейчас это закончится, – прошептал он, глядя на лезвие, тускло блеснувшее в свете одинокой лампы. – Эта грязь. Этот… мучитель на моем языке.

Его рука на удивление не дрожала. В его движениях была методичная, жуткая собранность безумца, достигшего точки невозврата. Он подошел к раковине.

– Я был богом вкуса. Теперь я стану богом тишины.

Глубокий вдох.

Ужасный, влажный, рвущийся звук нарушил мертвую тишину квартиры, когда острое лезвие вошло в плоть. Он не закричал. Лишь судорожный вздох вырвался из его груди. Горячая кровь хлынула, пачкая его руки, раковину, некогда безупречную плитку на полу.

Он выплюнул отсеченную, пульсирующую мышцу – свой язык – гротескное, кровавое подношение на запачканный пол.

На благословенную, бесконечно малую секунду во рту был только чистый, острый вкус его собственной крови, металлический огонь. Свобода?

А затем… слабый, почти неощутимый, но от этого еще более чудовищный отголосок… сырая земля… гниль… Оно все еще было там. Шепот в руинах его изувеченного рта. Или, возможно, теперь уже только в его умирающем сознании.

Его жертва была тщетной.

Колени подогнулись. Он соскользнул по кухонным шкафам, оставляя на их белой поверхности багровый, тягучий след. Мир сузился до быстро темнеющего туннеля. Последним вкусом в его угасающем сознании был не вкус свободы, не вкус тишины. Это был вкус собственной крови, смешанный с вездесущей, насмешливой, победившей землей.

«Вкус Ничего» стал вкусом смерти.

Тишина, которой он так жаждал, наконец, окутала его. Но это была тишина небытия.

На полу, в луже быстро стынущей крови, рядом с брошенным ножом и куском плоти, лежало безжизненное тело Джулиана. А в воздухе, казалось, все еще витал немой вопрос – что же это было, это наваждение, сведшее его с ума и уничтожившее его? Ответа не было. Только холодное безмолвие и слабый, едва уловимый, но вечный запах тлена.

## Чужие Руки

Поздняя ночь черным бархатом окутывала город, но в маленькой, донельзя захламленной квартире Кассиана Вереска покоя не было. Комната, больше смахивавшая на заброшенное книгохранилище, чем на человеческое жилище, была до самого потолка заставлена стеллажами, которые опасно прогибались под весом бесчисленных томов – от потрепанных классиков до современных однодневок. На полу, на единственном, покрытом царапинами столе, на заваленном подоконнике – повсюду громоздились стопки бумаг: отвергнутые издательствами рукописи с безжалостными красными пометками, черновики, испещренные до полной нечитаемости, и девственно чистые листы, их белизна казалась Кассиану немым укором, насмешкой над его творческим параличом. Среди этого бумажного хаоса сиротливо застыли многочисленные пустые кофейные чашки с присохшими на донышках остатками – молчаливые свидетели многих бессонных и, увы, бесплодных ночей.


Сам Кассиан, мужчина лет тридцати пяти, но выглядевший старше из-за вечной усталости и нервного напряжения, с болезненно осунувшимся лицом, темными кругами под воспаленными глазами и всклокоченными каштановыми волосами, напоминал измученного призрака самого себя. Он стоял перед своей старенькой, но когда-то верной печатной машинкой «Ундервуд», ее пустой валик зиял, как незаживающая рана. Иногда, в приступе отчаяния, он пересаживался за потрепанный ноутбук, но и там его неизменно встречал лишь безжалостно мигающий курсор на девственно-белой странице текстового редактора. Монотонное, усыпляющее тик-так старинных настенных часов, доставшихся ему от деда, казалось, отсчитывало не секунды, а мгновения его неумолимо утекающей жизни и угасающей надежды.


Он был писателем. По крайней мере, он отчаянно цеплялся за это определение, как утопающий за соломинку. Несколько лет назад его дебютный сборник мрачноватых, но стилистически выверенных рассказов получил сдержанно-одобрительные отзывы в паре толстых журналов и даже какую-то малозначительную премию от провинциального литературного общества. Но за этим коротким проблеском признания последовала оглушительная тишина. Вторая книга, наспех слепленный роман, с треском провалилась, не удостоившись даже разгромных рецензий – ее просто не заметили. Третью он так и не смог закончить, увязнув в ней, как в болоте. Теперь муза, если она вообще когда-либо удостаивала его своим мимолетным вниманием, покинула его окончательно, оставив после себя лишь едкий привкус несбывшихся амбиций, да растущую гору неоплаченных счетов, которые зловеще выглядывали из-под стопки пыльных книг на единственном свободном углу кухонного стола. Совсем недавно пришло очередное письмо от издателя – на этот раз даже не вежливый отказ, а сухое уведомление, что его последний синопсис даже не будет рассматриваться. А следом – официальное предупреждение от хозяина квартиры о выселении в двухнедельный срок, если задолженность по арендной плате не будет немедленно погашена.


Кассиан со стоном, больше похожим на предсмертный хрип, отвернулся от печатной машинки и начал мерить шагами свою тесную клетку. Из угла в угол, из угла в угол, как загнанный, обезумевший от безысходности зверь. Он что-то яростно бормотал себе под нос, обрывки фраз, полные самоуничижения, бессильного гнева и горькой иронии.

– Ничтожество… бездарь… графоман…

Он схватил со стола очередной скомканный лист бумаги, на котором было выведено лишь несколько вымученных, корявых предложений, и с яростью швырнул его в угол, где уже выросла целая гора таких же свидетельств его творческого банкротства.

В памяти, как назло, всплыл уничижительный комментарий одного влиятельного критика о его последней публикации, который он тщетно пытался забыть: «Мистер Вереск, несомненно, обладает определенным техническим навыком и знаком с азами ремесла, но его прозе отчаянно не хватает подлинной глубины, того внутреннего огня, который отличает литературу от простой беллетристики… души, если позволите такое архаичное выражение». Душа. Какая издевательская ирония. Он чувствовал себя абсолютно бездушным, выжженным изнутри.