# Узелки. Серафима

Татьяна Ботанова

Судьбы людей переплетаются и складывают порой прекрасные или причудливые узоры. А если присмотреться, то можно увидеть узелки, которые держат нити судеб и, если такой узелок разрубить или убрать, то весь узор может измениться, преобразиться стать более прекрасным или наоборот нарушить гармонию.

Это только метафора человеческой Жизни устремленной в познание гармонии.

В романе переплетение судеб героев ведет к размышлению о том как одно событие может влиять на жизнь нескольких поколений.

## Дуняша (предисловие)


Дуняша

(вместо предисловия)


Канун Благовещения 1889 год. Санкт-Петербург

Васильевский остров.


Дуняша прижимала к груди с каждой минутой тяжелеющий сверток.

– Крошечка ты моя, погоди, потерпи маленько, сейчас уж скоро, – она с опаской смотрела на большие дома, широкие улицы… А вот и река… каменный, с узорчатой оградой, мост… Проехали по мосту, а где же остров-то? Кучер оглянулся:

– Ну, вот тебе остров Васильевский, а дальше-то куды?

– Так к барину, графу Василевскому, аль к Эрнесту Васильевичу, – Девушка растерянно смотрела по сторонам. Казалось, со всех сторон на нее надвигались страшными глазницами громады зданий.

– Сказывай, какая улица, тут все дома барские… – Ванька недавно работал на извозе, но чувствовал себя завсегдатаем.

– Так сказывал – на острове… а тут целый город…

Ванька смотрел на деревенскую, замотанную в шаль молодуху: «Едут, ничего не знают, а денежки-то небось припрятала»

– Все, девка, слазь – некогда мне с тобой лясы точить. Давай плати. – Он остановился на углу 8-й линии и Малого проспекта.

– Я же уже платила, – Дуняша достала припрятанный узелочек со своими девичьими сбережениями: добрый барин то на бусики, то на платочек даст, а она копила – хотела сапожки лаковые… вот как теперь пригодились! Отсчитала три копеечки, остальное спрятала на груди.

– То при посадке, а теперя на месте, – отвел жуликоватые глаза извозчик. Подсобил молодухе, обхватившей двумя руками младенца, слезть с повозки, подал ей узелок.

– Вон там будка городового, видишь: дядька в форме ходит – он те подскажет… а у тебя докУменты есть?

– Какие? ты что? … мы погорели…

– Без документов он тебя в участок заберет! А ребенок-то чей?

– Говорю же тебе: погорельцы мы….

– Ой, девка, плохи твои дела: как пить дать заберут. – Ванька с чувством выполненного долга подтянул потуже кушак, забрался на облучок.– Прощавай! Но-о-о! Пошла, родимая…

Колеса уходящей повозки застучали по брусчатке. Дуняшка осталась стоять посреди улицы. Мелькали редкие прохожие, никто не здоровался…

– Вечерние новости! Вечерние новости! – пробежал мальчишка.

Дуня увидела, как дядька, которого извозчик назвал городовым, повернулся в ее сторону. Еще и правда заберет… отвернулась и двинулась прочь… подальше…

Неподалеку виднелись купола церкви. Скорее туда! Но устала, ноги не держат… Решила зайти во двор – передохнуть, однако дорогу ей преградил детина в кожаном фартуке:

– Ты к кому?

– Я барина ищу, Эрнеста Васильевича…

– Тут нет такого. Адрес знаешь?

– Не знаю… – девушка посмотрела в лицо детины, из-под лакового козырька на нее смотрели добрые глаза.

– ТемнАет уже, где ночевать-то будешь? – гулко прозвучало в ушах.

– Не знаю… мне бы дите покормить … в тепло, – у Дуняши все поплыло перед глазами.

– Ой, девка, пойдем… – крепкая рука дворника поймала ее под локоть, – в каптерке переночуешь… У тебя деньги-то есть? Да ладно уж – нешто не люди мы? Иди за мной… – мужик направился вглубь двора; девушка, пошатываясь от усталости, двинулась следом.

– Давай, проходи, у меня тут кипяточек есть. Ребятенка-то успокой, титьку дай…

– Не кормлю я, мне всего шестнадцатый годок…

– Не боись, я тебя не трону. У меня дочка – такая же дурочка, как ты… Меня Прохором кличут, а ты чья будешь?

– Я, Дуняша, у графа Василевского в имении жила…

– У графа, говоришь?

– Ага. Сперва в комнатах помогала, потом вот нянькой, а теперь –не знаю… Куда мне? Усадьба сгорела… Я выскочила… дите схватила, тут вот молочко от кормилицы… – мысли у Дуняшки путались. – Нужно покормить же…– Она размочила в молоке припасенный хлебный мякиш, закрутила в тряпочку – младенец успокоился, посасывая хлебушек.

– Меня граф сироткой подобрал, в дом пристроил. Уже три года тому… Мои-то мамка с тятькой угорели, а я в сенках спала – Господь уберег… Хороший барин: сам-то он по службе уехал, а сосед Эрнест Васильевич приезжал, навещал… он тут на острове живет… и где этот остров? На реку смотрела – не видела острова… Извозчик высадил: вот те остров, а где?

– А фамилия как у этого Эрнесту?

– Да я и не помню – не русская. Он тоже на службе, у него имение с нашим рядом…

– Так чего ты, дуреха, не туда, а в город-то подалась?

– Так там, это… Степка… он нехороший… лезет… боюсь… Ты меня не мучь, дяденька… Ох, и натоплено у тебя, душно…

– Да у тебя никак жар? – Прохор подошел, глянул на девушку: глаза затуманены, щеки горят, на лбу испарина.

– Нет-нет, дяденька Прохор, это я устала, а трясет меня, потому как я озябла… Хорошо, вот кофту и шаль успела схватить… Я тут для ребеночка сберегла – это карточка, хозяин прислал жене своей… Дяденька, ты меня не гони… у меня копеечки есть…

– Девка, а если у тебя заразная кака болезнь? Я работу не хочу терять, тебе в лазарет нужно…

– А дите? Как же малютка без меня? – Дуня привычно пеленала младенца.

– А какой толк от тебя, если ты не кормишь? – Прохор задумался. Он посмотрел на красивую карточку, на богатое одеяльце ребенка. «Не врет, похоже, про графа…»

– Как, говоришь, графа величать?

– Сергей Александрович…

– А дите, значит, графское?

– Да-а, а ты чего удумал? – Девушка из последних сил рванулась к двери.

– Куды, дуреха, сказал же: не обижу… Тебе в лазарет нужно, а ребенка, чтобы не помер с голода, пристроить надобно… Я что подумал: вот на карточке этой имя напишем и отдадим в приют, а как твой граф найдется, аль сам будет искать – то все и образуется.

– Ты что, дяденька – в приют? Нет, я из деревни потому ушла – полицай грозился в приют ребеночка отдать…

– Так ты что же? Украла дите? – Прохор сел на лавку. – Документы у тебя есть?

– И ты про документы… – Дуняша совсем обессилев, опустилась на приступок у порога.

Прохор подошел, взял ребенка: на него смотрели, словно васильки в поле, глазки…

– Глазищи-то! Ты что-то совсем ослабела, едва на ногах стоишь… Он поднял ее, усадил на лавку.

– Как крещен младенец?

– Симочка, Серафима… барин? Вы? – Дуне вдруг послышался голос барина… Это его ласковая рука гладила ее по голове… – А мы вас искали… горим, горим… Симочка…

– Все ложись, вот постелил тебе…– Прохор уложил вконец обессилившую Дуню и притихшего младенца на широкую лавку, заботливо укрыл лоскутным одеялом, – о-ох, в лазарет надобно…

Прохор когда-то ходил в церковно-приходскую воскресную школу и был обучен грамоте. И хотя он где попало ставил «ять», слыл грамотеем, а потому произведен в старшие дворники и был человеком уважаемым. Он отвечал за порядок во внутреннем дворе и прилегающих улицах своего квартала. А еще – вел учет всех работ во дворе. В подчинении – три дворника, да еще в четырех парадных сидели вахтеры, а это аж семь человек! Кроме того, старший дворник должен следить за тем, чтобы не было больных и бродяг, о коих обязан был сразу докладывать городовому. Величавую гордость испытывал, доставая для особо важнецких записей настоящий чернильный карандаш, подаренный на Рождество барыней из второй квартиры.

– Сейчас напишем, а завтра отправлю: тебя в лазарет, ребенка – в приют.

Девушка бредила: «Барин, вы возьмите… не трожь меня, Степка, ты гадкий, я барину пожалуюсь… горим!»

Прохор взял карточку, карандаш, посмотрел на мечущуюся в бреду девушку: «Где ты, дочка? Не уберег я тебя… и мамку твою не уберег…» Пригладил бороду, устроился поудобнее за столом: «Может, барин и отблагодарит, что приютил вас, горемычных… Бог даст, и мою дуреху – Марусю – кто пожалеет, без крова не оставит…».

Вооружившись карандашом, послюнил его и на обороте красивой карточки, где были линейки для письма, начертал: «Крещена Серафима. Сергеева дщерь»

– Вот незадача! Фамилию-то так и не сказала… Дуня, а фамилия-то как будет? – девушка только простонала в ответ.

Прохор положил карточку на стол, загасил лампу и вышел из каптерки: «Утро вечера мудренее. А сейчас пора к воротам – служба». Он тихонько прикрыл за собой дверь.

Дуняша проснулась от детского плача. «Где это я? Ах, да, Прохор … в приют… нет-нет только не приют» Перепеленала ребенка, накормила остатками молока…

– Симочка, деточка, разве Сергей Александрович простит меня, что не уберегла тебя… Да как же в приют? Меня граф в приют не отдал, как же я его дите отдам… Здесь церковь недалеко, сегодня праздник… там Боженька о тебе позаботится… Вот я тебя умою, а это покров твоей матушки, подарочек барина… И карточка… дядька тут написал похоже имя твое… В приют! Ишь чего захотел! Вот ты какая умница, тиш-ш-ш… что же это ты такая тяжелая стала?… Ничего… Боженька тебя сбережет… – она выскользнула из каптерки. Во дворе никого, тишина… Ворота открыты… Небо уже посветлело, скоро и зорька… А вон и колокольню видать…

Дуня, пошатываясь, двинулась по пустынной улице. Временами казалось – земля уходит из-под ног… Она останавливалась, прислонившись к стене, потом шла дальше. Вот и церковная ограда, вдали монах подметает дорожки… «Увидит тебя, зорьку ясную, тише… тут лавочка… простите меня, Симочка… Сергей Александрович…». Дуня положила дитя на скамью и вышла за ограду… спряталась за столбик… услышала как заплакала деточка… Видит: и монах прислушивается к плачу… Хватаясь за ограду из последних сил, Дуняша отошла подальше, повернула в какой-то двор и упала. В сознании мелькнуло: «Теперь Боженька позаботится… мамочка… тятечка… родненькие»

Прохор вернулся из булочной: «Как же это я ворота не запер? Кажись, тишина… Зорька занимается – хлеб разнесу по господским квартирам, покуда теплый, тогда пойду уж будить деваху… как она там?» Он разнес хлеб и пошел к себе в каптерку; во дворе уже подметали, подъехала молочница. «Вовремя»… Взял лишнюю крыночку молока: «Чем дите кормить будет… спит, не заботится…»

– Вот я вам тут молока и хлебушка припас, – Прохор зашел в каптерку. Пусто…

– Дуняша? – Растерянно поискал глазами: может, схоронилась куда?

– Выходи, это я, Прохор…

Подошел к столу. Там лежал пятачок, постель на лавке прибрана… «Ушла. Куда же тебя понесло, дуреха? Вот я, балбес старый! Запереть ее надо было, куда она больная-то … И здесь не уберег»

Он хотел было рвануть к городовому… «Нет. Не можно. Скажет: почему не заявил, куда делись? Теперь уж помалкивать надобно – за такое по голове не погладят: больная, да еще дите краденое! Все! Забыть, как и не было ничего!.. Молоко зачем? А себе! Что-то худо – вот, в груди …»

Прохор быстро убрал пастель.

«Хорошая видать девушка: «копеечки у меня есть» – целый пятак оставила. Точно – дите графское… Забыл, забыл, ничего не видал, не слыхал…» – положил пятак в карман, еще раз оглядел каптерку: нет ли каких следов…. Чисто. У ворот звякнул колокольчик: «Кого принесло? Может, Дуня вернулась?» Он поспешил к воротам.


* * *

– Захарыч, пойду звать городового. Глянь: то ли больная совсем, то ли мертвая…

– Молчи ты! Потом измытарят допросами… беги за извозчиком, и чтоб ни гу-гу…

Быстро пошарил по карманам кофты, нашел на груди лежавшей навзничь девушки узелок с монетками: «Бедолага, тебе уже и не понадобятся». Зажал пятак в кулаке, остальное сунул себе в карман.

К воротам подъехал тарантас. Захарыч уложил бесчувственную девушку, сунул извозчику пятак:

– Отвезешь в лазарет. У ней документов нет. Только молчи, что здесь нашли, скажи: на дороге подобрал… Пятак тебе даю! Слышь, что велено?

– Да, ладно… – извозчик взял монету. «Это ж цельный пятак, да с самого утра – подвезло!» – в Покровскую отвезти?

– Тебе говорю: подальше, подальше вези, а то в Управе насидишься… Давай, гони!

Извозчик хлестнул лошадей. «Учи ученого! Чай, не дурак, понимаю…» Он знал: в Мариинской, что на Литейном, принимали бедноту, а ему как раз по пути – на Выборгскую сторону: там и конюшня, и барак для извозчиков.

Подъехав к лечебнице, растолкал больную:

– Слышь?! Ты как там? – в ответ послышался стон…

– Жива… Давай, слазь, вон в ту дверь иди…

Он поставил Дуняшу на ноги и легонько подтолкнул к входу в лечебницу. Девушка, пошатываясь, побрела… открыла дверь… Едва переступив через порог, рухнула без чувств.

На шум вышла дежурная:

– Анюта, беги за доктором и санитаров пришли. – Она склонилась над больной: жар. Проверила – документов нет. Вскоре подошли санитары, уложили легкую, как перышко, девушку на носилки.

Появился доктор.

– На тиф не похоже, – он достал трубку, послушал. – Вся грудь свистит – простыла сильно. Отнесите ее в третью палату… Или не нужно – пусть тут лежит, на глазах. Откуда привезли?

– Сама пришла, одна. В дверях и упала… ни документов при ней, ничего…

– Если придет в себя – расспросите, да все запишите… Лед приготовьте, а ноги уксусом разотрите, чтобы жар сбить… Огнем горит…

Доктор оставил больную на попечение сестер, вечером справился:

– Что новенькая?

– Бредит в горячке, так в себя и не приходила…

– Поите ее водичкой, поите… Будем ждать, все в Божьей власти… Да батюшку разбудите – пора причастить страдалицу…

Отец Георгий вскочил с жесткого топчана, услышав стук в дверь, оправил рясу. Все поняв без слов по скорбному лицу санитарки, прихватил требник и отправился к болящей.

– В третьей? – осведомился батюшка, туда клали всех ненадежных, близких к концу.

– У двери на низкой койке. – Санитарка заспешила по своим делам.

Войдя в палату, священник сразу понял, к кому вызвали: девушка металась в горячечном бреду, неразборчиво бормотала что-то…

Ударил басовито большой колокол Спасо-Преображенского храма. Тут же отозвался с Фонтанки Пантелеймоновский собор. В заутренний звон вступали все новые голоса близких к лечебнице церквей, созывая народ к службе. Отец Георгий знал каждый колокол – не первый год при лечебнице. Так под колокольный звон и причастил несчастную.

Приняв причастие, девушка открыла глаза, встрепенувшись, вслушалась в хор колоколов… Взглянула на батюшку светлым взором и прошептала: «Простил Господь, уберег дите… благослови меня …»

Батюшка осенил ее крестом, пригладил упавшую на подушку голову:

– Совсем плоха…Пора читать на исход души…

Ночью бедняжка, снова впав в беспамятство, тихо отошла. Наутро дежурный лекарь записал в журнале: «Скончалась неизвестная девица в приемном покое от легочной простуды…»

## Глава 1 Подкидыш


24 марта 1889год. Васильевский остров.

Храм Благовещения Пресвятой Богородицы.

– В Божий праздник и заря радостная! – Молодой человек в рясе до пят взглянул на розовеющее небо, перекрестился и сошел с крыльца. Тонкий ледок похрустывал под его шагами, вторя тихой молитве. Вот по тропинке скачет любопытный воробей, выискивая то ли крошки, то ли перышко для своего гнезда. Рыжий кот Дорофей притаился и наблюдает.

– Ах, ты хитрец, бестия! – батюшка легонько хлопнул в ладоши. Пташка встрепенулась и отлетела на заиндевевшие ветки сирени.

Оправив рясу, нащупал маленький сухарик в глубоком кармане рясы, достал и протянул на ладошке в сторону поглядывающего черными бусинками воробья. Тот, не долго думая, сорвался с ветки, подлетел, но никак не решался сесть на раскрытую теплую ладонь. Батюшка затаил дыхание и отвернулся; подняв ладонь повыше, ощутил цепкие коготки на пальце. Мгновение. Храбрец получил свою награду: сухарик зажат в клюве. Воробей улетел под крышу иерейского дома.

Дорофей проводил упорхнувшую добычу грустным взглядом и вышел из укрытия.

– Ничего, и у тебя будет праздник – сегодня рыбу дозволено.

Батюшка отряхнул крошки с ладоней и двинулся дальше по тропе, пытаясь сосредоточиться на молитве.

– Господи, спаси и помилуй, раба Божьего… – и, вдруг до него донесся плач.

– Причудилось… Господи, спаси и поми… – плач повторился. Батюшка остановился и огляделся по сторонам, но никого не увидел, кроме монаха Феодора, подметавшего в отдалении дорожки; тот тоже прислушивался.

Плач не утихал. Теперь было ясно: он доносится с дальней скамейки, что стоит почти у выхода со двора… там лежит какой-то сверток. Оба метнулись туда:

– Господи, младенец!

– Подкидыш, – пробасил Феодор.

Отец Николай взял на руки ребенка, завернутого в теплое атласное одеяло.

– Федор, я с дитем в паломническую, а ты беги за матушкой – она знает, что делать. Да, глянь за калиткой: нет ли кого?

– Батюшка, в паломнической не протолкнуться – праздник же! Ступай ко мне в сторожку… – Феодор двинулся к выходу.

– Никого не видать, пустая улица… – из калитки пробасил монах.

– Ступай скорее, приведи матушку …

– Я мигом, батюшка, мигом! А ты иди, – он махнул рукой, уже отмеряя свой широкий шаг, – сторожка-то открыта.

Николай совсем недавно стал отцом не только паствы, но и собственного чада. Бережно понес младенца, поспешая во флигелек, уединенно стоящий в глубине сада. «Может кто–то из паломников отлучился… но оставить дитя вот так…» Ребенок, почувствовав ласковую руку, притих. Батюшка приподнял кружевной уголок покрывала и был изумлен голубизной смотрящих на него глаз; розовый ротик почмокал и растянулся в улыбке. «Какое милое дитя…»

– Господи, что же это такое? … в такой день… что же с нами происходит …

Неожиданно как из-под земли перед ним выросла юродивая.

– Ой, дитятко! Батюшка, это твое дитя… – счастливо улыбаясь, пролепетала стоявшая на дорожке блаженная Наташа.

Подойдя под благословение, протянула свои пухлые ладошки и склонила голову:

– Благослови, батюшка. Хорошее дитя – девочка, много радости тебе принесет, – вещала Наташа.

– Благослови тебя Господь, чадо…– он перекрестил склоненную голову. Теплые ладошки поймали сложенную в троеперстие руку, Наташа приложилась губами к кресту на поручах.

– Перстень-то пошто не надел? – спросила она, весело глядя на него.

– Ты, Наташа, меня с отцом Василием спутала, он протоиерей и у него дочка, а я еще не в звании…

– И ничего я не напутала, и Егорушку твоего помню… – она пристроилась рядышком и вприпрыжку проводила до самой сторожки:

– Молитвами отец наших… – перекрестясь, открыла дверь, пропуская вперед священника.

Вошли в маленький коридорчик: в углу дворницкий инвентарь, а дальше дверь в горенку, больше напоминавшую тесную келью.

Жилище монаха было весьма скромным. В красном углу мягкий свет лампады освещал лик Богородицы. Широкая лавка с чуть поднятым изголовьем служила ложем, постелью – единственное лоскутное одеяло, памятка о матери; над лавкой полка с нехитрой утварью, у небольшого окошечка – стол из широкой доски на крепких ножках, на нем кувшин с водой, стопка книг и тетрадей, чернильница и несколько перьев; под столом – табурет.

Наташа перекрестилась на красный угол, поклонилась в пол:

– Боженька, помилуй мя! Матушка Божия, благослови! – повернулась к батюшке, в детских глазах – радость, улыбается.

– Ты доченьку-то на стол положи, вот и матушка на пороге…

В открывшейся двери показался милый сердцу силуэт: в наскоро накинутом платке Аннушка почти вбежала, за ней втиснулся Феодор.

– Матушка, душенька моя, возьми младенчика.

Как только Анна взяла ребенка, он снова разразился плачем. Положив младенца на стол, она ловко развернула одеяло; под ним оказалось красивое шелковое покрывало и … почтовая карточка. Она недоуменно протянула ее мужу.

– По всему видать, из благородных, – ласково шептала молодая женщина, стараясь успокоить плачущего ребенка; распеленала – освободившиеся маленькие ручки и ножки тут же пришли в движение.

– Девочка. Какая шустрая…

– А я что говорила?… – Блаженная помогала Анне управиться с ребенком.

Анна ловко обтерла младенца мокрой салфеткой, завернула в чистые, принесенные с собой, пеленки и приложила к груди, присев на скамью. Маленький ротик с жадностью припал к упругой, полной молока груди.

– Какая ты, однако, сильная, – залюбовалась она девочкой, – ничего, молока хватит и на двоих. Как же ты одна-то осталась?

– Пойду Феофанушку извещу… – Наташа, убедившись, что каждый занят своим делом, направилась к выходу. Иеромонах Феофан с благословления настоятеля распоряжался в недавно открытом при храме приюте для детей-сирот.

Хлопок входной двери, затворившейся за юродивой, прервал раздумья Анны. Она посмотрела на мужа: тот держал в руке карточку и растерянно глядел в окно вслед убегающей вещуньи.

– О чем это она? – Анна кивнула на дверь, за которой скрылась блаженная. Наслышана была про юродивых и в тайне немного побаивалась Наташи.

Николай наклонился к окну, чтобы получше рассмотреть покрывало и открытку. Он взял в руки струящуюся шелковую ткань небесного цвета: на одном из углов вышит вензель: «СВ», а в середине буквы «С» вырисовывалась изящная «Е».

– Здесь вензель вышит, наверное фамильный, – поделился он своими открытием с женой. – Три буквы эс, вэ и е… Открытка, скорее всего, индивидуального заказа… Знаешь, модно нынче собственное имение на карточке печатать. Смотри, Аннушка: красивый сквер с фонтаном и прогуливающимися парами, а в отдалении виднеется дом, на замок похож.

– Может еще найдется ее мамочка… – вон, какая малютка ухоженная: пеленки, даже испачканные, духами пахнут…

Отец Николай повертел открытку: ни названия местности, ни владельца поместья не было обозначено, только в расчерченных для письма строчках неуверенной рукой написано: «Крещена Серафима. Дщерь Сергеева».

– Здесь надпись: Крещена Серафима. Аннушка, похоже – не найдется ее мамочка…

С минуту они оба молчали, каждый думая о своем. Анна невольно залюбовалась девочкой и не заметила, как муж подошел и тоже смотрит, а девчушка, закрыв глазки, чмокает, стараясь изо всех сил. Матушка даже вздрогнула, когда он коснулся ее плеча.

– Аннушка, я отца Феофана буду просить, чтобы благословил нам взять девочку. Ты же не против?

– Конечно, проси, – улыбнулась, глядя на младенца, жена.

Девчушка, будто поняв, что речь идет о ней, открыла свои синие глазки и посмотрела прямо Анне в глаза. Не выдержав пристального взгляда ребенка, женщина смутилась, отвела взгляд и снова заговорила с мужем:

– Думаешь – разрешат?

– Наташа тут блажила – сразу сказала: мол, это наша дочка, много радости нам принесет…

В дверях снова показалось улыбающееся лицо юродивой.

– Батюшка Николай, тебе велено на раннюю литургию в Иоанно-Предтеченский придел сегодня идти, а матушке твоей благословили кормить дитё…

Наташа подбежала, накинула на голову шелковое покрывало, словно платок:

– Печалится, ох, как печалится, – закачала она головой, – увидит ли дитя свое… ох, пташка… улетела…улетела…

– Наташа, о ком ты? Где матушка младенчика, что ты видишь? – батюшка протянул блаженной карточку.

– Так матушка кормит доченьку, аль ты не видишь? Да ты ступай, радость-то неси… ждут тебя, батюшка, – замахала руками, взяла протянутую карточку, приложила к сердцу и начала баюкать, раскачиваясь посередине горенки.

– Ох, что с тебя взять-то… блажишь, – батюшка ласково посмотрел на Наташу, на жену, склонившуюся над ребенком, и вышел.

Только за батюшкой закрылась дверь, Наташа запричитала:

– Беречь, беречь тебя надобно, – гладила она открытку, словно успокаивала плачущего младенца, – а как сберечь-то? Как!?

Вдруг она съежилась, будто укрываясь от опасности, замахала руками, вскрикнула:

– Как!? Как в таком пожаре… – на лице блаженной отразился ужас и тут же сменился блаженной улыбкой, – Ангел на крылах вынес…

Анна слушала юродивую и не могла справиться с накатившим на нее страхом… она прижала ребенка к груди, словно им и впрямь грозила опасность. А Наташа тем временем, совсем уже повеселев и успокоившись, подошла к Анне, присела у ног, голову на колени положила. Казалось, затихла, но снова зашептала чуть слышно:

– Сбережет ли, сохранит ли ниточку… вьется, вьется, на клубок наматывается, … береги, не рви ее, ниточку… сплетай в кружево … в узор жизни сплетай, да в клубочек сматывай.

Она заглядывала Анне в глаза:

– Матушка, ты не смущайся… научи дочку ниточку хранить… от дочки к дочке кружево сплетаться будет.

Вдруг поднялась, покрывало шелковое и карточку ей на колени положила:

– Ты завяжи узелок-то на память, завяжи… Ах, ты… руки-то заняты, и все-то вы чем-то заняты… – сама взяла кончик покрывала, завязала узелок.

Отбежала на несколько шагов, погрозила пухлым пальчиком:

– Учи дочку вязать узелочки, учи дочку… – глянула в оконце, – Праздник-то какой сегодня! Благую весть принес Архангел, посланник Божий, Гавриил… И нам, убогим, Господь знамение посылает… Слышите?

И сама запела тихонько, чистым детским голосом:

Маленькая птичка села на окошко…

На окошке – кошка!

Маленькая птичка, спой мне песню звонко,

Пряжу пряли тонко,

Сеть сплетали ловко…

Маленькая птичка, улетай скорее –

В голубых просторах песнь твоя милее…

Взгляд блаженной был устремлен к иконе Богородицы, на губах заиграла улыбка, по щекам одна за другой покатились слезы-росинки. При последних словах Наташа как-то печально вздохнула, голова ее опустилась на грудь. И тут вдруг выгребла из карманов передника пшено, подбросив его вверх, рассыпала по всей горнице. Смеющимися глазами обвела горницу, отряхнула с ладошек прилипшее зерно и заспешила к выходу:

– Ох, и захлопоталась я тут с вами, а меня птички ждут… – выбежала прочь, пташкой-певуньей выпорхнула навстречу утреннему солнышку.

Изумленная Анна посмотрела на монаха, не проронившего ни слова за все это время. Феодор пробасил успокаивающе:

– Спроси ее сейчас, поди-ка и не вспомнит свою песенку. Неведомо нам, чаво они видят и чувствуют… Истинно Божьи дети. А ты, матушка, не пужайся – все cладится.

Девочка между тем выпустила из ротика сосок – наелась. Глядела на Анну синью своих глазенок, уже успела высвободить ручку, затихла… и снова заулыбалась. Анна почувствовала мокрое тепло на ладошке.

– Молодец, все дела сделала? – беззубый ротик снова расплылся в улыбке, – меня врасплох не застанешь. Знаю я вас, умельцев! – она заново перепеленала ребенка.

– Теперь и домой можно. Поможешь нам, Федор?

Сохраняя молчание, дворник-монах помог собраться, взял сумку, готовый следовать за матушкой.


24 марта 1889 года Васильевский остров

Дом Свешниковых на 8-й линии

День разгулялся солнечный, сверкающие поутру льдинки переливались прозрачными лужицами, по дну канавок зажурчали веселые ручейки, в голубой высокой сини неба появились первые барашки пушистых легких вестников лета. Аннушка застелила стол нарядной скатертью в синюю клетку, в центре отдыхал на резной доске пирог с рыбой, стопки фарфоровых тарелочек стояли на краю стола, ожидая гостей. Самовар попыхивал ароматным чаем, варенье аппетитно розовело в вазочках. Оглядев всю эту красоту, Анна осталась вполне довольной. В нетерпении она глянула в окно: послышался колокольный перезвон. «Сейчас птиц будут выпускать» Из окна их комнаты была видна Благовещенская церковь, и матушка любила смотреть на сверкающие в солнечных лучах купола.

Она представила, как в этот момент по команде настоятеля детишки открыли клетки… И тут с церковного двора взмыла ввысь стая выпущенных на волю пташек. Сделав благодарственный круг над церковными куполами, птицы разлетелись в разные стороны, только небольшая стайка голубей продолжала кружить над колокольней. То ли от праздничного трезвона, то ли от радости, взыгравшей в сердце матери, проснулись малыши: Егорушка, покряхтывая, силился высвободить ручки, а Симушка вертела головкой, высматривая, откуда льется яркий свет.

– Тесновато вам вдвоем, – Анна качнула люльку, ее взгляд остановился на синеглазой малышке. Тревожные мысли вновь и вновь возвращались, стоило ей только посмотреть в эти синие глаза.

Вечером, когда все дневные дела были улажены, батюшка заметил, что обычно приветливая и ласковая жена молчалива и отводит взор.

– Аннушка, родная, что тебя смущает, ты не хочешь кормить эту несчастную? – как можно спокойнее начал он разговор.

– Нет, не в этом дело, – жена повернулась к нему спиной, делая вид, что прибирает на столе.

– Прошу тебя, присядь, давай поговорим. – Она покорно села на краешек стула.

– Скажи, что так расстроило тебя? – он взял ее за руку, нежно перебирая пальцы.

Анна отстранилась, высвободив руку, закрыла лицо ладонями и тихо заплакала.

– Боже мой, Анна, что случилось, почему ты плачешь? – он растерялся: неужели чужой ребенок настолько в тягость?

– Батюшка, скажи, ты имеешь отношение к этому ребенку?

– Что? – он был ошеломлен. – Как ты могла такое даже просто подумать?

– Николушка, прости, я не знаю, что это на меня нашло… – Анна бросилась в ноги к мужу.

Он обнял ее, усадил рядом, поцеловал в заплаканные глаза.

– Глупенькая, я так тебя люблю. – Они помолчали, успокаиваясь.

– Николенька, а что ты решил с девочкой? Ты когда ушел, блаженная такие странные вещи говорила, велела дочку научить узелки завязывать и еще что-то про ниточку… Я ничего не поняла… Она, как назвала девочку твоей дочкой, так я… – она опустила глаза. И тут же встрепенулась:

– Ты Федора расспроси, он тут же в горенке был, потом мне помог все домой принести.

– Обязательно расспрошу… А пока давай рассудим. Смотри: богатая одежда, покрывало с вензелем … девочка наверняка из благородных. И не могу я поверить, что ребенка бросили. Скорее – хотели, чтобы кто-то нашел, а во двор принесли – видать, про наш приют наслышаны…

– Почему ты так думаешь?

– Вензель – как знак принадлежности. Карточка – на ней имя записано «Крещена Серафима» и даже написали чья дочь, правда мы так и не поняли: дщерь Сергеева. Надпись делал не господин, почерк грубый. Думаю: хотели, чтобы ее нашли, только вот умения не хватило.

– Бедная малышка… – Аннушка смахнула слезу.

– Настоятель благословил заявление в участок написать, велел оформить девочку в приют. Я едва смог уговорил его отдать нам её под опеку – пока младенец, а там видно будет. Завтра пойду в участок… Еще думаю: надо дать объявление в «Ведомости» – может, этот ребенок украден, теперь его ищут?

– Боже сохрани, это такое горе, – Анна подошла к колыбельке, где мирно спали ее сынишка Егорушка и девочка Серафима. «Слава тебе, Господи! Ниспослал нам, грешным, на Благовещение в пополнение семейства такого ангелочка» – Николай нежно обнял жену за плечи.

В вечерней тишине разливался колокольный звон, наполняя все вокруг благодатью и призывая к полуночнице.


Апрель 1889 года,

Санкт-Петербург, Сыскное отделение полиции.

…Шло время, но никто не отозвался на объявление, в полицейском участке тоже не проявили особого рвения в поисках.

– Дело это зряшное, – прямо сказал следователь, – пристав готовит определение девочки в приют при вашем храме.

– Зачем же? Господин следователь, пусть девочка поживет в моем доме. Матушка кормит ребенка наравне со своим, можете не сомневаться, девочке у нас хорошо, – отец Николай, волнуясь, теребил в руках скуфью.

– Батюшка, это не ко мне, запишись к участковому приставу на прием, – посоветовал следователь, – а я дело уже сдаю, – он потряс тоненькой папочкой. Из папки вылетела карточка – та, что была при младенце.

– И что за грамотей тут писал? – следователь повертел карточку в руках.

– Не могу знать, ваше благородие, – отец Николай растерялся.

– Забери-ка это, от греха подальше, – протянул следователь карточку и убрал папку в сейф.

Батюшка последовал совету чиновника и записался на прием к участковому приставу, но очередь подошла только уже через неделю.

В назначенный день отец Николай, помолившись и попросив у Господа вразумления, одевшись в лучшую свою рясу, отправился в управу.

Начальник участка, Никодим Пантелеевич Кораблев, внушительного вида господин с опущенными пышными усами и тщательно замаскированной плешью, принял его сдержанно, снял с носа пенсне и жестом пригласил присесть к столу.

– Отец …

– Николай, с вашего позволения, – привстал проситель со стула.

– Отец Николай, скажите: а что вы думаете по этому делу? – Он постучал пенсне по открытой папке, лежавшей перед ним. – На объявление были отклики?

– Никак нет, ваше высокоблагородие… никто не откликнулся, а почитай месяц уже прошел… – И поспешил добавить, – я вот с ходатайством пришел…

– Хорошо, давайте ваше ходатайство, – не дослушав, перебил его, по всему видать спешивший закончить дело, чиновник.

– Извольте, ваше высокоблагородие… – Священник встал и протянул бумаги. Начальник, взяв документы, нацепил пенсне и начал их просматривать: «Дело-то пустяшное. Ишь, как волнуется – молоденький совсем… сердобольный…»

– Хотел бы просить оставить ребенка у нас с матушкой на попечение до совершеннолетия, – проситель замялся, – ну, хотя бы до отрочества. В приходной книге записали, как в карточке было указано: Серафима, фамилию дали в честь праздника двунадесятого – Благовещенская, родители неизвестны… Пусть растет в нашей семье…

– Неизвестны? Из представленного дела я вижу: имя отца было написано на карточке.

Отец Николай смутился:

– Да, ваша высокоблагородие, ваша правда… там было написано, только не разобрать: имя то или фамилия….

– И что же? – Кораблев посмотрел на просителя сквозь пенсне.

– Написано было: дщерь Сергеева

– И что тут не понятного? Раз вы фамилию Благовещенская дали, впишите имя отца Сергей.

– Так и сделаю ваше высокоблагородие…

– Ваше ходатайство, – чиновник снова в нетерпении постучал по столу, но одобряюще улыбнулся в усы, – мы рассмотрим… думаю, сложностей не возникнет, а делом вашим займется мой секретарь, – он позвонил в колокольчик. В кабинет вошел уже немолодой мужчина с бородкой клинышком.

– Ефим Петрович, вот у батюшки есть ходатайство о ребенке, – он протянул папку, – помогите ему с документами, не откладывайте это дело.

– Будет исполнено, – секретарь взял папку под мышку, ожидая дальнейших распоряжений, однако их не последовало.

– Поручаю ваше дело моему лучшему помощнику… – Начальник при этих словах, давая понять, что разговор окончен, вышел из-за стола, «Сердешный ты больно», по отечески взял за плечи молодого просителя, посмотрел в лицо.

– Ступайте с миром, – махнул он своим пенсне на дверь: «И поможет тебе Бог».

Николай почтительно склонил голову, тронутый душевным приемом, вышел вслед за секретарем.

Оформление бумаг и соблюдение всякого рода формальностей отняло у молодого священника немало сил, но это не было в тягость, скорее наоборот: его радовало, что все, наконец, определилось.

Так в семье отца Николая появилась дочка – Серафимушка.

Их с Аннушкой семья росла, детки не заставляли себя ждать. Серафиму воспитывали наравне с другими чадами, она стала любимицей батюшки за веселый и добрый нрав.

Вскоре молодого иерея назначили попечителем в приют, на место почившего отца Феофана.

## Глава 2 На "Малом озере"


Лето 1889 года. Карельский перешеек

Усадьба «Малое озеро»


После проливных июльских дождей колеса легкого экипажа то и дело застревали в топкой колее, Сергей Александрович уже жалел, что согласился на уговоры друга и отправился в путь. Они миновали Белоостров, теперь путь напрямую лежал в усадьбу «Малое озеро». Эрнест Васильевич Коверт, не находя слов утешения, по большей части молчал. Уже подъезжая к усадьбе, он решился заговорить:

– Сергей у нас есть еще надежда, поверь – не все потеряно. У меня в усадьбе гостит один мой давний приятель, он служит в жандармерии, каким-то начальствующим чином. У него большая агентура, опыт… Думаю, сможет помочь в нашем деле. Кстати, он с племянником, юноша поступил в первое Павловское военное училище. Собственно, ради племянника я согласился устроить завтрашнюю охоту.

– Эрнест, прошло уже почти пять месяцев…

– Дружище, не стоит опускать руки, бесследно ничто не исчезает – отыщется и здесь след…

– Даже если и так… Ты, видать по всему, еще не знаешь о моем новом назначении.

– Нет, и куда в этот раз?

– На Дальний Восток, пока Хабаровск, а оттуда скорее всего Китай, Манчжурия.

– Вот так новость! И это после Франции?

– Как только к Государю пришли документы на бракоразводное дело, моя карьера закончилась. Ты же знаешь, как его величество относится к подобного рода вещам. Честь русского дипломата… Елена с Паникеевым в Париже… Не только двор, но и Париж гудят как осиный рой. «Вам бы не то что из дипломатов – из столицы бы убраться…» Только благодаря заступничеству и ходатайству самого Николая Карловича Гирса остался в ведомстве. А иначе – отставка.

Коляску очередной раз тряхнуло на ухабе.

– Сколько раз эту канаву засыпал, – Коверт в сердцах отпустил крепкое словцо, – все равно размывает…. Что тут сказать… Может и к лучшему, так легче будет это все пережить… А вот и усадьба показалась, приехали наконец.

Вскоре экипаж остановился, друзья вышли из коляски.

– Сергей, я распорядился приготовить для тебя комнату на втором этаже…


На крыльцо вышел господин в легком льняном костюме, болтающемся парусом на худых высоких плечах. Его тело больше походило на сухую, но прочную жердь. За ним следом показался юноша с правильными, даже мягкими чертами лица и ярким, как у девушки, румянцем. Полотняные брюки, заправленные в короткие сапожки и рубаха из выбеленного льна с малоросским орнаментом, однако весьма сдержанным, не могли скрыть крепкого телосложения.

– Эрнест Васильевич, голубчик, мы вас ждали к обеду, вот тут с Данилой самовар поддерживаем, так сказать, наготове.

– Доброго вечера. Дорога оказалась размытой, лошади нас, – он указал на приехавшего с ним военного, – еле вытянули. Позвольте вам представить: мой друг и сосед – граф Сергей Александрович Василевский. Граф, а это приехал поохотиться мой давний приятель, ныне полковник жандармерии Степан Алексеевич Деревенчук. Ну, а сей богатырь – его племянник Данила Прокопьевич.

Мужчины обменялись рукопожатиями и прошли на веранду. На столе, застеленном чайной скатертью, сверкал начищенным пузатым боком недавно вошедший в моду латунный самовар.

– Однако, не помешает и согреться.

Из стоявшего на веранде буфета хозяин достал темную пиратского вида бутыль с яркой наклейкой: белозубая мулатка изогнула стройный стан, танцуя перед толпой портовых зевак, в которой выделялся белый берет с красным помпоном, выдававший бравого морячка; сургуч на пробке был уже разбит. Ловко подбросив и поймав бутыль одной рукой, Эрнест Васильевич поднял ее над головой, как флагшток победного знамени:

– Память о прошлогоднем походе на Карибы! Ох, и поход был, я вам скажу! Удивительной красоты страна, вот только зимы у них нет.

Следом на столе появились рюмки черненого серебра:

– Господа, предлагаю выпить за знакомство, – хозяин разлил напиток по рюмкам и обвел взглядом гостей, – за удачу! Она нам ой, как нужна!

– За знакомство, – Степан Алексеевич разом опрокинул рюмку.

– За удачу, – Данила последовал примеру дядюшки… Но тут же дыхание у него перехватило, из глаз покатились слезы.

Дядя костлявой рукой похлопал по могучей спине племянника:

– Держись казак, атаманом будешь!

Василевский лишь слегка пригубил и поставил рюмку на стол:

– Извините меня, господа: пойду, разберу свой саквояж.

– Конечно, Сергей Александрович… Ефрем, проводи графа в его комнату.

Деревенчук в замешательстве посмотрел на приятеля:

– Эрнест, тебе тоже, наверное, хочется отдохнуть с дороги…

– Нет.

Коверт подождал, пока за графом закроется дверь, и продолжил:

– Понимаешь, у графа большое горе, и мне хотелось бы как-то отвлечь его от тяжелых мыслей. Кстати, позволь попросить твоего содействия или хотя бы совета как раз в этом деле.

– Эрнест, ты же знаешь: я всегда помогу, ежели смогу!

– Знаю, потому и обращаюсь к тебе… Дело тут непростое, я бы даже сказал – деликатное.

Эрнест Васильевич пригласил гостей расположиться на диване, и начал раскуривать трубку. Степан не торопил приятеля, подошел к столу, постучал пальцем по бутыли:

– Повторим?

– Ты наливай себе, мне не нужно. – Коверт опустился на мягкий кожаный диван, попыхивая трубкой.

– Грех отказаться, уж больно хороша огненная водица! – Степан Алексеевич полюбовался наклейкой, наполнил и лихо опрокинул рюмку.

Данила при одном взгляде на это поперхнулся, вспомнив свое знакомство с пиратским напитком. Степан же Алексеевич, довольно крякнув в кулак, передернул острым плечом и, закинув ногу на ногу, опустился в кресло напротив друга, готовый слушать.

– Дело вот какое, – начал в раздумье хозяин, – у Сергея Александровича пропала дочь, младенец… вместе с девушкой, которая воспитывалась в его доме. По-видимому, девушка унесла ребенка – она была при младенце нянькой. Но вот куда? На беду, ни Сергея, ни меня не было в то время в усадьбах: служба, понимаете ли… служба, – Коверт глубоко затянулся, выпустил целое облако ароматного дыма. Собравшись с мыслями, продолжил:

– А началось все с того, что в имении случился пожар … почти все сгорело… но это неважно. Главное – именно после этого пожара исчез ребенок вместе со своей молоденькой нянькой. Я сам обошел окрест все деревни, усадьбы, расспрашивал – ничего. Была, правда, зацепочка: вроде видели Дуняшу – это девушку так зовут, на вокзале в Белоострове. Полиция тоже, разумеется, что-то делала, но… – Эрнест Васильевич развел руками и погрузился в раздумья, выпуская клубы дыма, то и дело постукивая трубкой.

На веранду вошел Ефрем с зажженной лампой и поспешил закрыть окно:

– Комар вмиг налетит… Ваше высокоблагородие, – повернулся он к хозяину, – ужин в гостиной накрыли, его сиятельство там вас дожидаются.

– Спасибо, Ефрем. Прошу вас, господа, отужинаем. Потом продолжим наш разговор.

В ярко освященной гостиной был накрыт стол: в центре красовалось большое блюдо с возвышающейся горой запеченных на вертеле румяных перепелов, обложенной по краю мочеными яблоками. С обеих сторон этого великолепия на продолговатых блюдах уложена обжаренная корюшка, да так искусно, что на первый взгляд казалась судаком, запеченным целиком; в дополнение стол уставили различными закусками из соленостей и свежих овощей. Возле тарелок – свернутые кувертами накрахмаленные салфетки.

Василевский стоял у темного окна и любовался, как белый туман, цепляясь рваными клочьями за кусты, подбирается все ближе к дому, зависая молоком на полянах. Шумная компания прервала невеселые мысли графа. Стараясь не показать вида, он откинул назад падающую на лоб прядь и к столу подошел, уже улыбаясь.

– Господа, рассаживайтесь, кому где нравится. – Рокотал Эрнест и даже: «Благословит Господь пищу нашу» звучало, как команда.

– Граф, дорогой мой, я знаю: ты обделен в заграницах исконно русскими щами, но это завтра, а сегодня – вот полюбуйся: моченые яблочки, капустка, огурчики, любимая твоя корюшка.

Василевский хоть и знал хлебосольную натуру друга, но все ж был удивлен изобилием стола. Потирая ладони, он опустился на стул против горки из корюшки.

– Степан Алексеевич…

– Ба! Перепела! – полковник был искренне озадачен: как заядлый охотник, он знал, что перепел в этих краях, что называется, птица редкая – не каждый год гнездится и далеко не в изобилии.

– А ты налегай! Таких, как у меня, нигде не отведаешь… Данила – смелей, не тушуйся: бери руками… мы тут по-домашнему, без лишних приборов обходимся.

– Одним словом, по-мужски, – подхватил Василевский, накладывая снедь в свою тарелку. – Степан Алексеевич, это действительно вкусно. Данила, да ты не стесняйся.

– Откуда такое редкостное угощение? – сразу парочка пернатых перекочевала в тарелку полковника.

– Это пока вы тут с Данилой ружья снаряжали да самовар караулили, мы с Сергеем Александровичем по пути из Питера постреляли… потому и задержались, – на полном серьезе выдал Эрнест Васильевич.

Деревенчук знал своего приятеля – любителя всякого рода розыгрышей, но все ж готов был уже поверить, предвкушая счастливую охоту.

– Дядюшка, какая нежданная удача! Нас ждет перепелиная охота?! – глаза Данилы вспыхнули.

– Увы, мой юноша, увы, сия добыча с перепелиной фермы, – остудил его пыл хозяин. – Есть тут одна неподалеку, оттуда и доставили в честь дорогих гостей.

Коверт был явно горд тем, что шутка его удалась, а хлопоты замечены и оценены по достоинству.

– Предлагаю дружно расправиться со всем этим изобилием.

– Постойте, корюшка в июле? – опять изумился Степан Алексеевич, – очередной розыгрыш? Это мы сейчас отведаем, кого вы тут корюшкой обзываете.

– Уверяю вас, полковник, – Василевский положил в рот очередную золотистую рыбку, – это точно корюшка.

– Но как?

– Это секрет нашего капитана. Эрнест, что с ней делаешь?

– Как что? Ты же сам сказал: секрет!

Ужин прошел в оживленной беседе: об охоте, о Карибах с прелестными мулатками, о весеннем нересте корюшки…

Все гости разошлись по комнатам, в притихшем доме только старинные напольные часы отстукивали получасовые стклянки. Эрнест Васильевич по обыкновению, прежде чем идти в постель, обходил дом, словно корабль. В лунном свете у окна веранды он увидел друга:

– Сергей?! Не спится?

– Да, знаешь ли…

– Когда отбываешь?

– В ближайшее время, документы уже готовы… А ты что лунатишь?

– Да по привычке… пока весь дом не обойду – не усну.

– Все же нужно поспать: с утра – охота.

–Тут можешь быть покоен, места у нас знатные, кабанчика загоним…


Данила по привычке встал с рассветом и отправился на прогулку. Утренний туман уже упал росой на травы, золотисто-розовый диск солнца предвещал погожий день. Проходя по узкой аллее сада мимо беседки, увитой виноградной лозой, он услышал голоса: один он узнал сразу – дядюшка, а второй, приглушенно-спокойный – скорее всего граф.

– Для меня это очень важно… Я уже не слишком надеюсь, что дочь моя, моя Симочка, отыщется, но хочу быть уверен, что сделал все возможное.

– Граф, я возьму это дело под свой контроль, можете не сомневаться. Но, если позволите, хотел бы кое-что уточнить.

– Конечно, полковник, спрашивайте.

– Мать девочки: она могла забрать ее?

– Помилуйте сударь, она оставила грудного ребенка! Даже дикие звери не бросают своих детенышей, пока не выкормят, а эта … – голос графа сорвался, – и ради чего? Ради этого пройдохи Паникеева!? Нет, исключено. Не тратьте на это время.

– Извините, граф… вам больно об этом говорить.

– Мне больно, потому что я так и не увидел своей дочери. – Графу явно стоило огромных усилий успокоиться и продолжить, – Елена… она слишком молода, и, видимо, ей оказалась не по силам такая ответственность… Ее веселость, наивность обернулись легкомыслием, безрассудством. Мы ведь совсем мало с ней были вместе, я вынужден был оставить ее на время… разве ж мог я предположить, чем разлука обернется… Нет, молодость – не оправдание низкому предательству.

Голоса смолкли. Даниле было неловко, что он стал невольным свидетелем приватного разговора, и чтобы остаться незамеченным, пошел к озеру.

История о брошенном младенце до глубины души тронула молодого человека. Он вырос в большой дружной семье, и хотя не был избалован роскошью, семья всегда жила в достатке. Данила родился третьим из пяти детей, как говаривала его маменька – «золотая серединка». Он был старшим сыном и особенно любим матерью. Отец, ждавший рождения непременно сына после двух дочерей, не скрывал гордости и возлагал на него большие надежды, как продолжателя своего дела – служения Отечеству. Потому тятенька не жалел средств для его образования. Данила учился усердно, старался не огорчать отца и мать. И даже когда отца два года назад не стало, он продолжал делать то, что могло бы порадовать его. Так, исполняя отцовский завет, он пошел в военное училище. Стремление юноши поддержал дядя, Степан Алексеевич, посоветовав поступить в первое Павловское военное училище.

При зачислении директор на последнем собеседовании с будущими курсантами, уловив в речи малоросский акцент, поинтересовался:

– Откуда будете родом? Кто ваши родители?

– Так Черниговский, из Чернигова. Дед – герой обороны Севастополя, за мужество и заслуги перед Отечеством получил личное дворянство; отец, Прокопий Алексеевич Деревенчук – участник Турецкой войны, закончил ее в звании полковника гвардии, также жалован личного дворянства, царствие ему Небесное. Он меня всегда наставлял: “Служи, сынка, Отечеству, оно тэбэ нэ оставит, отблагодарит”. Был не последний человек в Дворянском собрании, только вот после ранения сделался здоровьем слаб. Мать из мещанского сословия, Оксана Фроловна – урожденная Триска.

– Вы выдержали все экзамены, показав хорошие знания, комиссия также учла заслуги вашей семьи – вы зачислены. Поздравляю вас.

– Рад служить Отечеству и Государю! – молодой человек не мог сдержать радости и гордости, охвативших его. Ведь он частенько слышал со стороны: «Малороссов у нас редко берут, не жалуют вашего брата…» или «… Зачем тебе в столицу было ехать, есть и в Киеве, и в Харькове училища, а здесь и без вас, малороссов, желающих хватает…»

Данила был благодарен дядюшке за участие в его судьбе: поддержал, помог с жильем, а теперь вот устроил такие шикарные каникулы…

Как же жалко этого графа: потерять ребенка! Да как можно такое пережить… наша матушка тоже совсем молодой вышла замуж и вниманием отца не была избалована – тот вечно в полку! Но весь дом на ней держится. Старшие сестры выданы замуж, младшие учатся, в доме всегда согласие и порядок… Только сейчас Данила начинал осознавать, скольких трудов, усилий стоило его дорогой и любимой маменьке все это благополучие… Он просто не мог вообразить, чтобы мать могла оставить их, своих детей, без внимания хотя бы на день, не то что бросить на произвол судьбы – пусть даже и в богатом доме, полном прислуги и нянек, как водится у высшего сословия. Понятно, почему граф так удручен… Я бы сгорел со стыда, не смог бы жить после такого предательства.